Цирк

Цирк

- А мы точно не опоздаем? – потребовал ответа десятилетний сын, ерзая по затертому сидению троллейбуса.

- Точно, - ответил Юрий Петрович без особой уверенности. "Рогатый" прочно встал в пробке, окруженный стаей надменных, самоуверенных иномарок. Мокрые от дождя средства передвижения как могли мешали друг другу и хищно сверкали багровыми фонарями.

«Обложили, как волки оленя…» - огляделся Юрий Петрович сквозь окна полупустого троллейбуса. С моста, на котором так некстати запнулось движение, купол цирка был виден в деталях, несмотря на мелкую, сеющую с неба мряку. До представления оставалось двадцать минут.

* * *

Нельзя сказать, что Юрий Петрович был влюблен в цирк. Скорей – ему нравилась атмосфера. Будучи человеком средним, он любил посещать места, в которых чувствовал себя уверенно и комфортно.

«Уверенность приходит с мастерством, а мастерство – с опытом», - сказал когда-то один человек, не уточнив, правда, по какому поводу. А может и вовсе без повода, но к Юрию Петровичу эта мудрость имела конкретное отношение.

Поскольку по части цирка человек этот был мастер. А опыт пришел к нему еще в годы, когда он водил на программы повзрослевшую теперь дочь. С тех пор ему точно было известно – куда садиться, чтобы все было видно, а до туалета – недалеко, когда купить вату, когда – лимонад. Знал он также, куда бежать, чтобы успеть «отхватить» бутерброд в буфете. Наконец, знал, где находится сам буфет, скрытый от глаз так искусно, что большинство зрителей и не догадывались о его существовании.

И вот, с носовыми платками, салфетками, со всем своим опытом человек этот беспомощно застрял в пробке. В двух шагах от блестевшего под дождем, мокрого купола…

- Ну, слава Богу! Теперь точно не опоздаем, - довольно выпрямился Юрий Петрович. Троллейбус вдруг бодро взял с места, уверенно отрываясь от зазевавшихся «хищников».

Кто знает, радовался бы он, знай наперед о грядущих событиях… Но грядущее – на то и грядущее, чтобы быть скрытым от нас. Что, надо сказать, весьма милосердно.

* * *

В фойе они влетели с первыми аккордами марша. «Зачет», - похвалил себя Юрий Петрович, предъявив билеты старушке в форме цвета «бордо». Огни в зале погасли, и заслуженный работник культуры подсвечивала себе миниатюрным фонариком. Подмышкой другой руки она усмиряла расползающуюся то и дело кипу программок.

- Программку не желаете? – поинтересовалась старушка, возвращая билеты.

- Недорого, - едва улыбнулась она. – И в первом ряду посажу, - шепнула бабка… и подмигнула.

А вот этого Юрий Петрович никак не любил. Как вполне состоявшийся обыватель, он не терпел перемен, а фраза «Дай мне подумать…» давно стала визитной карточкой взвешенного, серьезного человека.

И сейчас у него не по-хорошему зазвенело в обоих ушах, отчего он чуть было не подумал: «Да провались ты со своими програм…» Но, как человек вежливый, позволил себе лишь: «Что ж ты, бабуля, ко мне прицепилась?..»

Додумать ему не дали. Судьба в ангельском облике дергала за рукав и шептала:

- Ну пойдем в первый ряд…

Устоять было невозможно. «В конце концов, - рассудил Юрий Петрович, - и в первом ряду люди живут…» После чего решительно двинулся навстречу провидению.

Когда на арену грациозно выпорхнули танцовщицы, он, грешным делом, подумал, что быть в первых рядах не так уж и плохо. Затем, не так грациозно, по кругу побежали верблюды, и Юрий Петрович стал прикидывать, прочно ли держится на ногах эта туша и сколько в ней центнеров живого веса. «Интересно, - злорадно подумал он. - Кому больше обрадуются зрители – вывалившейся за манеж танцовщице, или рухнувшему через перегородку верблюду»? Шутка собственного сочинения ему понравилась, он понемногу стал привыкать к роли зрителя первого ряда.

На самом деле, дети в цирк ходят «на клоунов». Если сынишке те нравились, после представления он говорил: «Хороший цирк, но клоунов мало». Если нет, что было редко, он просто молчал.

Всех клоунов городской труппы, как и артистов, Юрий Петрович давно знал в лицо. И это были хорошие клоуны. Они честно доводили детей до икоты и вызывали покровительственные улыбки у взрослых. В этот раз что-то было не так: на манеже работали «местные», а никто не спешил веселить почтенную публику. Хотя первое отделение явно подходило к концу. «Не понял. А клоуны где?» – заподозрил неладное Юрий Петрович, свернув крышку бутылке с лимонадом.

Тут свет в зале погас, под куполом воцарилась относительная тишина, сопровождаемая легким гулом и привычным поскрипыванием древних кресел.

И это смолкло, когда вверху раздался громкий щелчок.

Одновременно из мрака луч вырвал фигуру.

Одежду существа составлял балахон с огромными пуговицами, бритую голову украшал красный гребень, нелепо колыхавшийся в такт движениям. «Что-то новенькое», - насторожился Юрий Петрович, машинально глотнув из бутылки. Существо, между тем, подало голос, усиленный пристроенным ко рту микрофоном.

Речь его была такой же странной, как и одежда: дикая смесь английского, русского, разбавленная, к тому же, петушиным кудахтаньем. Прислушавшись, Юрий Петрович с удивлением обнаружил – хоть смысл слов ему и не ясен, но что в целом хочет сказать этот субъект, понять можно.

