"Цепи"

Глава 1

Большинство окон в хрущёвках уже погасли, лишь отдельные изливались желтым, уютным светом жизни. Дворы опустели; в ночи стояли усыпанные белоснежной периной автомобили. Под светом одинокого столба посреди парковки в волшебном танце кружили снежинки.

Вокруг - ватная тишина, нарушаемая завываниями ветра, поднимающими клубы снега ввысь и далеким звуком работающих где-то снегоуборочных машин. Во время порывов ветра снег больно впивался в лицо, казалось, обжигая его, а с веток и крон деревьев, высаженных во дворе, снег сметало вниз.

Лесницкий поёжился от холода, спрятал лицо глубже в капюшон, и, порывшись в карманах, достал пачку сигарет. Щелкнув зажигалкой, нарушив тишину, мужчина закурил, выпустив в морозный воздух табачный дым. Дым, смешиваясь с крупными золотистыми снежинками, превращал всё вокруг в совершенную красоту, достойную холста художника.

Он стоял, курил, смакуя дым, наслаждаясь внезапным представлением трех актеров: ветра, дыма и снега под аккомпанемент желтого и белого во всех оттенках.

Для него, как для человека, выросшего на юге, зимние пейзажи всегда казались романтичными и загадочными. Они привлекали его холодным, невозмутимым спокойствием, и порой мужчина обнаруживал, что в такие моменты он способен стоять часами, наблюдая за происходящим. Это успокаивало, позволяло собраться с мыслями. Но куда лучше проделывать этот своеобразный “зимний” ритуал стоя у окна на кухне, чем здесь, в центре погодных событий. Невзирая на свою любовь к зиме, Лесницкий не переносил холода. Как термометр опускался ниже нуля - его начинало бросать в дрожь.

Он почувствовал, что колени начало сводить судорогой от холода, потому он затянулся напоследок, и ловким движением пальцев отправил окурок в накрытую снежной шапкой урну. Быстрым шагом, насколько это возможно с дрожью, он добрался до лестницы. Лестница за последние дни покрылась толстым слоем льда, потому Лесницкий, держась за холодные перила, с трудом поднялся.

Подъездная дверь с болезненным скрипом открылась, дохнув в лицо его сыростью. Он пару раз топнул, сбивая с подошвы ботинок налипший снег, и чуть не зажмурился от света на первом этаже. Шаги его гулко отражались от стен. И Лесницкий почувствовал себя лишним элементом в пейзаже, создаваемым городом и природой: кто он такой, чтобы вот так, нагло и без всякого предупреждения нарушать мир сонной ночной тишины, холода и спокойствия?

Ответом на этот вопрос была табличка, криво висевшая на единственной здесь металлической двери. На ее синем фоне крупным, золотистым шрифтом было написано:

“УЧАСТКОВЫЙ ПУНКТ ПОЛИЦИИ №6”.

Перед уходом он не запирал дверь – не пришлось терять время на поиск ключей. Стоило открыть дверь, как в лицо ударил теплый воздух, а вместе с ним и звуки работающего компьютера, гул тепловой пушки, и тихое, едва уловимое сопение сержанта полиции Колесниченко Евгения Андреевича, коллеги Лесницкого. Пройдя в прихожую, он повесил на крючок куртку, прошел к столу. Не сказать, что с первого взгляда можно было определить, что квартира оборудована под участковый пункт. Скорее это был офис одной из тысяч маленьких компаний-однодневок, жизненный цикл которых не превышал и полугода. Ближе к зарешеченному окну – два стола с компьютерами. За одним из столов спал Евгений. Чуть поодаль – сейф, на нем кулер с питьевой водой. В шкафу для документов, лежали кипы бумаги покрывшиеся слоем пыли. На стене – часы.

Лесницкий с некоторой завистью посмотрел на Евгения. Вздохнув, он сел за компьютер, посмотрел на часы. Час ночи.

Мужчина облокотился на спинку стула, отвлекся на телефон. Так прошло минут пятнадцать. Тепло кабинета быстро разморило и Лесницкого начало тянуть в сон, однако спать он не мог – прямое нарушение регламента.

График ночного дежурства среди участковых был жестким, но справедливым. В случае Лесницкого ему нужно было приступить к ночному дежурству в десять часов вечера и закончить его в два ночи, после его сменит Колесниченко. А герой нашей истории мог отправиться на отдых до шести утра. Но сидеть одному несколько часов – попробуй, посиди.

“С одной стороны нарушение, а с другой…да что может случиться в такую бурю?” – он бросил взгляд в сторону окна. Ветки деревьев все так же колыхались от ветра, сбрасывая с себя снег. “Кому придет в голову что-либо делать в такую погоду? Если, конечно, у тебя есть мозги, вряд ли ты выйдешь из дома…” - он нажал на кнопку питания монитора. Комната погрузилась в сумрак. “В конце-концов, услышу звонок телефона, если что-то случится.” - Лесницкий, поставив будильник, облокотился на спинку, вытянул ноги и закрыл глаза.

Уснул он быстро: воющий ветер за окном, шелест снега, гул техники слились в единую композицию, и засыпать было одно удовольствие.

“Тр-р-р-р!” - сон Лесницкого нарушил звон телефона. Он, открыв глаза, подтянулся к трубке, прочистил горло от сонной хрипоты, поднес ее к уху и бодрым голосом процедил:

– Участковый Лесницкий, добрый день, слушаю вас! - Лесницкий чуть не ударил себя по лбу из-за оплошности, но сдержал порыв.

На другом конце провода раздался шум, секундное промедление. Раздался женский возмущенный голос, атакующий Лесницкого пулеметным потоком слов:

– Здравствуйте! Это вас с улицы Снежневского беспокоят. У нас здесь какой-то шум у соседки, в два часа ночи! А у меня детям завтра в школу, мужу на…

– Хорошо…- название улицы показалось Лесницкому подозрительно знакомым. Пока женщина продолжала рассказывать о ночной дебоширке, Лесницкий лениво вбил название улицы в реестр. Ехать куда-то в такую бурю, да еще и по такому пустяковому поводу, Лесницкому не хотелось. А уж вряд ли это понравится и его напарнику, с его-то характером.

– …У неё какой-то шум уже около получаса не прекращается. Мы спускались к ней, стучали в дверь, но никто не открывал…

– Женщина, ваша улица не относится к нашей территории. – сказал он, глядя на список реестра. – Вы попали на телефон УПП номер шесть, а вам нужен восьмой.

– Я знаю, товарищ милиционер…

– Полицейский. - коротко поправил Лесницкий.

– Мы звонили на личный номер нашего участкового, - проигнорировала Лесницкого женщина, – но у него случился какой-то аврал и наш вызов направили на ваш участок. Мы что, должны страдать от шума ночью? Детям в школу, а они у меня уснуть не могут!...

Лесницкий вздохнул, подавляя уже свое возмущение касательно ситуации, и спокойно ответил:

– Мы вас поняли, женщина. Назовите свое имя, фамилию и точный адрес. - на другом конце послышался нервный вздох, женщина ответила.

– Снежневского семьдесят четыре “А”, двухэтажный жилой дом. Меня зовут Анна.

– Поняли вас, Анна. Ожидайте, скоро будем.

Сказать, что Лесницкий был в шоке от того, что соседний коллега сбросил вызов на другой УПП в обход правил, — ничего не сказать. Чтобы узнать ответы на родившиеся вопросы, Лесницкий достал из кармана телефон, набрал того самого коллегу, Васильева. Спустя минутное ожидание он услышал срывающийся голос коллеги.

– Здорово, Лесницкий, ты что ли? - произнес Васильев скороговоркой. Таким он слышал голос Васильева впервые.

– Да. Ты какой-то нервный, у тебя случилось что? Плюс на меня… – договорить Лесницкий не успел.

– Случилось. Выехали на вызов с Пашкой около двух часов назад, попали в аварию, сейчас оба в больнице. Точнее… – он прервался, подбирая слова. – Он в реанимации, у меня обе ноги сломаны, плюс сотрясение. Поэтому на тебя и вызов скинули. – Васильев тяжело вздохнул, разговор сошел на нет. Лесницкий обдумывал, прикидывая, как они могли попасть в аварию, а Васильев попросту не мог найти в себе силы продолжать разговор. Неудивительно.

– Хорошо… – Лесницкий прервал тишину. – Принимаем твой вызов, съездим туда. Там бабка какая-то бедокурит, шум у нее. Мелочи. Выздоравливай, утром заедем к тебе с гостинцами.

– Спасибо. С меня долж… – Лесницкий не дал договорить Васильеву.

– Забей. Напишешь, во сколько там у вас часы посещения. Все, отбой.

Он сбросил вызов, тяжело и протяжно вздохнул, глядя на спящего. Ситуация не из приятных. Наверняка в ближайшие дни все вызовы от соседей будут перебрасывать на нашего покорного героя рассказа, пока Васильеву и его напарнику не найдут должной замены…

Он бросил взгляд к окну. Погода не изменилась. Лесницкий поежился даже от самой мысли о том, что придется ехать.

Лесницкий щелкнул выключателем. Пространство вмиг наполнилось ярким, слепящим светом, Колесниченко приоткрыл глаза, одними губами сказал Лесницкому что-то нецензурное, и отвернулся от лампы. Подойдя к нему, Лесницкий одернул того за плечо:

– Солнышко моё, вставай! – с улыбкой произнес Лесницкий, но тот сильнее зажмурил глаза. – Вставай, едрить твой корень, вызов у нас! Не слышал, что ли? – Колесниченко открыл глаза, посмотрел на коллегу вопросительным взглядом. – У нас вызов на соседнем участке. Да не смотри ты на меня так, да, на соседнем! Васильев со своим в аварию попал, оба в больнице, их вызовы теперь на нас.

– Не вовремя он в аварию попал…– Колесниченко протер глаза, и прошёл в коридор. Лесницкий по карте посмотрел, где находится улица Снежневского, и увидев, что она находится на окраине города, чуть не застонал от разочарования. – Слушай, Слав, а как они в аварию то попали? – Колесниченко вернулся в комнату, вытирая лицо полотенцем, окончательно стирая им следы недавнего сна.

– Подробностей пока не знаю. Завтра заедем к ним. – Лесницкий пожал плечами, глядя на коллегу. – Так что готовь деньги на гостинец.

– Это верно… – Колесниченко взял со стола телефон, прохлопал карманы. – У тебя сигареты не будет?

– В куртке. – ответил Лесницкий. Колесниченко, задержавшись у вешалки, вышел. По лестничной площадке послышались шаги.

Лесницкий подошёл к сейфу, вытащил табельный пистолет. Лесницкий вставил оружие в кобуру, оглядел себя в зеркало. Коротко стриженные вороньи волосы с выступающей местами сединой. Глаза человека часто называют зеркалом человеческой души, и у Лесницкого они были темно-карего цвета. Можно ли было назвать их зеркалом души? Можно. Отражением проведенных им профилактических бесед и расследований. На лбу завоевывала свое место первая морщина, над вечно хмурыми бровями еле заметный шрам - напоминание о счастливом детстве, когда он неудачно перешагнул через корыто, наполненное бетоном, и рассек себе бровь.

Лесницкий пригладил волосы, вырубил технику, оделся, и, прихватив портфель для бумаг, вышел.

