Цветочное поле

Глава Поле Цветов

Жизнь начиналась тогда, когда я наконец смог дышать. Такое простое действие, присущее всем живым людям, для меня было чем-то особенным, ради чего я так старался. Вдыхать легкие пары свежего ветра, полевые цветы благоухают, а мои ноздри загоняют очередной поток запахов в самые отдаленные уголки легких. Прогретая земля под ногами стала горячей настолько, что подошва легких ботинок стала пропекаться, а вместе с ней и мои ноги. Вокруг летали мошки, шмели, осы и стрекозы. Это было местом их бытия, ведь цветы — их дом, который кормит своими плодами прекрасной пыльцы. Поле расстилалось на далекие километры так, что нельзя окинуть его одним взором. Непременно хочется взлететь как можно выше и стараться охватить тусклыми глазами его границы, чтобы вкусить вдоволь все его могущество объема. Познать все запахи летних полевых цветов, рассмотреть каждого в такой подробности, чтобы потом можно было рассказать каждому встречному об этом колокольчике, который видел на этом поле.

Я медленно рассекал гладь цветов ногами, будто входил в саму душу земли, в её бескрайний, переливающийся всеми красками сон. Каждый шаг погружал меня глубже в этот живой ковер — в центр разноцветной картины, которую природа писала веками. Ветер мягко гладил моё лицо, заставляя тёмные волосы свободно развеваться, словно они тоже стали частью этого буйства красок. Запах цветов тонко и настойчиво проникал в лёгкие, вытесняя запах сигарет, к которым я ещё утром тянулся по привычке. Сейчас же мне хотелось только одно — дышать, впивать этот аромат, будто он мог возродить во мне что-то давным-давно забытое.

Этот момент, чистый и прозрачный, держался до тех пор, пока я не поднялся на небольшой холм. Передо мной открылось новое, ещё более роскошное панно: бескрайнее море цветов, мягко колышущееся от ветра, словно дыхание самой земли. Я стоял и смотрел на эту живую мозаику минут десять — может, двадцать — потеряв счёт времени. Потом восхищение постепенно притупилось, превратившись в странное ощущение обыденности, будто эта красота была рядом со мной всю жизнь. Словно я всегда видел этот цветной пазл, тысячами лепестков сложенный в единый узор.

Но именно среди этой роскоши, в самом центре поля, виднелось дерево. В низине маячило огромное дерево, чья кора была исполосована лучами солнца и трещинами от времени. Издалека, с вершины холма, оно казалось не более чем бурой точкой, растворяющейся в пёстром ландшафте. Только подойдя ближе, я различил то, что с его могучих ветвей безвольно свешивалось тело.

Когда я подошёл ближе, огромное дерево открыло свою горькую тайну. Его старая, изъеденная кора была исполосована солнцем и временем, будто светило пыталось ободрать с неё последние слои памяти. А на нём, скрученное и безжизненное, висело тело человека.

Его худощавое тело едва заметно истекало тёмной, почти запёкшейся кровью. Из шеи и рук вылезали склизкие червяки, а глаза были выедены чьим то клювом. Такое заключение я сделал из того, что в ветвях еще сидели вороны. Человек был почти чёрным от грязи и ран, от тех тщетных попыток выбраться, когда он ещё верил, что может освободиться. Плотная верёвка впилась в кожу, пропиталась грязью и кровью, делая каждое движение бесполезным. Похоже, в какой-то момент он просто перестал бороться, приняв, что не развяжется никогда.

Его лицо — избитое, опустившееся вниз так, что взгляд упал в землю. Волосы вырваны клочьями, оставляя на голове жалкие островки. Кто-то ненавидел его слишком сильно. А вот кто любил — об этом, как всегда, подумать было куда сложнее. Так устроен мир: о ненависти кричат громко, с яростью и жаждой, а любовь — тиха, почти незаметна. Её легко упустить, не расслышать, не поверить в неё. Потому и выходит, что легче перечислить тех, кто ненавидит человека, чем тех, кто любит.

Теперь это одинокое тело было приковано к стволу посреди бескрайнего цветочного моря. Яркое солнце безжалостно выжигало кровь на его одежде, лепестки вокруг темнели от тени смерти, а сам он становился всё более чёрным, всё более безжизненным. Он гнил под открытым небом, среди этой прекрасной, но равнодушной красоты.

Вот так и должна была завершиться его жизнь — на дереве окруженном цветами, под солнцем, в тишине.

— Какое прекрасное место для смерти, — подумал я и наконец отвёл от него взгляд в даль цветочной поляны. — Тебе ещё рано, я прав?

Глава 1

Это началось, когда я впервые открыл глаза и увидел яркий свет. Многие совсем не помнят этот момент своей жизни — свое начало. «Когда ты родился, ты плакал, проживи жизнь так, чтобы когда ты умирал, плакали остальные». По своей сути глупая цитата, которая совсем не показывает значимости твоей жизни. Лишь красивые словечки, чтобы замотивировать жить интереснее и окружать себя людьми, которым ты дорог. Но по существу своему, мы не знаем, а плакали ли они от сожаления или потому, что так положено. Есть множество «но» в этом деле, но сама суть заключается в том, что в реальности все будет совсем иначе. Так каков смысл жить и задумываться о своем конце, если твое настоящее еще хуже? Этого-то я понять и не мог.

С самых ранних лет молчаливость была тем самым спутником, который помогал двигаться вперед. Хотя многие не называли это движением, для меня это был прогресс. Я жил так, как хотелось мне самому, а не кому-то еще, но люди совсем этого не понимали. Ярые активисты своего дела не воспринимали меня за человека вовсе, ведь были моей противоположностью. Моя уникальность заключалась в том, что какое бы дело я ни начинал, сразу же выделялся. Не было как таковой потребности в том, чтобы быть открытым и общаться со всеми. Даже будучи совсем молчаливым, я все равно притягивал на себя внимание, хотя совсем его не жаждал.

— Я тебя люблю, — сказала мне одноклассница, когда мы были всего в 4 классе.

Тогда я совсем не знал, что ей ответить, поэтому сказал самое глупое, пришедшее в голову почти сразу:

— Спасибо.

Кажется, тогда ей стало обидно. Но другого я ответить совсем не мог, для меня вся эта любовная тема была совсем тернистой, и я не лез в нее. Девочки вообще больше склонны к романтике, чем парни, особенно в столь юном возрасте, когда мальчишки носятся друг за другом, воображая себя роботами из фильма «Трансформеры». Какая уж тут любовь. Тогда ни один из нас не знал, что это такое на самом деле. Возможно, поняли это потом, но этого я уже знать наверняка не могу. Я забыл их всех, как только перешел в старшую школу.

Мы с родителями переехали в центр города, и я стал ходить в другую школу, совсем с другими людьми. Меня слегка пугало все новое, чего я не знал раньше. Еще вчера я был тем самым пареньком, которого били одноклассники, а защищали одноклассницы, а сейчас я хожу на уроки с совсем чужими мне людьми. В жизни человека может поменяться многое, но он сам остается относительно похожим на себя прошлого, только если не боится своей души и не меняет ее так, что даже родные не узнают его однажды утром. Я ненавидел себя.

После смены школы и окружения людей я стал понимать, что это все было не зря. Те люди, что были раньше, совсем истощили себя и были для меня более не актуальны. Я выжимал все соки из тех, кто был со мной, потому что узнавал их слишком быстро. Через неделю общения я знал о человеке буквально все: его отношения с родителями, детство, предпочтения, день рождения, день рождения его родителей, чем он увлекался в детстве, кто нравится ему. Поэтому я часто уходил от них сам, ведь не видел в них тех, кто мог бы быть со мной рядом и дальше. Просто не любил держать много людей близко к душе, ведь не доверял вовсе.

— Ты любишь котов? — спросил меня как-то раз мой друг Саша.

— Да, — ответил ему я, понимая, что совсем не знаю, люблю я или нет.

Уже тогда я задумался над вопросом, а точно ли я люблю все то, что люди обозначают этим словом. Они ставили его буквально везде: перед их блюдами, перед именами друзей, перед именами родителей, перед разными вещами, которые заставляли их быть счастливыми. Но я понимал, что люблю только ограниченный список вещей, а потому не разбрасывался данным словом. Оно было для меня слишком. Остальным было очень странным это явление, а потому они совсем не понимали, отчего же я не люблю все то, что любят они.

Многие из них увлекались видеоиграми. Каждая перемена тратилась исключительно на то, чтобы вновь зайти в игру и провести там все немногие 10 минут своего школьного времени. Не сказать, что того же не желал я. Хотел, но просто не мог. Своего телефона для игр у меня не было, а играть хотелось. Вот так я и просился поиграть у них, хотя в душе понимал, что совсем не разбираюсь практически ни в одном слове, которое говорят они. Долгие разговоры про баланс оружия и брони в игре выбивали меня из общей колеи общения, поэтому я просто молчал и улыбался им. Беседуя между собой, они совсем не замечали меня, словно я исчезал в моменте и появлялся лишь тогда, когда мог понять хоть слово из того, что говорят они. Странное чувство ненужности не покидало меня все время, когда я был в обществе этих людей. Я называл их друзьями.

— Получай, ботаник, — кричал мальчик, параллельно замахиваясь на мой разбитый нос в очередной раз.

Я совсем не сопротивлялся, наоборот, был даже не против того, чтобы мне хорошенько вмазали вновь. Дурь снимало как рукой. Единственный минус был в том, что дома за меня переживала мама. К сожалению, ей никак нельзя было объяснить тот момент, что я ничего не мог противопоставить накаченному хоккеисту, который вымещал на мне свою злобу. Рядом с ним всегда ходили его дружки, периодически издевающиеся надо мной вместе с ним. В этот раз избивал меня он один. Я стал привыкать к такой школьной жизни. По понедельникам мой пенал летал из одного конца кабинета в другой, а все карандаши, которые мама так старательно точила мне в школу, ломались как хрусталь. По вторникам рюкзак отправлялся в качестве мяча на футбольный матч, главными асами которого были мальчишки. Пыльный, побитый и изорванный он все равно держался и не смел рваться. По средам за школой меня ждали и выясняли, почему я «настучал на них маме». Так они называли то, что мама увидела мое побитое лицо и разломанные карандаши, после чего она приходила в школу и каждого дергала за уши. Я всегда отговаривал ее, но, кажется, ее не заботили мои уговоры остаться дома — она шла и разбиралась с ними лично. После этого мне влетало сильнее обычного, но я опять же не мог ничего сделать, как бы зол на них за это ни был. Ведь у нас была только одна дорога из школы, и она проходила через этот темный угол за зданием, где обычно и били таких ботаников, как я. По четвергам я становился мишенью для их слюнявых комочков бумаги, которые они пуляли из ручки. Им было весело, а я лишь сидел и делал вид, что все хорошо. Порой за меня все же заступались одноклассники, но было это лишь тогда, когда попадали случайно и по ним тоже. А пятница становилась днем самоуправления. Весь гнев, который скоплялся за неделю издевательств. Я начинал отпираться. Худощавые руки, наделенные силой лишь таскать рюкзак с физкультурой и горой учебников, совсем не могли навредить им. Мой удар, в который я вкладывал бурю эмоций, разбивался об стальную броню их припухлых тел, после чего следовал ответный удар уже по мне. Тут-то я и проигрывал. И так все по новой с понедельника по пятницу. А самое интересное, мои друзья смотрели на это все и покорно молчали, словно не замечая того, что меня явно не любят. Так я и провалялся зимой где-то под ледяной горой с час-другой, пока не заметили, что из моего носа текла кровь, ведь мне прилетело льдинкой прямо в лицо.

— Царь Горы — это игра такая, что мы тут можем поделать? — говорили они в свое оправдание.

Может быть, так оно и было, что я был лишним человеком в этом обществе, которое больше ненавидели за само существование, чем любили за присутствие. Но я всё так же улыбался и веселил остальных, кто меня не бил. И, возможно, даже нравился им.

Едва не поскользнувшись, я вновь сделал шаг во мраке по краю огромного круга, полного воды, которая прибавила в объеме сантиметр.

Глава 2

В существе своем, они никогда не были мне друзьями, но я верил и в это слово тоже. В детстве мы вообще верим во многие слова, которые слышим, ведь еще не имеем о них полного представления, что они из себя представляют. Поэтому достаточно часто в последствии разочаровываемся в их значении, так и не постигнув настоящего наслаждения от того, что какой-то человек по истине для нас друг. Мы верим в Деда Мороза, Снегурочку, волшебных животных, Зубную фею, Домового, Бабайку и многих других, имена которых слышим от старших. И верим, ведь действительно считаем, что они все настоящие. От того ранние годы и такие прекрасные, когда проснулся, а с утра Дед Мороз принес нам подарки, а не мы сами себе с последних денег зарплаты купили мандаринов и едим их на кухне первого января.

Я верил в Лисичку. Мои родители рассказывали мне о том, что она любит меня и порой посылает мне подарки. Например, на Новый год, помимо Деда Мороза, Лисичка принесла мне волшебную палочку с подсветкой. Моей радости не было предела. Я не любил волшебные палочки, ведь они явно были девчачьи, но тогда меня это мало волновало. Ее подарила мне она, та, кому я нужен. Порой на дороге я находил монетки по несколько копеек и тогда мама говорила мне:

— Это Лисичка бежала, обронила, и тебе досталась монетка. Храни ее.

Так я и поступал. За все мое детство в моей копилке скопилось столько мелких копеечек и редко находящихся рублей, что, обменяв все это в банке, я получил сто рублей наличными. Вы не можете себе представить, как я был рад. Я собирал копейки шесть лет, а потом получил столько денег, что смог купить себе чипсы, мороженое и мохито. Радость заключалась еще и в том, что, по словам мамы, а в последствии и по моему собственному убеждению, эти деньги мне подарила Лисичка. Порой подарки появлялись просто так. Спонтанно подаренный кнопочный телефон тоже был ее подарком. Конечно, в самом начале истории с Лисичкой я сомневался в ее существовании, но после я уже не думал о том, что все это были родители. Мне было приятно думать, что это все она, другого я даже и думать не хотел. Так было слишком скучно. Спустя столько лет, я бы искренне хотел, чтобы она вновь пришла и оставила свой небольшой подарок под моей одиноко стоящей посреди комнаты елкой. Я бы вновь радостно бежал проверять место появления подарков и нашел бы там презент от нее. Она всегда подписывала на бирке, что это подарок для меня от Лисички. Вам это все может показаться глупым и слишком наивным, но без веры в то, что приносит счастье, люди бы просто умерли. Нам непременно нужно верить во что-то, пусть и зная, что все это ложь. Мы будем верить до тех пор, пока не разочаруемся полностью. В этом наша сила и слабость, но я не вижу в этом ничего постыдного. Если взрослеть – это перестать верить в Лисичку, я не хочу взрослеть.

Чем больше времени проходило, тем больше я переставал верить в те слова, которые раньше грели меня. В очередной раз я, сидев один на лавочке в холле школы, рисовал в тетрадочке. Все ребята давно ушли по домам, хоть мы и были во втором классе, но их родители отпускали ходить самим, а я все так же ждал маму, пока она меня заберет. Дикая злость на родителей выливалась в рисунок, где серый кот сидел на невысоком дереве и облизывал лапу. Не сказать, что я умел рисовать, но мне определенно нравилось нарисовать что-то такое, что будет потом мне напоминать об этом моменте.

— Мам, можно я пойду до дома сегодня сам? Прошу, — в десятый раз звонил я маме.

— Нет! Я же сказала тебе, сиди и жди меня, — злобно отвечала мне она.

Но моя решительность всё же победила, и я впервые в жизни побежал до дома сам. А родители сидели дома и ждали меня, поминутно звоня с вопросом, где я. Но я догнал ребят и вместе с ними направлялся домой. С гордо поднятой головой я шёл вместе с ними, говоря, что я теперь тоже взрослый и могу ходить сам. А они лишь смеялись надо мной и болтали о своём. Я тоже вклинивался в разговор, правда, плохо получалось, но мне большего и не нужно было. Лишь то, что я иду как взрослый вместе с ними.

Бесконечному недовольству родителей не было предела, но я был собой доволен, ведь освоил ещё один аспект жизни — ходить по улице один. Я тогда ещё не знал, что это станет моим любимым увлечением в жизни, которому я обучился ещё во втором классе.

Глава 3

Он пропал в понедельник. Мальчишки, как обычно, кидались моим пеналом, девочки шумно обсуждали новое приложение для причесок кукол, а я всё так же сидел за своей партой и читал учебник. Я частенько листал учебники, когда мне было нечего делать. Прикосновение руками к страницам, их шелест, запах — всё это наполняло меня спокойствием и наслаждением моментом. Поэтому я знал о темах, которые мы будем проходить через неделю, уже сейчас. Это было не потому, что сам предмет был интересен, а потому, что я просто хотел что-то прочесть, рассмотреть цветные картинки. Только и всего. Но меня принимали за ботаника.

— Что поделать, общество, — думал я, а сам понимал, что так и есть отчасти.

Прошло уже десять минут первого урока, пенал всё ещё где-то валялся под партой одноклассников, а его всё не было. Саша не пришёл. На него это было не похоже, ведь он всегда приходил вовремя, но не сегодня.

— А где Саша? — спрашивали учительницу все.

Она мешкала и отвечала, что не знает. Мы были хоть и дети, но довольно смышлёные, чтобы не заметить на её лице смятения и паники. Она знала, где он. А теперь знали это и мы.

Тот учебный день прошёл без особых происшествий. Даже мальчишки успокоились и отстали от меня, занявшись своими делами. Мы, как обычно, вышли после уроков в коридор со своими огромными рюкзаками и сменной обувью. На улице было тепло. Стоял май. Птички приятно щебетали с утра до вечера, солнышко грело наши головы, а прохожие так и светились от счастья. Но сегодня было мрачнее обычного.