Чудовище неспешно спускалось к манежу, откровенно любуясь каменеющими в сидениях зрителями. «На нервах играет, гад», - догадался Петрович, приложившись к бутылке. «Как они пьют эту гадость? – пытался отвлечься он мыслями. - Вот в наше время - «Ситро», «Буратино»…

Скрывая, что ему тоже не по себе, Петрович решил вести себя немного развязно, отчего с грохотом уронил посудину на пол.

В груди что-то сжалось. Тихо-тихо, стараясь не скрипнуть, он наклонился, нащупал бутыль и уложил ее на сидение сзади. Затем медленно выпрямил спину...

Луч резанул по глазам. В ореоле возникла бритая голова, палец нацелился в грудь, голос на «тарабарском» велел подняться. «Влип», - мог бы подумать Юрий Петрович, но никаких мыслей на тот момент в голове его не возникло. Он покорно встал с кресла, сзади с грохотом свалилась подлая бутыль…

Пытаясь хитрить, Юрий Петрович заозирался, намекая, что в зале есть намного достойнее, потом попытался сесть в кресло… Но! Деспот остался неумолим, и Юрий Петрович поплелся к барьеру, ощущая в ногах непривычную слабость.

- Подсадная утка, - шепнул соседке мужчина с лицом цвета перезревшего помидора. – Но натурально играет.

Юрий Петрович, конечно, этого не услышал. В ушах у него звенело, перед глазами плыли круги, и вообще, чувствовал он себя плохо.

На ватных ногах, неспортивно вывалившись за барьер, избранник вышел на середину. Манеж вспыхнул вдруг ослепительным светом, зал грохнул аплодисментами, спина Петровича мгновенно покрылась испариной. Дальнейшее происходило перед ним, как в тумане…

Ловко играя вниманием жертвы, злодей подкрался сзади и напялил Петровичу на голову какую-то ерундовину. Хохоток, прокатившийся в зале, не добавил оптимизма несчастному. Мерзавец, меж тем, пожал ему руку и предложил, с коварной ухмылкой, поучаствовать в странном соревновании.

Никогда еще порядочному отцу семейства не доводилось выполнять приседания, более унизительные и неприличные. Вдобавок, из него непонятным образом вывалилось яйцо. Петрович тупо смотрел на предмет, хлопая для чего-то себя по карманам. Ну не было у него никакого яйца… Он точно помнил.

Подленько захихикав, злодей ловко схватил проклятую штуку и всучил жертве, деликатно прикрыв от зрителей. Разумеется, все всё увидели. Смех, пробежавшийся по рядам, стал тому подтверждением.

«На десерт» надлежало прокукарекать, как того требовал учитель-петух. Пересохшее горло Юрия Петровича родило такое… Что зал вдруг умолк, а лысый смекнул, что парня пора возвращать на место.

Снова вывалившись за барьер, Юрий Петрович с ужасом обнаружил, что элементарно не видит. И совершенно не представляет теперь, где его место. Чья-то ладошка схватила за руку, затем повела его, как слепого, вдоль ряда. Сверху задорно грохнули маршем, конферансье объявил долгожданный антракт.

* * *

Поняв, что на него свалилась известность, вновь испеченный «артист» поспешил укрыться в буфете. Там, за уютным столиком он успокаивался и приходил в себя, глядя, как сын уплетает сосиску (аппетитно жующие дети всегда действуют на родителей успокаивающе).

- Пап, а ты был смешнее клоуна, - отпустил комплимент сынок, чавкая и не сводя с папаши лукавого взгляда. Юрий Петрович лишь улыбался, да прихлебывал лимонад, с удивлением отмечая, что вкус у напитка не такой уж и мерзкий.

С третьим звонком Юрий Петрович восседал в своем кресле, справедливо считая, что вклад в искусство он уже сделал, и теперь может спокойно предаться отдыху. Хрустя кукурузой, они смеялись над проделками милых собачек и, затаив дыханье, следили за полетом воздушных гимнастов.

Так, по-домашнему, могло все и кончиться… Если б не кое-что…

* * *

Верней – «кое-кто»… Теперь этот тип проявился в другом конце зала. Без гребня, но с той же гадкой ухмылкой на шкодливой физиономии.

- Готовься… Твой выход, - ткнул отца локтем внимательный сын.

- Снаряд в одну воронку дважды не падает, - прошипел тот в ответ и услышал, как хрустнули на подлокотнике пальцы.

«Спокойствие, только спокойствие», - приказал себе Юрий Петрович… И заволновался уже по-настоящему. «А не пересесть ли, от греха»? – родилась, наконец, в голове разумная мысль. «Пронесет…» - заглушила ее мещанская легкомысленность, толкая безропотный организм к катастрофе.

- Опять?!! – поперхнулся кукурузой Юрий Петрович, когда перед ним снова возникла башка мучителя. Очевидным стало – мерзавец твердо решил «профилонить» и нашел себе недурную замену.

Переполненный возмущением, Юрий Петрович попробовал выпихнуть отпрыска. Тот с недетской силой вцепился в сидение, не желая себе лавров родителя. Клоун выждал какое-то время, философски разглядывая возню близких родственников, затем выдал три вполне русских слова: «Не-ет! Папа… Звезда».

И снова он на манеже. Как голый в Доме культуры. Соскучились? Здрасьте!

Надо сказать, что, хоть Юрий Петрович и спускался вниз по эволюционной лестнице, карьера его на арене уверенно двигалась в гору. Теперь ему доверили изображать четвероногих друзей человека.

