Трудница

Глава 1

В старые времена облегчить душу умирающий человек мог путём общения с духовником. Но в связи с запретами и невниманием к естественным потребностям нематериального характера на смертном одре, люди стали лишены возможности просто пообщаться и уйти с миром. А ведь это так просто и так недосягаемо трудно: найти того, кто способен слышать человека, в нужное время и в нужном месте, просто потому, что это кому-то нужно.

В такие моменты своеобразным, альтернативным, душеприказчиком страждущего становится дежурный врач. Почему врач? Да потому что, в отличие от среднего персонала, врач имеет право на краткий ночной сон, при отсутствии потребности в неотложных или плановых врачебных действиях.

Глубокой ночью, после последнего негласного обхода, около двух часов после полуночи, врач присаживается на диван в ординаторской, в надежде если и не подремать, то просто побыть наедине с собой, отдохнуть и подумать о том, о чём некогда подумать ни на службе, ни в транспорте, ни дома... Ведь там всегда надо делать то, что надо, а здесь и сейчас, глубокой ночью, что может быть дороже этой славной, призрачной, столь желанной и столь короткой свободы мысли... Но не стоит обольщаться. Тихий стук, негромкий шелест открывающейся двери, и из сумеречного в ночном освещении больничного коридора в ординаторскую проскальзывает пациент. Именно тот, которому осталось существовать в бренном мире несколько суток или часов, которому так надо успеть сказать то, что всё некогда и неинтересно услышать, что не даст прибыли, а потребует времени и душевного труда для понимания того, как можно думать о своих мыслях, если перед тобой ...

Звучит забавный вопрос, адресованный усталому человеку, который сидит на диване в надежде просто отдохнуть и дотянуть до утра.

— Доктор, Вы не заняты? Я не мешаю? Все давно спят, можно с Вами немного побыть и поговорить? Пожалуйста.

Надо быть абсолютным ничтожеством, чтобы отказать страждущему в последней земной просьбе, пусть даже в ущерб своей простой потребности побыть наедине с собой, немного поспать. У врача не может быть личного пространства, личного времени, личных потребностей и желаний, это аксиома служения медицине.

Вот так, глубокой морозной ночью, в канун Крещения, когда морозы особенно сильные, а ночи вьюжные, в ординаторскую вошла полуженщина-полутень: хрупкая, бледная, в длинных одеждах, скрывающих анатомические признаки стати, но при этом изумительно стройная и лёгкая благодаря редкой одухотворённости лица и простоте поведения и жестов.

— Позволите присесть с Вами на диван, чтобы случайно не нарушить покой разговором? Больные ночью должны спать, от сна быстрее выздоравливают.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чем помочь, что беспокоит?

— Пожалуйста, поговорите со мной, доктор. Ввозможно, больше такого шанса у меня не будет.

— Просто поговорить? Не перевязать, не обезболить... Может я могу быть полезен в профессиональном ремесле?

— Нет! Просто услышьте меня, или хотя бы сделайте вид. Ведь слышать больного — это часть Вашей работы и, возможно, самая сложная и тяжёлая, не все могут слышать...

Устроившись на краю потёртого дивана, это полувоздушное существо начала свой разговор.

— Вы, верно, думаете, что я глубоко набожный человек, возможно, с определёнными психическими проблемами, ведь одежда на мне нестереотипная... Но мне тридцать два года, я доктор математических наук, успешная жена и мать двух дивных детей. Просто... Всё изменилось в один день, после планового медицинского осмотра. Узнав мой диагноз и стадию заболевания, муж забрал детей и уехал к родителям, чтобы ни я, ни дети не расстраивали друг друга, чтобы конец был достойным. Возможно, он прав, или думает, что прав, не сужу его... На работе сплетни бегут быстрее времени — и я сразу стала изгоем, вызывающим жалость и неприятие. А друзья вдруг оказались обременены семейными и бытовыми проблемами, хлебом насущным. Так за несколько дней из души компании я превратилась в одиночку-героя. Были суицидальные мыслишки, но это слишком мелко и вульгарно. Наверное, у меня есть стержень жизни... Потом, когда работать уже не смогла, а госпитализация откладывалась, я случайно забрела на церковную территорию, и меня, впервые за долгие годы, заметили и услышали, предложили работу в соответствии с моими возможностями. Так я стала трудницей. Нет, не монашкой, а просто трудницей... Но пришла я не о себе говорить: у меня две дивные дочери подрастают, жизнь славная, но жёсткая штука, душа болит за них, ведь нравы не меняются. Как оградить их в обществе, далеко не идеальном, от фальши, лжи и пошлости греха, греха в светском смысле, когда и воспитывать их приходится на двойственном понимании проблемы и потребности осмысления и осознания каждого действа, представляемого ребёнку, даже в изумительных в своём величии и великолепии произведениях. Ведь только автор знал, что он хотел вложить и вложил в каждое слово и действие героя, а понимает каждый по-своему. И нередко общество довольно грубо навязывает пошло извращённую авторскую мысль подростку, гнусно ломая представления о порядочности, любви, вере, вероломстве, чести и других столпах человеческого общения и бытия...