Спускаясь по лестнице, он увидел, как Евгений, засунув руку поглубже в рукав куртки, энергично счищает с машины снег. Подобная энергичность была отличительной чертой Колесниченко: он брался за работу с энтузиазмом. Сама его внешность кричала: “Давай, подходи по одному, всех урою!”. Полная противоположность Лесницкому, жилистому, сутулому и немного хилому, хоть и всего на пару лет моложе.

Колесниченко был любимцем района: общительный, шутливый, жизнелюбивый. Пара шуток, лёгкий разговор, и люди тянулись. Богатырская внешность и простой характер помогали ему находить общий язык почти со всеми.

Колесниченко должен был уже перерасти пост помощника участкового, однако виной этому являлся сам он сам. Развязность и незнание границ были его главным бичом, и начальство не спешило с повышением, хотя в чём-то он его и заслуживал. Валерий Михайлович, глава районной полиции, говорил Лесницкому: “У парня этого амбиции, конечно, большие…но вот только ветер у него в голове. Как бы херни не творил…”

– Слушай, а с какой улицы вызов-то поступил?

– Со Снежневского. Ближе к окраине.

– Весело…– вздохнул напарник, заканчивая счищать снег с капота. – Чёт я снегоочистителей не слышу. Сомневаюсь, что мы хотя бы со двора выедем.

– Доедем. — буркнул Лесницкий, не особо веря собственным словам.

Колесниченко сел за руль. Лесницкий, с трудом открыв дверь, сел рядом. Он машинально потянулся к печке, и салон автомобиля наполнился гулом климат-контроля. Сиденье - холодное, неприятное.

Машина, пробуксовав, выехала с сугроба.

Выехать со двора оказалось непросто. Машины, уже занесло снегом до такой степени, что с трудом было видно их очертания. Двигатель машины взревел, нарушая тишину зимней спячки города. Из-под колес вылетали клубы снега, сцепления с дорогой даже во дворах жилых домов не чувствовалось. Через минуты борьбы со стихией Колесниченко вырулил со двора.

Горячий воздух ударил в лицо, в ноги.

Удивительно, но в такой поздний час и погоду даже удалось встретить несколько попуток. Машины прорезали белую перину настолько медленно, что, казалось, они застыли на месте. Впрочем, неудивительно: под толщей снега скрывалась ледяная наледь, и как только ты поддашь газку - окажешься в кювете.

– А что у нас там по вызову? – нарушил тишину Колесниченко, всматриваясь в дорогу.

– Какая-то бабка дебоширит у себя на квартире, дверь соседям не открывает, продолжает шуметь. – пожал плечами Лесницкий. – Маразматичка старая.

– И ради этой хрени мы туда едем, серьезно? – скептически ответил Колесниченко, выруливая к очередному повороту. – Она пошумит и успокоится, а нам еще обратно добираться по этой…

– У нас есть выбор? – впереди, за поворотом, все залито белым туманом. Через какое-то время езды в молоке замигали вдалеке желтые лампочки ограждений, аварийные сигналы техники и знак “дорожные работы”. – Влево, коммунальщики работают, что ли?.. – в момент проезда Лесницкий приподнялся, увидел комки грязной земли вперемешку со снегом, а из узкой длинной траншеи валил пар.

Колесниченко вырулил к частным секторам. Здесь ситуация со снегом была куда серьезней. Автомобильного потока не было, дороги были занесены в хлам, и патрульке, как снегоуборочной машине, приходилось прокладывать себе дорогу. Пару раз участковые встретили на холодных улицах одинокие фигуры, тщетно убирающие снег от заборов, но все это казалось Сизифовым трудом: буря все не утихала.

Путь до Снежневского занял порядка получаса. В обычный день это заняло бы минут десять, но не сегодня.

Местом вызова оказался типичный советский двухэтажный дом с двускатной, заваленной снегом на добрый метр, крышей, и обшарпанными, блёкло-желтыми стенами.

Дом с парадной и козырьком был разделён на две части: на первом этаже в каждой части по два окна, на втором - два слева и одно справа. Лишь одно из окон освещалось холодным белым светом. Справа, перед домом, примостилась детская площадка. На турнике висел ковер, рядом была невысокая горка, усыпанная периной. Чуть поодаль стояла перекладина с качелями, или то, что от них осталось: на ветру одиноко болталась доска, закрепленная металлической цепью. На секунду показалось, будто ее кто-то нарочно повредил.

Во дворе не было никаких признаков жизни, если не считать недавно прочищенную подъездную дорогу к дому. Колесниченко припарковал возле нее машину, дал звуковой сигнал.

Патрульные вышли из машины, дошли до парадной. Из подъезда вышла до невозможности худая женщина лет сорока пяти с распущенными, светлыми, почти белыми волосами. Несколько непослушных прядей прилипли к щеке.

– Здравствуйте. – буркнул Лесницкий, стоило лишь женщине приоткрыть дверь.

– Доброй ночи. Заходите. – ответила она, распахивая дверь перед полицейскими. Они вошли, женщина закрыла дверь.

Это был типичный подъезд одного из множества домов, разбросанных тысячами по территории страны. На стене висела доска с объявлениями, начиная с подключения высокоскоростного интернета от частной фирмы и заканчивая стандартным:

“Мусор не бросать, не курить – штраф пять тысяч”.

– Рассказывайте, что случилось. – тяжело поднимаясь по лестнице, спросил Лесницкий. – А ты пока соседей обойди, чтобы если что коллективное написали. Девушка, как вас зовут? – напарник кивнул, уже желая пройтись по квартирам, однако его остановила женщина.

– Нет-нет, у нас соседей больше нет…Зовут меня Анна. В этом дома только я с двумя дочками и мужем живу, да бабка со своим бобылем. Хотя, внука я ее давно не видела, отправила его, наверное, куда-то… – женщина на секунду задумалась. – Так вот! Шум у неё странный, будто по батарее бьет она чем-то тяжелым, таким, металлическим. – она сделала рукой жест, показывая, как, по ее мнению, пенсионерка колотила по батарее.

– Хорошо...Раньше за ней такое наблюдалось? – спросил Лесницкий, доставая небольшой блокнот.

– Хм… – задумалась Анна. – Иногда, бывает, пошумит немного и успокоится. Но чтоб прям так, как сегодня, это я слышу впервые. Хотя, в прошлый раз мы тоже милицию вызывали…

– Полицию, гражданочка. Полицию. – с улыбкой перебил женщину Колесниченко и спросил: – Какая квартира?

– Третья. – с раздраженностью ответила женщина. – Так…В прошлый раз мы полицию… – она, казалось, нарочито протянула второй слог. – …вызывали, но она открыла так, как ни в чем не бывало, да на неё не стали рапорт писать. Обычно, я говорю же, она до одиннадцати-двенадцати пошумит немного, ну, там, телевизор громко включит, может, миксер какой-нибудь или еще что, и успокаивается.

– Ваша соседка не пьет, на учете не состоит, в наркологии, в психдиспансере?

– Нет, не думаю. Раньше здесь еще одна пенсионерка жила, Марфа Игоревна, ну, по соседству. Так она мне все рассказала о ней. Работала она раньше учителем, имеет парочку госнаград, со времен Союза…Нет, она точно нигде не состоит. Может, это возрастное? – риторически спросила Анна, ведя участковых на лестничную площадку второго этажа, к двери дебоширки.

Колесниченко бесцеремонно протарабанил по обитой дерматином двери. Звук ударов сотрясал стены, отдаваясь эхом. Лесницкий хлопнул напарника по плечу, мол, “давай полегче”. Лесницкий прислонил ухо к холодной двери, чуть прикрыл глаза. За дверью был слышен звук работающего телевизора: задорная музыка и комментарии ведущего.

– Ничего. Телевизор только. – Лесницкий постучал.

Вскоре послышались старческие, шаркающие шаги в аккомпанементе со скрипом половых досок. Мужчина отошел от двери. – Как ее зовут? - спросил Лесницкий у Анны.

– Антонина Ивановна. - ответила Анна, и, после недолгого бряцания ключей, дверь открылась.

Антонина Ивановна заглянула в образовавшуюся щель, не снимая цепочки с замка. Смерила всех присутствующих взглядом, не терпящим компромиссов.

– Здравствуйте. А вы кто? - спросила Антонина Ивановна, осматривая незнакомцев.

– Старший лейтенант Лесницкий. - он достал из кармана куртки корочку, показал ее. Антонина, казалось, проела взглядом насквозь удостоверение Лесницкого, после чего спросила:

– И по какому поводу вы, старший лейтенант Лесницкий, ломитесь ко мне в три утра?

– Жалоба на вас поступила. – Лесницкий отошел в сторону, открывая взор пенсионерки на нервно стоящую Анну. Та, процедила сквозь зубы громогласное “здрасьти” и замолкла.

– Вот оно как… – Антонина Ивановна скрестила на груди руки. – Ну ладно тогда, заходите в квартиру. – она раскрыла дверь, - не будем на лестничной площадке тишину нарушать.

Лесницкий в этот момент вспомнил свою первую учительницу. У Антонины Ивановны был практически идентичен с ней голос во всем: в тембре, в интонации, в манере речи. Таким голосом обладают только учителя: низкий, но при этом мягкий, уверенный. Речь что у учительницы из прошлого, канувшей в лету, что у Антонины Ивановны, звучала как мелодичный поток, будто она не просто произносит слова, нет, а словно пропевает их. В голосе соединялись нотки тепла и доброты, но чувствовалась в нем некоторая “загадка”.

– Ой, Антонина Ивановна, знаете, у меня сынишка маленький плохо спит, сами знаете… - защебетала Анна, удаляясь с лестничной площадки в свою квартиру. Колесниченко, прищурившись, посмотрел на женщину с некоторой ухмылкой.

– Видели, как она побежала?.. – покачала головой Антонина Ивановна, проходя в прихожую. Включила свет, и всё залилось уютным жёлтым светом. – А ведь у неё только дочки. – Женщина усмехнулась. – Можете не снимать обувь. – Антонина кивнула на настенную вешалку, где уже заняли своё законное место хозяйское пальто и пуховик. – Одежду сюда можете повесить. Пройдёмте на кухню.

Лесницкий, раздеваясь, осмотрел прихожку. Обычная, даже типовая прихожая: настенная вешалка, рядом - шкаф с зеркальной дверью, тумба для обуви и висящие в позолоченных рамках пейзажи.

Антонина Ивановна была высокой, даже выше Лесницкого. Возвышаясь над миром со своим ростом и прямой осанкой она смотрела на происходящее серыми, живыми, чуть подкрашенными тушью, глазами. Но, возраст, все же, брал свое: поседевшие волосы у Антонины Ивановны были зачесаны назад. На лице несколько глубоких морщин, а глаза одновременно с искоркой игривости наполнены задумчивостью и даже печалью. Она стояла перед участковыми в тяжелом бордовом халате и домашних тапочках, чуть улыбаясь тонкими губами приходу нежданных, и, пожалуй, не самых желанных, гостей.

Антонина Ивановна проводила участковых на светлую кухню. Светлые жалюзи наполовину прикрывали окно. Рядом - холодильник в человеческой рост, украшенный календарем с нарисованной мультяшной козой и витиеватым заголовком: “С новым 2015 годом!”.

На новеньком кухонном гарнитуре дымились большая эмалированная кастрюля и духовая печь. Здесь же, рядом, обеденный стол. В воздухе стоял аромат куриного бульона и выпечки.

Антонина Ивановна, отодвинула два стула для участковых, подошла к чайнику, нажала на кнопку.