Чтобы выставить новичка поглупее, лысый разбойник опустился до примитивной уловки. Объяснив, в дурацкой манере, что от «стажера» требуется лишь повторение, хитрец ловко засеменил по ковру на «полусогнутых». «Не на таковских напал», - Петрович твердо решил вести на манеже свою игру. И прошелся, хоть и на «согнутых», но – весьма чинно, не уронив при этом ни капли достоинства. Публика отозвалась одобрительными аплодисментами.

Тогда злодей опустился ниже и пошел мелким бесом, касаясь коленками пола. Молниеносно раскусив коварный маневр, Юрий Петрович покивал головой, мол – не обманешь, после окаменел лицом и выдал такие коленца, что зал взорвался аплодисментами. Публика была на его стороне. «Знай наших», - отвесил он поклон зрителям, стоя на коленях, как перед иконами.

Ничего не осталось прохвосту, как пуститься «ва-банк». Подленько улыбаясь, он спустился на четвереньки, повилял, как собачка, "хвостом", и... пошел по манежу, дрыгая очередно то правой, то левой конечностью. Зал замер, как перед пенальти…

То, что изобразил Юрий Петрович, описанию не поддавалось. Так же, как и то, что началось в зрительном зале…

Дети икали. Мамаши спасали чада водой, однако, взглянув на арену, выдавали истеричное: «Га, га, га!..» После алчно хлестали из горла минералку.

- Не могу-у!!! – стонала женщина в лисьей шубе, утираясь слетевшим с головы париком.

Чудный мальчик в первом ряду тыкал в Петровича пальцем и дергал рукав гражданина с «помидорным» лицом. «Хочу такую собачку…» - ныл несчастный ребенок. Гражданин отдувался, хрипел, сморкался, внутри у него что-то булькало. Чем все кончится, не ведал никто…

Крупный успех впервые вошел в жизнь Юрия Петровича, и насладиться им он желал в полной мере. Стоя на четвереньках, с улыбкой собаки Баскервиллей, он впервые чувствовал себя на своем месте. Если бы утром ему сказали, что вечером он будет стоять на арене… На четвереньках и абсолютно счастливый… Петрович повертел бы у виска пальцем.

А теперь большого труда стоило лысому вернуть звезду манежа на место. В зале азартно крикнули: «Бис!» В глазах у Петровича блеснули слезы…

- Учись, пока я жив, - плюхнулся он на сидение. Мальчик молча пожал отцовскую руку.

* * *

В третий свой выход Юрий Петрович держался, как мастер жанра. Обнаглев в конце даже до реверанса, он сорвал шквал заслуженных аплодисментов, и долго еще стоял на арене с поднятыми руками.

Уже не казался чудовищем клоун, а когда оркестр в последний раз грянул марш, сынишке едва удалось урезонить папашу, рвущегося на поклон вместе с артистами.

Прощался зал с ними стоя. Ощутив себя частью веселого братства, Юрий Петрович едва не лишился ладоней, чествуя тех, кто помогал ему на манеже. В носу предательски защипало, он схватил сына за руку и быстро направился к выходу.

У двери стояла та же старушка.

- Не забывайте нас, - произнесла она молодым, удивительно приятным для слуха голосом. И подмигнула...

Вечер выключил дождь и рассеял вокруг мягкий свет фонарей. Прыгая то на правой, то на левой ноге, мальчишка что-то себе напевал, согревая ладошкой руку отца.

«Как цирк?» – по привычке хотел спросить Юрий Петрович. Потом передумал и тоже пустился вприпрыжку, немного фальшиво насвистывая марш «Огни цирка».

Капуста

Комната представляла до боли привычное зрелище: за единственным столом сидели Саня и Юрик, от третьего сожителя в поле зрения попадали ноги, вытянувшиеся на кровати и кооперативные туфли, покоящиеся рядом на табурете. Надпись «Гермес», выполненная на английском, автоматически поднимала обувь над уровнем пола.

Саня хлебал гороховый суп. Юрик решал задачи для первокурсников. Лаплас и Ньютон возмутились бы фактом, что задачи, решенные с помощью их замечательных формул, идут всего по тридцать копеек за штуку.

- Тс-с-с!.. – приложил Юрик палец к губам, заметив, что меня распирает от срочного сообщения. – Андрюха читает…

Шагнув из импровизированной прихожей, отгороженной от «спальни» внушительным шкафом, я узрел Андрюху полностью. Кроме ног, пружинная кровать уместила туловище, две руки и голову, скрытую «домиком» распластавшейся на ней, книгой. «Зигмунд Фрейд. Сны и сновидения», - прочел я скорее автоматически. Андрюха всегда засыпал под покровительством этого автора.

- Капуста… - стало первой моей попыткой привлечь внимание.

- Кого? – застыл с открытым ртом Саня. Юрик демонстрировал полное погружение в физику.

- Капуста нужна? – прикидывал я, кто первым кинется меня обнимать.

- Кому? – кинул внутрь порцию деликатеса Саня и замер с выражением ожидания на лице.

В комнате стоял густой дух гороха. Новые туфли Андрюхи воздуха тоже не озонировали, хотя и вносили свой вклад в колоритную атмосферу совместной жилплощади.

- Ну не кроликам же, - лопнуло золотое мое терпение. – Я говорю, деньги нужны?

Саня захлопнул рот, Юрик застыл, в прямом смысле слова шевельнув левым ухом.

- А че делать? – настороженно спросил Саня, отложив ложку в сторону.

- Бабульку одну топором тюкнуть, - решил я еще набить себе цену.

Андрюха тревожно всхрапнул во сне.

- Не-е… На шлакоблок я больше не подписываюсь, - заподозрил неладное Саня и снова малодушно схватился за ложку. Юрик опять отдался законам Ньютона.