— Саша мёртв. Его сбила машина, — сказала нам учительница, когда мы выходили из кабинета.

После этого она расплакалась и закрылась в кабинете. Мы совсем не могли ничего понять, кроме того, что больше его можно не ждать на уроках.

Я впервые тогда столкнулся со смертью человека, которого когда-то знал. Не знаю, задело ли меня это как-то, но я определённо начинал скучать. В сущности, мы с ним никогда не были друзьями, даже не были знакомы. Он один из тех людей, о которых я не знал ровным счётом ничего. Поведение его было консервативнее меня, но в одном мы отличались — он общался со всем классом. Я же — выборочно общался, и то, не совсем откровенно. Он же был совсем другой. Наверное, поэтому его смерть так и повлияла на одноклассников. Смех утих в нашем классе на неделю. Даже лёгкие смешки, которые порой вырывались на переменах, тут же со стыдом затихали, ведь резко вспоминали о том, что было важнее, чем все эти шуточки. Удивительно было и то, что бить меня перестали ровно на такое же время. Но, конечно же, в следующий понедельник всё возобновилось. Ребята ходили понурые, а учительница лишний раз не говорила ничего. Когда отмечала по списку и очередь доходила до Саши, на секунду замолкала, сглатывала комок в горле и читала дальше, игнорируя его фамилию в списке.

В среду этой недели нас позвали на похороны. Проходили они скромно: Сашины бабушка, дедушка и родители. Нас с учительницей пригласили из уважения к тем, кто был ему хоть как-то близок. Удивительно, что в этот список людей вошёл я. Но уверенность в том, что если бы Саша составлял этот список сам, то меня бы туда не записали даже карандашом.

Тьма. Вокруг было так темно, что я путал правую и левую ноги. Чёрная вода прибывала в тарелке, смотря на меня. Я шагнул вновь.

Тем не менее я стоял на его похоронах. Чёрная кофточка и школьные штаны, которые я носил каждый день, и мне всё равно было холодно. Ветер поднялся сильнее обычного, а мы всё так же стояли на холме, где теперь стоит новая плита с фотографией мальчика, сбитого машиной. Его мать прильнула грудью к рассыпчатой земле, которую присыпали буквально пять минут назад, и рыдала что есть мочи. Отец непоколебимо стоял рядом с ней и гладил по спине. «Отцы не плачут», — говорили они, но разве может этот сильный мужчина стоять и безэмоционально смотреть на могилу собственного сына, который вышел однажды из дома и так и не вернулся? Он видел его кровавое тело, распластанное на асфальте, видел собственными глазами то, как его дитя умерло. А его отец так и не уронил ни слезы, всё так же стоял и смотрел каменными глазами на портрет сына. Достоверно сказать не могу, но я уверен, после этого, когда никого не было видно, он опрокинул стопку другую и разрыдался пуще матери. А он всё-таки хотел себе сына.

Я чувствовал себя неуютно, когда мы клали цветы на могилу Саши. Остальные ребята и учительница делали это с особой трогательностью, чего не скажешь обо мне. Я пытался выразить похожие эмоции, что и у остальных, но я просто не мог. Какая-то пробка закупорила всю огромную массу воды в моей душе, я просто смотрел на могилу и не мог даже сказать слова.

— Тебе нравится играть в Террарию? — спросил он меня однажды.

— Да, а тебе?

Глупый вопрос. Это была его любимая игра. И тут уже нельзя было оспорить, что слово «любимая» использовалось в самом лучшем значении. Саша буквально горел этой игрой, для него она была всем. А я элементарно не знал даже, как играть в неё. Моя сладкая ложь грела его, а я пытался за это короткое время его ликования разобраться в игре, чтобы стать его новым другом.

Мы так и не подружились, я не смог разобраться в Террарии, а он так и не успел показать мне свой многофункциональный дом в его мире.

Одинокая надгробная плита возвышалась на холмике среди других таких же чёрных могил. Его звали Кузнецов Александр. А я так и не стал ему другом.

Глава 4

Прошлое отзывалось в моей голове часто. Но чаще всего это были сны. В них я гулял по местам, которые когда-то были моим домом, но сейчас им больше не являлись. Я видел людей, которых хотел забыть, но, увы, видел их снова. Порой они говорили со мной, звали обратно. Больше всего пугало то, что во снах я не мог контролировать себя и шёл за ними, разговаривал. Хотя головой прекрасно понимал, что не должен идти за ними снова. Это слишком ужасное время в моей памяти, чтобы я вновь последовал за ними, чувствуя холод их рук, слыша их мерзкие слова. Они всегда улыбались, очень ярко, а я всегда вспоминал их настоящее лицо, знал, что они совсем не те улыбчивые люди, которых я видел сейчас. Знал, к чему они меня могут привести. Долгие прогулки во снах сопровождали меня всю ночь. Я не мог вспоминать события прошлого без осознания, что я мог их пережить только в состоянии сильного алкогольного опьянения. Иначе получилось бы то, что я представляю из себя сейчас. Просыпаясь в холодном поту, я не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, что сны были ужасны. Однако дневные дела это не отменяли, и я шёл собираться на учёбу. И снова неделя по кругу.

— Почему ты такой грустный? — спросила меня одноклассница, когда мы шли домой.

— Грустный? — переспросил я.

— Да. Раньше ты был веселее, чем сейчас.

Улыбка непроизвольно выскользнула на моём лице.

— Не нужно притворяться. Я и так понимаю, что она не настоящая.

— А что мне остаётся? Я весёлый, всё хорошо.

Сколько раз за свою жизнь я отвечал людям: всё хорошо, всё нормально, не переживай, и сколько раз это было ложью? Получается, почти всегда. Но я так делал не потому, что не доверял, а потому, что предпочитал разбираться во всём сам. У остальных есть свои проблемы, так что мне нужно разбираться со своими самому. Иначе бы я просто отвлекал людей от самих себя.

— Лучше бы не врал и показывал свои настоящие эмоции. Ладно, нам врешь, но ведь и самому себе выходишь, что тоже.

— Я не вру себе и вам тоже. Просто чаще бываю радостным.

— Странный ты какой-то.

Может, оно и так. Многие говорили одну и ту же фразу, что я странный. Но ведь я просто был радостным. Или то, что ты счастлив, — это странно?

На следующем повороте мы разошлись в свои стороны, поэтому оставшийся путь я проходил сам. Мимо проходили высокие люди, надменно смотрящие на меня сверху вниз, вывески магазинов пестрили всем, чем могли, пытаясь привлечь как можно больше клиентов. Целых три пекарни на одной улице, и все хотят как можно больше продать за день. Люди уже устали метаться между ними, а они всё так же делают акции, так и маня зайти за булочкой по 28 рублей с маком. Местный кондитерский магазинчик «Сластена». Там мы обычно с мамой покупали сладости к чаю. Я любил этот магазин, ведь там было всё, что душе угодно. Однако у меня не было столько денег, чтобы скупить всё. Но моей детской мечтой так и останется зайти в магазин и сказать:

— Мне, пожалуйста, всё, что у вас есть.

Разбогатеть и купить целый магазин сладкого, после чего с наслаждением поедать каждую сладость. Остаётся только мечтать. Но мечтам ведь суждено сбываться, если, конечно, сам мечтатель не… А впрочем, неважно.

На некотором расстоянии мой взгляд приковала необычная суета, сбившаяся в плотную толпу. Люди сгрудились, образовав плотный круг, и над ними висел тревожный, несмолкаемый гул голосов, прерываемый взволнованными возгласами и короткими фразами, из которых ясно проступала драма.

Некоторые женщины, скрыв лица в дрожащих ладонях, сотрясались от беззвучных рыданий, выдавая глубину постигшего их горя. Мужчины же, наоборот, энергично разбирали завалы, словно пытаясь руками остановить неминуемое.

Подойдя ближе, я увидел истинный масштаб трагедии: искореженный остов автомобиля, его металлические части были разорваны в клочья. Зловещие алые ручьи крови медленно, но неумолимо расползались по раскаленному асфальту от самого эпицентра удара. И огонь, будто оживший хищник, с каждой секундой разгорался все ярче, все прожорливее, угрожая поглотить последние следы трагедии вместе со свидетелями.

– Всем отойти! – скомандовал пожарный, бригада которого только что прибыла на место аварии. – Огонь может пойти дальше. Отходите!

Люди стали неспеша отходить, на что последовала реакция пожарных, расталкивающих их дальше десяти шагов от обломков того, что раньше было машиной. Огонь все проворнее горел и, совсем обезумев, хотел перекинуться на сухую траву рядом, но его вовремя остановили.

– Там моя дочь! – выкрикнула женщина из толпы. Руками она расталкивала людей и вырывалась вперед. Вздох. Она стоит на коленях перед машиной и истерично рыдает, пока ее держит пожарный, пытаясь не пустить жениха дальше. Но ей уже совершенно все равно, она хочет к своей дочери, даже если та уже на небесах.

– Нельзя! Туда нельзя! – кричал мужчина, пока остальные пожарные тушили машину.

– Доченька... – последнее, что сказала женщина, перед тем как увидеть, что в машине не осталось совсем ничего.

В этот момент, словно вздох скорби или капризное дуновение судьбы, легкий порыв ветра освободил из искореженного чрева машины нечто совсем несоизмеримое с окружающим кошмаром. Над головами потрясенной толпы взмыл маленький, сиреневый, опаленный огнем бантик.

Он пролетел над людьми, словно нежный, но скорбный вестник, на мгновение задержался в воздухе, описав прощальный, почти невесомый круг. А затем, подхваченный попутным потоком, устремился прочь – все выше, все дальше, пока не растаял в бескрайней синеве неба, унося с собой невысказанный символ оборвавшейся жизни или утраченной невинности. И пока пламя разгоралось все ярче, а кровь растекалась шире, этот крошечный сиреневый призрак уносился вдаль, к безмятежной вышине, где нет ни боли, ни разрушения.

– Это ее бантик... Я сегодня... перед детским садиком... ей завязала... своими руками... – едва выговаривая произносила женщина.

– Пойдемте, пойдемте, – оттаскивал женщину пожарный. Смотря на летящий бантик, я вдруг вспомнил, что точно такой же носила девочка с нашего двора. Сердце замерло, тяжелый воздух заполнил легкие. Я вновь видел смерть человека, которого я знал.

Темная гладь воды. Шаг левой ногой.

Мой взгляд, завороженный, неотрывно следовал за этим летящим символом, что кружил, словно последний вздох, прежде чем раствориться в небесной синеве. И в этот миг, когда сиреневый бантик, опалённый трагедией, уносился прочь, меня пронзила острая, леденящая догадка. Точно такой же, абсолютно такой же бантик носила маленькая девочка из нашего двора.

Сердце моё сжалось до боли, словно его стиснули невидимые тиски, и тяжело замерло, пропуская удар. Воздух вокруг, и без того густой от запаха гари и страха, вдруг стал невыносимо плотным, заполнив лёгкие удушающей тяжестью. Я вновь, уже не в первый раз в своей жизни, лицом к лицу столкнулся со смертью. Мир грез моих фантазий рухнул, реальность обрушилась на меня, делая этот чужой кошмар – моим собственным.

Глава 5

Придя домой, я, как обычно, вымыл руки и пошёл разбирать свой рюкзак.

Мысли роились, но ужасный голод заглушал их, направляя все мои стремления к еде. Открыв серую дверь, я это понял и, отбросив всё лишнее, поспешил на кухню. Мама ещё хлопотала, суетливо перебегая от плиты, где что-то готовилось, к разделочной доске с мясом. За окном падали едва заметные снежинки, а сквозь серые тучи блёклое солнце заливало кухню светом, от которого лишь сильнее хотелось укутаться в тёплый плед и не вылезать.

— Садись за стол, — сказала мама, когда заметила, что я стою у самой её руки с ножом.

Наша кухня была вполне функциональной. Здесь имелось всё необходимое для приготовления пищи: плита, набор самой разнообразной посуды, мультиварка, холодильник, содержащий достаточный запас еды, а также различные столовые приборы — вилки и ложки разных форм и размеров.

Бежевые шкафчики и серая столешница гармонировали друг с другом, их нейтральные оттенки словно продолжали приглушённую палитру за окном, создавая впечатление, будто интерьер и внешний вид были подобраны друг под друга без лишних ярких акцентов.

Я принялся за еду. Тяжёлое молчание висело над самым обеденным столом круглой формы, словно заставляя не произносить ни слова и дальше. Стены сдвигались с каждой минутой на ещё один миллиметр к центру, потолок едва заметно падал на такое же расстояние. Вся кухня становилась уже, постепенно стискивая людей между шкафами. Свет перестал попадать в окна, а холодок игриво пробежал по моей обнажённой руке.

— Как в школе дела? — разрезала тишину мама.

Стены отступили. Свежий воздух вошёл в лёгкие.

— Неплохо, — ответил я.

— Откуда синяк на шее?

— Упал.

— Врёшь ведь, — сказала она и повернулась ко мне.

Её тёплые глаза, полные знакомой нежности, смотрели прямо на меня, словно сквозь время. Стоя вполоборота, она казалась почти такой же, как в моих самых ранних воспоминаниях, в тот далёкий день, когда я только появился на свет. Красный фартук, слегка тронутый пятнами мясного соуса, свидетельствовал о недавних хлопотах у плиты. Волосы, аккуратно собранные в пучок, были чуть растрёпаны, а непослушные одиночные прядки выбивались из общей массы, словно маленькие бунтари, которых, впрочем, тут же поправляли, возвращая на место.

— Скажи мне правду.

Я слегка помялся, но настойчивый взгляд матери заставил меня ответить ей.

— Снова они...

— Понятно.

— Что я могу с этим поделать?

— Научись наконец давать сдачи. Иначе тебя так и будут бить. Нужно уметь стоять за себя.

— Понимаю...

— Вечно ты встреваешь во всякие неприятности. Ну где твоя осторожность?

— Но я не виноват! Они сами...

— Ну конечно же! Ты как всегда не при делах. У тебя вечные отговорки! Что ты мне сказал, когда рассек голову в детском саду?

— Я случайно...

Давняя история, но всплывающая в памяти более чем отлично.

Это был май. Все ребята вместе весело играли в группе, кто-то в куклы, кто-то в машинки, кто-то в дочки-матери. Яркое солнышко пробивалось лучами сквозь окно и окрашивало в золотистый игрушки, лежащие на шерстяном ковре. В практически каждой группе был такой ковёр, лежащий в игровой комнате, причем он был настолько большой, что его края были лишь по краям комнаты. Поверхность ковра была исписана золотистыми, белыми и чёрными узорами, по которым дети любили водить пальцем, как бы проходя лабиринт. Сам материал, из которого он был сделан, достаточно твёрдая и ничуть не мягкая ткань. Поэтому, если ты невзначай упал на него коленями, то непременно оставались ссадины. Толку от него не было никакого, как и от падения на асфальт.

В тот день нам включили музыку. Все стали танцевать и затянулись в один большой круг, где продолжали показывать свои фирменные движения. После более танцевальной включилась спокойная музыка. Поэтому многие встали в пары и начали пытаться станцевать вальс. Как вы можете догадаться, маленькие дети не могли его станцевать правильно, но это и не было нужно. Я встал в пару с какой-то девочкой, которая сама притянула меня за руку к себе. Я был спокойным мальчиком, молчаливым и не особо любящим подобные движения, поэтому не танцевал со всеми. Но она меня даже и не спрашивала, скорее поставила перед фактом: ты пойдешь танцевать. По своей неосторожности я частенько падал, и всегда без особой группировки при падении, поэтому если и падал, то прямо как стоял.

Мы кружились с ней в танце, я видел ее улыбку, ее едва ровные зубы, две резвые косички и розовое платье на ней. Через секунду я видел лишь угол шкафа, в котором стояли игрушки. Откос приближался к моей голове все быстрее, а через еще одну секунду я уже лежал на полу с рассеченной головой.

Через двадцать минут за мной приехала скорая. В больнице мне сказали, что ничего страшного нет, но все равно накладывали швы. Вот так я и рассек голову.

Это был май. Теплые дни, напоенные светом и беззаботным детским гомоном, разливались по группе. Ребята оживлённо играли: кто-то погрузился в мир кукол, кто-то увлеченно гонял машинки, а кто-то создавал свой уютный мир в "дочках-матерях". Золотистые потоки солнца щедро заливали комнату, рассыпаясь искрами по игрушкам, рассыпанным на шерстяном ковре.

Этот ковер был неизменным атрибутом почти каждой игровой комнаты – настолько огромный, что его края терялись у самых стен. Плотное полотно, испещренное витиеватыми золотистыми, белыми и черными узорами, манило детские пальчики прокладывать по ним извилистые маршруты, словно по карте неизведанных лабиринтов. Но вопреки ожиданию, он был соткан из достаточно грубой и жесткой нити, не дарящей и грамма мягкости. Каждое неловкое падение на колени оборачивалось неминуемыми ссадинами. Практически бесполезный в своей жесткости, он мало чем отличался от голой земли или асфальта.

В тот день нам включили музыку. Дети тотчас же подхватили ритм, сливаясь в единый, кружащийся хоровод, где каждый с воодушевлением демонстрировал свои "фирменные" па. После зажигательных мелодий зазвучала более спокойная музыка, и игровой зал наполнился неуклюжими, но искренними попытками танцевать вальс в парах. Конечно, маленькие дети не могли станцевать его правильно, но это и не требовалось – важна была сама радость движения.

Я же, по натуре своей тихий и не склонный к таким публичным проявлениям активности, обычно держался в стороне. Но эта девочка не стала меня спрашивать – она просто схватила меня за руку и, скорее поставив перед фактом, чем пригласив, втянула в танец. Моя собственная неловкость часто приводила к падениям; я падал всегда прямо, без малейшей попытки сгруппироваться, словно обрушиваясь всей своей тяжестью.