– Присаживайтесь, господа. – Антонина Ивановна открыла один из шкафчиков, достав декоративную варенницу с конфетами.

– Спасибо. –Лесницкий положил на стол портфель. – Так что ж вам не спится, Антонина Ивановна? – спросил он, присаживаясь на стул. – Жалоба на вас. Говорят, вы чем-то стучите здесь, шумите, дебоширите.

– Ну-ну… – Антонина Ивановна усмехнулась, достав из шкафчика посуду для чая. – Дом у нас старый. Я хоть ремонт и сделала, но с сантехникой совсем беда. – она достала пакетики чая. – Батарея в спальне у меня в последнее время шуметь начинает иногда. Я и сантехника вызывала, и знакомых спрашивала, из-за чего такое может быть, а они говорят, что отопительная система наша уже все. – Антонина пожала плечами. – Мне этот шум настолько надоел, что я гаечным ключом треснула по батарее, а она шуметь и перестала. А сегодня этот метод меня подвел, и наша «образцовая гражданка». - на последних словах пенсионерка сделала упор. – Вызвала полицию, а дальше вы сами все и знаете.

– Ясно… - сказал Лесницкий, думая про себя о нелепости ситуации. Отправиться на чужой вызов в снежный буран глубокой ночью, считай, под утро, приехать, и понять, что, по сути, этот вызов можно браковать, было…болезненно?

– Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос? – спросила Антонина Ивановна.

Лесницкий кивнул.

– Вы у нас новенькие на участке? Просто я раньше ни вас, ни вашего коллегу не видела.

– Не совсем. У вашего прикреплённого участкового беда случилась, он в аварию попал. – ответил Лесницкий, пожимая плечами. – Нас сюда и отправили.

– Ну и ну… – проговорила Антонина Ивановна, расставляя на столе чашки с горячим черным чаем. – С ними все в порядке?

– Относительно. – Лесницкий взял одну чашку, сделал глоток. – Вы одна живете?

– Да… – она отвела взгляд в сторону. – Есть внук, но он сейчас в отъезде, в Израиле работает. Иногда созваниваемся.

– А кем он работает, где? – Лесницкий подхватил конфету из варенницы.

– Программистом. Пишет программы для какой-то компании уже с года полтора как, время от времени приезжает ко мне.

–Престижно. – покачал головой Лесницкий, параллельно осматривая кухню. Да, свежий ремонт и хорошая кухонная указывали на то, что пенсионерка не бедствует. К тому же, Лесницкий не мог не обратить внимания на внешний вид Антонины Ивановны: ей уже давно стукнуло за шестьдесят лет, но выглядела она на пятьдесят, если лет не на сорок пять. – А сами вы на пенсии?

– Да, на пенсии. – кивнула Антонина, присаживаясь за стол. – Работала учителем сорок два года. Сейчас время от времени репетитором подрабатываю, даю уроки на дом. Надеюсь, вы меня за это не оштрафуете? – улыбнулась она ровным рядом белоснежных зубов.

– Нет, не оштрафуем. – Лесницкий, допил чай, оставил чашку, достал из портфеля чистый лист, положил перед собой и бросил вопросительный взгляд на Колесниченко.

– Антонина Ивановна, а разрешите нам взглянуть на вашу батарею? Может, мы сможем вам помочь?

– Пройдемте, посмотрите. – протянула она, лениво вставая из-за стола. – Но там даже сантехники браться не хотят в зиму. Говорят, ждать конца отопительного сезона.

Участковые проследовали за Антониной Ивановной в комнату.

Спальня была просторной, оклеенной светло-зелеными обоями с незамысловатым геометрическим узором. На стенах – картины русских классиков и сертификаты – остатки былого педагогического прошлого пенсионерки. В углу – современная кровать с тумбой, на которой стоял портрет в рамке. Перед кроватью – светлый комод с прикрытым зеркалом, на котором разместились три фотографии. Большое окно, выходившее во двор, прикрыто прозрачным тюлем, за которым угадывались ребра старой батареи. Напротив кровати – столик с книгами.

К батарее подошла хозяйка квартиры. Отодвинула тюль, участковые увидели осколок эпохи прошлого посреди современной отделки. Старая батарея, перекрашенная в сотни раз в белый цвет, неприятно шипела. На подоконнике стояли несколько цветков, и среди них нетипичный для комнаты увесистый гаечный ключ – ремонтный инструмент Антонины Ивановны.

– Вот эта батарея. – Антонина Ивановна кивнула на батарею и на гаечный ключ. – И моя палочка-выручалочка.

– Ага… - сказал Колесниченко, присаживаясь перед батареей, осматривая ее внимательнее. – Давайте взглянем… – в голосе коллеги прозвучали нотки того самого “профессионала” и “рукастого мужика”, способного выполнить любую работу по дому. Лесницкий же молча пожал плечами, пропуская мимо ушей разговор Антонины Ивановны и Колесниченко. Вместо безуспешных попыток починить батарею он решил развлечь себя рассматриванием фотографий, стоящих на комоде, а там было на что посмотреть.

Первая фотография была портретом самой Антонины Ивановны. С изображения на Лесницкого смотрела задумчивым взглядом серых глаз русоволосая девушка с густыми длинными волосами с нежными, тонкими чертами лица. Лесницкий, хоть и мало интересовался литературой, но даже он мог бы подобрать самые лестные сравнения и эпитеты: Антонина Ивановна, казалось, была творением Пигмалиона, работающего над её образом и в жаркий, и в студеный день. На лице девушки застыла игривая улыбка тонких, будто выведенных карандашом, губ, на щеках проступал мягкий румянец. Судя по видимой лямке, одета Антонина была в обычное белое платье.

На мгновение он задержал взгляд на фотографии, сравнивая про себя нынешнюю Антонину Ивановну, прошедшую, вероятно, через жизненные испытания, с этой молодой девушкой лет двадцати, смотрящую на него сквозь годы. Взгляд у нее стал печальнее и тяжелее, но женственности не растерял.

“М-да, время - страшная сила…” - подумал про себя Лесницкий, глядя на другую фотографию, на которой были запечатлены молодожены: Антонина примерно того же возраста, что и на первой фотографии, а рядом с ней стоял высокий, статный черноволосый мужчина с задумчивым взглядом.

– Н-н-ну, Антонина Ивановна, думаю, вам только сантехник поможет. – разочарованно протянул Колесниченко, вставая с корточек. – С батареей явно что-то не так.

Лесницкий усмехнулся, обратив внимание на вид из окна: буря все никак не унималась, только усилилась. Перспектива остаться в квартире Антонины Ивановны хоть и казалась ему не самой худшей, наверняка, у нее найдется с десяток интересных историй из жизни, но куда приятнее будет урвать для себя ещё час сна.

– По прогнозу смотрела, буря ещё три дня продлится. – пожала плечами Антонина Ивановна. Она, казалось, словила направление взгляда Лесницкого.

– Ладно. – Лесницкий потер руки. – Гражданка… – участковый вопросительно посмотрел на Антонину, и та ответила.

– Станишевская.

– Да, точно. Станишевская. – мужчина улыбнулся. – Пройдемте, проводите нас.

Антонина Ивановна удивленно посмотрела на полицейских.

– И что, даже протокол составлять не будете? – женщина чуть прищурилась.

– Нет, не будем. – кивнул Лесницкий. – Обойдемся устным предупреждением. Вы, главное, Антонина Ивановна, как распогодится - вызовите мастера, пусть все починит. А то судя по заявлению Анны, вы - серийный нарушитель ночного покоя. – он улыбнулся.

– Хорошо, товарищ полицейский, учтем.

Троица направилась на кухню.

Лесницкий раздумывал.

Правильно ли он сделал, что решил спустить дело на тормоза? С одной стороны, подобный случай со стороны Антонины Ивановны, судя по словам Анны - не единичный. И наверняка приходившие ранее полицейские уже советовали ей, наконец, вызвать мастера, а та, в силу неизвестных для Лесницкого обстоятельств, этого не делает. Почему? Непонятно.

Но, с другой стороны, участковый, ехав сюда через заснеженный город, ожидал увидеть совсем другую картину: какую-нибудь старую, противную бабку, из разряда тех, что не подпускает детей к детской площадке, у которой в доме творится полный хаос. И уборка в последний раз проводилась еще в период распада Советского Союза, а то и раньше.

Однако, нет же - Антонина Ивановна вела себя и выглядела как адекватный и здравомыслящий человек, как женщина, ухаживающая за собой даже в столь почтенном возрасте. Но все же: почему не вызвать мастера? Пенсионерка явно не бедствует, учитывая её ухоженность.

Лесницкий, вспоминая, сколько денег в месяц приходилось тратить бывшей жене на средства для ухода, задавался этим вопросом. Может, она не доверяет мастерам с газетных вырезок, с интернетов? Подобное имеет место быть; Лесницкий часто натыкался на посты в соцсетях о том, как пенсионеров и просто неразбирающихся в ремонте людей обувают на деньги...здесь ее можно понять.

Лесницкий подхватил портфель, окинул взглядом кухню, и, встретившись взглядом с Колесниченко, вопросительно поднял бровь. Тот лишь пожал плечами.

Вернувшись в прихожую, Лесницкий накинул куртку. Подождав, пока Колесниченко оденется, он первым вышел из квартиры, доставая из кармана пачку сигарет и нащупывая зажигалку. Машину явно придется прогревать, и это время он хотел провести с “пользой”, однако прогревать мотор не пришлось.

Из глубины квартиры Антонины Ивановны послышались четкие удары металла по металлу. Лесницкий замер, глядя на не менее ошеломленного Колесниченко. Антонина Ивановна стояла неподвижно, и если участковые стояли из-за удивления и недоумения, то на лице хозяйки читалась смесь страха и злости.

— Антонина Ивановна, — Лесницкий перехватил удобнее портфель, — Видимо, мы ещё не закончили.

Глава 2

Глава 2.

Порой жизнь вносит свои коррективы в наши планы. Можно держать все под мнимым контролем, просчитывать шаги, но все равно что-то пойдет наперекосяк. В чем природа этих сбоев? Случайность? Давняя цепь причин, о которой мы даже не знали?

Одни уверены, что многое происходит против нашей воли. Другие ищут точку отсчета, с которой все рухнуло. Но просчитать партию целиком решительно невозможно: фигур слишком много. Человек склонен к упрощению, он не готов признать всю сложность картины…

Лесницкий открыл глаза. Ничего кроме ослепляющей темноты и оглушающей тишины. Последняя нарушалась монотонным гулом в голове.

Лежа на спине, он чувствовал озноб и жар одновременно. Проведя рукой вокруг, нащупал холодный линолеум, стену, рядом висела батарея отопления.

«От холода явно не помру…», - подумал он, опираясь спиной на стену. Лесницкий проморгался, пытаясь привыкнуть к темноте, но тщетно. Пару минут он сидел, вспоминая случившееся; провел рукой по лицу: после падения губу разбарабанило, под глазом чувствовался фонарь, на темечке запеклась кровь. Сколько он пролежал?

Лесницкий прохлопал по карманам в поисках телефона. Не нашелся.

«Вот же дурень… Хотел же часы купить, чтобы не тянуться к этому телефону каждый раз, и снова забыл. М-да», — промелькнуло в голове.

Удалось найти лишь бумажник, зажигалку и почти пустую пачку сигарет.

«Ну, хоть что-то радует», - подумал он, вслушиваясь в звуки вокруг. Слышалось завывание ветра дополняемое грохотом металла, видимо, крыша дома от мощных порывов ходила ходуном.