Безумные девяностые, хозяйничавшие тогда в стране, заставляли студентов рыскать по городу в поисках приработка к отощавшей стипендии. Мы также не были исключением, но, если Юрик умудрялся промышлять трудом интеллектуальным, остальные обитатели комнаты с тупым постоянством нарывались лишь на физический. Апогеем совместной деятельности стал шлакоблок. Вернее – его погрузка.

Как тело, шлакоблок не представляет ничего необычного для человека с неоконченным высшим: десять кило по весу, ноздреватая структура поверхности, и две пустые ячейки внутри. Вода, заполняющая ячейки свежевыпеченного материала - горячая, и отправляется всегда на живот человека с неоконченным высшим, когда тот, натужась, сдергивает предмет с поддона. Дальше объект немилосердно жжет руки и безбожно дерет живот, политый до того кипятком.

Ребенку, тайком стащившему пирожок, безо всякого «высшего» ясно – горячее нужно перекидывать с руки на руку. Однако, «пирожком» в десять кило особо не пожонглируешь, поэтому человек с образованием трусцой мчит в вагон, швыряет горячую дрянь в штабель, говорит «Хух!» и несется за следующим, слегка пошатываясь от переполняющего организм удовольствия. После погрузки он получает на руки половину стипендии, но понимает – еще несколько таких подработок, и его высшее так и останется неоконченным.

- Никаких шлаков, никаких блоков, - вздрогнул я от видения. – Овощи – вот что сделает нас богатыми.

- С этого момента – подробней, - пошел, наконец, деловой разговор. Даже Юрик, устав разрываться между наживой и заработком, со вздохом отложил в сторону ручку.

- Сколько? – спросил он тоном дельца, знающего, что почем в этом мире.

- Стипендия – за ночь! Каждому, - уточнил я, прикидывая, куда деть такую прорвищу денег.

- Не свистишь?.. – оторвал меня от расчетов нахал.

Нет, я не зверь, но пришлось указать товарищу на имеющиеся у него недостатки. И напомнить, сколько спортивного вида младенцев стучит к нам, требуя сатисфакции за подогнанные к ответу решения.

- Ну ладно, ладно… Надо подумать… - сделали мне одолжение.

- Да не думать надо, а будить, пардон, отрывать Андрюху от Фрейда и мчать на овощебазу, пока там без нас всё не выгрузили.

Дело шло к осени, компания нарядилась в ношеные, но еще приличного вида куртки, Александр к своему гардеробу подошел иначе. Не найдя ничего подходящего на своей личной полке, он погрузился в недра пугающего своей бездонностью шкафа. На свет, в результате, явилась дырявая волейбольная сетка, старые туфли Андрюхи, куча тряпья и стеганый ватник, донельзя полинявший от работы на воздухе.

- Вещь!.. – радостно вспыхнули глаза Сани.

Юрик брезгливо покопался ногой в тряпье, почесал рукой ухо, затем, подняв какой-то предмет, торопливо сунул находку за пазуху. Он стал скрытным с тех пор, как ему в шутку подложили под простынь гантели…

* * *

- Пробивать?.. – не поднялась у меня рука испоганить компостером аж четыре талона.

Пустой троллейбус, совершавший последний рейс, искушал распорядиться билетами как обычно: держать в кулаке наготове и хлопнуть компостером, когда в проходе мелькнет тень контролера.

- Давай по-честному, - неожиданно выступил Юрик. – На святое дело идем… - сказал он неискренне дрогнувшим голосом, затем задумчиво уткнулся в окно. Не поймешь иногда этого человека…

* * *

- Что?.. За морквой? – улыбнулся нам красным лицом симпатичный охранник.

- За капустой, - поправил его вежливый Юрик.

- Вещь!.. – не удержался сторожевой, ощупав рукав ватника Сани. И великодушно впустил затем грешников на территорию вверенного ему под охрану овощного рая.

«Рай» преимущественно погружен был во тьму. По-казенному скудно светились щербатые гирлянды ламп вдоль складов, да еще костры тревожили темноту кое-где, выдавая присутствие людей на этом острове овощного изобилия. Как город – на районы, база делилась на соответствующие кварталы. Названия на щитах были знакомы, из чего следовал вывод, что овощами у нас каждый район харчуется самостоятельно.

- Хотите – ждите! – двинула нервно плечом кладовщица Ленинского района. – Может, будет вагон… Вон, - махнула дама в сторону мерцавшего рядом костра, - видите, сколько желающих?

Все – и синий халат кладовщицы, и съехавшая набок ее прическа отдавали такой… зеленой тоской, что даже лампы (тоже горевшие вполнакала), не могли ее разогнать. Другой человек развернулся бы, наверное, и уехал, но нам, закаленным лекциями по истмату, терпения было не занимать...

Еще одно пламя осветило собой наши лица и территорию овощного района имени Ленина.

- Здорово, хлопчики, - прозвучал внезапно старческий голос, заставив вздрогнуть всю нашу компанию.

В слабо освещенном пространстве возникла сгорбленная фигура в мешковатых штанах и телогрейке, надетой поверх выцветшей рубашки из «байки».

- Откуда будете? – присел старец на ящик, устроившись так, чтобы свет не попадал на лицо.

- Из Горного… - ответил за всех Андрюха.

- Студенты?.. – оживился пришелец. – А с Донбасса есть кто? Дружок у меня был с Донбасса, в Брянке с ним чалились, - старик цепким взглядом прошелся по лицам, потом достал из пачки цигарку.

- У нас пол-института с Донбасса, - ответил Андрюха, шевельнул палкой костер и незаметно глянул на Саню.