«Круто, — думал доктор, — мне бы просто поспать, минут сорок, а не о вероломстве откровения слушать, да ещё на нашем диванчике. Просто поспать или полежать, пусть и двадцать минут, но сегодня и сейчас, чтобы дотянуть до конца рабочего дня. Ведь после планового дежурства рабочий день никто не отменял, средний персонал — отдыхать, а доктор — на рабочее место».

— Помните Шекспира? Нет повести печальнее на свете... И нашим детям предлагается считать печальным не падение нравов в обществе, в котором молодой мужчина, не отягощённый образованием и трудом, а развлекающийся злословием и драками с обеспеченными друзьями, встречает девушку не самых высоких нравственных идеалов, ведь ни слова о её девственности в тексте нет. Девушку, озабоченную тем, что в её возрасте мама уже разрешилась от бремени деторождения и надо успеть повторить её подвиг, которая приглашает юношу сразу в спальню, под руководством опытной кормилицы-сводни. Возможно, печаль этих событий и есть в таком диком падении нравов, ценностей и отсутствии реакции общества на наступление столь дремучей пошлости и бездуховности, когда процесс спаривания вне брака расценивается как проявление любви. Но, на мой взгляд, супружеский долг, как принято называть спаривание в брачных отношениях, безусловно, является одним из спинномозговых проявлений биологических потребностей человека, но не заслуживает обсуждения. Ведь это личное, интимное пространство, и лазанье в нём чужих глаз и мыслишек — наивысшее проявление пошлости, гнильцы души и отсутствие духовного стержня человека, описывающего это, и читателя, получающего удовольствие от валяния в духовной грязи.

«Круто, — думал врач, — уже минут сорок обсуждает Шекспира и критикует критиков. Экая духовная трудница».

— Вы задумывались, почему людей привлекает грязь и пошлость? Потому что человек ленив, и думать, осмысливать и соответствовать, всегда сложнее, чем плыть по течению в толпе, как все. Вы ведь знаете, что не тонет весь период разложения. А драгоценные металлы тонут, и под грузом разложившегося плавучего материала заиливаются, вырваться из ила и показать себя миру им ох как трудно, особенно среди плывущего окружения. Это работа, а если лень работать над собой, то можно плыть по течению и источать в окружающее пространство соответствующий запах, слаще которого для пошляков и мелких душой людей и нет аромата. В этой среде поставить дитя на ноги ох как не просто, вот и болит у меня душа за детушек, доченек моих. Ведь они слышат, что бриллианты — лучшие друзья девушек, а сколько бриллиантов стоит девичья честь? Кто скажет? У меня была студентка, родители которой склоняли её к добрачному спариванию с мужчинами, и дитя не могло найти защиты и понимания ни среди однокурсников, ни в среде родных. Это нормально? Мне немного осталось, как с таким грузом уйти? Понимаю, что, это не ваше поле, но благодарю, что выслушали, не перебивали, пожертвовав часом своего заслуженного отдыха. Будьте счастливы и не заиливайтесь, пожалуйста, просто будьте собой, берегите нравственный стержень характера. Плыть легко, а грести трудно. Силы Вам и добра, порядочного окружения. Извините, что отняла Ваше время, просто моё на исходе...

Когда доктор отправился на пятичасовой не плановый обход отделения, идущая навстречу медсестра позвала его в палату констатировать смерть трудницы. Закончился рабочий день, магазин продуктов, парковка, ужин в семейном кругу, а в усталой голове, словно скворушка, билась мысль — а и вправду, как не заилиться в окружении лолитчиков, потребностей, блестяшек и вкусняшек. Таких привычных, рутинных, не напрягающих ни мозг, ни душу, событий, отягощающих или облегчающих кошелёк да багажник. Возможно, это тоже форма жизни, по образу и подобию самого многочисленного и эффективного отряда — насекомых: поел, спарился, освободился от шлаков и снова поел, пока тебя не съели... Возможно, так проще, как все, но трудница, эфимерное создание, заставила доктора думать, что нынче бывает редко и весьма небезопасно. Возможно, это тоже форма жизни другого отряда — млекопитающих, не столь распространённого, но более разумного...

Рабочий день был в разгаре, каждый занимался своим делом или делал вид, что занимается своим делом, а старый потертый диван сохранял в своей молчаливой памяти беседу прошлой и прошедших ночей...