Вдруг – резкий звук. Что-то шаркнуло, в ногу уперлось что-то твердое. Едва не подскочив, он сжал кулаки, готовясь к обороне, но нападения не случилось, было слышно лишь болезненное дыхание неизвестного.

Лесницкий потряс его за ногу, но тот отмахнулся, как от назойливой мухи. Без сознания? Спит? Он проверил пульс, опустил руку ниже, нащупав кобуру на поясе. Колесниченко.

Лесницкий раскрыл кобуру, но пистолет предусмотрительно вытащили. Хотелось ударить кулаком по столу, но от такой роскоши пришлось отказаться…Не та обстановка. Но выбираться из нее вдвоем куда предпочтительнее, чем одному. Особенно если напарник в здравии.

Чуть не крякнув, он присел на корточки, чиркнул зажигалкой, осматривая коллегу. Волосы слеплены чем-то черным. Он вздохнул, сел удобнее, положил голову Колесниченко себе на колени. Задрав водолазку, оторвал от футболки полосу ткани, наощупь определил место удара. Наложил повязку, наверняка, плохую, учитывая, что экзамен по оказанию первой помощи сдал он с трудом, и узлы были его слабостью.

Лесницкий уперся в стенку, вспоминая, что случилось перед тем, как он отключился.

Он вспомнил, что перед уходом раздались металлические удары, как посмотрел на удивлённого Колесниченко, как они, особо не церемонясь, вернулись в квартиру и прошли в зал.

Из интерьера гостиной запомнилась пара картин, большой обеденный стол, сервант с хрусталем и массивная стенка, из-за которой звуки ударов и доносились. Лесницкий подошёл, открыл двери шкафа, и его внимание привлекла тонкая полоска света внизу. Он наклонился…затем услышал возню позади себя, звук разбивающегося стекла, и, обернувшись, увидел, как Колесниченко падает на пол, даже не выставляя рук вперёд. В руках у Антонины была бутылка. Хотел уже броситься на хозяйку...

Удар. Откуда-то из шкафа. Тьма.

Он невольно улыбнулся про себя. Годы подготовки в школе милиции, годы практики, и все это привело к тому, что…он оказался здесь. Случай уровня анекдота, и, может быть, он бы даже посмеялся над ним, если бы он не оказался его героем.

Даже возникла мысль, как он рассказывает коллегам: «Захожу я в квартиру, а там бабка с бутылкой, ударила она Колесниченко, а я на нее смотрю, как вдруг меня шкаф огрел!» — Лесницкий улыбнулся про себя, ведь если есть за что ухватиться смехом, значит, еще не конец.

Он вновь прислушался. Шум бури не утихал; наоборот, стал сильнее. Плюсом ко всему, откуда-то издали тянул сквозняк.

В квартире? Потайная комната?

Он встал в полный рост, прошел вдоль стены семь шагов. Дошел до противоположной, повернул налево, как вдруг наступил на что-то мягкое, по типу одеяла. Снизу донесся женский шепот.

— Не надо, не ходи. Они это не любят.

Лесницкий чуть не подпрыгнул от неожиданности, почувствовал, как по спине прошёлся холодный пот, а ноги вмиг стали тяжёлыми.

— Кто они? — он так и замер.

— Антонина и Вадим. Не ходи, пожалуйста, сядь, пока они не вернулись. Прошу...

— Да тихо ты, тихо…— Лесницкий непроизвольно поднял руки. — Тебя как зовут? Давно ты здесь?

— Катя. Я здесь…— она замялась. — Я не знаю. Давно. Наверное, около года. Точно помню, что оказалась я здесь прошлой зимой. Четырнадцатого февраля.

Лесницкий от удивления едва не выматерился.

— А как ты сюда попала? Ты их знаешь? Ну, то есть знала их до похищения?

— Да, знала. Антонину я вообще со школьной скамьи знаю, она у нас уроки вела, мы семьями дружили. Соседями были. А потом…потом…— голос у нее задрожал. Лесницкий сделал пару шагов к Кате:

— Тише, тише, не плачь. Все будет хорошо, Кать. Меня зовут Вячеслав, Слава. Я полицейский, мы обязательно тебе поможем выбраться, я тебе обещаю, Катя, слышишь?

Раздался всхлип. Катя плакала, то ли от внезапно обретенной надежды, то ли из-за безысходности. Так и стоял он несколько минут, не зная, что делать, как вдруг откуда-то из-за стены раздался женский голос:

— Нет, ну надо же, есть ему захотелось, в три утра! Я же сказала, сидеть тихо, а ты начал тарабанить! И что нам теперь делать? Идиот, а, какой же ты идиот…— голос стремительно приближался, слова, произносимые в адрес неизвестного Антониной Ивановной, становились эмоциональнее и красноречивее. Проскользнув вдоль стены до угла, он сел рядом с коллегой и облокотился на спину. Геройствовать, зная, что у нее может быть два служебных пистолета, было сродни самоубийству.

Скрипнула дверь, из соседней комнаты вошли две тени. Одна - Антонина Ивановна, другой - незнаком: худощавый мужчина чуть выше среднего роста. Раздался негромкий, ровный голос, спокойный, даже по-своему домашний.

— Да я думал, что они ушли, поэтому и постучал…я же слышал, как вы уходили в прихожую…

— Думал он! Тебе думать противопоказано, понимаешь? Свет включи.

Щелчок. Комната озарилась светом от люстры. Лесницкий зажмурился, прикрыв глаза рукой, пытаясь разглядеть комнату. Вместо предметов он видел лишь множество бликов и теней, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, где находится выход.

— Он лежал по другому. — сказал незнакомец, приблизившись к пленникам. — Плюс повязку я ему не делал.

— Напарник его и сделал. Как его… А, вот. Лесницкий. Привяжи его. Смущает он меня. А этого так и оставь. С его раной далеко не убежишь.

Лесницкий услышал перезвон старой цепи. К нему подошел незнакомец, на правую руку надел тяжёлый железный браслет, приковал к батарее. Только сейчас он осознал, насколько та была горяча.

Жар батареи сразу ожег руку, заставляя его дернуться. Он стиснул зубы, чтобы не выдать себя болезненным стоном. Полупришуренным взглядом выхватил фигуру парня. Тот отошел, стал оправдываться перед Антониной Ивановной за свой полночный шум. Лесницкий пытался рассмотреть того.

Молодой человек, приблизительно лет двадцати пяти. Тонкие черты лица, засаленные темно-русые волосы. Одет в красную, застиранную футболку и рваные трико. Был худ, но назвать его «дрищем» было нельзя. Руки – тонкие, жилистые. Но больше всего Лесницкого поразило не телосложение, а очень светлая кожа парня.

Лесницкий перевел взгляд на комнату. Старые обои с пузырями, две койки с пружинными матрацами, тумба. Напротив наглухо заколоченная досками оконная рама. Чуть в стороне от окна сидела Катя, но осмотреть ни ее, ни ее места он не успел: внезапно в его сторона посмотрела Антонина Ивановна.

— Я пока позвоню Марату, будем решать вопрос с этими. Наломал ты дров, наломал... Молись богам, чтобы раньше времени наряд не приехал! — Антонина Ивановна пригрозила пальцем.

Звон ключей, шаркающие шаги, дверь захлопнулась. В комнате остался только незнакомец. Вздохнув, неслышно матерясь, он подошёл к Кате.

— Они говорили с тобой? — после ухода Антонины Ивановны голос парня стал увереннее.

— Нет, они не вставали.

— Не врешь? — с нажимом произнес незнакомец, нависнув над девушкой так, что Лесницкий не мог ее увидеть. — Смотри мне! Не то придется снова тебе показать, кто здесь хозяин.

«Хозяин, конечно…» — усмехнулся Лесницкий. Заметив, что «хозяин» разворачивается, он вмиг закрыл глаза. Тот выключил свет, но покидать комнату не спешил. Скрипнула кровать.

Лесницкий вновь открыл глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Кто эта девушка? Кто этот парень? Что здесь происходит? Сильно ранен Колесниченко? Кто такой Марат? Пугал не сам факт того, что участковые оказались здесь, пугала неизвестность. Что им готовит ночь суровая? Или утро?

Лесницкий, стараясь не поднимать шума, устроился удобнее, чтобы лишний раз не ожечь руку. Участковый вздохнул: сколько так придется сидеть? День? Два? Сколько продлится его жизнь…здесь?

Поток вопросов прервал кашель Колесниченко. Лесницкий дернулся, зажимая ему рот свободной ладонью, но тот сильно схватил того за руку.

— Тихо ты, идиот! Это я, Лесницкий. — он убрал руку в сторону. — Молчи. Мы не одни.

Колесниченко кивнул.

— Ты как?

Напарник неопределенно пожал плечами.

«Жить будет, значит. — подумал Лесницкий. — Какое-то время уж точно» — он вытянулся. Рука уже привыкла к жару, но он начал чувствовать лёгкое покалывание в пальцах. Колесниченко шумно сглотнул.

— Да успокойтесь вы уже там! — раздалось со стороны незнакомца. Лесницкий вздрогнул от резкого шума, и горячее ребро батареи вбилось в кисть.

— Спокойны мы, спокойны…

– Спокойны они…А мы - нет. И нахрена, спрашивается, пришли сюда? Бабушка шумит? Да вы на такие вызовы через неделю приезжаете, и то, не всегда. А тут надо же, сидели в эту бурю, и такие: «Надо точно ехать, это же такое важное дело!» – последнее было сказано наигранным голосом, – Приехали они, стражи порядка…И что дальше? Защитили порядок? Разрушили только все… — незнакомца понесло, он продолжал ещё что-то говорить, покрывая матом все вокруг. Но делал он это не во весь голос, полушепотом, словно сдерживая свой пыл.

Замолчал.

Напряжение в комнате, казалось, стало осязаемым.

Что делать? Попытаться вырваться? Мигом нарвешься на пулю. Даже в темноте промахнуться было сложно. Да и толку нападать, когда ты на цепи? Даже если удастся обезвредить незнакомца, стоит ждать либо прихода Антонины, либо засады от неё же в следующей комнате.

Лесницкий откинул голову назад, упёршись затылком в холодную стену.

— Не прав он. — тихо сказал Лесницкий. — Не разрушать мы сюда пришли. Разобраться.

— Поди объясни. — Колесниченко подтянулся. — До утра дожить надо. Там уже нашу пропажу обнаружат. Если уже не обнаружили.

— «Если» ... — вздохнул Лесницкий. — «Если».

Тишина. Лесницкий пробовал отсчитывать в темноте секунды, минуты, часы, но накопившаяся усталость затуманила разум.

До двери – три-четыре метра. Колесниченко не прикован, двигаться может, но…смысл? Неверное действие, слово – выстрел. Ждать? Смертельно. Судьба зависела от обстоятельств: бабки-рецидивистки незнакомца с горячей головой. Это злило. Но толку от размышлений, если нужны действия?

Внезапно открылась дверь, в комнату вошла Антонина Ивановна. Включился свет. В руках у нее – белая марля. Она подошла к пленникам.

– Вадим, иди сюда. Помоги им раны залатать. А вы не придуривайтесь, что без сознания. Я знаю, что вы уже отошли.

Вадим взял у Антонины Ивановны ткань, порвал ее на полосы.

– Как самочувствие?