Дед странным образом создавал напряженность…

- А-а… Ну молодцы, молодцы… - с третьей попытки раскурил старик вонючую «Ватру», пустил носом дым, после продолжил. – А вы, значит, подзаработать решили?

- Была такая мысль… - дал понять Саня, что не испытывает восторга от разговора.

Который, наверное, так бы и не связался, не влезь в него вовремя Юрик. Притом – самым неожиданным образом.

Изнывая от желания поучаствовать, он беспокойно ерзал по ящику, затем, решив, что время настало, авторитетно округлил рот, одновременно закидывая ногу на ногу (Юрик обожал подобные позы). Эти самые ноги и сыграли в итоге нехорошую шутку с оратором.

Служащие большинству наших граждан надежной опорой, они стали для него причиной падения. Катастрофического, притом, падения с ящика, подло уплывшего в сторону, как только правая нога водрузилась на левую.

Трудно было придумать более эффектное выступление.

- Высказался… - откомментировал Саня, проследив взглядом за траекторией тела товарища.

Дед гоготнул, не найдя объяснений такой форме протеста, потом мелко затрясся в приступе смеха, упершись руками в колени.

- Веселая у вас компания, - вернулся он к разговору, вытерев слезы. – Так вот что скажу я вам, хлопчики. Верней – попрошу. Ехайте вы… отсюдова…

Дед выдержал паузу, ожидая нашей реакции, затем указал кривым пальцем в сторону близкого к нам костра.

- Вы думаете, люди там греются? Не-ет, хлопчики. Это – «жильцы». При базе живут, на ней же и кормятся. А места на разгрузку по наследству передают… Надо вам – связываться с этой сволочью?

Повисла неловкая тишина, после чего «крестный отец» поднялся с места, повторил, словно мантру: «Ехайте…» И растворился в ночи, словно демон. Немощный, но опасный.

- Чертов дед, - ворчанием оборвал унылую паузу Юрик. – Совсем отбил охоту работать.

- «Коза ностра» какая-то, - согласился с ним Саня.

Андрюха хохотнул и добавил потом отвратительным голосом:

- Погнали до «хазы»?.. «Хлопчики».

Не знаю – от огорчения, или с расстройства не смогли мы пройти мимо вагона с валяющейся под ним капустой. Достигший зрелости овощ аккуратной горкой улегся на рельсы, будто в этом и заключалась цель его выгрузки.

- Неудобно возвращаться с пустыми руками, - высказал интересную мысль Юрик. И вытащил из под полы полотняный мешок.

- Прям – Эмиль Кио! – с восхищением потрогал Андрюха диковину. – А вынести как?

- А забор на что? – ответил Юрик в своей манере.

- Чтоб выносить?! – удивился Андрюха.

- Гениально… - издевательски хлопнул Андрюху нахал, после чего, словно хищник, нырнул за добычей.

Воровство, как известно, до добра не доводит. «С другой стороны – а где справедливость?..» - думали мы, столкнувшись вплотную с трехметровым забором.

Забор был добротным и гладким, как щеки у Юрика, не тронутые до сих пор жесткой щетиной. Сам Юрик, распластавшийся на нем, как у стены плача, стоял в напряженном раздумье, и не ясно, какие мысли тревожили его мозг. Изощренный, гибкий мозг человека, живущего в эпоху больших перемен, ожиданий и потрясений. Затем он повернулся, взглянув на нас как-то особенно. Как ребенок на кубики. Будто прикидывал, что построить из подручного материала.

Неприятно ощущать себя неодушевленным предметом...

- Ты и ты! – ткнул он пальцем в меня и Андрюху. – Делайте из рук стульчик.

- А ты! – указал палец на Саню. – Влезай сверху.

Нет, я понимаю, что Юрик – «мозг». И что все «на нервах»… Но это уж – слишком. «Кубики» ожидаемо взбунтовались и хором возмутились:

- А ты?!

Юрик выдержал паузу, посмотрел на нас пристально и сказал поразительную по своей наглости вещь:

- А мешок, стало быть, подавать будет Пушкин? Александр Сергеевич.

И закивал головой так презрительно, что действительно стало как-то… неловко. Как он это делает?..

Минуту спустя за забором послышался звук падения, Саня вполголоса сказал:

- Сделано…

После вытер руки о ватник, как рецидивист, совершивший привычное, бытовое злодейство. Осталось только достойно покинуть территорию базы…

- А капуста где? – поджидал нас с улыбкой тот же охранник.

- За забором, - буркнул Андрюха без выражения, на что тот заржал, снова с завистью ощупав Санин наряд.

* * *

- Куда?! – отдернулась моя рука от компостера после окрика Юрика. Поседеть можно с этим субъектом…

- Ты ж сам говорил!.. По-честному…

Серый свет занимающегося утра не проник еще внутрь троллейбуса, предоставив скудному освещению проявить фигуру с мешком, развалившуюся на сидении.

- То я когда говорил… - осклабилась в полутьме фигура. – А теперь мы – банда! – разъяснил Юрик, похлопав затем по мешку с кривой ухмылкой закоренелого уголовника.

Как быстро дурные привычки проникают в кору неокрепшего головного мозга…

«А что с этим делать?..» - впервые пришло мне в голову при взгляде на нашу добычу.

- Мы теперь месяц можем питаться, не выходя из комнаты, - прочел мои мысли Юрик. – Как подводники, - добавил, мечтательно направив взгляд в потолок.

«Бедные подводники…» - подумалось мне почему-то. У остальных членов «банды» идея тоже не вызвала видимого восторга.