Мы кружились в этом наивном танце, и я видел её счастливую улыбку, едва ровные зубы, две бойкие косички, весело скачущие в такт, и легкое розовое платье. Следующий миг – и передо мной уже не было её лица, лишь острый угол шкафа с игрушками. Он надвигался с пугающей скоростью, и ещё через мгновение пол принял меня в свои жесткие объятия, а по лицу потекла тёплая влага – голова была рассечена.

Минут через двадцать послышались сирены скорой. В больнице меня успокоили, сказав, что ничего серьёзного.

— Правда?

— Конечно, все будет хорошо, — говорила тётя врач, одевая перчатки.

— Но зачем вам перчатки?

— Буду тебе лоб лечить, — она поставила рядом с кушеткой длинные иглы и ножницы.

Под резким светом больничной лампы иглы вспыхивали ледяным, безжалостным блеском, предвещая неизбежную боль. Рядом с ними, полированные лезвия ножниц отбрасывали короткие, тревожные блики, замирая в руках доктора, словно чужие, опасные существа.

Так и появился на моей голове этот первый, совсем не героический, шрам.

Вспоминая свой шрам, я с неожиданным прозрением осознал, что ни разу не видел его отражения в зеркале. Он словно никогда не существовал на моём теле, его образ был начисто стёрт из памяти, хотя с того дня прошло всего три года.

Серая, тусклая комната вокруг медленно, но неумолимо затягивала меня в свою безрадостную глубину. Попытки вспомнить что-то ещё лишь усиливали гнетущее чувство: стены всё сильнее смыкались, давя со всех сторон, пока, наконец, серый потолок не обрушился на меня всей тяжестью осознания. В этот миг я вспомнил, как умер дедушка.

Глава 6. Дедушка

Мы с бабушкой часто звонили ему, когда он лежал в больнице. По видеосвязи, пусть и плохого качества, но я видел его однажды. Он показал мне свою кровать, телевизор, который висел сбоку на стене, так, чтобы ему было удобно смотреть его, окно рядом с кроватью и даже познакомил с медсестрой Анной. Она была молодой, лет двадцати пяти, с собранными волосами, узкими губами, внимательными, холодными глазами и ровными скулами; приносила дедушке еду и питьё, ухаживала за ним и по телефону иногда рассказывала бабушке о его состоянии.

— Все хорошо. Лечение продвигается успешно, скоро будем выписывать, — говорила она, когда я стоял рядом с бабушкой.

Пока дедушка был ещё дома, бабушка регулярно ставила ему иглы в спину, втирала мазь и туго перевязывала бинтами. Он ворчал и ругался, но когда она начинала помогать, сидел абсолютно смирно, не издавая ни звука. Возможно, из-за острых игл в её руках, а может быть, потому, что ценил её заботу.

Однажды нас с родителями позвали в гости к бабушке, это было неожиданно для меня, ведь обычно она звала нас по выходным, а тут мы приехали среди недели. Оказалось, что у бабушки собрались практически все наши родственники. Я давно не видел их всех в сборе, такое в нашей семье было редкостью, ведь обычно все собирались лишь по праздникам, а сегодня они все приехали посреди недели к бабушке. Проходя мимо, они бросали на меня тусклые взгляды, с лиц словно смылись все краски. Даже бабушкины желтые обои стали какого-то зеленовато-блеклого оттенка.

— Дедушка скоро приедет, подожди минут десять, — сказала мне мама, когда я спросил, где дедушка.

Они пытались уберечь меня от информации, сказанной в лоб. Но я был не таким уж и дураком, чтобы не заметить, что на маме нет лица. Отец, стоящий за ее спиной, исчез из моего поля зрения, отвернув взгляд прочь. Больше в тот день я его не видел.

— Сынок, послушай, мне нужно тебе кое-что сказать, — вновь привела меня мама в комнату от всех подальше, когда я вновь ходил и расспрашивал родственников, а где дедушка.

Мне было совсем не понятно, почему же они отводят взгляд и тоскливо молчат.

— Дедушка улетел на облака. Теперь он там, сидит наверху и смотрит на нас с небес, - наконец сказала мама.

Я выглянул в окно и начал смотреть на пасмурное небо, пытаясь найти там дедушку.

— Он надолго там? — не найдя дедушку, спросил я.

— Навсегда, - ответила мать и ушла.

Сидя в одиночестве в комнате, я обнял ноги руками и стал вспоминать, как мы с дедушкой ловили рыбу, собирали арбузы, и втихаря от бабушки я бегал к нему на кухню, а он мне давал кусок колбасы. Независимо от того, что я прибегал в десятый раз, я вновь убегал от него в зал с куском колбасы. Он ее очень любил. "Докторскую".

После слов матери, день совсем растворился в моей памяти, я не помнил ровным счетом ничего, кроме того, что вся бабушкина яркая квартира в моменте почернела, стены едва заметно сближались, словно притягиваемые магнитом. Это заметил лишь я, остальные так и остались в неведении, о том, что мир стал чуточку неуютнее, чем вчера.

Лунный свет озарял мое лицо. Серебристая линия пробежалась под ногами. Я сделал шаг правой ногой и чуть не упал.

На следующий день я как обычно пошел в школу. Это был еще один из теплых деньков, когда все выходили гулять без шапок, расстегивая куртки. Солнце светило прямо в глаза, ослепляя, лучи бегали с машины на машину ярким светом, который словно зайчик прыгал по ним. Дул приятный ветер, окутывая собой каждый листик на дереве. Недалеко от моего дома женщина гуляла с собакой. Это был большой ротвейлер с черной шерстью, с которой так же не забыл поиграть зайчик, и массивным ошейником с шипами. Огромные лапы наступали на вязкую землю, пропитанную ночным дождем, а на морде оставались маленькие капельки росы с травы. Женщина едва заметно дергала поводок и приговаривала:

— Пойдем, мой хороший, пойдем.

Наверное, она его очень любила, ведь я видел её с собакой каждое утро на одном и том же месте. Однако сегодня пёс был радостнее обычного, видимо, он любил солнце. Когда он поравнялся с женщиной, я увидел в его зубах палку небольшого размера, которую он прихватил с собой.

— Ну и зачем тебе эта палка? Выбрось её, мы не понесём её домой.

Но собака не отступала, для неё эта палка была жизненно необходима. А как иначе! Такая отменная палка.

Я прошёл мимо них и окинул собаку взглядом. Огромный ротвейлер приветливо замахал хвостом и посмотрел на меня. Его чёрные глаза расплывались в улыбке, он был счастлив. Я поздоровался с женщиной и пошёл дальше. Это была мамина знакомая, ведь наша собака часто играла с этим псом. Однако она была меньше, поэтому часто проигрывала ему в игру на силу. Но их это не смущало, и они продолжали весело приветствовать, кружась вокруг друг друга, когда виделись вновь. Между ними была какая-то связь, такая, которую нельзя описать. Две абсолютно разные собаки дружили между собой. Они никогда не говорили: «Привет». Они не ходили друг к другу в гости, не дарили подарки, никогда не обсуждали видеоигры, которые им нравятся, если нравятся вообще. Но почему-то были друзьями. Невидимая нить дружбы связывала их, они не виделись неделями, а потом встречались вновь и были рады как в первый раз. Собаки умеют дружить, а вот люди не всегда. Именно тогда я задумался, могу ли я назвать этих людей друзьями? Или мы уже давным-давно чужие друг другу люди. Но в перспективе это было не важно, ведь мы же не собаки, — могли подумать многие. Вы правы, но порой стоит задуматься о количестве настоящих друзей, и уже хочется быть похожими на собак.

После уроков мы отправились небольшой компанией по домам. Мы все жили примерно в одной стороне, поэтому часто ходили вместе. Но в определённый момент наши пути всё же расходились. Возле магазина продуктов «Ижтрейдинг» все махали друг другу руками и уходили кто куда. Этот магазин был условной точкой разветвления путей, некоторым всё так же было вместе идти, а кто-то шёл по одиночке. Например, я. Но меня это ничуть не печалило, наоборот. Помогало мне отдохнуть от шумных разговоров и тонны шуток, которые мы придумывали по пути. Мы не шли просто так, обязательно нужно было придумать что-то, что развеселит до боли в животе. Такая уж была у нас натура – смеяться и смешить других. Мы не видели в этом ничего плохого, поэтому продолжали шутить до упаду.

Но в этот день разойтись мы не смогли. Лил проливной дождь, когда мы все вместе вышли из магазина. Рядом с ним была большая каменная арка, в которой мы и стали дожидаться сухой погоды. Но дождь всё лил и лил не переставая. Многим уже давно нужно было быть дома, а они никак не могли уйти, потому что зонтиков мы не брали. Одна крыша соединила воедино шестерых людей, включая меня. Прохожие порой мелькали между нами, но не смели мешать бурному обсуждению всего на свете. Мы стояли посередине арки, не смея подходить к краю, ведь ветер задувал капли внутрь тоже.

— Вань, ну почему ты вечно забываешь физкультуру? — спросила Юля.

Это была невысокая девочка с привычными ей двумя косичками, которые она носила каждый день, словно её мама не умела заплетать другие. На ней было лёгкое платьице и ветровка со слонёнком. Она всегда стыдилась её.

— Не знаю, как я всё время забываю кроссовки. Уже четвёртый раз подряд, — сказал Ваня.

Этого человека я знал меньше, чем его знала Юля, ведь они были в одной группе в садике. Его вечная короткая стрижка и смешная фамилия веселила всех. Однако я совсем не понимал, почему она смешная, но шутил вместе с остальными.

— Хлебников. Ха-ха-ха, – смеялись ребята, — Хлебушек Ваня.

Однажды он мне врезал за то, что я назвал его «Хлеб».

— Не смей меня так называть. Мы не столь близки, чтобы так шутить, — сказал он мне, пока я лежал на земле и пытался встать.

После этого я перестал шутить над ним вовсе.

Мы еще долго стояли под аркой, пока дождь совсем не утих. Эти люди за какие-то полчаса показались мне настоящими друзьями, которым можно доверять. Замкнутость пространства сплотила нас, дождь, который так сильно лил, смог завязать небольшой узелок между мной и обществом, куда я так хотел попасть. Вечная грань между моим обликом и людьми стала стираться, а я был только рад этому.

Передо мной простиралась необъятная черная чаша, до самого края наполненная водой. Она казалась бездонной, не раскрывая ничего в своей глубине, лишь абсолютную непроницаемость. По ее кромке скользила тонкая, серебристая нить света, единственное мерцание, что пробивалось сквозь водную гладь, отражая бледное дыхание луны. За пределами этого черного круга простиралась лишь пустота. Полный мрак поглощал всякую форму, а абсолютная тишина не просто царила – она давила, пронзала, заглушая даже биение собственного сердца. Я ступал по этому узкому, едва различимому краю, шаг за шагом, осторожно выверяя каждое движение. Вязкое небытие под ногами стремилось утянуть, раскачивая тело из стороны в сторону. Но я держал равновесие, чувствуя эту тонкую грань между опорой и бездной, и продолжал идти вперед, будто само движение было единственным смыслом в этой необъятной пустоте. Я считал, что идя по краю, продвигаюсь вперед, но так вышло, что я шел по кругу. Так я и оказался в замкнутой петле жизни.

В конечном итоге, я принимал чужой успех за собственное поражение в битве, где не участвовал ни один из нас.

Придя домой, я молча прошел в свою комнату и стал читать книгу. За окном стало вновь светить солнце, проникая в мою комнату через окно, пропитывая ее не только холодной желтизной, но и некоторым теплом, которое я ощущал на своей руке.

Я медленно шагнул еще один шаг, косо смотря в темную воду. Мой путь стал близок к концу на еще один шаг по краю огромной тарелки, которую я назвал - Омут Темной Глади.

Глава 7. Человек, которого я понял

Дома было постоянно холодно. Батареи не могли дать мне тепла вовсе, а прогреть комнату собой я чисто физически не мог, ведь был худой. Этого тепла едва хватало мне, а тут еще комнату отопить. С проблемой вечного холода справлялся душ. Я частенько заходил под горячую струю воды и стоял так минут 15, пока моя кожа не краснела от кипятка. Прогревая так все тело, я выходил из ванной как из бани, где пробыл с полчаса. Родители всегда ругались, что я моюсь только кипятком, но для меня душ был единственным спасением в этом холодном царстве. Такая традиция сохранялась довольно долго, я мылся так всегда.

После горячего душа я, следуя своему ритуалу, кутался в кофту и усаживался напротив единственного окна в комнате. Оно было словно осью моего маленького мира, зажатой между столом и кроватью, и я часами пропадал в кресле, глядя наружу. Для меня это был весь телевизор, которого у меня просто не было. Выключая свет, я погружался в полную темноту комнаты, и тогда уличные фонари загорались особенно ярко, делая мир за стеклом удивительно четким и доступным. Там, внизу, по тротуарам шли люди, машины проносились с бешенной скоростью – жизнь не останавливалась даже в глубокой ночи, она кипела своим особенным, ночным ритмом. Наблюдать за этим потоком из своего окна было для меня невероятно увлекательно. Я чувствовал себя невидимым зрителем, будто откуда-то свысока следил за сложным, вечно движущимся механизмом. Придумывая для себя бесчисленные игры, я совершенно терял счет времени. Водил пальцем по прохладному стеклу, представляя, что управляю крошечными машинками, или целился из вымышленного пистолета в прохожих, как в подвижные мишени. Моя фантазия разворачивалась в полную силу, позволяя провести так пять часов кряду, не отрываясь. Мама всегда поражалась этой способности так долго сидеть без дела, но для меня время просто растворялось. Собственно, на этом наблюдении за жизнью за окном и строилась большая часть моего домашнего быта.

Порой я задумывался, хотел бы я оказаться там же, где и они, — внизу. Но ответ всегда был отрицательным. Я совсем не хотел оказаться среди них, меня вполне устраивало моё место наверху. Поэтому я оставался чёрной вороной на дереве до самого конца.

Порой мне хотелось бежать как можно дальше. Я не знал дорожных знаков, я не знал дорог, но очень хотел делать шаг за шагом, постепенно удаляясь от того, где жил раньше. Зачем все началось в один прекрасный день, я так и не смог разобрать. Для чего родился, для чего начал дышать? Чтобы мои глаза однажды увидели самого себя изувеченным в зеркале, чтобы мои руки были все в собственной крови? Не знаю и сейчас.

Лишь спустя четыре года в школе, я понял, что не умею общаться с людьми. В один прекрасный день я как обычно пришел в школу, сдал свою куртку и пошел в кабинет. Там уже собрались ребята и что-то бурно обсуждали в углу. Нерешительно стоя возле своей парты минуты две, я все же решился подойти к ним и вступить в разговор.

— Всем привет! - сказал я и улыбнулся

Они повернули головы на меня и странно посмотрели, словно я зашел в душ в самый неподходящий момент. Но тем не менее меня приняли и пустили в свой кружок. Секретное обсуждение тайного плана по захвату школы оказалось ничем иным, как новой сплетней о мальчике, который стал учиться с нами неделю назад. Шёпотом ребята обменивались своим мнением о нем, кто-то осуждал, кому-то было все равно, а кто-то хотел и вовсе выпереть его, настолько он им не нравился.

Это был мальчик нашего возраста, всегда ходил по форме: в бордовой жилетке с значком школы, в брюках и блестящих туфлях. За спиной квадратный ранец с мотоциклом, а на носу прямоугольные очки. Это был тот случай, когда очки не добавляли статуса «умного» человеку. Что в очках, что без них он был одинаково туп. Но в этом и крылась его уникальность, ведь своей глупостью он не мог не веселить.

Когда он только вошел в класс, он мне был безразличен с самого начала, но я натянул улыбку и встретил его как остальных, словно мы знакомы сто лет. Он с опаской оглядел класс, главные задиры сразу же кинули на него злобные взгляды, которые он, кажется, уловил, от чего вздрогнул и уселся за последнюю парту на единственное свободное место.

— Я вам говорю, он псих! — заявил Ваня.

— Почему ты так думаешь? — спросила его Катя.

— Он чиркал ручкой в тетради целый урок. Я потом посмотрел, а он просто рисовал одну и ту же линию на листочке. В итоге порвал тетрадь насквозь.

Все переглянулись, не замечая меня, и Ваня заключил:

— Он точно псих. Нам нужно его выгнать.

С этим согласились все, и начали разрабатывать план. Через десять минут бубнежа они придумали свою стратегию и разошлись, а я так и остался сидеть на корточках возле того места, где они собирались. Я не проронил ни слова, но косвенно принял участие в этом заговоре против новенького. Не сказать, что был этому рад, но в какой-то степени он смущал и меня своим поведением, которому я не мог найти объяснения. Тайное общество начало свою работу на следующий день.

Тогда мы учились во вторую смену, поэтому уроки у нас начинались после двенадцати дня. На протяжении всех занятий ничего особенного не происходило, однако новенький был какой-то встревоженный. От чего, не знал никто. Я безмолвно наблюдал за всем, что происходило в тот день. Ребята так же веселились и болтали на переменах, вместе бегали в коридоре, старательно писали на уроках. Но что-то в них было не так, как раньше. Края губ немного сминались, когда они поворачивали головы в сторону, глаза смыкались чуть сильнее, а руки описывали не столь привычные движения. Шаги стали чуть короче, а воздух в классе тягучее. Заходящее солнце лишь больше создавало темный вакуум в кабинете, который закупорил всех двадцати пяти человек. В моих глазах стало все кружиться как в стиральной машине. Я видел фрагменты воспоминаний, которые были сотворены в этих стенах, тысячи улыбок и смеха. Мое тело перестало что-либо весить, я словно парил над полом, вакуум стискивал уши так, что вот-вот пробьется перепонка. Я был под толстым слоем мутной воды, с каждой минутой все дальше уходя на дно. Бубнеж одноклассников раздавался глухим эхом откуда-то с поверхности, а я все хуже и хуже мог его понимать, как вдруг послышался противный крик, режущий слух даже под водой.