– Нормально. – кивнул участковый. – А у вас, я думаю, дела не очень? – хотелось в этот момент натянуть на лицо ухмылку, но эмоцию удалось сдержать. Не без труда.

– Не паясничай. – она махнула рукой. – Вас здесь и близко быть не должно. Наворотили дел…– вздохнула, глядя на Вадима, который старательно перевязывал голову.

– Еще не поздно все поменять, Антонина Ивановна. Можем договориться.

– Договориться?.. – глаза женщины сузились.

– Да. Договориться. Нет, я не говорю о деньгах. Видите ли, – он хотел было как истинный делец скрестить пальцы рук в районе живота, однако цепь помешала это сделать. – Официально ведь нападение на нас не зафиксировано. Я пострадал мало, приложили несильно. А напарник напишет, что случайно упал с лестницы. Погода на улице ужасная, и не такое может случиться, верно? – Лесницкий держал взгляд на Антонине.

– То есть ты хочешь сказать, что вы просто уйдете и никому ничего не скажете? – глаза Антонины Ивановны хитро забегали, она слегка наклонилась.

– Именно, Антонина Ивановна! Я понимаю, мы здесь гости нежданные. Не должны были даже официально сюда ехать. Вызов оказался ложным, мой товарищ упал, а я оказал помощь. Все тихо-мирно.

– Заманчивое предложение. – Антонина кивнула. – Звучит, словно песня. Впрочем, у меня есть другой вариант.

– Какой? – Лесницкий поднял брови.

Антонина помолчала, скрестив руки. Будто проверяла Лесницкого.

– Договариваться мы не будем. – вмиг голос Антонины Ивановны стал холодным, как лед, а взгляд строгим. – Вы сюда попали случайно. Но вот только скажи мне, старший лейтенант Лесницкий…– пенсионерка чуть наклонилась к участковому. – Я что, совсем на дуру похожа? На уши ко мне решил подсесть? Не получится. – она покачала головой, повторив. – Не получится.

Вадим закончил бинтовать голову Колесниченко. Повязка оказалась не лучше той, что в темноте накладывал Лесницкий. Сам напарник пришел в сознание: он чуть приподнялся на локте, положив голову на ногу старшего лейтенанта.

– Но в любом случае, Антонина Ивановна, время играет против вас, ведь так? – в разговор вмешался Колесниченко, нагло уставившись на нее. – Наша машина с маячками, телефоны можно отследить, а по журналу мы выехали на ваш адрес. Уже утром сюда приедет наряд, и, поверьте мне, он не будет настроен так же дипломатично, как мы со старшим лейтенантом Лесницким. Скажите мне, пожалуйста, который час? Пять утра? Шесть? Полдень? Если время уже перевалило за пять - времени у нас мало. – Колесниченко похлопал по запястью. – Времени остается все меньше, планерку, пересменку - никто не отменял.

Комната погрузилась в тишину. Молчал Колесниченко, ни слова не проронила Антонина Ивановна.

– Плюсом ко всему, Антонина Ивановна…– Лесницкий размял затекшую руку. – Если сюда приедут – обнаружат все, что вы здесь скрываете. Во-первых, табельное оружие, во-вторых, девушку, Катю. Кстати, не скажете, кем она вам приходится, и как долго вы ее держите? Полгода? Год? В любом случае, те уголовки, что вы собрали, обеспечит вам и Вадиму счастливую жизнь.

— Антонина Ивановна, вам светит минимум пятнадцать - двадцать лет, как и Вадиму. Я бы на вашем месте задумался о последствиях решений. Но главное, не теряйте времени. Вы думайте, думайте.

Она молчала. Со стороны Вадима не было слышно даже дыхания. Лесницкий думал: не слишком ли пережали? Вдруг от страха наказания или она, или Вадим потеряют над собой контроль, и случится непоправимое? В любом случае, положение обеих сторон было не самым лучшим.

– Наговорился? – она оскалилась. – Телефоны не отследить - батарейки мы вытащили. С машиной - разберемся, времени у нас, да, мало. Но вы не переживайте, голубчики, просто так вы отсюда не уйдете… По крайней мере, на своих условиях уж точно. Вадим. – она указала на дверь, и пара удалилась, выключив свет.

– Вот старая с…– процедил Колесниченко. – Не, я ж ей всю ситуацию обрисовал, разъяснил, кто и что ее ждет. Тьфу! – он сплюнул.

– Вообще зря ты ей все выложил. Вдруг им сейчас моча в голову ударит - и перестреляют нас всех троих. Боезапаса на всех хватит.

– Троих? – Колесниченко от удивления даже чуть приподнялся. – А кто третий то?

– Терпил…– Лесницкий прервался на полуслове. – Катя, ты нас слышишь? – ответа не последовало. – В общем… - он кратко рассказал напарнику о Кате.

Тот, после услышанного, шумно сглотнул и тихо спросил:

– Она что, реально тут год сидит?

– Угу.

– Блядь…

Помолчали.

– Кать, - нарушил тишину Колесниченко, - ты только не бойся, ага? Мы с тобой, тебя вытащим. Зуб даю. Даже нет, не зуб… – Коронку! А они подороже будут. Ага?

Со стороны Кати не донеслось ни звука. Промах. – Ты ж вон целый год просидела, значит, еще два посидишь... – Лесницкий больно схватил Колесниченко за руку. – Ай! Я имел ввиду, еще пару часиков посидишь, и мы тебе поможем, обещаю.

Катя вздохнула, собираясь что-то ответить, но сорвалась на всхлип.

– Эй, ну ты чего… От слез толку мало. А вот от хорошей, праведной злости - толк есть.

– Я не знаю, сколько ещё протяну. – шепотом ответила Катя.

– Сколько необходимо – протянешь. Ты не забывай, рядом тянуть будем. Только дай мне одно обещание – если начнется заварушка - ты не будешь паниковать. При любой ситуации – ложишься на пол и закрываешь голову руками. Хорошо?

– Хорошо. – Катя шумно вздохнула, в ее дыхании уже не чувствовался плач. – Буду готова. – голос стал чуточку тверже.

– Вот и отлично. – голос Колесниченко стал теплее, – Выберемся – медальку тебе дадим, за стойкость. Так и вижу надпись: “За невообразимую стойкость и твердый характер награждается Екатерина…” –хмыкнул он, пожимая плечами – Как тебя величать?...

– Николаевна.

– Во! “Награждается Екатерина Николаевна”. Будешь самым стойким заложником года!

Как бы то ни было удивительно, но со стороны девушки раздался короткий смешок. Интересно, когда она в последний раз смеялась? Было ли хоть что-то светлое за то время, пока она находилась здесь?

Колесниченко сел, начал что-то искать в карманах.

– Так… – вжикнула молния. – Слава, ты у нас, как я понимаю, не ходок сейчас?

– Не ходок. – Лесницкий дернул рукой, цепь ударилась о батарею.

– Ну, значит, придется Екатерине Николаевне на шухере стоять. – сказал он шепотом, после чего добавил, – Катя, я к тебе сейчас подойду. Нам понадобится твоя помощь. Только дай глас свой ясный услышать, не знаю, где ты.

– Здесь!...

- Зажигалку мою возьми. – Лесницкий достал зажигалку, чиркнул, протянул Колесниченко. – На глас идти он собрался…

Колесниченко встал, и, освещая себе путь, прошел к Кате. Какое-то время они тихо шушукались между собой, да так тихо, что Лесницкий ничего не мог услышать. Внезапно он увидел, как лица обоих осветило синим светом экрана телефона.

Катя тем временем встала и аккуратно прошмыгнула к двери. Колесниченко, вернулся обратно.

– Вот те раз! Ты где его прятал?

Это был обычный телефон-звонилка. Маленький, едва помещающийся в ладони шанс на спасение.

– Вот те два! – он махнул рукой. - Потом расскажу, как выберемся. В ботинке я его держал. – спешно ответил Колесниченко.

– Ну, он хоть работает?

На весь экран белым по синему было написано:

«ВСТАВЬТЕ SIM

-КАРТУ».

– Ты телефон без симки носишь?... Интереснейший ты человек, Колесниченко… – протянул он, почесывая голову. – Сообщение хотя бы на службу спасения отправить можешь?

– Могу, могу… – Колесниченко набрал три цифры и нажал на кнопку вызова. – Кать, аккуратнее там, ага?

Раздался протяжный гудок. Второй. Третий. Какой-то шум. После — сонный, уставший голос диспетчера.

— Служба 112, слушаю вас.

— Здравствуйте. — поспешно ответил Колесниченко, едва сдерживая эмоции. — Сержант Евгений Колесниченко, УП номер шесть. Мы выехали на вызов, на нас напали, сейчас удерживают в плену. Адрес - Снежневского семьдесят четыре «А». Но нас могли перевезти.

— Вас поняла. Вы одни? Кто на вас напал?

— Нет, не одни. С нами потерпевшая – она здесь уже год. На нас напала Станишевская Антонина Ивановна и некий Вадим. Возможно, вооружены.

— Хорошо. Звонок можете не сбрасывать?

— Ох, честно, не знаю…— замялся он. — Я спрячу телефон, но если услышите какой-то посторонний голос — молчите, иначе нам хана, бабка этого не простит…Зарядки у меня… — он посмотрел на экран, где мигало одно деление батарейки.

Диспетчер сказала что-то так быстро, что Лесницкий не успел разобрать слова. Колесниченко погасил телефон, убрал его в ботинок, дал отмашку Кате.

— Триангулируют нас. Сказали, через час будет на месте, учитывая погоду. — он устало опустился на пол рядом с Лесницким. — Только проблема есть.

Лесницкий поморщился, прикидывая, через какое время службы приедут на помощь. Отследить звонок - дело недолгое… Но вот добраться буквально до окраины, причем бурю…

Снаружи завывал ветер, сквозь щели доносился холодный свист.

— Сколько там время?

— Без двадцати шесть было. — Колесниченко откинул голову на стену. — Башка болит. Тошнит.

Лесницкий кивнул, прокручивая в голове варианты: переговоры, штурм…или Антонина Ивановна со своим спутником возьмет всех троих в заложники?

«Хотя, стоп. — подумал он. — Она говорила о каком-то Марате. Кто это такой, и почему она звонит именно ему? — по спине пробежал холодный пот. — Наверняка, этот мужик знает, что делать в таких ситуациях. Если с последнего разговора прошел час-полтора, он уже рядом. Времени осталось меньше часа».

Лесницкий полустоя-полусидя размышлял. Заряд бодрости Колесниченко подходил к концу. Вячеслав нервно стучал свободной рукой по бедру, где у него раньше висела кобура. Со стороны Кати не доносилось ни звука - может, молилась, может, просто вслушивалась завывающий ветер и скрипы старого дома.

Глава 3

– Катя. А как ты вообще здесь оказалась то? – он уселся удобнее, настраиваясь на разговор.

Катя какое-то время помолчала.

– Я его знала. Ну, Вадима. Сам по себе он был тихим таким…вежливым.

– “Спасибо, пожалуйста, извините, будьте добры”, а? – скривился Лесницкий.

– Да. Но со временем он поменялся. Если раньше был зажатым и неуверенным пацаном, то сейчас как собака. Особенно, когда бабушка рядом.

– Вижу. – кивнул Лесницкий. – Он всю жизнь с бабкой живет?

– Да, всю. Я точно не помню, но он мне говорил, что родители у него от болезни погибли. Ну, бабушка его под опеку и взяла. И до сих пор… – девушка многозначительно замолчала.