* * *

Комната являла собой привычное зрелище. Юрик копался в формулах, Саня ковырял вилкой в тарелке с тушеной капустой. Меланхолично поддевая коричневые полоски, он подолгу разглядывал их, после чего со вздохом клал обратно в тарелку. Андрюхину койку всплошь устлали головки осточертевшего овоща.

- Преставился?! – перекрестился я от непривычного зрелища.

- Изошел на капусту, - мрачно ответил Саня, выразительно глянув на Юрика.

- Кому не нравится – может не есть, - ответил тот, не отрывая взгляд от тетради.

- А где кастрюли? – прошел я к кухонному закутку. – Может, сварганим чего? Жрать хочется…

- А нету их, - с садистским удовольствием сообщил Саня, разглядывая Юрика, как лягушку под микроскопом.

- Этот, - кивнул он в его сторону, - в шкаф кастрюли пристроил.

- Зачем?! – вечер все больше напоминал передачу «Что? Где? Когда?».

- Капусту в них квасит…

- В шкафу?!

- Оне говорять, - продолжил кривляться Саня, явно испытывая от этого удовольствие, - когда не в шкафу, то сильно воняеть. К нам, мол, и так девчонки ходить перестали.

Комната капитально пропахла духом готового к разложению овоща.

- Может, раздать?.. – заикнулся я неуверенно.

- Да котят легче раздать! – взорвался вдруг Саня. – У меня уже, когда стучу, спрашивают: «Ты без капусты?..» А выбросить – эти не «позволяють».

- Тебе бухтеть, Саня, как с горки катиться, - оторвался, наконец, Юрик от физики. – Мяса достать – таких голубцов настрогаем…

В дверях, с загадочной ухмылкой, появился Андрюха. Павлином пройдясь по комнате, он с победным видом сел на капусту и торжественно сообщил:

- Обои…

- Кого? – отложил вилку Саня.

Юрик в прямом смысле слова шевельнул левым ухом…

День водителя

- Проходим… Проходим… Не заде-рживаемся… - голос водителя звучал на той замечательной ноте, что находится точно по центру между полюсом радости и печали.

- Оплата на вхо-де… - тянул он привычный, въевшийся в подсознание текст.

- Сколько? – спросил раздраженно пассажир с густыми усами.

- Семь, - ответил шофер, исподлобья глядя бесстыжими, совершенно бессовестными глазами.

- Ну вот!.. – хлопнул себя по ляжкам усач. - Снова подорожало!

Показалось, он даже обрадовался данному факту и своей проницательности.

- Когда ж вы нажретесь?.. – поинтересовался, расплачиваясь, но – беззлобно. Будто спросил: «Сколько времени?»

- Когда вы наездитесь, - так же беззлобно ответил водитель.

- Проходим… Рассаживаемся… Не задерживаемся…

- По пенсионному можно?

- Можно, бабуля. Сегодня все можно.

«День сегодня особенный, что ли?» - удивился я, достав из кармана наушники.

Маршрутка плавно тронулась с места, три кресла сзади себя водитель оставил незанятыми.

«…Чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофер…» - грянуло с какой-то волны, я расслабился, созерцая одетые в красное с желтым деревья.

Осенний пейзаж требовал масштабных раздумий, однако реклама с «биг-бордов» уводила капризную мысль со стези философии.

Особенно сбивали с настроя тыквы, выписанные неизвестным художником так искусно, что дрожь пробирала при взгляде на овощи в балахонах, оскалившиеся в ненормальной, потусторонней ухмылке. Картина, насколько я понял, должна была создавать атмосферу праздника. О чем сообщала надпись, сделанная на английском.

Народ эти поздравления не читал, а большей частью подремывал, поскольку английские буквы давно рождают у наших граждан чувство тревоги и недоверия. Слишком уж часто товары «товары оттуда» оказывались, мягко сказать, не оттуда. Явление называлось – «развод».

«Остановка…» - сообразил я, ткнув носом в спинку сидения. Тормознув, водитель принял на борт троих жизнерадостных, необычных на вид, пассажиров.

Троица словно сошла с полотна Васнецова. В руках у «богатырей» шуршали пакеты, внутри озорно что-то булькало. «Витязи» шумно устроились сзади водителя, оживленные рукопожатия не оставляли сомнений – в салон ввалились коллеги, и направлялись они явно не на молебен.

Самым колоритным в троице был белобрысый. «Илья Муромец» наших разливов с лицом избалованного здоровьем сибиряка. Он разместился у входа, но усидеть на месте не мог. Нагибался все время и что-то рассказывал, жестикулируя крепкими, привыкшими к «баранке», руками… Коллеги с академическим видом это выслушивали, затем раздавался мощный взрыв хохота, приводивший к некой тревожности контингент дремавшей маршрутки.

Номер маршрута, жирно написанный на передней табличке, состоял из двух обычных арабских цифр. Сложности данная композиция не представляла. Но! Не все принимают реальность так однозначно.

Молодой человек, застывший с рукой, то ли поднятой, то ли опущенной, вглядывался в него, будто это было то самое «пи», но не в виде убогих "3,14", а представленное всем бесконечным богатством после запятой.

Водитель также вглядывался в потенциального пассажира. Деликатно замедлил ход. Дал возможность завершить вычисления… И проехал. В гробовой тишине салона, ревниво наблюдавшего за поединком.

Маршрутка взревела мотором, парень взмахнул рукой. Очевидно, решив – пора. Взмахнул еще… И еще… Замельтешил потом часто, как мельница, надеясь привлечь внимание неравнодушных.

