Цимлянский лётчик

Глава 1

Она что-то говорила, а он не понимал, что. Смотрел на ее тонкие губы, подведенные персиковым карандашом, блестящие от помады. Или бальзама? Он вечно путал эти штуки, ведь на вкус они были одинаково мерзкими. Пытался по движению рта разгадать слова, которые она произносила, и не мог. Как долго она говорила так? Как давно он перестал слышать, что она говорит?

Кажется, последнее, что смог разобрать — претензию о контроле: он душил ее своими вечными проверками. Показывал жуткое собственничество, а она не вещь!

Взгляд скользнул по такому знакомому, всегда желанному телу: белая, даже слегка бледная кожа, ведь солнечные лучи вредны для нее, россыпь мелких родинок на левом предплечье, острая ключица, небольшая грудь, почти неразличимая под растянутой домашней футболкой, широкие бедра и длинные ноги. Что больше всего привлекло его впервые? Кажется, это не была конкретная деталь. Она, Нина, была цельным образом, который нельзя делить на частности. Он никогда и не делил. Забирал ее всю себе. Без остатка. Согревал своим южным темпераментом эту холодную северную девушку. Может быть, иногда обжигал. Правда, был настойчив? Но раньше она не была против.

Ей нравилось быть только его. Нравилось, что он показывает всем свои притязания на нее, свое право на ее обладание. Он помнил их первые месяцы: как властно перехватывал ее за талию в толпе, прижимая к себе; как сам делал заказ в ресторане, даже не спрашивая; как мог прервать ее разговор с кем-то, просто накинув ей на плечи свою куртку со словами: «Замерзнешь». Тогда, уставшая от вечно рефлексирующих, нерешительных парней из своей тусовки, Нина таяла. Ее забавлял этот почти первобытный напор. Ей было уютно за его широкой спиной, отгораживающей ее от сибирских ветров.

Она никогда не была для него вещью. Скорее произведением искусства, из тех, что висят в современном зале. Он ничего не понимал в современном искусстве, но ради Нины старался изо всех сил: пробовал разобраться, подстраивался, делал, как она хочет.

В памяти сам собой всплыл один из вечеров. Они в гостях у ее друзей: свечи в бутылках из-под вина, проигрыватель в углу, терпкий запах апельсиновой корки с шампанским и разговоры о новой выставке местного инсталлятора. Худощавый парень в водолазке, кажется, его звали Артур, размахивал бокалом:

— Вы не понимаете, этот ржавый куб в центре пустой комнаты — это же деконструкция внутренней пустоты! Это крик запертого в рамки человека, лишенного привычной среды!

Нина увлеченно кивала, ее глаза горели. А он смотрел на экран смартфона, где была сфотографирована инсталляция, и видел просто старый металлический бак. Точно такой же валялся у отца в гараже.

— По-моему, это не пустота, — не выдержал он. На него тут же устремились взгляды всех присутствующих, ожидая, какую очередную ерунду он выскажет. — Хлам предназначен заполнять пустоту, а не символизировать ее, — хмыкнул он, разливая остатки шампанского по бокалам.

В комнате повисла неловкая тишина. Артур снисходительно усмехнулся, а Нина мягко накрыла его ладонь своей:

— Ты у меня такой земной, Вова. Тебе нужно, чтобы всё было буквально. Летаешь так высоко, а метафор совсем не видишь.

Он и правда не видел. Он видел небо, приборную панель, горизонт и ее. Но для Нины этого оказалось слишком мало. Со временем его забота превратилась для нее в клетку, а его прямолинейность — в скудоумие.

— Икар, ты меня совсем не слушаешь! Снова!

Резкий звук ее голоса прошел сквозь тело, как разряд тока. Он с удивлением поднял на нее глаза, Нина презрительно сощурилась, пытаясь надуть свои тонкие губки.

Икар.

Отзвук прозвища еще висел, словно пороховое облако после выстрела из револьвера, наполняя пространство комнаты дымом горечи.

Серые обои новосибирской гостинки растворялись в неровной зелени стен далекого класса средней школы его родного Цимлянска.

— Вовка, ты же вылитый Икар! — провозгласил на весь кабинет его друг Серега. Учительница литературы строго взглянула на мальчиков с предпоследней парты:

— Сережа, почему ты позволяешь себе выкрики во время урока?

— Ну как же, Наталья Филипповна, — горячо ответил черноволосый мальчуган, — вы же вот сейчас рассказали про Икара в Древнем мире, а у нас он и в современности есть! Вот, Вовка!

— И почему же Вова должен быть современным Икаром? — улыбнулась учительница.

Вова пнул друга под партой, но тот даже не поморщился:

— Потому что он грезит своим небом днем и ночью, только и говорит о том, что хочет летать.