– Так, получается, из-за него ты здесь? А что случилось то?

– Я…Я случилась. Начала с ним встречаться, дура. Просто так, забавы ради. Он был таким нелепым, весь такой “извините, пожалуйста, за мое присутствие”. Почему-то меня это смешило, решила дать ему шанс, а он и рад стараться. Помогал по учебе, взамен я с ним на свидания ходила, парки, кофейни, кино. Потом начал меня подарками заваливать. Цветы, украшения, даже деньги. Я у него не просила ни разу, но что ж мне, отказываться? Один раз только попросила…много. А потом решила исчезнуть.

– Исчезнуть?

– Да. Просто перестала выходить на связь. Знала, что обидится, но что мне его детские обиды? Ну, думала, забудет. Он же, по сути, и мужчиной никогда не был, как морально, так и физически. Вадим меня встретил один раз, говорил, “так не надо”, “давай поговорим”, “подумай”, но зачем мне бабушкин внучок нужен?

Лесницкий замолчал, комната погрузилась в тишину.

– Ну, хоть не врешь.

– А я должна была придуриваться? Делать вид, будто любила? – ответила она с возмущением.

– Нет. Просто многие люди, вроде тебя, до последнего молчат, пока все до нитки не отберут.

– Да это даже не любовь была. Все это оказалось…затянувшейся игрой.

Помолчали.

– И как, нравится? – Лесницкий обвел головой комнату. – А что насчет бабки?

– После того, как я его бросила, пришла ко мне. Вежливо, доброжелательно. Сказала мне, что “разбивать ее мальчику сердце - преступление”. – голос Кати дрогнул. – Потом пошли письма, пару раз на работу приходила. А потом…на 14 февраля он попросил меня выйти из дома. Я вышла. Оказалась здесь.

Лесницкий свободной рукой потер затекшую шею.

– М-да. Никто и не мог предположить, какие у него тараканы в башке. Но, знаешь, с ума сошел он явно не от тебя. Ты здесь стала финальной искрой, так сказать.

– Да. Из-за меня полыхнуло. – удивительно спокойно сказала Катя. – Я вообще изначально думала, что Антонина просто старая. Ну, бабка есть бабка, что с нее взять?. “Мальчик - смысл жизни”, “внук лучше всех”, “знаю, как надо”. Таких ведь валом. Только со временем я стала понимать, что она не только знала, что делать, но и была уверена в правильности.

– В смысле?

– Ну…Другая бы начала истерить. “Ты моему ребенку жизнь испортила!”, “Смотри, во что он с тобой превратился!”. Крыла бы меня матом, может, избила бы. А здесь…пришла с тортиком, спокойно поговорить. Как сейчас помню: “Лучше подумай, нужны ли тебе последствия, дорогая”...Вот, что она имела ввиду.

Когда я здесь оказалась, она ко мне подошла, сказала, что ни он, ни она меня пальцем не тронут. Я даже запомнила, как она ему сказала: “Нельзя калечить то, что любишь, Вадим”. А потом, где-то спустя неделю, она мне сказала, что если выбор Вадима и пал на меня, значит, я этого достойна, а остальное - мелочи. И что меня нужно пе-ре-вос-пи-тать.

– Охренеть… – сухо подытожил Лесницкий. Но Катя не собиралась останавливать свой рассказ. Хотя, кому она могла высказаться все это время?

– Когда я плакала, она подходила ко мне, по голове меня гладила, успокаивала. Будто я для нее не посторонний человек, не пленница, а внучка. Говорила мне, что я буду счастлива, что не сразу дано понять, что такое настоящая любовь. А сама смотрит на меня так, и прям чувствуется, что не хочет она этого.

Он сначала просто на меня смотрел. Придет, включит свет - смотрит, спрашивает, как я себя чувствую. Иногда даже плакал. Но никогда меня не бил, не трогал. А потом… – девушка сглотнула. – Помню, подошел он ко мне, снял конец цепи с батареи, говорит, мол, я все понял, Кать, так больше продолжаться не может. Я уже обрадовалась, думала, отпустит… Не отпустил. Просто взял конец этой цепи и сам ею обмотался. Просто сел. И сидел молча.

Лесницкий от неожиданности подался чуть вперед.

– Ты сейчас шутишь?

– Он хотел…чтобы мне не было обидно. Еще цитировал, ну, эту, читалку из ЗАГСа: “в горести и в радости, в болезни и в здравии…”. Антонина приготовила ужин, он принес книгу. Читал мне ее при свечах. Я не знала, что мне делать. Смеяться? Кричать? Плакать? Попробовать сорвать с него цепь и бежать, бежать без оглядки? Ступор какой-то. Но в этот момент он был счастлив. Может, даже, почувствовал себя хорошим. После этого начали в комнаты выпускать, помочь в домашних делах. Родственникам я звонила, в Краснодар, по скайпу. Все как обычно, но под их контролем.

– Но сейчас ты на цепи. Почему?

– Попыталась сбежать. Но кто ж знал, что дверь на двух замках?

Лесницкий хотел было приободрить девушку, но ход разговора и мыслей прервали шаги. Двое обладателей их были знакомы: Антонина и Вадим, однако третьи были незнакомыми. Тяжелые, грузные шаги, от которых доски в квартире жалобно скрипели.

Лесницкий замер, думая, кто бы это мог быть. Но…недаром ведь существует пословица “Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”?

В комнату вошли трое. Антонина Ивановна, Вадим и незнакомец. Включили свет. Лесницкий зажмурился, прикрыл глаза рукой, оглядывая незнакомца.

По возрасту мужчина был ровесником Антонины Ивановны, но по своей комплекции он значительно превосходил и ее, и Вадима, и участковых. Шаги тяжелые, грузные. В его крупном теле и широких плечах чувствовалась привычка к тяжелому труду: походка, повадки напоминали бывшего строителя, у которого спина срослась с трудом, а руки помнят цену каждого заработанного рубля. Одет он был в потертое, давно выцветшее тяжелое пальто, трико с облезшим трехлиственником и в массивные, черные сапоги.

Лицо - широкое, грубое, нос чуть перекошен вправо. Морщины давно глубоко врезались в кожу, потемневшую то ли от сигаретного дыма, то ли от суровой северной погоды. Волосы коротко стрижены, но на висках уже явно проступила старческая проседь.

Завидев бы такого мужчину на улице, Лесницкий бы сказал, что на таких, как он, держится мир… Но было в нем что-то уникальное, дикое, животное, заставляющее мышцы живота и груди сжаться от одного только…взгляда? Очень внимательного, изучающего.

– М-да… – незнакомец кивнул на Лесницкого, обращаясь к Антонине. – Раньше, значит, к тебе подружки ходили…А теперь… – он приподнял брови, глядя на Лесницкого. – Живой он, служивый?

Лесницкий коротко кивнул, на что тот хмыкнул, наклонился к коллеге, окинул взглядом повязку на его голове, усмехнулся.

– Бинт давайте. Спирт или перекись! – он аккуратно развязал окровавленную повязку Колесниченко. – Какой гений ему повязку делал? Она ж плотно сидеть должна. – он шумно выдохнул, отбрасывая ее в сторону.

Вадим, услышав про бинт, пулей вылетел из комнаты и быстро вернулся обратно. Незнакомец, особо не торопясь, начал разматывать бинт.

– Ты как, старлей? – он окинул Лесницкого оценивающим взглядом, начав промывать рану Колесниченко куском смотанного бинта, смоченного перекисью.

– Голова побаливает. – Лесницкий нервно сглотнул. – Да и…в горле пересохло.

– Ц-ц-ц… – он возмущенно покачал головой, повернулся к стоящим чуть поодаль Антонине и Вадиму. – Дайте человеку воды, ну ё-мое! А то напишут поди, что мы, значит, изверги какие. – он усмехнулся краем губ, кивнув женщине.

Принесли ковш с водой, поставили возле Лесницкого. Он сразу подвинул его в сторону напарника. Незнакомец посмотрел на него раскрытыми от удивления глазами, кивнул. Закончив перевязку, помог Колесниченко выпить воды. Выпив, напарник оперся на стену, прикрыв глаза.

– Выпей тоже. – незнакомец протянул ковш Лесницкому.

Первый глоток обжигающе холодной воды прошелся по горлу острым ударом. Лесницкий почувствовал, как пересохший язык с трудом шевельнулся, потрескавшиеся губы стали мягче.

Лесницкий поставил опустевший ковш рядом с собой, оперся спиной на стену.

– Спасибо.

– Да не за что. Мы ж не звери. – незнакомец опустился на пол, достал мятую пачку сигарет. – Ну, рассказывай, как вы здесь оказались… – он, подкуривая, кивнул Кате. – Здравствуй, Кать.

– А что вам… – незнакомец раздраженно махнул рукой.

– Ой, вот не надо вот этого! “Вы”, “гражданин”, “разрешите обратиться”...ты сейчас хоть и на службе, но вежливость тебе не нужна. Расслабься, старлей.

– Кхм… – от неожиданности Лесницкий кашлянул. – Я думаю, тебе уже Антонина Ивановна все рассказала. – участковый пожал плечами. – Наша версия то к чему?

– Да, рассказала. Я вот и думаю, какому ментовскому богу молиться, чтобы вы так приезжали? Ну, серьезно. В три утра, в буран приехать на вызов о шумной соседке, так еще и отпустить ее просто так? Да я бы на вашем месте с нее три шкуры сдер… - он рассмеялся глубоким, неожиданно громким смехом. Покосился на Антонину. – Да я шутю. Молодцы, что приехали, гордость берет. Вот только у нас тут свои порядки, для протокола они не подходят… – он встал, чуть потряс плечами, скидывая с себя пальто. – Жарковато здесь.

– Приехали мы по заявлению соседки, Анны… – Лесницкий поднял взгляд на мужчину. – И разобрались бы и уехали.

– Разобрали-и-ись бы… – незнакомец запустил пятерню в волосы, почесал голову. – Тут, брат, и я порой разобраться не могу, хоть и с самого начала здесь. – он отвел взгляд в сторону, уголки его губ опустились. – М-мда. Тебя, кстати, как звать-то?...

– Слава. Вячеслав Лесницкий. – он по привычке попытался протянуть руку, но браслет наручников напомнил о себе.

– Меня Марат зовут. Обойдусь без фамилии. Знаешь, Слава. Никогда бы и не подумал, что доведется вот так сидеть, напротив своих. Впрочем…Долгая история. – он вновь повернулся к Антонине. – Тонь, сделай-ка чайку нам, пожалуйста, – она вместе с внуком удалилась. Марат достал ещё одну сигарету, протянул ту Лесницкому. – Бери. Разговор долгий предстоит, обстоятельный. Со всем так и не разберешься… – сказал он полушепотом, кивнув самому себе. – А ведь я пытался когда-то. Разобраться, в смысле. В людях, в Тоне, в себе, в конце-концов. – затянувшись и выпустив дым из носа, он продолжил. – Началось все, как полагается, с ерунды. – Поставили меня участковым в школу, где она директором работала. И, знаешь… Пришел, помню, в кабинет, а у нее там все по линеечке: папки лежат ровными штабелями, цветы в горшках строго на своих местах, даже ручка лежит строго под прямым углом. Такая из себя “начальник-начальник”, только вот глаза ее выдавали - тепло смотрят, не по директорски. – он улыбнулся, но улыбка быстро сошла с лица. – С глаз-то, собственно, все и началось, сам понимаешь. – комната погрузилась в тишину.