Агонию эту водитель цинично разглядывал в зеркало заднего вида. Затем милосердно вдавил тормоза и стал поджидать неумелого «математика».

С сиянием на лице паренек настиг транспортное средство, осчастливил водителя блаженной улыбкой… И замер. Прямо у входа, склонив голову к экрану мобильного.

В салоне повисла напряженная тишина. Создалось впечатление, что для парня посадка в автобус уже закончилась, и он спокойно давил «орков» в мобильном, претендуя на новый уровень.

- Это он – что?.. – спросил водитель. Улыбка его сползла набок, придав лицу выражение недоумения, затем и вовсе сменилась гримасой растерянности.

- Тс-с… - прижал палец к губам «Илья Муромец». Приподнялся. И взглянул сквозь окно на устройство в руке «математика».

- Код подбирает, - сказал, повернув озабоченное лицо к товарищам.

- Кого?! – вывалил глаза наружу водитель.

- Попробую наладить контакт… - потер бороду «сибиряк», повернулся и осторожно стукнул в окно. Раз. Потом – дважды.

Юношу сигнал заинтересовал. Он поднял взгляд и заглянул внутрь маршрутки, соорудив из ладони подобие козырька.

Бабулька во втором ряду охнула, на нее тут же шикнули, момент действительно был напряженный.

«Сибиряк» в это время сделал ладонью жест, понятный не только землянам, но даже пришельцам, случись тем вдруг приземлиться на нашу планету. Поманил как бы юношу внутрь, гарантируя, что плохого с ним ничего не случится.

Парень взял ручку. Все замерли.

- Милости просим, - встретил его «богатырь». – А у нас тут все запросто. Без домофона…

Юноша прошел внутрь, салон выдохнул с облегчением.

- Я думал, она сама… - заулыбался «пришелец». Окончательно вернулся в реальность и спросил, стесняясь:

- Сколько проезд?

- Пятнадцать, - сказал «Илья Муромец».

В салоне снова затихло, парень полез за деньгами, после задумался, закатив глаза кверху и снова приступив к вычислениям.

- А что так дорого? – поинтересовался, сопоставив внутри кое-какие цифры.

- Ты водителя с праздником не поздравил, - сообщил «богатырь» печально, даже с оттенком сочувствия. И вздохнул. Ничего теперь, мол, не поделаешь.

Лицо юноши приняло вид задумчивости в квадрате. Возникла опасность, что выйти из этого состояния ему уже не удастся. Однако. Лицо просветлело, сигнализируя окружающим, что шутка дошла до извилин.

- С хелуином вас! – отвесил он поясной поклон, комично тряхнув балабоном на шапке.

«Муромец» закрыл ладонью лицо, бабушка во втором ряду украдкой перекрестилась.

- Кого?! – прорвал тишину обалдевший водитель. Лексикон его будто кончился, оставив для пользования одно слово.

Немая сцена в оцепеневшем салоне проросла оживлением, в ходе которого послышались ядреные шутки и поздравления с праздником, имя которого граждане выговаривали с трудом. То ли от возбуждения, то ли от сложности английской лексики. Некоторые формулировки звучали очень рискованно…

Один только юноша удивленно хлопал ресницами и чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Расчувствовавшийся «богатырь» усадил его на свое место, во всеуслышание объявив, что проезд для парня – бесплатный. Новость была встречена с одобрением.

Нагоняя график, маршрутка набрала скорость, парень достал телефон, потом отложил, тронув руку «сибиряка».

- А все же, что за праздник сегодня? – задал он вопрос, не дававший, как видно, ему покоя.

- Так День водителя, - просто ответил «Муромец», затем состроил серьезнейшее лицо, наклонился и произнес:

- Водители, кстати, сегодня – все пьяные…

Молодой человек подозрительно оглядел нашего рулевого, но ни о чем уже больше не спрашивал.

«Не страшны тебе ни дождь, ни слякоть,

Резкий поворот и косогор.

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер…» - лилось из динамиков. Народ стих, заслушался. Парень обвел глазами салон, улыбнулся чему-то и тоже стал слушать, глядя перед собой в ветровое стекло…

С праздником, дорогие наши водители! Да обойдут вас печали, плохие дороги и «жезлы»!

Случай в ванной

- Хоромы!.. – застыл я в прихожей, озираясь вокруг, как крепостной в Эрмитаже. Не представляя теперь, куда бросить потертый, замусоленный в дороге рюкзак.

- Так и будем стоять? – толкнул сзади Старшой, вваливаясь, как медведь, в чужое жилище.

- Рассупонивайся, мальчишки, - вошел, щелкнув замком, Викторыч – неизменный наш товарищ в походах и обладатель, по совместительству, модерновых апартаментов.

Месяц в палатках, и двое суток в раскаленной плацкарте кого хочешь сделают человеком. Неприхотливым, в смысле, к еде и жилплощади. А тут… Две ванных комнаты, диван цвета беж, благородные арки проемов и кухня тех чудных размеров, что только бессовестный человек посмеет не назвать ее студией.

- Полотенца. Душ. Ужинать, - распорядилась жена Викторыча, отгоняя высыпавших из комнаты ребятишек.

Ванных комнат имелось две, однако мыться мне предстояло последним. В порядке, так сказать, очереди, образовавшейся из хозяина (что вполне справедливо) и Старшого, нахально юркнувшего передо мной. Что было уже не совсем справедливо.

- Что, душа не досталось? – с фальшивым сочувствием поинтересовался мерзавец, досушивая волосы полотенцем. – Так прими кран! – заржал потом в голос, упиваясь своим чувством юмора.

Надеюсь, мне удалось сохранить лицо интеллигентного человека. Зубы скрипнули только за симметричной, дружески-голливудской улыбкой.