Вакуум лопнул, слух прорезался, и я начал разбирать слова окружающих точнее. Оказалось, что кричал новенький.

— Что вы наделали! - закричал он истошнее прежнего. - Откуда здесь паук!?

Он панически боялся пауков. Это и послужило фундаментом плана по его изгнанию из класса: План "Паучья травля" - так они его называли. Суть заключалась в том, чтобы выводить его из стабильного состояния игрушечными пауками. И, кажется, у них это получилось, потому что он начал бегать по классу между партами и истошно кричать, дергая руками. Его лицо краснело, а движения становились все резче. Бегая кругами, он заполнял своим ором весь кабинет, что достаточно сильно напрягало мою голову, она даже начала болеть.

На громкие крики прибежала классная руководительница и стала наводить порядок.

— Филипп, что ты кричишь на всю школу? А ну-ка быстро успокоился и сел на место! Что за беспредел?! - говорила она, повышая голос с каждым новым словом, приближаясь к нему.

Но он бегал как заводной человечек, поэтому поймать его было практически невозможно. Описав очередной круг по классу, он вернулся к своему рюкзаку и пнув в сторону паука, которого, по-видимому, он стал бояться меньше, чем нас, достал из какого-то кармана канцелярский нож. Его глаза помутнели, а руки стали трястись сильнее. Теперь погрузился в вакуум не я, а он. В своем отдельном мире он был, по-видимому, окружен пауками, от чего начинал бояться их еще сильнее. Наконец, кто-то смог зацепиться за его руку и едва остановить. Остальные не стали терять времени и начали помогать его держать, чтобы он не бегал.

А я говорил вам, он — псих! — с видом человека, который оказался прав, заявлял Ваня.

Но сцепить ему руки и остановить не помогло, а только ухудшило ситуацию. Филипп начал брыкаться и ударил Юлю по лицу рукой так, что у той покраснел глаз.

Все это время я не смел приближаться к нему и группе людей, которые пытались его остановить. Что-то на подсознательном уровне подсказывало мне, что он в высшей степени отчаянья и сейчас самое безопасное место — где-то вдали от него.

— Отпустите, чертовы садисты! Я вас всех ненавижу, вы худшие люди на планете! — кричал он.

Вырвавшись из рук преследователей, мальчик побежал прочь из кабинета, пытаясь хоть как-то спастись. Все застыли и стояли неподвижно с минуту, пока адские крики Филиппа, который уже переходил из панического состояния в истерическое, раздавались эхом в темных коридорах вечерней школы. Так и сбежал наш одноклассник из кабинета с ножом в руках.

Всех немногочисленных учителей, которые еще остались в школе в столь поздний час, подняли по тревоге. Нужно было идти искать Филиппа по коридорам, но сложность была в том, что он был с ножом и представлял какую-никакую опасность. А так как света было недостаточно в некоторых коридорах, это становилось настоящим хоррором.

Нам запретили выходить куда-либо из кабинета, а учителя отправились искать его сами. Однако некоторых наших одноклассников этот запрет не остановил, и они, собрав группу из четырех человек, в которую входил я, отправились на его собственные поиски.

Почему я вызвался идти с ними, я и сам не знал, но все произошло по стечению обстоятельств, ведь когда собиралась группа, я молча стоял, а в итоге иду вместе с ними искать обезумевшего одноклассника, который бегает с ножом по темным коридорам. Но был тут и личный интерес, ведь я хотел посмотреть в его глаза еще раз, даже если это и было опасно.

На весь коридор, длинной в тридцать шагов, светила одна единственная небольшая лампочка у самого потолка, прилично оплетённая паутиной и покрывшаяся мхом. Ее желтого света едва хватало, чтобы осветить даже один шаг, а тут их было три десятка. В воздухе еще витал жар от недавно ушедших домой школьников, смешиваясь с пылью и каким-то другим запахом. Смесь страха и ярости на весь мир вперемешку с маковой булочкой — так мог пахнуть сейчас только один человек — Филипп.

Мы блуждали небольшой группой с полчаса, хотя сами знали школу достаточно плохо, ведь были всего в 4 классе и не ходили в старшие корпуса, но все так же старались делать умные лица, когда поворачивали в еще одну длинную кишку здания, совсем не имея понятия, куда она ведет. Порой мы слышали отдаленные крики Филиппа, но совсем не могли даже предположить, где он, поэтому слепо надеялись случайно встретить его по своему пути. Уроки давно кончились. Обычно после школы меня забирала мама, особенно в такое темное время, как тогда. Однако в этот день она не позвонила мне в привычное время, и тем более мы, очевидно, потерялись, поэтому ничего не оставалось, кроме как пытаться найти путь, которым мы сюда и пришли.

Спустя еще полчаса мы наконец смогли выйти обратно к нашему кабинету. Ребята бежали обратно радостные, а я спокойно шел в привычном темпе, как вдруг снова услышал его голос где-то с другой лестницы, куда мы не ходили. Еще раз посмотрев на открытую дверь, я все же решил пойти за Филиппом сам. Длинная лестница вела на третий этаж школы, однако ей давно никто не пользовался и только изредка бегали по ней на второй этаж, потому что дверь на следующий была попросту забита досками.

На лестничном пролете не было никакого освещения вообще, кроме больших окон на каждом пролете — единственных источников света. Я специально поднимался очень медленно, постоянно смотря наверх, опасаясь, что он выпрыгнет на меня из-за угла, едва слышно наступая на все новые ступеньки. Дыхание замерло, я прислушивался к каждому шороху, как вдруг послышался его крик совсем близко. Отпрянув назад, я впечатался в стену и замер так, словно умер десять лет назад и зачем-то закрыл глаза. Аккуратно открывая их обратно, я понял, что крик был рядом, но не со мной, а где-то в коридорах второго этажа. Когда я оказался на месте, то мой страх развеялся совсем — передо мной был огромный коридор перед кабинетами, где Филиппа не оказалось, поэтому я побрел дальше, ведь возвращаться я не хотел.

Такое же тусклое освещение сопутствовало мне и дальше, но я ходил по местности уже быстрее, чем с группой, потому что легкого испуга случайно остановиться и получить нож в спину я не хотел вовсе.

Почему-то у всех одноклассников и учителей сложилось мнение, что Филипп может напасть на кого-то с оружием и причинить вред, хотя явных посылов к этому, как я считал, не было. Скорее он взял его с собой просто для защиты, если его снова будут хватать.

Впереди виднелись две большие зеленые двери, которые, по моей памяти, вели в еще один большой квадратный коридор перед кабинетами.

— Скорее всего, — подумал я, — оттуда я смогу выйти к главному входу в школу и вернуться обратно. Филиппа все равно давно уже не слышно, может быть, поймали.

Обрадовавшись этому, я устремился вперед еще быстрее, чем раньше. Пара дверей скрипнула, и я попал в совсем темный участок своего пути. Луна освещала лишь пару больших цветков в горшках, три двери и участок перед ними. А все остальное оставалось во мраке и было закрыто для моего взора. Только сжатое эхо от моих туфлей раздавалось здесь. Словно отчет тонометра до последнего тика, я прокрадывался, стуча небольшими каблуками, как вдруг услышал шуршание впереди.

Я замер в такой же позе, как шел, и уставился вперед. В темноте что-то определенно шевелилось и бурчало. Остатки тишины били мне прямо в уши, я старался уловить каждый его шорох, совсем не понимая, что нужно было бежать, а не стоять. Но я просто не мог двинуться, не то что бежать.

— Эй, — вдруг сказал я, почти шепотом. — Филипп… это ты? — сделав еще шаг, зачем-то, к нему сказал я. — Не переживай, я тебя не обижу, послушай меня…

— Нет, — прозвучал резкий ответ из тьмы, — вы подсунули мне паука… Зачем вы так? — снова плача спросил он меня.

— Не знаю, зачем это сделали они, но лично я в этом никак не участвовал.

— Ты наблюдал, значит, мог и остановить. Но ты бездействовал!

— Но что я мог сделать?

— Остановить их, говорю же!

— Я не мог остановить их, ведь они были в большинстве.

Вранье. Я знал, что мог все это предотвратить еще тогда, когда они все это задумывали. Мне нужно было просто встрять в разговор и хоть как-то помешать, но я молча слушал. А после этого молча наблюдал, как он находит паука в рюкзаке. Я соврал даже перед человеком с ножом, кажется, исправить меня просто невозможно.

— Уходи! — истерично крикнул он, — или… или я тебя зарежу! — и он бросился вперед из тьмы прямо на меня.

Едва успев отпрянуть назад, я наблюдал его красное от слез лицо, глаза обезумели до неузнаваемости, словно он не просто бегал целый час по школе, а убивал десятки врагов своими руками. Его короткие волосы сбились в разного размера кучки на голове, было видно, что он рвал их руками. На лице красовались многочисленные царапины, которые уже успели окраситься в кровавый цвет.

— Вы всё это время издевались надо мной! Вы гнобили меня и постоянно смеялись надо мной! Я просто был добр к вам, старался подружиться, а вы просто подшучивали, толкали и выводили меня из себя! Да какие вы мне друзья, если вы такие сволочи!

— Я понимаю тебя, Филипп, меня они гнобят так же, как и тебя... Просто с появлением тебя они переключились на другого человека, и меня сейчас не трогают...

-—Ты врешь! Ты всё врешь! Они тебя любят! А ты как слепой не видишь этого! Просто слеп, а говоришь мне, что понимаешь? Ты не знаешь, что значит это слово. Ты не знаешь, что значит слово боль! - уже истошнее кричал он практически перед моим лицом.

Я не мог сделать ни шага назад и лишь смотрел на него дальше.

— Прости... прости меня, пожалуйста, - сказал я, практически плача.

-—Ты идиот? А знаешь что, я тебе сейчас скажу. Я ненавижу тебя, терпеть не могу. Ты конченный идиот, которого все любят, а ты отпираешься и говоришь, что это не так. Разве ты не придурок? У тебя есть всё, а ты не можешь понять этого!

Я продолжал смотреть прямо в его глаза. Внутри чёрных зрачков вилась спираль ненависти ко мне, а я видел её ближе, чем когда-либо. На моём месте, наверное, другой бы расплакался и убежал или просто врезал Филиппу, но я просто стоял и слушал того, кого понимал как никого другого. За столько лет я впервые кого-то смог породнить с собой. Только единственным минусом было то, что этот кто-то хочет перерезать мне горло, потому что ненавидит.

— Просто умри, умри ты уже! Глупый, глупый XXX! Как жаль, что у тебя не будет времени, чтобы понять всё то, что я тебе пытался донести.

После этих слов он бросился на меня с ножом, пытаясь попасть по телу. Конечно, его движения были нелепы, но в них было столько уверенности и решимости, что моё положение было вполне плачевным. Однако я всё же смог в порыве страсти выбить нож из его рук, и мы схватились в рукопашном бое.

Он рвал мои волосы, бил в живот, в ноги, руки и голову. Царапал лицо, пытаясь нанести как можно больше боли, а я пытался удержать его руки от всего, что он уже придумал себе в качестве мести мне. Но он не собирался так просто сдаваться, поэтому после того, как я едва держа скрутил его руки, он пустил в ход ноги. Тогда удары стали больнее. Я очевидно проиграл, ведь сил у меня не осталось, а он высвободил руки и теперь бьёт меня, лежачего на полу.

В ушах раздался адский свист, пронзающий до самого мозга. Неожиданно удары кончились, и я смог оглянуться без опаски. Оказалось, что учителя вместе с завучем смогли найти нас по громким звукам драки и теперь держат его втроём. Мне помогли встать, и такой компанией мы направились обратно к кабинету. Когда я встал, Филипп смотрел на меня такими же глазами, полными ярости, но ещё сильнее, чем она была, ведь он мог меня добить, а ему помешали, как мог бы помешать я, когда издевались над ним. Я лишь прошёл мимо него, едва различая силуэты людей, но сквозь мыльную картину мира я отчётливо увидел его, уже покорившегося завучу, который вёл его, крепко держа под руки.

Когда мы пришли к нашему кабинету, половина ребят уже стояли с рюкзаками, готовясь уходить домой, но резко бросили все сумки и побежали к нам, едва заметив моё состояние. И вновь общество решило сделать вид, что ему совсем не всё равно, что со мной. Всем было плевать на Филиппа, но почему-то не безразличен я, который был для них всегда просто человеком, не представляющим особого интереса. Рядом с кабинетом уже стояла мама Филиппа и с ужасом смотрела на то, что случилось со мной и её сыном. Однако она оказалась той ещё истеричкой.

Что вы сделали с моим сыночком! Боже мой, что с его лицом? — сказала она, осматривая сына, которого уже отпустили из рук завуча.

— Ваш сын бегал по школе и угрожал своим одноклассникам ножом. Мы должны были применить меры, чтобы никто не пострадал. Но, увы, одного он уже успел покалечить! – заявил на её страдания завуч, строго смотря на маму сквозь свои очки.

— Да что вы такое про моего сыночка говорите? Это этот идиот напал на него! Вон, посмотрите, что он сделал с его прекрасным личиком, всего лишь поцарапал! Я требую его маму ко мне, и мы будем разбираться. А если не захочет, я пойду в полицию! Я это так не оставлю!

— Женщина, прошу вас, успокойтесь. Давайте всё решим спокойно, без полиции.

После этого я ничего не помнил. Лишь то, что стоял рядом с классной руководительницей и смотрел в одну точку, совсем не отводя взгляда, чувствуя на себе сверлящие глаза Филиппа, который с триумфом победы смотрел на меня, понимая, что его мать защитит, а моей рядом нет. Однако в этом и было наше ещё одно отличие: я справился с ним в одиночку, а его пришла спасать мама. Но я не решился сказать это ему, поэтому я продолжал смотреть на небольшой камушек в бетонном полу коридора возле нашего классного кабинета. Луна вновь вышла из-за облаков и блекло легла на бежевые стены школы, после чего скрылась до следующей ночи.

Позднее я узнал, что Филиппа мама перевела в специальную школу для детей с психическими отклонениями, после чего и сама прошла лечение в психологической клинике. Забавно вышло, что первый человек, кого я понял, ненавидел меня и хотел убить, а потом и вовсе загремел в психушку. Неужели я подобен ему, раз так глубоко смог понять его ненависть к миру, где всем плевать на подобных нам?

Когда он бил меня и говорил о том, как сильно ненавидит, я по истине восхищался им.

Глава 8

В детстве все мы о чём-то мечтаем. Если собрать все письма детей Деду Морозу, которые ещё верят в него и пишут ему письма, то не найдётся ни одного похожего. Уникальность написания пожеланий на праздник всегда разная, ведь каждый из нас мечтает о своём, стремится к разному, даже наш год, который всё быстрее и быстрее кончается, прошёл совсем по-разному. Кто-то съездил в отпуск с родителями на море, а потом всё время учился, кто-то наоборот никуда не ездил, но много гулял с друзьями, ходил на рисование и занимался уроками, а кто-то провёл свой год так же, как и предыдущий — однотипно: никаких интересных событий не происходило, дела шли так же паршиво, а названия месяцев всё быстрее и быстрее сменялись. К последнему типу относился я. Если бы другой человек посмотрел на мою жизнь, то он скорее всего увидел бы значимые и интересные события за прошедший год, но сам я не замечал даже одного дня, когда был бы по-настоящему счастлив. С чем это было связано, не знал даже я сам, чего уж говорить о других, ведь если не знаешь собственной жизни, то проживаешь её быстрее, чем тот, кто наслаждается каждым моментом.

Вообще я на многое говорил: не знаю. Окружающие считали, что мне так удобнее и проще — сказать своё «не знаю», чтобы от меня отстали и больше не задавали этот вопрос. Но сколько бы из меня ни выпытывали хоть пару слов, отличающихся от моих излюбленных, я упорно продолжал говорить: не знаю. Ох и много я за это получил ругательств, ведь людей особенно злило, когда меня они отчитывали, а я на все их эмоциональные претензии отвечал всегда одинаково. Не сказать, что я делал это специально. Нет, я просто взаправду не знал, от чего так или иначе поступил. Чаще всего момент, когда я совершу ошибку, пролетал быстрее, чем то, когда до этого было далеко. Это случалось так быстро, что я не успевал моргнуть, а уже заведомо понял, что получу за это прилично много ругательств. Моя неопределённость жила со мной всегда, ведь была удобна как для меня, так и для окружающих. Многих не устраивал мой ответ на сложный вопрос, они ругались на меня, но в конечном итоге решали всё за меня, и им было комфортно от такого решения. Наверное, именно поэтому я так поступал, ещё когда был совсем маленьким, это сработало, а воспользовавшись таким пару тройку раз, я вошёл во вкус и потерял собственное мнение надолго. В будущем это стало огромной проблемой, ведь всё дошло до того, что я не знал, чего я хочу есть. Заходя в магазин, меня спрашивали: «Чего ты будешь кушать, что хочешь, выбирай». А я не знал, чего я хотел, я бы мог съесть и булочку, и вкусное мороженое и даже рис с котлетой быстрого приготовления, но не мог выбрать что-то одно, да даже два. Просто потому, что я всегда ждал ответа собеседника, а что будет он. То буду и я. К чему это всё было? Для чего я так поступал каждый раз? И опять один и тот же ответ: я не знаю.

Моё вечное незнание играло на руку не только мне, но и окружающим. Делая выбор за меня, они были довольны, ведь всё шло так, как было удобно им, а я как послушный пёсик делал согласно их желаниям, совсем убирая свои. А для меня было удобно, что всё сделали за меня, и более никто не ругается, что я выбрал что-то не то.