В классе раздались смешки. Наталья Филипповна постучала указкой по столу, возвращая тишину в кабинет, после чего мягко обратилась к ученику:

— Вова, надеюсь, что сегодняшний урок научил тебя тому, что за мечтой стоит идти, но при этом помнить об учебе и технике безопасности.

После этого дня все словно забыли его имя. После того урока он стал Икаром.

Вырос. Отучился в летном. Зубами вырвал право сидеть за штурвалом пассажирского лайнера. Он жил небом и полетом. Чувствовал себя целым только на высоте в десять тысяч метров над землей.

Вместе с щемящей тоской по небу пришла другая: царапающая грусть по семье. По маленькому городку на берегу Цимлянского водохранилища. Мать, отец и младшая сестра. Все остались там. Сколько он их не видел? Когда последний раз слышал? Он не помнил.

Память услужливо подсунула картину чуть облупившейся ротонды, возвышающейся над серовато-голубой водой. Шумные компании, по вечерам собирающиеся под высокими сводами, вереницы невест в белом, осаждающие сооружение в выходные. Тихий шелест волн и звонкую песню ветра. Младшая сестра, вприпрыжку тянущая его за руку под крышу беседки, потому что начался ливень. Веселый смех мамы, когда папа не рассчитал глубины лужи и провалился в нее по щиколотку, набрав полные ботинки воды. Уверенные слова отца, сказанные украдкой, чтобы мать снова не расплакалась от скорого расставания с сыном:

— Вовка, ты не думай ни о чем. Иди к своей мечте. Учись. Мы тебя всегда поддержим.

Друг Серега подарил ему летную куртку с нашивкой “Икар”. Эта куртка до сих пор у него есть. Запрятана глубоко в чемодан.

Почему он здесь? Два года на земле. Два долгих года вдалеке от родных и от его истинной стихии.

Нина до панического состояния боялась высоты и полетов. Ее любимые слова: “рожденный ползать летать не может”. А еще она ненавидела ждать. Прямо заявила, что жена моряка или летчика, считай, вдова при живом муже. И ему пришлось выбрать.

Она смотрела на него своими ярко-голубыми глазами, в которых читались укор и усталость.

Почему он променял свой надежный компас — мечту и семью — на новомодный, но глючный GPS? Что он забыл в этом холодном Новосибирске около человека, который ненавидел его среду обитания? Как он вообще мог здесь жить? И живет ли или только притворяется, обманывает сам себя?

— Сынок, но как же небо? — вспомнил он последний разговор с отцом по телефону. Когда тот был? Кажется, целую вечность назад.

— Небо никуда не денется, оно всегда надо мной.

— Я понимаю, но есть же варианты. Компромиссы, — тяжело вздохнул отец в трубку. — Перебирайтесь к нам. Ты можешь пилотировать кукурузники, обрабатывать поля. Или вон, хотя бы желающих прыгать с парашютом в небо поднимать. Понимаю, что масштаб не тот, но лучше, чем вот так.

Вова тогда вдохновился, но Нина была непреклонна. Ей вреден юг, она не переносит жару и не желает, чтобы он разбился на своей чертовой самоубийственной штуке. Кажется, он никогда не слышал от нее слово “самолет”.

Его рот сломался в кривой ухмылке. Нина удивленно приподняла бровь.

“Говорил мне Серега, что я с головой ухожу в увлечения, а я не верил”, — подумал Вова. Он молча развернулся, вынул свой чемодан из-за дивана и стал собирать вещи. Она молча наблюдала. Квартира была Нины, вся его Новосибирская жизнь легко поместилась в черный квадрат размера M. Вжикнула молния. Вова повернулся, окинул Нину долгим задумчивым взглядом: он так и не научился ее читать, совсем как те картины в галерее, где они впервые встретились. Она прикусила губу, подняла было руку, но почти сразу опустила. Он не хотел совершить ошибку, но наконец-то слышал не только шум сердца и крови в висках, но и тонкое дрожание стрелки старого компаса.

Кивок головой, тяжелый, горький. Такой же кивок в ответ и сжатые тонкие губы. Сухие глаза напротив. Холодная решимость. Вместо запаха гари сожженных мостов лишь металлический щелчок замка двери за спиной.

Перед подъездом он вновь открыл чемодан и откопал свою летную куртку. Надел. Закурил, всматриваясь в небо, пытаясь там, наверху, отыскать правильные ответы. Вызвал такси. В машине купил билет на ближайший рейс до Ростова, оттуда автобусом домой в Цимлянск, а там — жизнь покажет.

Уже в аэропорту, наблюдая через стекло за тем, как взлетают самолеты, исчезая в синей вышине, прошептал, давая небу свой обет:

— Лучше сгорю на солнце, но с пути больше не собьюсь.