«Да… Месяц в лодке с эдаким типом – никаких нервов не хватит, - разглядывал я себя в зеркале, дождавшись желанного уединения. - До психической травмы, конечно, еще далеко, но частичное расстройство нервной системы уже где-то рядом».

Как и квартира, ванная отделана была – блеск. Изумрудом отсвечивал кафель, в тон ему подобранная сантехника, но больше всего впечатляла почтенных размеров душевая кабина. Вот он – символ достатка и роскоши.

Мягко внутрь открывается дверь… И бесшумно входит на место, сомкнув снабженные уплотнителем створки. «Добротно…» - провел я пальцем по уплотнителю.

Ну как? Как умудряются они делать так, что пальцем тронешь, и ясно – «не наше».

Закрыл – все плотно, заподлицо. И наружу не выдавишь. У них, по крайней мере, так думали.

Я-то выдавил, как помылся. Зачем? Сдуру, естественно. По привычке. Нажал разок – ни в какую. А когда нас что останавливало? Можно было, конечно – обратно. Но наш человек – он ведь как. Если препятствует что-то, мешает – «Гэць!..» И в дамках.

Навалился, в итоге – пошла родимая. Только ее почему-то перекосило. Верх вроде прошел, а низ – ни в какую.

Всем своим видом заграничная дрянь обещала, что будет не скучно…

Я отчетливо увидел сквозь стену, как на кухне разливают окрошку. Все благоговейно молчат, затем мерзкий голос Старшого заметит – застрял, мол, где-то «наш младший научный сотрудник» (и подлец в этот раз будет прав).

Потом он поднимется с места с идиотским: «Пойду, посмотрю». Станут слышны шаги, затем издевательское: «Долго вас ждать?» «Застрял», - скажу я трагически. Он переспросит, заржет, зажав рот, и трусцой поспешит с важной новостью…

Лоб покрылся испариной, в голове затикал будильник, внутри заблажило: «Что будет, что будет?..» «Так! – приказал я себе. – Не психовать. Не нервничать. Собраться… И дожать упрямую тварь».

«Штучка» на компромисс не пошла. Так, значит. Ладно… Рванул на себя. В руке осталась ручка «с корнями», в голове – ни одной свежей мысли. Кроме, разве что: «Кто так крепит?..»

Колени ослабли. Тело сползло по стене каземата, дверь кривым ртом ухмылялись чему-то...

«Линейку сюда бы. Железную… - появилась оригинальная мысль. – Я б эту «челюсть» вправил на место».

Огляделся вокруг – мама родная!.. Кремы, бутылки… Банки какие-то. Зачем столько глупых, бесполезных вещей?..

Снаружи кто-то поскребся, потом захихикало... «Детишки шалят», - сделал я вывод, схватившись за сердце. Затем поднялся и осторожно выглянул в сотворенную щель.

Напротив моргал глаз разумного существа. «Что, брат, несладко?» - посочувствовал я отражению, взгляд между тем скользнул ниже. Изумрудом под зеркалом отсвечивал умывальник, с краю лежал расплющенный тюбик с «Антошкой»… «Антошка, Антошка, неси к обеду ложку…» - запело внутри, практичная часть существа воскликнула: «Вот!»

Рука как взбесилась. Не успел я опомниться, как она – почти там. Чуть-чуть совсем. Тьху, в масштабах Вселенной, осталось дотянуться до тюбика, способного разрешить мою драму.

В азарте полезло плечо, за ним – голова… Последняя – зря. Это я понял, когда, зажав пасту, двинулся на исходную.

Голова в отражении покраснела, натужилась… И застыла, отсвечивая оттопыренными ушами и пугая растерянным своим видом.

«Ухи» и стали препятствием, а заодно – и причиной провала гениального плана. Я снова увидел сквозь стену, как Викторыч, озабоченный долгим отсутствием гостя, заподозрит неладное. Обязан будет подняться, пройти к ванной комнате и постучать с вопросом:

- Ты жив?

Я не отвечу (повеситься было бы легче). Он вскроет дверь каким-нибудь способом, после чего осторожно заглянет внутрь…

В памяти такие картины остаются надолго. И требуют поделиться с друзьями, знакомыми… С заскучавшими за столом родственниками, которые будут слушать и удивляться неистощимости человеческой выдумки и фантазии. Посмотреть сбегутся Старшой, жена и детишки, которым впервые повезет наблюдать голого дядю, застрявшего в кабинке для душа…

…Обдало жаром. Снова затикал будильник, мозг родил неожиданное решение.

«Мыло!» Ладонь нащупала сзади скользкий квадратик (хорошо, когда две руки), уши получили дозу раствора и нехотя, но проследовали с головой в помещение. Пропади оно пропадом.

Трясущимися руками, поддевая краем «Антошки» вывалившийся «на улицу» уплотнитель, я с терпением Монте Кристо приближал час долгожданного освобождения.

В дверь постучали.

- Кто?! – взвизгнул я, как истеричная барышня.

- Конь в пальто, – донеслось снаружи. – Где там застрял?

«Все тебе расскажи, - застыл я, соображая. – Как сквозь стену видит, мерзавец».

- Одеваюсь! Не видишь? – ответил потом совершенно спокойно, вытер испарину и с азартом вернулся к «Антошке». Одолеть осталось последние сантиметры…

- Ну, за дом твой, Викторыч, - поднял рюмку Старшой. – За семью, за детей… И чтобы они все были здоровы!

«Точно, - согласился я, чокаясь. – Пусть все будут здоровы!»

А помыться, оно и в тазике можно…