– А дальше то что?

– Дальше…Я думал, что счастье свое нашел, руку только протяни. Знаешь, как в песне. “Птица счастья завтрашнего дня…выбери меня”. Только вот счастье меня не выбирало. Всегда Тоня держала меня на расстоянии, говорила, мол, муж есть, на два фронта я работать не собираюсь. Но я рядом все равно был. Тогда мне казалось, без задней мысли, что если я буду рядом, то она поймет, что я ее человек. Но нет. – он шмыгнул носом, поднял часть линолеума, затушил сигарету о бетонный пол. – Спустя лет шесть после встречи муж ее умер. К слову, хороший он был мужик, работящий. Помню, как ее успокаивал вечерами, поддерживал, думал, что вот он, шанс быть рядом, но она до последнего ему верна, даже сейчас. Фотографии, ты, наверное, видел? – Лесницкий кивнул. – Подкосила ее смерть мужа, сильно подкосила. Год ходила сама не своя, еле выкарабкалась. А потом… – лицо Марата чуть перекосило от воспоминаний, взгляд его смотрел сквозь Лесницкого в прошлое. – Первое июля две тысячи второго. Боденское озеро. Слыхал, небось? Сын ее, Мишка, в нашем самолете летели. Вадима дома оставили, пацану восемь лет было, решили лишний раз не возить. – он тяжело вздохнул, прикрыв глаза. – Погода у нас в тот день теплой была, давно такого не было. Сидели мы на скамье во дворе школы, она говорит, мол, звезды сегодня как-то низко висят. На следующее утро сообщили, что самолет упал. Сначала не проверила. Потом кричала, плакала. Затем уже успокоилась, слезы вытерла и говорит: “Я Вадиму подарю всю любовь этого мира”.

Марат помолчал. Пламя зажигалки вновь дрогнуло в руке, но закуривать он не стал.

– После похорон и сорока дней все пошло по другому. Толком не ела, не спала, только вокруг мальчишки и крутилась. В школу за руку водила, до класса, с окна своего смотрела, как он перемену проводит, и не дай бог кто его обидит - зашибет. Ни пылинки на нем, ни царапинки - все под ее чутким контролем. Я думал, она отойдет, что время залечит рану. Только вот время, как я понимаю, лечит тех, кто способен отпускать, а иных - калечит. – он тяжело вздохнул, покрутив в руках сигарету. – Она и дала ему все. Любовь, заботу. Стала, как в книжках пишется, божеством для него, способным решить любую проблему, вот только…Любое его желание исполнялось. Любое его “хочу” - сразу “да”. Захотел новую игрушку - купила. Воспалился корень волоса на ноге - в школу не идешь, в больничный. – Марат безрадостно усмехнулся. – Многие дети, наверное, о таком мечтают, но… – он цыкнул. – Пацан привык к этому. Каждое его слово – закон. Вишь ли, ребенок прекрасно понимает, когда мир гнется под него, и он начал этим пользоваться. Сначала капризы, затем требования, а затем уже как только ловит отказ - злость. Я ей говорил пару раз: “Тоня, ты уже его не просто любишь, ты ему служишь, хватит”. Улыбалась, мол, Маратик, у мальчика судьба особенная, ему нужна помощь. Особенный пацан. – он посмотрел в сторону двери, за которой скрылись Антонина и Вадим. – Теперь этот “особенный” решает, кому на свободе быть, а кому на цепи сидеть.

Лесницкий молчал. В голове вертелись обрывки услышанного.

Тем временем, Антонина Ивановна вернулась в комнату с тремя кружками чая и булочками. Первым делом отдала Кате, затем уже – мужчинам.

– С повидлом. – тихо сказала она и поставила поднос перед мужчинами.

– Спасибо, Тоня. – он кивнул, осторожно взял кружку, поднес к носу. – Прям как раньше. Ты всегда с повидлом пекла, яблочным.

– Кое-что никогда не меняется. – она ухмыльнулась, однако получилось натянуто. – Вадим тоже такие любит.

– Любит, говоришь… – Марат повел бровью. Это я заметил. – он отхлебнул немного чаю. – И чай тот самый, мята с липой, надо же. – он поднял взгляд на женщину. – Ты всегда его варила, когда кто-то болел, ну или совесть мучает. Антонина напряглась, едва заметно поджала губы. Это заметил и Марат. – Что, угадал? – усмехнулся он, но без веселья. – Сколько лет прошло, а живешь по старым рецептам. Только для людей больше не стараешься, лишь для него.

– Хватит. – шепотом сказала Антонина Ивановна. – Не начинай.

– Если бы это начал я, Тоня… – он развернулся к Антонине Ивановне.– Все это… – он обвел взглядом комнату. – Началось из-за другого, и ты знаешь, из-за кого и почему.

Антонина одернулась, будто от пощечины.

– Не тебе судить.

– А кому, Тоня? – чуть повысил тон Марат. – Ты думаешь, что все под контролем? Вот к чему привел ваш контроль. – он кивнул на участкового. – У тебя в плену два мента, ты похитила человека, и при этом втянула в эту историю и меня.

– Никого я не втягивала, ты сам помог! – Антонина Ивановна чуть не сорвалась на крик. – Я спасала его! Я спасала, понимаешь?! Если бы я не вмешалась, кто бы ему помог?

– Да не в этом дело. То, что ты окружила его любовью – хорошо, замечательно даже. Вот только из мальчишки ты создала чудовище, дом твой стал тюрьмой. Скажи, не так?!

– Не смей так говорить про Вадима, ты не имеешь пр…

– Имею. Я тот, кто видел, во что ты превратилась за эти годы. – он встал напротив Антонины. – Ты за заботой прячешь страх остаться одной. Отпустишь внука - он уйдет, и ты будешь одна. Поэтому он таким стал. Из-за тебя. А остальное… Хах. Сопутствующий происшествию ущерб.

– Ты…ты не понимаешь…Он ведь мой. Я ради него только и живу. Что мне останется, если я его отпущу?

– Останешься ты. Этого ты и боишься. Вместе с тем и вскроются все дела, что ты делала ради него.

Антонина открыла рот, будто хотела что-то ответить, но слова застряли в горле.

– Ты… – еле слышно выдохнула она. – Не имеешь права…

– Имею. Я видел тебя, когда ты могла любить людей, а не владеть ими.

– Это не владение, а забота.

– Забота? – хмыкнул Марат. – Забота это когда ты даришь ребенку крылья, а не держишь его рядом на цепи. Да, красивые, почти золотые, но цепи.

– Я его спасла. Я единственное, что у него есть.

– Не единственная. Я тоже у него был. Считай, мог отчимом стать. Но ты никого к нему не пускала. Выбрала для себя роль мученицы, а Вадим…Понял это раньше всех.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что, что… – Марат развел руками. – Ты вырастила царя, а делиться властью они не привыкли.

Дверь распахнулась с таким грохотом, как будто ее выбили ногой. Вадим влетел в комнату, лицо его пылало, глаза по пять рублей.

– Наряд… – запнулся он, сглотнул. – Наряд приехал! Машина, свет мигалок видно.

– Этого…не может быть. – раздалось от Антонины.

– Может. – резко бросил Вадим. – Я не знаю, кто их вызвал. Но если полезут…

Договорить Вадим не успел. Марат яростно посмотрел на Лесницкого, схватил того за воротник.

– Ты? Это ты их вызвал?!

Лесницкий помотал головой.

– Только попробуй соврать!

– Я не звонил. – хрипло ответил Лесницкий. – Телефон у вас, я в наручниках, ты сам все прекрасно видел.

– Есть сотни способов передать сигнал, – процедил он, не моргая. – И ты сам это прекрасно знаешь. Скажи прямо - они здесь из-за вас?

– Нет. – сказал Лесницкий, но…слово вышло слишком убедительным. Из разряда той убедительности, что наступает в тот момент, когда ты наперед знаешь развитие событий, и уже уверен в благополучном исходе.

– Ни один человек в такой ситуации не вел бы себя так спокойно. – мужчина, помолчав, оскалился. – Значит, ты рассчитывал на помощь.

Лесницкий изо всех сил сжал зубы. Молчание сейчас было главным оружием.

Вадим, тем временем, выбежал из комнаты, оставив дверь открытой. Из комнаты послышался его голос.

– Они вышли из машин, - зашипел он. – Часть обходят дом, другие к подъезду идут!

Антонина подошла к Марату, тронула того за плечо.

– Марат, он никуда не звонил. Мы забрали у них телефоны. Что делать?

– Тоня, – Марат поднял руку, прикрыв глаза. – Если они зайдут в квартиру – все кончится, и уже не нам решать, как.

Он резко встал. Развернувшись к Вадиму, скомандовал.

– Вадим – запри дверь. Тоня, ты неси оружие.

Парень сорвался с места, Антонина метнулась к Марату, схватив его за рукав.

– Не делай глупостей, Марат, прошу тебя! Все ещё можно объяснить, они ведь не знают, что…

– Что у нас тут пленники? – Ну да, объясним. – он сменил голос на иронично глупый. – Заходите, ребята, мы просто цепочки примеряли. – он одернул руку. – Ты слишком долго командовала здесь всем, и к чему это привело? Неси!

Антонина Ивановна замерла на секунду, будто не веря в реальность происходящего, но благий мат Марата вернул ее обратно. Марат, тем временем, повернулся к Лесницкому.

– Славик, – сказал он ровно, будто обращаясь к старому другу. – Сейчас все зависит только от тебя. Если они уйдут - уйдете и вы отсюда, целыми и невредимыми. Понял?

Лесницкий не ответил, лишь молча кивнул.

Антонина вернулась, держа в руках пистолеты участковых. Марат взял оба, проверил затворы, снял с предохранителя.

– Хорошо. Теперь так. Тоня, один тебе, – он протянул пистолет пенсионерке. – Надеюсь, стрелять не придется, но первая ни в коем случае не стреляй. Остальные – полная тишина. Если кто-то дернется - не поскуплюсь на казенные патроны, выстрелю и глазом не моргну. – Марат бросил взгляд на вошедшего Вадима. – Дверь зафиксировал?

– Да! Закрыта.

– На оба замка? – в голосе Марата чувствовалась ухмылка. – Цепь тоже?

– Сказал же, да! – Вадим покосился на оружие в руках Антонины Ивановны.

– Ну и хорошо. – Марат вышел из комнаты, завесил проход одеждой, закрыл дверь. – Ни звука.

Свет погас.

Лесницкий мысленно отсчитывал секунды, затем - минуты. В тишине они длились вечность. Казалось, что во дворе у дома, на лестничной площадке ничего не происходит, и он начал себя ловить на мысли, а не показался ли патруль Вадиму…

Одиночный стук в дверь. Затем - настойчивая серия. Вторая, третья, и каждая все громче и громче. Каждый удар отзывался по сердцу. Что решили предпринять? Штурм? Послать переговорщика? Может, телефон сел и пеленг не передал, что здесь еще один человек? Долго полицейские стучали в дверь, но затем все стихло.

– Все, что ли? – прошептал Марат из темноты. – Тоня, этих держи.

Марат прошуршал к двери. Лесницкий пытался разглядеть во тьме хоть что-то, но тщетно. Он слышал ровное дыхание Марата, порывистое и волнительное у Антонины Ивановны, хриплое, еле заметное - у Колесниченко.

Тишина нарушилась легким повторным стуком.