«Ешь, что дают» — универсальная фраза, засевшая в моей голове так плотно, что я применил её ко всему. «Делай, что говорят; Слушай, что указывают; Поступай, как сказали» и т.п. Как я только не выворачивал эти слова под разные ситуации. Но самое главное было то, что я не чувствовал обиды, что сделали, наверняка, не так, как этого хотел я. Моё какое-либо желание стерлось в ноль, и я не знал, чего хочу, а значит, и не мог чувствовать сожаления, что сделали как-либо иначе. Универсальное умение, позволившее мне адаптироваться в обществе как можно проще и быстрее.

Но всё же я был не настолько забывчив на события, происходящие со мной. В память врезались лишь самые яркие и эмоциональные, а зная мою частую безэмоциональность, таковых было мало.

Спустя месяц после ухода Филиппа жизнь в школе пришла к своей обыденной норме: ребята начали спокойно ходить по школе, главные задиры класса вновь переключились на меня, отойдя от шока с мальчиком, бегающим с ножом, а классная руководительница перестала постоянно высматривать в толпе ребят знакомое лицо с короткими коричневыми волосами под горшок. В целом, меня начал устраивать такой порядок вещей, ведь выработалась некая привычка того, что можно ждать от людей в школе.

Снег начал выпадать обильнее прежнего, а ветер явно набрал в свои лёгкие льда и стал дуть сильнее и холоднее. Мама тогда купила мне новую зимнюю куртку, которую я прозвал "гусенечкой", ведь она была зелёная и длинная, почти до голени. Ходить в ней было не слишком удобно из-за её размеров, ведь я к тому же был худой и мог в этой куртке спрятаться как в надувной палатке. Ко всему прочему снег ещё не убрали с тротуаров, поэтому я шёл по неплохим сугробам, зачерпывая в ботинки снег в таких количествах, что не чувствовал лодыжку. На спине был большой ранец, сверху на котором красовался мой мешок с мотоциклом. Мне покупали их ещё в первом классе, и я носил их до сих пор, когда у других ребят уже давно были "крутые" рюкзаки с мягкими бортиками и бежевым ромбиком по самой середине. Ужасно завидуя им, я вымаливал такой же рюкзак, приводя все возможные аргументы, почему он мне нужен.

— Мама, я хочу такой же рюкзак, как у них!

Больше всего тогда меня привлекала его форма, что он не был квадратным и весил на килограмм меньше, чем мой огромный твёрдый чемодан.

— Зачем тебе рюкзак? У тебя он уже есть, — спрашивала она, не смотря на меня, продолжая мыть посуду.

–—Но я хочу такой! Он есть уже у половины класса, и он мне нравится! Мне тяжело таскать учебники в моём, не удобно ужасно, — пытался оправдаться я.

— Нет, мы не будем тебе покупать его, — наотрез отказалась она.

— Ну почему?! Он же нормальный, всем нравится. Они говорят, что удобный.

— Мало ли что говорят остальные. У тебя хороший и дорогой рюкзак. Давай не будем снова об этом, – она вытерла руки и направилась прочь с кухни, проходя мимо меня даже не взглянув.

— Мам, ну пожалуйста! Я буду месяц… ну хорошо, два месяца себя идеально вести! — сказал я, нагнав её в коридоре и выбежав вперёд.

–—Это не обсуждается и точка. Такие мягкие рюкзаки портят детскую осанку, потом будешь ходить с горбом на спине.

С того момента, как она ушла к себе в комнату, мы больше с ней не разговаривали за день. А я, обиженный, что вновь не смогу быть таким же "крутым", как остальные, ушёл к себе и стал лепить из бумаги очередную поделку.

— Почему у всех есть, а у меня как всегда нет? У них новые модные рюкзаки, а у меня этот дурацкий огромный чемодан! — я с ненавистью пнул его ногой, он ударился об батарею и упал.

Из него вылетели все учебники. Я хотел оставить его в таком состоянии надолго, дабы отомстить ему за то, что с ним я выгляжу как маленький школьник. Но краем глаза взглянув на бедный рюкзак, который валяется раскрытым на полу возле горячей батареи, я решился его поднять. Всё же он был не виноват в том, что он такой, какой есть. На заводе люди сшили его большим и тяжёлым, он не может изменить себя и стать как те модные рюкзаки, чтобы, приходя со мной в школу, я выглядел так же современно и модно, как остальные. Поэтому я решил не винить его за это и поставил аккуратно возле стола, а сам так же злобно продолжал делать поделку.

— Я хочу быть как остальные, ну почему мне не могут купить этот дурацкий рюкзак. Он стоит всего 800р, а они не могут мне его купить. Почему всё всё время вот так выходит. У всех есть, а у меня нет, — скрипя зубами шептал я так, чтобы мама не услышала.

Вся эта ситуация не отпускала меня целую неделю. Я просто не мог смириться с тем, что мне не купили то, что я так хотел. Если вы могли подумать, что я подходил и просил только один раз, то вы ошибаетесь, ведь таких "заходов" к родителям я совершил за неделю минимум пятнадцать, из которых четырнадцать меня послали куда подальше, даже не выслушав мои новые аргументы. Я буквально сидел вечерами перед сном и придумывал, что мне сказать им завтра, чтобы получить рюкзак. Но каждый новый день я приходил в школу и, видя пополнение похожих сумок в разных расцветках, где одна другой круче, не мог собрать мысли в один комок. Поэтому все новые и новые попытки не приносили ничего, кроме разочарования, которое, в отличие от моих мыслей, умело собиралось в один большой ком, давящий с каждым новым днем все сильнее. А один из тех случаев, когда меня выслушали хоть немного, завершился очередным провалом.

— Мы не станем его покупать, потому что у тебя уже есть хороший рюкзак, и есть в чем носить учебники. А как он выглядит и сколько весит — совсем не самое важное в рюкзаке, — сказал мне отец.

Через три дня, ведомый крайней степенью эмоций, которые скопились за долгое время внутри меня, и подгоняемый еще большим комом разочарования, сорвавшийся с тросов и поехавший прямо на меня, я пошел в школу, прихватив с собой лезвие. Но не для того, чтобы причинить вред себе, нет, до этого я дошел позже. Я придумал план, при удачном осуществлении которого я бы получил новый рюкзак. Суть состояла вот в чем: на протяжении нескольких дней я должен был понемногу говорить родителям, что он приходит в негодность, упоминая лишь мелкие нюансы. Позже понемногу делать ссадины камнем, который планировал подбирать на улице, и так же сообщать об этом родителям, но украдкой, чтобы не заподозрили. А финалом стало лезвие. По сценарию я, пока шел урок и никто не видел, порезал им петельку, на которой висит рюкзак. Теперь он не мог висеть на крючке возле парты и стоял на полу. Я вновь смотрел на него, и мне становилось ужасно его жаль, ведь он был совершенно не виноват в том, что я не хочу больше с ним ходить в школу. Но я уже не мог отступить, первый акт плана был завершен, оставался последний и завершающий, после которого мне бы просто не смогли отказать родители и купили бы новый рюкзак.

На следующий день я перерезал лезвием веревки лямок сумки и пришел с ним домой. Родители были в шоке от того, что такое произошло, и начали его осматривать, чтобы понять, как можно все исправить. Я перерезал только левую лямку, а правая осталась целой. Для правдоподобности я слегка распушил место разреза, чтобы создавалась видимость случайного разрыва лямки. Даже выдуманная история того, как она порвалась на улице от сильного напряжения в рюкзаке, была специально придумана к этому случаю. По пути домой я очень волновался, но все же не забыл уронить его на землю, чтобы испачкать дно, опять же для того, чтобы лживая история стала явью. Все было идеально, план сработал на все 100%. Родители поверили и очень озадачились тем, что он так внезапно порвался. А я все еще делал вид, что был опечален случившимся. Однако скрывать радость от того, что нужно выбирать новый рюкзак, мне было очень сложно.

Теперь ранец, который служил мне верой и правдой целых 4 года, ни разу не порвавшись и не смявшись в непонятную кашу от количества уроков в день, стоял возле все той же батареи, но уже хромой: без одной лямки и петельки. Словно побитый воин, который нашел свое пристанище в захудалом доме на краю деревушки после опасных боев, он сидел там и не двигался вовсе. Его военные шрамы все никак не заживали, лицо было постоянно угрюмым, сам он не разговаривал, а только бурчал что-то себе под нос так, что остальные были не в силах это разобрать. Однажды ночью я встал с кровати, обнял свой рюкзак и в слезах пытался связать порванную лямку обратно, старался починить его, но это было невозможно. Его смерть была необратима. Я прижал его крепко к своей груди и проплакал полчаса.

Позднее, когда новый рюкзак уже ехал ко мне, подошла мама и сказала:

— Папа заказал сумку, завтра уже приедет. Твой старый сегодня выкинь.

— Зачем? — с удивлением сказал я.

— Как зачем. Он тебе больше не нужен, как им пользоваться?

Я всё ещё играл роль расстроенного утратой рюкзака мальчика, но в этот раз настоящая печаль меня всё же охватила сильнее, чем прежде, и я едва не заплакал. Но вечером старый рюкзак оказался в мусорном баке.

— Мы знаем, что порвал его ты, — сказала мать, когда я вернулся обратно домой.

Меня поразило это до невозможности.

— Как… где я ошибся… мой план был идеален! Где я прокололся? Может, она увидела лезвие… но я выкинул его ещё три дня назад… — думал я про себя.

— Порез на лямке. Веревки у этого рюкзака точно такие же, какие пришиты на рюкзаки у парашютистов. Они очень крепкие и не рвутся сами никогда, потому что очень прочные.

Дальше мне можно было не объяснять, ведь я понял всё сам. Это были самые плотные и крепкие лямки, которые только можно было пришить к рюкзаку. Ну конечно! Они не могли порваться сами, только если их не порвал бы кто-то другой. Говорить, что их порвал мой одноклассник, было бессмысленно. Я проиграл.

— Было очень глупо обманывать нас с отцом. Мы ведь не глупые, мы понимаем, что порвал ты. Когда только увидела, как порваны лямки, сразу поняла, что это сделал ты. Отец очень зол на тебя, но я уговорила его не ругаться на тебя. Видимо, ты настолько хотел этот чёртов новый рюкзак за 800 рублей, что порвал хороший рюкзак за 5 000 рублей. Молодец, сын.

Вроде и не кричала, не била ремнём, не оскорбляла и даже в угол не поставила, а опустила ниже плинтуса. Это был провал тысячелетия. Мой идеальный план потерпел крах, а сам я выставлен обманщиком и неблагодарным ребёнком. Что можно придумать хуже, чем брать в руки новый рюкзак, вспоминать свой старый и то, как ты с ним поступил?

На самом деле моей целью оказался не этот новый рюкзак, не радостные возгласы одноклассников, которые увидели меня с обновкой на спине, а признание. Признание, что я такой же «крутой», как и они, что со мной можно тоже считаться, что я тоже разбираюсь в модных вещах нашего времени, что я тоже в общей «тусовке». Но в результате я получил лишь совсем не нужные мне улыбки, притянутые ради притворного интереса ко мне, измазанные во лжи руки и серую сумку за спиной, не представляющую никакого более интереса для меня. Эти рюкзаки показались мне очень похожими. Со временем я стал так же бережно относиться и к новому, как когда-то относился к моему чемодану, ведь и он не был виноват в том, что попал в руки такого обманщика, как я.

Когда я держал в руках серую сумку, сделанную по последнему писку молодежной моды, я хотел её отдать обратно отцу и не видеть его никогда. Побежать за мусорной машиной, догнать её и отобрать моего друга, с которым я поступил как полный идиот. Но я был беспомощен, поэтому молча стоял и смотрел на упакованный серый рюкзак с оранжевыми замками, изображая натуральную радость и благодарность за покупку. Ведь был виноват во всём сам, и родители были не виноваты, что пришлось покупать новый. Они сделали это от чистого сердца, и я это знал.

Это был первый раз, когда я так нагло обманул родителей и проиграл. Но всё на этом не кончилось, ведь моя история насчитывает около сотен похожих историй, из которых я помню лишь часть, ведь все не смог поместить в свою голову. Чувство вины разъедало мне грудь, но увы, однажды встав на такую дорогу, остановиться я смог только спустя десять лет.

Глава 9

Спустя неделю после получения нового рюкзака, я так же, как и обычно, шел из школы домой. Пушистые хлопья снега падали с неба, прохожие, укутавшись получше, шли, не поднимая голов, машины пролетали с большой скоростью мимо, словно боялись подцепить на крышу еще снега, а я неспеша ковылял домой. После физкультуры мои ноги совсем перестали функционировать так же, как раньше, поэтому я едва мог переставлять их в сугробах. Через неделю был Новый год, поэтому учеба давалась полегче, ведь учительница, видимо, заразилась через телевизор новогодним настроением и постоянно только о празднике и говорила.

Наши задиры повадились покупать петарды. Я не знал, откуда они их доставали каждый раз, но, как они говорили:

— По знакомствам продали в ларьке возле перекрестка.

Для них это было очень веселое времяпрепровождение — кидать под ноги прохожим петарды. Однако этого мнения я не разделял, так как считал, что это занятие полностью глупое, так еще и окружающим приносит дискомфорт, а потому у них была еще одна причина лишний раз пристать ко мне.

— Дебилы. Не иначе, — говорила про них мама, когда я рассказывал очередную историю о том, как они взорвали петарду под ногами бабушки с сумками.

В тот день я, как обычно, шел из школы, уже распрощался со всеми друзьями и в одиночестве шел в сторону дома. Вот и до боли знакомая улица перед домом, деревья, которые я вижу из окна каждый день, виднеется подъезд. Но оказалось, что пока я думал, что иду один, за мной шли те самые мальчики, готовя свои петарды. Тогда я им чем-то вновь насолил, от чего они решили отыграться по полной. Подкараулили меня с новой пачкой хлопушек в руках и следовали так минут пятнадцать, не издавая ни звука. Вокруг стоял шум проезжающих машин и шуршание курток прохожих, я услышал их шаги только тогда, когда они уже начали бежать прочь.

Они удирали как можно дальше, оглядываясь на стоящего в недоумении меня. В тот момент я не понимал: почему они убегают? Может, снежок кинули и не попали, а теперь бегут прочь. Я прислушался к улице, но не услышал ничего, что могло бы вызвать подозрения. Оглянулся вокруг, но так же ничего не привлекало внимание. Я был в замешательстве и просто стоял посреди снежной улицы. Прохожие куда-то пропали, и я остался совсем один, а мальчики наблюдали за мной издалека. Вдруг их тотемное стояние, не двигаясь, кончилось, и один из них нагнулся к другому и явно что-то спросил, не понимая ситуации.

Шум колес загудел в ушах все громче, я шагнул вперед в сторону дома, отвернувшись от них, отчетливо слыша хруст снега под ботинком.

Бах. Пронзительный взрыв оглушил меня, я перестал что-либо слышать. В глазах помутнело, и я начал пошатываясь все ближе и ближе наклоняться головой к земле, пока наконец не упал в снег. Мальчишки подбежали и стали громко смеяться, а я, оклемавшись, поднимался с земли.

— А как мы тебя, а? Ты даже не понял ничего! — смеялся громче всех Гриша.

— Будешь знать, как умничать! — добавил Вадим.

— Ребят, — вдруг сказал Володя, — мы в капюшон попали.

После этой фразы они быстро убежали, сказав напоследок:

— Расскажешь своей маме, мы твоей маме ноги переломаем, понял?

И вот что я должен был делать? Вернувшись домой, где, не смотря на солнечную погоду, было все пропитано серым, я не смог утаить этого от мамы. От меня ужасно несло порохом, поэтому скрыть это как-либо было бесполезно.

— Вот они сволочи! Да как они посмели! А если бы попало на кожу, а если бы у тебя увечья остались? Чем они думают? Куда смотрят их родители? — ходила по комнате, ища дезодорант, чтобы смягчить запах пороха, мама.

Конечно, потом мне от них снова прилетело в школе, правда, не петардой за шиворот, но руки у меня окрасились в новые пятна синяков. Я не был этому удивлён, потому что привык к подобному, но меня не покидало ощущение того, что всё могло бы быть иначе.

Сидя дома и невзначай улавливая едкий запах пороха, от которого меня ужасно тошнило, я смотрел на свои белые обои. Они казались мне уже совсем не белыми, а тёмно-серыми, с жёлтыми подтёками и паутиной в углу. Потолок опускался всё ниже и ниже, стены поджимались по инерции сверху. Я снова сидел в своей огромной, но такой тесной от большого объёма противного воздуха, домашней тюрьме, а в голове раздавались крики знакомых мне людей. Ещё бы, ведь я слышал их каждый день, открывая входную дверь под номером 9.

Глава 10. Дом

Мой дом был особенный. Он отличался от домов моих одноклассников, хотя и был в общих чертах точно таким же, однако кое-что его все же отличало от остальных. Эту особенность я чувствовал носом, а не глазами. Внешне они были различны только интерьером: я жил в более аккуратном и красивом, мои одноклассники же в большинстве своем – в более простых, так называемых «с бабушкиным ремонтом». Мои родители были людьми среднего достатка, поэтому наша квартира выглядела как один из тех случаев, когда ремонт делали с умом и по определенному плану. В других же квартирах было иначе: мебель там стояла та, которая была, без особого разбора подобраны обои, по такому же принципу был выбран паркет. Я никогда не кичился тем, что мой дом выглядел опрятнее их домов, хотя можно было бы предположить обратное. Нет, я просто был в глубине души уверен в том, что все же он был внешне лучше остальных. Этого, увы, не отнять. Однако они отличались не только внешне: обертка была ничем иным, как лишь преломлением света в глазном яблоке, которое было приятно взгляду.

Когда я бывал в гостях у своих одноклассников, что было не так уж и часто (в общей сложности где-то раза четыре у разных людей), это было обосновано тем, что, во-первых, я не был им близок, чтобы они звали меня к себе, а, во-вторых, потому что отпускали меня куда-либо из дома помимо школы достаточно редко. Поэтому даже эти четыре раза были для меня равнозначны слову «много». Я гордился этим достижением. Так вот, в те самые многочисленные случаи походов в гости я многое для себя отмечал. В те моменты ощущение себя тайным агентом, вышедшим на разведку в «логово врага», преобладало как никогда. Я вынюхивал все: от мебели до отношений между родственниками одноклассников. Мне было интересно все, причем я проявлял это чувство достаточно скромно, поэтому они даже не замечали того, как воображаемая ручка бегала по блокноту в моей голове, составляя картину их дома. Может, это было и некрасиво, но мне было до того весело составлять общую картину атмосферы их квартир, что я просто не мог прийти и не подмечать удивительных вещей. Например, то, что запахи чаще всего были приятные и мягкие, словно недавно испекли булочки или ароматный пирог с мясом. Мой же дом не пах ничем. По моим ощущениям, запах был самый обычный и спокойный, но говорить жильцу дома о его запахе так же бесполезно, как убирать лужи граблями.

Подарки чаще всего заворачивали в красивую обертку, с красным бантиком и хвалебной запиской с пожеланиями всего наилучшего. Однако сам подарок порой не мог выразить того же тепла, с которым его дарили. Он оказывался столь бесполезным, что человек попросту делал вид, что ему подарок приятен, хотя в душе знал, что желал бы выкинуть его тут же в мусорку. Только лишь из выражения тактичной благодарности он говорил приятные слова другому за его подарок. Но душу не обманешь.

Так и мой дом. Он был красив, опрятен и впечатляющим, но его само нутро противоречило его внешнему виду. С виду приличный дом, с интеллигентными людьми, скрывал в себе то, чего не видели остальные.

— Почему опять тройка? Ну кто тебя так учил? Ты же умный мальчик, ленишься много только! — мама с минуту помолчала, а потом продолжила: — Все, неделю без телефона.

— Нет! — истошно закричал я, — Только не это, прошу тебя, не отбирай его. Молю тебя, все, что хочешь, делай, только не забирай телефон! Я практически падал ей в ноги, моля, чтобы у меня не забрали мою единственную связь с миром моих одноклассников, но меня уже давно не слушали. В силу детских перспектив ребята зачастую вычеркивали меня из разговора тогда, когда речь заходила про видеоигры. Я страстно хотел обсуждать все это вместе с ними, но меня просто не принимали в круг, ведь у меня не было ни одной из тех игр, которые были у них. Возможно, вам это покажется полным бредом, но так строилась «дружба» в моем классе: если ты не подвержен «трендам», то тебя просто выкидывают за пределы общего круга общения.

— Мам, пожалуйста, можно взять телефон? — спрашивал я по десять раз в день, когда подходил к родительскому столу, где лежал мой телефон.

— А ты уроки сделал? - спрашивал отец.

— Да, я сделал, все уроки готовы.

— Что? Прямо все-все? А на следующую неделю?

— Н... нет...

— Ну а что ты тогда здесь стоишь? Иди делай давай.

Никогда не понимал, зачем так было отвечать, но всегда повиновался ему и шел к себе. Ссориться с отцом я не смел вовсе, ведь перечить главе семейства было не положено:

— Вот зачем ты снова споришь с ним? Ты же знаешь, что не стоит... Вот снова тебе прилетело. А из-за тебя прилетает и мне тоже. Ну пожалей меня, сын, можешь хоть раз не спорить, а сделать как ему нужно. Разве это так сложно? — просила меня мама.

Я молча кивал головой и шел к себе в комнату с единственной мыслью: "Уж в следующий раз я докажу, что я мыл посуду. Я не забыл ее вымыть, это была его посуда! А он просто так начал кричать на меня и маму."

В своем дневнике я однажды записал шутовскую историю про себя. Уже тогда я придумывал сюжеты для своей жизни, ведь реальность была столь отвратительной, что я попросту не мог переносить ее, поэтому все глубже уходил в свои мечтания, где придумывал себе другую жизнь, других людей. Там я жил счастливее.

"Маленький мальчик подошел к огромному окну в пол в своей огромной квартире. Свет ее множества лампочек был виден далеко-далеко за пределами светлого места, упираясь лучами прямо в темную мглу. Шел дождь. Люди укрывались в своих уютных домиках в темный мокрый вечер, тепло прижимаясь друг к дружке, обеспечивая человеческое тепло. В небольшом домике, через серебристый рисунок Деда Мороза на стекле, мальчик увидел семью. Они медленно собирались возле стола, в ожидании еды, попутно болтая о чем-то и обмениваясь касаниями. В дверь их дома постучали, и на пороге предстал глава семейства. Все бросились встречать долгожданного гостя и помогать ему с багажом. Дети бежали обнять папу и поцеловать, а также продемонстрировать свои достижения за прошедший день в виде рисунков, поделок и фигурок из пластилина.

— Сын, чем ты занят? — прервала любопытное наблюдение мальчика за чем-то необычным.

— Да так, ничего. А что? — он медленно отвел взгляд и повернулся к ней лицом.

— Скоро придет отец, давай в свою комнату.

— Хорошо, мама."

Мальчик прекрасно выучил, что когда приходит домой его отец, он зол и недоволен, пока не поест чего-то вкусного и не сможет по-барски лечь на диван, смотреть телевизор. Его нельзя ни обнять, ни поцеловать, ни похвастаться пятерками в школе. «Ты злишь его» - все, что запомнил мальчик - «Тебя не хотят видеть», «Прячься».

Он так и делал, запирался в своей комнате и изредка выглядывал, чтобы попить воды. Он практически не ел, ходил только на приглашения родителей обедать.

Спустя несколько минут мальчик услышал крики.

— Да я #@&# же сказал, что я хочу есть, а ты все время занимаешься, я устал и голодный, почему ничего не готово?

Такое для мальчика было обычным делом. Бесконечная ругань и крики заполняли и без того душное пространство его «дома». Он привык к тому, что каждое действие осуждается и признается неверным, пусть даже самое незначительное и неприметное, все замечалось и осуждалось со стороны старших людей. Так же привык и к тому, что слово родителей – закон, а потому не смел им перечить или выражать свое недовольство, их точка зрения - высшая форма закона.

Через несколько минут противостояния взглядов в гостиной, он услышал шаги в свою комнату. Уже спустя 2 секунды он понял, что это были шаги его мамы, настроенной на новый конфликт, и лишь его удивительное умение понимать по шагам не только человека, но и его эмоции, помогает ему подготовиться к предстоящему ужасу:

Слушай, ты чего сидишь? — спросила мать, войдя в комнату с ложкой в руке.

Очевидно, она только что прервала приготовление пищи и пришла сюда с целью новых нравоучений для сына.

— Отдыхаю, а что? — спокойно ответил мальчик и немного поерзал на кровати.

— Тебе уже 14 лет, а ты всё ещё сидишь и играешь в игрушки, безобразие. Тебе нужно заниматься, а ты отдыхаешь. Ну вот что за дела, ты вообще собираешься поступать? Я всё никак не пойму, это нам с отцом нужно, чтобы ты поступил и учился где-то? Это нужно в первую очередь тебе, а не нам.

— Зачем? — холодно ответил мальчик.

— Как это зачем? — уже с большей злостью сказала мать. — Ты в армию хочешь? Хочешь потерять год своей жизни в ней? Быть невеждой? А куда ты потом? Ни денег, ни образования, ничего!

— Да ну сколько я должен заниматься, чтобы вы были довольны? — ответил мальчик и склонил голову, чтобы волосы закрыли глаза, из которых невольно потекли слезы.

— Мы были довольны? Ты делаешь это для себя, а не для нас. Мы уже своё прошли и поступили, занимались по 8 часов в день, чтобы поступить в тот ВУЗ, в который хотели. А ты сидишь и халтуришь.

— А я не знаю, куда я хочу.

— За тебя никто не решит.

— Почему, всегда же решали, почему тут не можете? — едва разборчиво сказал мальчик.

— Что?

— Нет… ничего… я всё понял.

Он невольно встал и уселся за свое рабочее место, с одинокой лампой на краю стола. На большой белоснежной поверхности стола располагались письменные принадлежности. Здесь были и ручки, и карандаши, и тетради и, конечно же, учебники. Но сам по себе стол выглядел пустым, на нем не было ничего индивидуального, того, что отражало бы душу человека, который за ним работает. Однако стол был пуст и чист, лишь аккуратно сложенные тетради на краю мебели отражали его назначение в этой комнате. Он был настолько бел, что прозрачная клеенка на его поверхности отражала, словно зеркало, лицо мальчика, когда тот сидел за ним. Порой он часами смотрел в свое кривое отражение и думал: «Однажды и я стану таким же чистым и аккуратным, как этот стол. Наверное, тогда меня и по-настоящему полюбят». Стол — отражение души.

Так он провел за занятиями полтора часа, после чего ему уже стало тошно и он закрыл книги. Кто был виноват в том, что его жизнь столь прекрасна, но он сам столь противен себе? Вечные крики, оры, чем мальчик заслужил их? Единственным смыслом его недолгой жизни было одно — чтобы родители были рады, чтобы они гордились им и хвалили. Но вот парадокс, за столько стараний и мучений длиной в его жизнь, он получил лишь пару слов «молодец» и «отлично». Так счастлив ли он сам, пока счастливы другие?

Вновь подойдя к окну, он взглянул в него с печальным взглядом. Там всё так же кипела жизнь. Дети бегали и играли, остальные члены семьи обсуждали что-то за обеденным столом. Лицо маленького наблюдателя не двигалось, словно замерло в одной эмоции — эмоции безразличия, ведь так он никому не мешает. Его яркая улыбка, его мимолетная грусть, его скромная злость — всё это перестало существовать лишь ради того, чтобы «никого не бесить». Ведь невозможно ненавидеть то, чего не существует, верно? Но сам мальчик-то существует.

— Ты уроки сделал? — крикнул с дивана отец, пододвигая к себе миску с семечками. — Чего стоишь здесь, иди отсюда, что надо тебе?

— Ничего, просто смотрю в окно, — всё так же безразлично и спокойно ответил мальчик.

— Не надо здесь смотреть в окно, иди к себе давай, не стой над душой, — и махнул ему рукой.

— Да, пап, я сделал уроки.

— Так быстро? За пять минут что ли? Иди делай ещё, халявщик.

— Но я сделал всё, завтра пятница.

— Значит делай на понедельник и вторник.

— Понятно, хорошо.

Последний раз заглянув в окно маленького и, казалось, тесного для такого количества людей дома, мальчик вдруг задумался и спросил у мамы, что стояла на кухне и что-то готовила.

— Почему я не могу быть счастлив как они? У меня есть большой дом, красивый, есть деньги, есть еда, есть родители... Мам, почему эти люди (указал пальцем в окно) не имеют всего того, что имею я, и при этом счастливы? Почему они улыбаются, почему радуются, почему так тепло общаются между собой? Разве они не должны грустить и утопать в боли из-за того, что не имеют так много денег, не имеют большого дома, столько же еды? Так почему я не могу быть счастлив как они? Почему я должен… почему я все вам должен?

Лицо матери слегка скривилось, она подошла и закрыла шторой окно и сказала:

— Сынок, мы с папой тебя очень любим и желаем только добра, мы хотим, чтобы ты был счастлив. Сейчас просто нужно заниматься, сидеть и заниматься. Мы так же с папой делали, и, как видишь, хорошо живем, не жалуемся. Поэтому и тебе нужно, ведь иначе никак, сын. Мы не требуем от тебя ничего, потому что это твоя жизнь, твоя собственная жизнь, ты должен ее прожить так, как хочешь сам.

— Я хочу обнять кого-то…

— Ты всегда можешь обнять отца, но если не хочешь его, то можешь меня.

— …Но не вас.

— Какой-то ты странный сегодня, - и сильнее задернула штору на окне.

— Мы любим тебя, сынок, - едва видневшаяся маска злости и порабощения сползла с ее лица, и улыбка явилась вместо нее.

В ту ночь он плохо спал. Он видел сон. Он бежал в темноте, видя впереди яркий свет. Там стоял человек и дружелюбно звал его.

— Кто ты? - спрашивал мальчик.

— Я люблю тебя.

— Кто ты? - с легкими слезами спрашивал он вновь.

— Я люблю тебя.

Неожиданно он почувствовал на себе чьи-то руки. Они тянулись от его кистей к горлу, после чего переплелись в узел, обняв его шею полностью. Мальчик почувствовал удушье.

— Сынок, ты куда?

Он обернулся, огромный силуэт его матери тянулся к нему. Именно ее руки держали его.

— Я… не хочу… отпусти…

— Куда ты? Разве тебе плохо с нами?

— Д..а… да, - уже задыхаясь сказал он, - Я… хочу туда… я хочу к ней… я не хочу к вам…

— Ну ты чего, не нужно тебе туда.

— Я… не хочу… остаться с вами…

— Не нужно, сынок, останься, она причинит тебе боль, сделает так, что ты лишишься всего. Не иди к ней.

— Я… все… равно… ПОЙДУ, - крича это, он вырвался из объятий со спины и побежал что есть сил вперед.

Но споткнулся и упал. Встав, он увидел все те же руки на шее.

— Сынок, не волнуйся, я успела тебя подхватить, коленки в норме?

— Да…

— Прошу тебя, не уходи… мы с папой любим тебя… И сделаем все для твоего счастья… Потому что любим.

— Я не сдамся, я не хочу всего этого, нет… прошу, нет…

После этих слов в глазах мальчика потемнело, изо рта пошла пена, и последнее, что он видел, это силуэт впереди, который повернулся и стал удаляться от него.

Дальше он очутился в пустой квадратной комнате с серыми стенами, от которых пахло сыростью. Какой-то мальчик сидел на деревянном стуле посреди комнаты, привязанный руками и ногами к его раме. Наш герой, едва отличаясь от привязанного по внешности, подошел чуть ближе к нему, с интересом рассматривая его тело. Оно было все побито, а на руках выцарапаны слова: «Должен», «Умри», «Сволочь», «Неблагодарный». Изо рта связанного доносились едва различимые слова:

— Я тоже хочу… я хочу есть…

— Есть? - спросил, наклонив голову пришедший.

— Да… я хочу есть.

Он медленно поднял голову, и мальчик увидел его красные от крови глаза. Они выражали боль и усталость, как будто он не спал уже семь суток.

— Я… я не знаю, чем могу накормить тебя, - мальчик стал шарить по карманам, но никак не мог ничего найти, чтобы поделиться с голодающим.

— Ничего… я переживу…

— Но как?

— Как обычно, - и он улыбнулся. Сквозь улыбку он увидел кровь на его зубах, которая, казалось, до сих пор шла из его рта и заполняла его полость горла.

— Ужас…

— А что в этом ужасного? Это твоя жизнь…

Мальчик с минуту помолчал, посмотрел то на руки, связанные за спиной мертвеца, то на его бешено спокойные глаза.

— Как… моя жизнь?

— Да, ведь я… это ты.

В этот момент эмоции резко начали наполнять его до этого спокойное тело, по щекам поползли кровавые слезы, из горла начала идти все та же кровь, а конечности стали эпилептически трястись.

— Нет… не правда… это не могу быть я…

— Ошибаешься, — он каким-то образом встал со стула и протянул свои грязные от синяков и шрамов руки прямо к лицу мальчика, — мы — одно целое.

Послышался выстрел. После этого мертвец снова оказался на своем месте, словно ничего и не было. А мальчик так и остался стоять в ступоре от произошедшего.

— Прости… тебе так больно… а я ничем не могу помочь…

— Можешь, — уже с грубостью произнес человек на стуле.

— Но что я могу сделать? Твои шрамы никогда не заживут…

— Сломай… сломай систему, в которой живешь, и вырвись на свободу. Это все, чего я прошу…

— А как же ты?

— Я приду к тебе тогда, когда это будет нужно… А пока… убей их, — и его безумные глаза устремились в самую душу мальчика, и он наконец проснулся.

С тех пор та самая штора, которую мальчик не смел открыть, закрыла его от того мира, в который он так желал попасть. Навсегда заточив его в роскошном особняке сатаны. Прекрасный ад, в котором фальшиво все, даже люди.

— Однажды и я вернусь домой, где мне будут рады, где я буду любить и буду любимым, - проговорил мальчик и уснул, обняв плюшевого мишку. А может, это была и не совсем шутовская история, хотя кто может знать, ведь автор ее давным-давно не трогал своей ручки.

Я и сам не понял, как стал ребенком, который не может сказать ни капли правды. Мои слова играли на руку только мне, и только мне. Остальным было лишь хуже от моего вранья, но я очень искусно вуалировал свои поступки так, что люди оставались навсегда в неведении о моем обмане. Не сосчитать, сколько было таких случаев, так и не разоблаченных во лжи, но это и было мне на руку, поэтому, однажды войдя во вкус, я больше остановиться уже не мог. Возможно, меня и мог кто-то остановить, сказав, что врать плохо, люди больше не будут тебе доверять. Я бы его заметно разочаровал, ответив ему, что ложь моя глубоко сидит во мне, поэтому от того, что я внезапно стану честным, может развалиться половина отношений с людьми. Порой даже знакомства строились на том, что я придумывал невообразимые качества и игрался с ними как с огнем перед человеком, а тот завороженно смотрел, словно встретил своего кумира. Я не придавал этому особого значения, ведь знал, что это все не более чем актерская игра в интересного человека. Но для моего собеседника я в действительности им и был, поэтому, видя результаты своей работы, я не останавливался ни на шаг. Я не смог подружиться с людьми таким, каким был, поэтому создал себе образ того, кого они хотели бы полюбить. Наверное, поэтому я не воспринимал их любовь за чистую монету, ведь знал все ее гнилое происхождение. Окружающие просто не понимали, почему я отказываюсь от нее, но после пары-тройки раз меня просто вырвало, и я перестал принимать любовь от людей, которых знаю столь мало, за чистую монету.