– Антонина Ивановна, откройте, пожалуйста! У Лешки температура, градусник нужен! – раздался знакомый писклявый голос. – Наш электронный у него температуру не видит!

Лесницкий ухмыльнулся. Старый прием.

Анна постучала в дверь еще с минуту, вновь что-то сказала про сына, а затем - стихла. Послышалась тяжёлая поступь по лестнице, шум раций и отрывистые команды. Особенно четко слышались четыре буквы.

– СОБР, значит… – прорычал Марат. – Как войдут в квартиру – молчим, иначе… – он щелкнул предохранителем.

Внезапно через заколоченные окна пробился луч прожектора, освещая все вокруг. Катя вжалась в угол, ее тело дергалось. Антонина стояла рядом с участковыми, держа их на прицеле, Вадим сидел у своей кровати, Марат застыл у двери.

Лесницкий, увидев отблеск металла в руках Антонины, сглотнул. “Если начнется, палец у нее дрогнет, ей богу, дрогнет!” - он поежился, помотал головой, сбрасывая с себя эти мысли. Может, стоит отползти?

– М-м-может… – со стороны раздался сдавленный голос. – Поговорить с ними? Скажем им, что все…

– Рот откроешь – первым пристрелю.

– Хватит. Эта не та ситуация, чтобы угрожать, Марат.

– Сейчас от его тишины зависит, будем мы жить или нет. Да даже Катя мужественнее себя ведет!

В темноте послышался легкий смешок. Свет прожектора вновь прошелся по окну. Со стороны двери донесся шорох и разговоры. Можно даже было различить голоса: мужской, тихий, говорящий отрывочными фразами, и женский, очень взволнованный.

– Мы можем пойти на контакт. – вновь повторил Вадим, чуть увереннее, чем прежде. – Они не тронут.

– Господи, какой же ты идиот… – прошептал Марат, после чего засмеялся. – Когда они войдут внутрь – слушать тебя они не будут. Положат мордой в пол, и то хорошо. А знаешь, что будет дальше? Тебя, скорее всего, упекут в дурку, надолго. Бабушка твоя родимая словит срок. Со мной-то все ясно, мне себя не жалко, заслужил. А вы?

– Я не преступница… – прошептала Антонина.

– Мы все погрязли здесь. Все. Из-за одного человека.

УДАР

Он отозвался в комнате тяжелым колоколом. Что-то посыпалась. Вибрация пошла по стенам. За дверью - голоса. Катя тихо вскрикнула. Лесницкий дернулся. Колесниченко пришел в сознание, тихо подтянулся ближе к коллеге, сдерживая стон. Прожектор остановился на окне.

– Может, всё-таки, попробуем? – снова раздался голос со стороны Вадима.

– Даже не вздумай.

– Не вздумать что?! Что, Марат? Молчать, как мышь, как шкаф? – он ударил кулаком по кровати. – Делать вид, что нас здесь нет, и что все в порядке? А куда это мы внезапно де-е-ели-и-ись? – протянул Вадим – А мамы нет дома!

Антонина всхлипнула. Пистолет дрогнул.

УДАР. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЛЯЗГ.

– Вадим. Сядь. Молчи. – он указал свободной рукой на угол.

Парень резко поднял голову.

– Я не вещь.

– Это ты так думаешь. – произнес Марат, не сводя глаз с Вадима.

– Ты здесь никто.

Марат вздохнул, с силой сжал кулак, сверля взглядом парня.

– Лучше не выводи меня. Плохо кончится.

Слов Вадим уже не понимал. Он подскочил с кровати. Ноги дрожали, но стоял он твердо.

СЕРИЯ УДАРОВ.

Марат шагнул в сторону Вадима, схватил того за грудки, прижал к стене:

– Никто здесь только ты. Я пришел сюда ради нее. А ты… – он ткнул пальцем Вадима в лоб. – Ты просто ребенок. Привыкший, что все тебе обязаны.

– Я не ребенок! – прошипел Вадим, пытаясь освободиться от рук Марата. – Пусти…

– Отпусти его! – закричала Антонина Ивановна, направив оружие на Марата.

– Надо же…Отпустить? А ты в свое время отпустила?! – заорал Марат, ударив парня спиной о стену.

– Я выстрелю, если не отпустишь! Все поляжем! – она ткнула стволом в участковых, затем в сторону Марата. – Все!

– Я пришел сюда ради нее. И это все… – он обвел все вокруг взглядом. – Я делаю только ради нее. Но ты не поймешь. Думаешь, можно жить без обязательств? Думаешь, что останешься безнаказанным? Ошибаешься. Расплата придет каждому, рано или поздно.

Он отбросил Вадима в сторону.

– Нихрена ты не понимаешь! – закричал Вадим во весь голос. – ТЫ похитил Катю, из-за ТЕБЯ мы здесь!

– Придурок, блядь! – Марат навел оружие на Вадима. – Завали свой ебальник, не то я выстрелю, ей-богу! Сядь!

– Да нихрена я не сяду, урод! – парень вскочил, скользя к Марату.

– Вадим, нет, стой!

– Нет!

Марат повернулся боком и резко отбросил Вадима плечом обратно.

– Лежи, придурок!

ЗАШИПЕЛА РАЦИЯ.

“ОНА ПОДДАЕТСЯ, ПРИГОТОВИТЬСЯ!”

– Не вставай! Не вставай, сказал! – Марат толкнул Вадима ногой.

– Не смей. – твердо сказала Антонина Ивановна, наведя пистолет на него. – Хватит.

– Тоня… – Марат направил оружие на Вадима. – Ты же понимаешь, что ОН вина всему! ОН!

– Даже если и так? – она повела стволом. – Это уже ничего не меняет.

– Да? – с иронией ответил он. – То есть ты понимаешь, что он виноват?

– Я этого не говорила.

– Виноват! – рассмеялся Марат. – Наконец-то!

– Замолчи!

– А то что? Выстрелишь?! Да мне себя не жалко!

ПОМОГИТЕ!

Закричала Катя во весь голос.

– Да не кричи ты! – оскалилась Антонина Ивановна, повернувшись к Кате. Марат встал напротив двери.

Звуки за дверью усилились. Лесницкий вжался в стену, прижимая к себе и Колесниченко. Вадим, пошатываясь, поднимался на ноги. Катя истошно вопила, Антонина Ивановна, грозя пистолетом, пыталась её успокоить. Лесницкий прикрыл глаза.

Ожидание - страшно. Особенно, когда ситуация не зависит от тебя. Ты всего лишь зритель своей беспомощности. Ты жив, ощущаешь удары сердца, словно молота судьбы, неумолимо ведущего тебя к развязке истории. Улавливаешь движение напряженного воздуха, как шепота уже вынесенного приговора, но не приведенного в исполнение. Все, что ты пережил - привело тебя сюда. Сила, ни физическая, ни словесная - не поможет. Ты скован цепями, а твои слова погрязнут в хаосе.

СИЛЬНЕЙШИЙ УДАР.

ГРОХОТ.

“ПОШЛИ, ПОШЛИ, ПОШЛИ!”

Десяток тяжелых шагов. Короткие команды. Доклады о чистом помещении. Отсутствие целей и заложников. Совсем рядом. В гостиной.

“ЦЕНТР, ЦЕЛИ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ!”

– А знаешь, что… – тихий голос Марата раздался сквозь шум раций. Металлический щелчок предохранителя. – Эй, Вадим!

– А?...

– Лови! – Марат бросил пистолет Вадиму. Тот, не понимая, схватил его. Мужчина же открыл дверь. – Помогите-е-е! – закричал он, бросаясь на пол.

Несколько лучей света пробились сквозь висящую одежду, медленно к ней приближаясь. Вадим, держа в руках пистолет, отполз в сторону.

– Вадим, брось! – закричала Антонина Ивановна, направив оружие в проход. – Если кто-то зайдет, я начну стрелять! – она схватила пистолет двумя руками.

“БРОСАЙ ОРУЖИЕ!”

– Нет! Если зайдете – я убью ментов! – Антонина направила оружие на Лесницкого. Он смотрел прямо в дуло пистолета. Её палец медленно скользнул вниз. Лицо её изменилось. С паники на непонимание своих действий. Тело Лесницкого сжалось, покрылось мурашками, пытаясь защититься. Сознание перевернуло всю память в поисках спасения. Спасения, которого не было. Единственное, что разделяло явь и навь – метр расстояния между чернотой забвения и его лицом, а смерть и спасение – тонкая цепочка наручников.

ВСПЫШКА. КАТЯ ВСКРИКНУЛА.

Лесницкий закрыл голову руками, над ухом что-то просвистело. Как летний комар. Оглушило. Он сжался, понимая, что патронов у Антонины хватит на вторую попытку. Почему стало так легко ногам?...

Он открыл глаза и увидел, что Антонина Ивановна катается по полу, под ней - Колесниченко, взявший ее в захват.

– Пусти, урод, пусти! – кричала она, пытаясь дотянуться до пистолета.

Свет фонарей приблизился вплотную. Вадим сидел, направив пистолет на потасовку.

“ОРУЖИЕ ОПУСТИ! ОПУСТИ, БЛЯДЬ!”

Вадим резко повернулся. Вскинул пистолет. Воздух разорвало злобным треском очереди. Парень дернулся и упал на спину.

“НА ЗЕМЛЮ, НА ЗЕМЛЮ!”

Тяжелая темная фигура подбежала к Антонине Ивановне, сбросила ее с Колесниченко. Колесниченко поднял руки. В комнату зашли несколько бойцов, освещая все лучами. Пространство заполнилось приказами.

К Лесницкому подошла одна из фигур, что-то неслышно пробормотала. Он помотал головой.

– Как, жив? – спросила фигура громче, после чего достала с крепежа кусачки.

Лесницкий кивнул. Рука безвольно сорвалась вниз. Над ухом рявкнуло.

“ЦЕНТР, ДОКЛАДЫВАЕМ. СОТРУДНИКИ НАЙДЕНЫ, ЦЕЛЫ. С НИМИ ПЛЕННАЯ, БАБКА И НЕИЗВЕСТНЫЙ. ОДНОГО ЛИКВИДИРОВАЛИ”.

Лесницкий, растирая запястье, осмотрелся. Лучи фонарей резали глаза, в воздухе стоял сладковатый запах. Катю уводили первой – она тряслась от страха, едва передвигая ногами. Марат лежал в наручниках, глядя в сторону выхода. Затем взгляд упал на Колесниченко – он сидел в углу, схватившись за голову.

– Отпустите, уроды! Отпустите! – она извивалась, скребя пятками по полу, пытаясь посмотреть на Вадима. – Здесь мой сын, отпустите! Дайте к нему!

Вадим лежал у кровати, рядом лежал пистолет. Одна из фигур сидела возле него, давя на грудь ритмичными, жесткими толчками. Под ним натекла лужа крови.

– Убили! Вы убили моего мальчика, горите в аду! – истошно вопила Антонина Ивановна.

– Гражданка, успокойтесь! Мы окажем ему помощь, хватит! – тяжелая рука подняла её, пытаясь увести, но вывернулась и упала на колени рядом с Вадимом, плача и ненавидя весь мир.

Чья-то рука помогла Лесницкому встать. Кто-то накинул плед на плечи. На улице уже пробивались первые лучи солнца. Морозный воздух резал лицо. Он потянулся к карману, достал сигарету. Закурил.

Но помимо запаха дешевого табака он услышал еще один.

Недалеко от дома росла большая ель. Ветер принес в его сторону её запах.