Может, я кого-то когда-то и любил. У людей всегда были свои планы на меня, о которых мне, к сожалению, никогда не сообщали. Так и не смог понять, почему было сложно с самого начала сказать, что я лишь расходный материал для их цели. Утолить тактильный голод, чтобы их кто-то любил, чтобы им искренне улыбались, а после плотного обеда, когда любовь моя становилась для них отвратительной от перенасыщения, я становился совершенно ненужным. Так почему нельзя было сказать об этом заранее, ведь можно было. Тогда бы наш союз не был с одной стороны таким искренним, обе стороны лишь врали и улыбались, подражая любви. Удар после обеда был бы более мягким и совершенно безболезненным, а расставание холодным, как наша зима.

Подражая любви долгие шесть лет, я потерял значение этого чувства так, что больше не мог его ощущать, поэтому каждый раз на искреннее признание в чувствах отвечал лишь потерянными словами о том, что я не могу почувствовать даже радость. В школе я многим нравился по тем причинам, что они любили мою внешность, для них я был по-настоящему красив и привлекателен. Однако однажды, поговорив со мной по душам, люди понимали, что я совершенно отвратителен и не имею права на существование не то чтобы в их сердце, даже в их воспоминаниях. Поэтому меня стирали из жизни все быстрее и быстрее, до тех пор, пока однажды, не услышав от меня привет, они не могли меня вспомнить.

— Привет, XXX!

— А ты кто? Мы знакомы? — отвечали мне.

Может, это и была актерская игра, но в то время я совершенно не понимал, как человек, которого я знаю два года, просто забыл меня, стер из памяти и больше не замечал.

Я начинал сходить с ума. Край тарелки становился все более скользким от моей крови, темная вода наполнялась красноватым оттенком, а я все чаще оступался и практически падал, но всегда успевал подхватить себя и удержаться. До поры до времени.

Глава 11

1.

Я желал говорить без устали, чтобы мои слова складывались в единый текст, вычерченный пером на пергаменте, запекшемся под солнцем. Однако я не обладал способностью к переписи слов в момент разговора сразу на бумагу, поэтому изрекал свои мысли лишь письмом, талантом к которому не обладал вовсе.

Это выходило очень несуразно и нелепо, но тем не менее находились люди, которые по правде считали это чем-то интересным. Удивительным было и то, что многие, презирая мои идеи, кричали о них по всюду, тем самым популяризируя меня больше, чем раньше.

Иногда я хотел вонзить нож в руку, пустить струю крови, чтобы боль охватила всё тело, глаза выкатились, и мозг окончательно отключился. Тогда я бы писал долго и честно, вписывая в строки каждую рану в душе. Но я не сделал этого. Я сижу, согнувшись над ноутбуком, и выливаю последние, скучные мысли в текст, не удостоенный и капли внимания со стороны людей, которыми так дорожу.

Белый храм стоял на краю дороги, возвышаясь над одноэтажными деревянными домиками. Тусклые фонари освещали его золотые купола и огромный крест, стоящий как жезл веры в самом центре храма. Тяжёлая деревянная дверь была входом в это святилище. Я прильнул к ней щекой, чётко ощущая скопившийся на ней слой холода, которому она преграждала путь в церковь. Массивное дерево обняло меня и произнесло:

— Войди, грешный, и произнеси молитву о счастье своём, дабы предстать перед Богом после всего, что ты сделал.

Тёмная ночь опускалась на город, а я всё так же стоял возле двери, пока та не тронулась. Из неё вышел священник в чёрном платье и золотым крестом на шее. Он жестом пригласил меня внутрь, после чего я последовал за ним в храм.

Дух, русский дух, окутывал меня с ног до головы, как никогда бы не смог холод, что обитал на улице. Я зажёг свечу возле одной из больших кувшинок с другими свечами. Они не отличались друг от друга, но тем не менее стояли рядом. Так и мы – грешные – стояли все рядом перед Господом. Совсем нагие, совсем покорные.

После часа, что я провёл в церкви, духовная энергия напитала моё тело, и я отправился дальше — домой. Казалось бы, обычное дело — пойти вечером домой, но не в моём случае, ведь словом «дом» разбрасываться я не привык, но в тот момент я был готов назвать церковь своим домом и остаться там навсегда. Таким я и видел свой небольшой дом, которым назвал место, ставшее для меня чем-то особенным.

2.

Чтобы рассказать о том, как я сюда попал, нужно было бы полностью вскрыть мне череп и покопаться в моём мозгу, чтобы наладить все нервные соединения, которые когда-то утеряли пласт воспоминаний. Это было бы очень проблематично, ведь целых два года я потерял из памяти настолько, что запомнил события только главами в книге. Эпизоды были озаглавлены на полке моей памяти так:

—Мы вспомнили о том, как я однажды сбежал. Побег из дома в церковь.

— Возвращение домой

— Ласка бабушки

— Лживость прикосновений близкого человека

— Почему так всё вышло?

— Пропал.

Но, видимо, только после последней главы я попал сюда. Мне стало жутко интересно, что привело меня сюда, но копаться в этом я не хотел.

Телефон зазвенел, я изрядно испугался громкого звука среди тишины, но поднял трубку. Оказались мошенники.

Короткие заметки, не несущие за собой никакого смысла, стали лишь эхом в квадратной голове, более не способной заключать в себя память человека, которым я являлся. Поэтому я больше не утруждал себя попытками вспомнить более детально, но всё же некоторые фрагменты врезались мне в сетчатку памяти более ярко.

Я смотрел в своё отражение в мутной тёмной воде и видел там лишь маленького мальчика, который вот-вот оступится. Судьба столько раз отсрочивала моё падение туда, но настал тот момент, когда это было недопустимо. Удивительно, ведь я уже сам не против с разбегу прыгнуть в пожирающую глубину и раствориться в ней.

— Почему я так желаю туда прыгнуть? — спросил я сам себя.

Отражение моего лица в тарелке улыбнулось и едва слышно сказало:

— Потому что ты ищешь спасение своей души.

— Но мне не от кого спасаться.

— Есть от кого, например, от родителей.

— Неправда, это ложь! — почти крича сказал я и едва заметно покраснел.

— Врёшь. Вот ответь мне на один вопрос: ты любишь своих родителей?

Пара слезинок стекала из моих глаз по щекам, после чего растворились бликами по воде в необъятной темноте.

— Д… нет. Я не знаю даже, что означает это слово — «люблю». Не знаю его значения. А кого это, любить и быть любимым? Почему я не знаю, как это? Ведь мама говорит, что любит меня, говорит… она не может врать! А ещё она сказала, что папа любит меня тоже!

— Но ты всё равно не знаешь внутри себя такого чувства, как любовь, верно?

— Да…

— Тогда как ты можешь быть уверен в их словах? Ты ведь даже о своей радости врёшь. Скажи, когда ты в последний раз радовался взаправду?

Я не знал, что ответить, мысли перемешались между собой, и я перестал понимать, что вообще происходит.

— Тебе вечно запрещали что-либо чувствовать. Ты не мог показывать свои детские яркие эмоции и просто консервировал банки в своей душе с эмоциями. А теперь ты не можешь показать ни одной настоящей эмоции, поэтому стал выдумывать их. Превосходная актёрская игра! Молодец! Они все верят, что ты радуешься. Но это чувство неискреннее, ты показываешь радость, которая будет удобна окружающим, но неприятна самому тебе. Тогда в чём её смысл? Показать, что ты учтив к другим? Ты выдумал все эмоции и транслируешь их, дабы не выдать то, что не умеешь удивляться по-настоящему. Просто герой!

— Но ведь я не со зла. Я для всех стараюсь.

— Для кого ты живешь? Для всех? Сомневаюсь. Твоя душа спустилась в этот мир, чтобы угождать остальным в ущерб собственным желаниям? Не исключено, что жертвенность – особенность любви, но так сложилось, что ты не любишь всех тех, кому стараешься угождать. Ты не смог почувствовать любви от родителей и стараешься угождать всем, чтобы они тебя любили. Но тебя лишь используют. Ты не нашёл любви и там.

— Ты несёшь бред. Такого не может быть. Я умею и радоваться, удивляться и грустить по-настоящему. Ты ничего не знаешь обо мне! Ты — лишь отражение в воде, не более!

Я пнул ногой своё отражение, небольшие волны побежали по тёмной воде и распылились по всей глади. Чёрная рука опустилась мне на плечо. Повернувшись, я заметил чёрный силуэт справа от меня, который смотрел на меня своими гнилыми глазами. Зрачки были наполнены противными чернилами, которые сочились из глаз, не переставая. Ужасно пахло гнилью.

— Ты же знаешь, что он прав, ведь так? Хватит уже. Ты достаточно проплакался за остальных, постоянно стараясь для ненасытных душ. Отдай мне лишь один приказ, и я спасу тебя из твоего ада, — сказало Существо.

— Выбор за тобой, мой мальчик, — сказало отражение, которое всё ещё было покрыто небольшими волнами.

— Нет, не нужно меня защищать. Я справлюсь сам.

Память провалилась. Я проснулся в комнате, держа руками потолок, едва не упавший на меня окончательно.

3.

С каждым днем головные боли усиливались. Я предполагал, что сойду с ума намного позднее, чем оказалось, хотя и это было бы не в таком далеком будущем. Но все сложилось гораздо раньше, чем я мог бы себе представить.

Перед глазами плыли переливающиеся красками разводы на моих глазницах, я видел их сам. В этом не может быть ошибки. Мир сплывался в одну единую грязную кашу, на которую даже смотреть было отвратительно. Мысли пролетали мимо моей головы, я вновь окунулся в беспамятство и помнил лишь то, что должен проснуться.

Но что-то меня держало во сне, и я все никак не мог выбраться, пока меня наконец не прикончил огромный мужчина с розовыми волосами и кепкой козырьком назад. Его смуглое лицо не выразило ни единой эмоции, а я молча, без единого писка, принял нож в живот. По его кожаной куртке, которая не могла покрыть собой все его мускулистое тело, текли капли крови, но мужчину это мало волновало. Его безразличный взгляд остался непоколебимым, он достал нож, кровь хлынула, и я проснулся.

Вышла забавная история, но она подошла к концу, так я думал, пока не увидел, что мир стал чуточку белее от зимнего снега. Но и он не постоянен, ведь вскоре растает и пропадет с глаз, как все в этом мире, не имеющее никакой возможности остаться навсегда.

Так и мой разум растворился, растаял от неведомой силы, которая мной овладевала. Мозг расплавился под натиском мыслей, и я окончательно упал в безграничную комнату, где был только я и мое сознание. Там мы провели, по ощущениям, недели две, после чего я окончательно потерял рассудок.

Врачи меня лечили, но толку от их «лечения» не было никакого. Уколами нельзя исцелить душевные травмы, однако от препаратов я успокаивался, и меня более не волновали события минувших дней, которые порой всплывали в памяти фрагментами. Может, исцелить уколами было можно, но по крайней мере мне они помогали лишь успокоиться и на время забыть обо всем еще сильнее, но как такового исцеления не происходило. Я поставил себе диагноз (о чем, конечно же, никому не говорил) — депрессия третьей стадии. Почему третьей? Я даже не знал, сколько их всего, мне просто показалось, что эта цифра сможет примерно описать действительность такой, какая она есть.

Я сидел на кушетке и смотрел на две румяные котлеты. Они манили меня не только своим видом, но и запахом.

Я вспомнил, что не ел уже четыре дня, и мое тело знатно ослабело, хотя и до этого не содержало в себе особой силы как таковой. Разве что духовной, но и та иссякла, как только я сюда попал. Видимо, с приездом в это место я окончательно сдался и перестал сопротивляться болезни. Но это очевидно, ведь в любой другой ситуации я бы здесь не оказался.

Дырка на упаковке от пачек макарон. Почему она оказалась слева? Вчера открывал, разрезая ножом, она была справа. Я делал так всегда, ведь такая сторона казалась мне удобнее обратной. Но в этот раз все было чуть иначе. Интересно, с чем это связано?

Мне давали готовить самому, поэтому, стоя за плитой, я размышлял над тем, почему она квадратная. Даже если посмотреть под другим углом, она такой же формы. Повернув голову вбок, я понял, что моя аксиома о квадратной плите подтвердилась, и решил, что более это не нуждается в проверке, и помешал ложкой макароны. Точно. Если перевернуть упаковку от них, то дырка окажется с правой стороны. Получается, что аксиома квадрата не применима к пачке макарон. Такой вывод я сделал, когда перевернул упаковку и решил более не менять сторону дырки и поставил ее так, чтобы дырка была справа. Это было словно акт перфекционизма. Я наблюдал за этим всем, пока не увидел, что макароны были готовы.

Дверь в кухню была с правой стороны от меня, даже если я вставал боком, она была там же. Недвижимый объект стал новым испытуемым моей аксиомы.

Положение всех объектов зависит от точки отсчета – так я заключил. Доктора смотрели на меня так же: кто-то стоял с одной стороны, кто-то – всегда с другой. Они видели меня под разными углами и по-разному делали заключение о том, что со мной.

Так же и мое сознание, оно было разделено на множество плоскостей, сквозь которые виднелись кусочки меня, поэтому каждый из докторов видел свой кусочек и говорил мне о нем. Это то же самое, что говорить столбу, что слева такая-то улица, а справа другая – он это все знал и сам. Его скорее волновало, почему он стоит именно так, чтобы одна улица справа, а другая слева.

За окном щебетали птицы, видимо, уже настала весна, ведь яркое солнце согревало с каждым днем все сильнее. Тепло растекалось словно вода по моему телу, наполняя меня мнимой радостью, о которой я все еще не имел никакого понимания. Зазвонил телефон. Это была моя мама.

— Как ты? — спросила она милым голосом, привычным ей, когда у нее хорошее настроение или особенная расположенность ко мне.

— Неплохо, — сухо ответил я, ведь на большее был не способен в силу своей усталости.

— Скажи, зачем ты порезал свой живот?

Воздух стал тяжелым, вдавливая мои глаза внутрь головы. Стены, нагнетающие ситуацию, стали более зелеными, чем прежде, сдавливая меня в вакууме сильнее обычного.

— Что?

— Зачем ты порезал свой живот? – повторила она, изменив тон голоса на более строгий.

Сегодня, видимо, она решила не церемониться со мной и спрашивать в лоб.

— Я не знаю, – ответил я, хотя даже не понимал, о чем она.

— Ты вскрыл свой живот ножом и едва не умер, ты понимаешь, что ты вообще натворил?

— Но я так не делал...

— Ты думаешь, твое нахождение в больнице безосновательно?

Ранее я не задумывался о причине вовсе, поэтому тогда впервые мысль скользнула в моей голове и тут же вылетела, не задержавшись ни секунды.

— Потому что больше не хотел так жить, – неожиданно холодно ответил я и улегся на кровати удобнее.

— Что… что ты сейчас такое говоришь? Ты совсем слетел с катушек? Домой приедешь, мы еще поговорим.

Она бросила трубку, не дав мне сказать, что домой я не приеду.

После этого разговора я вспомнил Филиппа. Видимо, я и правда был подобен ему, мы различались лишь тем, что я был более пассивным выражением болезни души, а он – активным. В нашем блоке я часто видел мальчика, похожего на него. Однако, если это и был он, то очень изменившийся как внешне, так и внутренне, иначе бы я точно почувствовал в нем прежнюю ненависть ко мне. Мальчик был другой, словно подменили, он ни разу на меня не посмотрел. Его взгляд не падал на меня напрямую, он смотрел на меня через отражения в стеклах, исподтишка, из толпы. Может, это и был Филипп, но, кажется, силы его иссякли и больше не били через край. Я стал ощущать в нем что-то еще, этот мальчик больше не был один, в его душе что-то поселилось. Он стал подобен мне.

Я вспомнил тот момент, когда нож входил мне в живот, нежно разрезая плоть. Лезвие стремилось к самому центру, кровь медленно текла каплями по нему, огибая со всех сторон, поблескивая на свете луны. Стояла тихая ночь, в квартире слышались лишь едва различимые шаги кошки и собаки, которые бегали в моей комнате, пока я сидел в гостиной. Гостей тут больше не будет.

Следующим своим действием я достал лезвие и откинул его прочь, словно обжегся об его рукоятку, которую еще минуту назад усердно сжимал как последнюю надежду на существование, прерываемое в этот самый миг.

— Прощай, мир, — подумал я и упал на пол.

Кровь растеклась по полу, а на звуки падения прибежали двое моих самых близких друзей.

Я по очереди погладил кошку и собаку, в последний раз посмотрел в их глаза, полные страха, и заплакал. О боже, как я их любил! Я был готов жить только ради них дальше. Кажется, мне просто нужно было находить в каком-либо существе смысл своего существования, чтобы жить дальше.

Когда я плакал в туалете от того, что на меня накричал отец, я не должен был издавать ни звука, ведь иначе последовало бы продолжение. Тогда со мной рядом сидела моя кошка, которую я с усердием и часто гладил. Она смотрела на меня своими глазами и не понимала, отчего я так извиваюсь и держусь за горло. Я хотел перекрыть доступ кислорода, но слишком её любил, чтобы показать ей, как умру. Тогда бы она увидела в своей жизни полный цикл моего существования — от рождения до самой смерти. А я не хотел ей такой участи, поэтому убрал руку от горла и сильно прижал её к себе. В силу своего характера, она недовольно сопротивлялась, но, поняв, что ситуация безвыходная и я её не отпущу, смирилась и покорно сидела в моих объятиях.

Но сейчас всё иначе, я не остановился, довёл дело до конца. Боже, как бы я хотел вернуться в тот момент и обнять их крепче, чем получилось в итоге. Я умирал на глазах тех, кого любил больше своих родителей. Не знаю, любили ли они меня, но я благодарен им, что тогда они оказались рядом.

— Спасибо и прощайте, мои, — я стал гладить кошку — Кубик и — переместив руку на голову собаки — Бритни. Я буду вас любить вечно, так же вечно, как и моя смерть.

Очнувшись в больнице, я первым делом вспомнил о них. Чувство любви никуда не делось.

— Значит, я точно выжил, — подумал я, — иначе бы не чувствовал ничего.

— Я больше не хочу видеть этих людей! — в истерике кричал я, когда однажды меня отчитывали за то, что я прошелся с одноклассниками дольше, чем планировалось, попросту задержавшись, общаясь о видеоиграх.

— Будешь так говорить, зрение потеряешь, — отвечала мне совершенно спокойно мама, — не каркай, дурень.

Так оно и случилось, через несколько недель у меня обнаружили заболевание, при котором я не смогу видеть своими глазами чётко. Исправить это можно было лишь операцией на глаза за большую сумму. Я решил отложить это дело на потом, но тем не менее на меня одели очки. Я перестал видеть лица людей.

4.

Больше оставаться в стенах, где мне была противна моя жизнь ещё более, чем раньше, я не собирался. Поэтому, собрав свои немногочисленные вещи в сумку, решил уйти. На вахте, у самого выхода, обычно сидела дежурная врач и охранник. Однако, когда я выходил, их там не оказалось. Словно испарившись, они не попадались мне на глаза до самых ворот территории больницы. Только тогда я понял, что лежал в психиатрической больнице моего города. Странно, я думал, что это обычная больница.

Шрам на моём животе был ещё свежим, видимо, выписали недавно и сразу сюда. К сожалению, спасли, жаль, что так успешно. Но это больше не имело смысла, ведь домой после такого возвращаться я не хотел. Мой путь виделся мне впереди – через лес. Не спеша переставляя ещё не окрепшие после бездействия ноги, я шёл в самую чащу леса, в которой видел свой единственный путь в жизни. Позади меня, возле самой ограды больницы, сидели моя кошка и собака, а ещё лучший друг – плюшевый медведь. Оглянувшись, я с улыбкой посмотрел на них, медведь помахал мне лапой и обнял моих питомцев. Я их любил одинаково – они были единственными существами, к которым я бы мог обратиться за советом.

Странно, наверное, но так сложилась моя жизнь, что я вновь обратился к тёмной воде в чаше, по краям которой я блуждал уже многие годы. Вода притягивала меня, я взглянул в неё всё теми же серыми глазами и увидел там привычное мне отражение, искривившееся в улыбке. Мне пришлось вернуться к нему снова.

Глава 12. Цветочное поле

Запах страниц книг с давних пор вызывал у меня похожее наслаждение, что и от бензина на заправках. Приятный аромат наполнял нос и охватывал мимолетной радостью всё тело, мышцы расслаблялись, а мозг настраивался на хорошее времяпрепровождение за чтением.

Вокруг летали птички, восстанавливая свои домики после зимы, собирая ветки, пух, мох, листья для своих гнёзд, которые пострадали от зимы хуже, чем птицы, прилетевшие с юга. Яркое солнце светило сквозь хвойные ветки деревьев, бросая своими игривыми, проснувшимися после спячки лучиками по мху и обломанным веткам, которые покрывали всю землю вокруг пня, на котором я сидел.

На мне была лёгкая курточка и тёплые штаны, которые я забрал с собой из больницы. Вообще, у меня было не так много одежды, поэтому потеря не ощущалась грузом на сердце. Прихватив с собой одну единственную книгу, я читал её, поедая пирожок с повидлом, который мне выдали на завтрак. Сразу съедать такой деликатес я не хотел, поэтому завернул его в салфетки и оставил, но тогда он пришёлся как никогда кстати. Не хватало только тёплого чая из термоса для полного расслабления, но это мелочи.

"Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощания.

— Я буду плакать о тебе, — вздохнул Лис.

— Ты сам виноват, — сказал Маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил...

— Да, конечно, — сказал Лис.

— Но ты будешь плакать!

— Да, конечно.

— Значит, тебе от этого плохо.

— Нет, — возразил Лис, — мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.

<...>

И Маленький принц вернулся к Лису.

— Прощай… — сказал он.

— Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

— Самого главного глазами не увидишь, — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей всю душу.

— Потому что я отдавал ей всю душу… — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Люди забыли эту истину, – сказал Лис, — но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

— Я в ответе за мою розу… — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить."

Маленький принц пришёлся как никогда кстати, поэтому, читая его уже в девятый раз, я с аппетитом поедал булочку.

— И всё-таки как повезло принцу. Он такой умный и добрый. Жаль, что я не смог быть таким же находчивым и проницательным, как он. Вот бы и я нашёл свою розу! — думал я, уже закрывая книгу после очередной главы.

Тогда я ещё не знал, что мне нужно будет не только отыскать свою розу, но ещё и различить, какая из них пускает свои лживые благовония для меня, а какая искренне будет любить.

После небольшого привала в лесу, я отправился дальше. Свой телефон я оставил в палате, предварительно отключив, чтобы мелодией звонка не привлечь к себе внимание раньше времени. О моей пропаже скорее всего заметят достаточно быстро, но я хотел обеспечить себе как можно больше времени, чтобы уйти как можно дальше. У меня не было карты, точного назначения – меня вело моё сердце и душа, которые плохого бы мне не посоветовали, раз я оказался аж в больнице. Конечно, вы можете подумать, что это было очень опрометчиво, я согласен с вами, однако избрав такой путь с самого начала, останавливаться перед финишем я не хотел вовсе. Поэтому лесные ветки трескались под моими ботинками, а взгляд устремился вперёд, где уже виднелась окраина леса. А за ней огромная поляна цветов.

Тысячи красок, подсвечиваемые солнцем, от которого они сияли еще ярче, ударили мне в глаза, когда я вышел из леса. Вокруг меня летали миллионы бабочек разных цветов, окрашенных в унисон цветам, которые покрывали всю огромную поляну, представшую предо мной. Рассекая гладь цветов ногами, я пробирался вперед. Ветер обдувал мое лицо теплым потоком, согревая с ног до головы. Глаза сами собой сомкнулись, и я погрузился в неописуемую эйфорию, рожденную на фоне бесконечной грусти. Я распростер руки и стал быстро бегать кругами, приминая под собой цветы всех сортов и запахов. Бабочки летали вокруг меня, описывая спирали, укутывая меня еще сильнее в атмосферу поля, на котором я впервые за столько лет почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Деревянная полка треснула. Десятки банок посыпались с нее на твердый пол. Яркие жидкости разного цвета проворно вытекали из осколков, словно освобождаясь из тюрем, в которых томились столько лет. Они на свободе. Вдруг я почувствовал невероятную легкость. Тело охватила слабость, расслабившая все мышцы, и я перестал контролировать свои движения. Я стал танцевать на поле, полном радости, удовлетворения, воодушевления, благодарности, надежды, умиротворения, восхищения, гордости и… любви.

Руки и ноги словно потеряли вес, они улетели высоко в небо к бабочкам, которые поднимались все выше и выше. Глаза перестали быть частью головы и тоже отделились от меня, волосы стали по одному отходить от тела и разлетаться в разные стороны.

Я буквально рассыпался, но не в забвение и не в прах, а в вихре великого преображения. Это был не распад, а танец, знаменуемый Танцем Свободы Души. Каждая клетка, каждая молекула, каждый атом обретали свою собственную волю, свой собственный ритм, свою собственную песню. Я был теперь не телом, а движением, не формой, а чистой энергией. Моя сущность разливалась в пространстве, становясь частью воздуха, света, времени, ветра, звезд, земли и моря. Это было великое, всепоглощающее освобождение, когда Душа, сбросив оковы страданий и ограничений, впервые ощутила себя поистине безграничной, танцующей в вечном сиянии своего собственного, невыразимого бытия.

Танец мой привел меня к огромному дереву, которое высилось посреди поля. Его было едва видно с холма, но приблизившись, я отчетливо смог его разглядеть. Кора его была изрядно облуплена, будто солнце пыталось содрать с неё последние слои памяти. Вокруг него аккуратно росли цветки, словно окутывая его в свои объятия, не желая отпускать. Оно было частью этого места — места, где я почувствовал себя живым в последний раз.

Достав веревку из своей сумки, я стал все так же в танце обматывать ею себя. Толстая веревка туго стягивала мои руки и ноги, порой стирая кожу до крови. Ноги заплетались, а руки совсем не слушались. Пытаясь себя остановить после стольких попыток, я осознал, что дело проиграно. После этого меня понесло, как одуревшего – я стал наматывать веревку на дерево, сильнее сжимая ее вокруг своего тела, с особой яростью. На лепестках цветов виднелись красные капли моей крови, которая текла все быстрее и быстрее, однако я, не останавливаясь, привязывал себя к дереву дальше. Я ненавидел себя за все, что со мной происходило. Но резко отступив, я начал разматывать ее обратно. Через несколько минут я уже сидел на толстой ветке дерева. Вокруг его кроны начали кружить черные вороны, всем телом чувствуя холод смерти. Я застыл мертвым телом с петлей на шее на той самой ветке, с которой прыгнул. Это была еще одна попытка убить себя.

Темная гладь воды вновь предстала предо мной. Огромная чаша воды, на краю которой я стою. По рукам течет кровь, глаза уже не такие ясные, как прежде, волосы потрепаны и местами испачканы. Мой безразличный взгляд устремился прямо в отражение, где я увидел Его. Темнота воды больше не пугала, поэтому я смотрел в нее с полной уверенностью в том, что любой исход, что бы ни случилось, меня уже не сможет огорчить.

Так что? Все же решил откликнуться на Его предложение? - спросило меня отражение, расплывшись в улыбке.

Я не знаю... Не знаю, правильно ли поступаю, но я больше так не могу. Это невыносимо. Я не хочу возвращаться домой вновь. Мне снова придется запечатать эмоции, только что я выпустил их всех, испытал незабываемую эйфорию от всего Танца. Я не хочу лишаться этого всего и отправляться домой. Они найдут меня... Я не хочу прятаться, не хочу услуживать, чтобы быть любимым. Хватит...

— Это можно легко исправить, если ты примешь его предложение. Наше предложение.

Слезы выступили на моих глазах, и я стал, загибаясь, рыдать.

— Я ненавижу их всех. За что они так со мной? Что я им сделал? Я готов был полюбить весь мир, даже если не знал как. Но им было плевать! Им было всегда плевать. Даже на то, что я чувствую. Поэтому я просто не знаю, как жить дальше...

— Чувство любви — сложное чувство, которое не подвластно многим. В столь ранние годы ты задался этим вопросом, и логично, что пришел в тупик. Но ты сможешь отыскать в себе ответ на свою дилемму, всему нужно время. Многие из тех, кто говорил, что любит тебя, не ощущали этого вовсе. Это было что угодно, но не любовь, она другая, и ты это знаешь. Ты не можешь описать это, но сердце не обманешь, ты не чувствовал себя любимым, — послышалось из-за спины.

Черные руки обняли меня за плечи, и я почувствовал леденящий холод. Чье-то дыхание слышалось под самым ухом. Это был Он.

— Ну так что? Примешь мое предложение? — спросил Он.

Отражение в воде пропало, ехидно улыбаясь.

— Филипп тоже просил помощи. Ему уже начали помогать, он сможет вылезти, а вот ты... Твоя судьба только в твоих руках, ты не сможешь ее отдать никому другому. Только если мне.

— Я не знаю... — так же неуверенно отвечал я.

Зловещий смех отдавался эхом в темном пространстве чаши. Существо отпрянуло и, взглянув на меня исподлобья, упало прямо в необъятную тарелку. Вода приняла его как родного, да так, что ни брызгов, ни волн не пошло. Через секунду я вновь увидел отражение, но не самого себя, а того самого Существа, которое только недавно упало в воду.

— Так это был ты? — спросил я.

— Да. Отражение и Я — одно и то же. Просто так с тобой разговаривать было проще. Было проще звать тебя.

— Вот как. Понятно.

— Я уже устал ждать. Я готов спасти тебя, мой мальчик, от всех твоих страданий. Лишь защитив тебя, я смогу успокоиться, а до тех пор я буду звать тебя все громче, пока ты не примешь помощь. Ты не должен так страдать, пробуди меня в себе, и я спасу тебя. — Он протянул мне руку, которая, нарушив гладь воды, вышла ко мне на сушу. — Пошли, пошли, мой маленький мальчик.

Последнее колебание. Я протянул свою руку, тот, едва наши конечности соприкоснулись, протянул свою еще сильнее и схватил меня, утаскивая под воду. Его рука была ужасно холодной и костлявой, запах от нее исходил отвратительный, да так, что даже под водой было ощутимо. Но она показалась мне такой родной, словно я держал за руку сам себя.

Я панически боялся глубины, но тогда шагнул, полный уверенности, что смогу спастись только там, где обитает мой страх. Раньше я не знал, что страх сможет меня спасти, но потом убедился в этом сам.

Существо обнял меня, сильно прижав к груди, и сказал:

— Теперь все будет хорошо, Синдзи, я спасу тебя от этого мира. Ты больше не будешь плакать. Во что бы то ни стало, я собственным телом буду защищать тебя от уродов этого мира, которые не оценили тебя вовсе. Я тебя люблю, мой маленький мальчик.

В его словах выражалась забота и тепло, которого не почувствуешь, прикоснувшись к его телу. Порой чувства выражаются не телом, а словами, поступками, на которые готов пойти человек ради другого. Чувства слишком сложные, чтобы описать их в одном предложении, даже в двух. В них нужно просто верить, как поверил я Существу.

— Я приду за тобой на цветочном поле так быстро, как только смогу. Жди меня там, – последнее, что сказал мне Он, перед тем, как вся эта темнота рассеялась вокруг меня.

Мое тело повисло в невесомости легким грузом, хаотично вращавшимся под лучами солнца. Эйфория вновь растекалась по телу, захватывая все новые его части, что способствовало полету.

Едва открыв глаза, я увидел темные ноги человека, стоявшего предо мной.Мерзко копошащиеся внутри черви уже разъедали тело, причиняя невыносимую боль. Глаза жгло, но я с трудом мог их распахнуть, сквозь кровавую пелену видя мир. Туго стянутая веревка перекрывала кислород, и я ощущал лишь пульсирующую боль и текущую кровь. Одно движение – и кровь вновь потекла по телу, капая на яркие цветы вокруг, и без того залитые кровью.

— Какое прекрасное место для смерти, — сказал человек и наконец отвел взгляд от меня в даль цветочной поляны. – Тебе еще рано, я прав?...

Я с усилием поднял на него взгляд и произнес:

— Да... очень рано...

— Не переживай, теперь все будет хорошо. Я не дам тебя в обиду.

— Они... они не найдут меня? — хриплым голосом, почти шепотом, спросил я.

— Нет-нет. За это тоже не переживай. Я спрячу тебя так глубоко, что ни единая рука человека не прикоснется к тебе.

Он пробежался взглядом по телу, покрытому множеством шрамов и ссадин. Огромные синяки на ногах и руках окрасились в ярко-синий цвет.

— Я обещаю тебе, мальчик мой. Теперь все будет хорошо.

Приподняв за ноги, он развязал меня и, неся на руках, стал уходить с поля в том же направлении, из которого пришел. Я лежал на его руках, не ощущая холода, лишь тепло и заботу. Его путь пролегал через бесконечное, живое полотно, сотканное из мириадов цветов. Солнце, ласковое, но властное, заливало все вокруг потоками золотистого света, заставляя каждый лепесток сиять и переливаться. В воздухе стоял неповторимый, пьянящий аромат – сладкая симфония, сотканная из запахов нагретых солнцем трав, медового нектара и тысяч раскрывшихся бутонов.

Поле простиралось до самого горизонта, бесконечным морем красок: здесь были огненно-красные маки, дерзко поднявшие свои бархатные головки к небу, нежно-голубые васильки, словно кусочки чистого неба, золотистые лютики, рассыпавшиеся солнечными брызгами, и пурпурные колокольчики, таинственно шепчущие в легком бризе. Прозрачные лепестки колыхались на ветру, создавая иллюзию живого, танцующего ковра, по которому играли солнечные блики и пробегали причудливые тени.

Каждый его шаг сопровождался легким шелестом, а над цветами жужжали пчелы, усердно собирая нектар, и порхали разноцветные бабочки, словно ожившие цветы. Воздух был чист и свеж, пропитан этим чудесным, почти осязаемым ароматом, который хотелось вдыхать полной грудью снова и снова. Это было место, где время замедляло свой ход, растворяясь в безмятежности и красоте, а каждый вздох наполнял душу ощущением чуда и гармонии с миром. А за нами по пятам шли трое мои самых лучших друзей. Бритни весело виляла хвостиком, а на ней сидел мой плюшевый мишка, едва удерживаясь, чтобы не упасть от скорости. Кубик перепрыгивала цветы, как кочки на болоте, она была не особой любительницей шмелей и ос, которые обычно и летали вокруг пахучих цветов.

— Спасибо тебе... за все, – все так же хрипло сказал я и надолго уснул.

— Спи, мальчик мой, теперь тебе не о чем переживать — он нежно погладил меня своей черной рукой, от которой несло гнилью.

Сон был для меня высшей формой доверия. Так я и доверился себе.

Пять лет отмерили свой срок, и вот, накануне моего дня рождения, угасли последние искры в жизни Бритни и Кубика. Моим единственным немым свидетелем остался лишь старый плюшевый медведь. Странная тишина поселилась внутри: я не почувствовал ни жгучего желания плакать, ни той облегчающей тяжести слез, хотя каждая клеточка помнила и любила их. Возможно, дело было в ином – в том, что теперь меня оберегал и направлял другой, более могущественный страж: мой новый друг - Я.