Труба

Глава 1

Печная труба кудряво дымила в небо: чёрный дым вылетал из неё будто вверх ногами, выделывая кульбиты. За этим внимательно наблюдали четверо мужчин, точно решалась судьба папы римско­го. Мужики стояли цепочкой вдоль тропинки, и в лучах июльского солнца их лица горели здоровьем и сытостью, предвкушением хоро­шей русской баньки и холодного пива.

– Добротная труба. Глаз радуется, – сказал бригадир Иван, че­ловек опытный, знающий себе цену. После института он пять лет проработал инженером в конструкторском бюро на заводе «Элек­троприбор», но в девяностых пришлось переквалифицироваться в каменщика на стройке.

Месяц назад Ивана повысили до бригадира и поручили важ­ный объект. Бригаду выдали не ахти, и работа, мягко говоря, шла со скрипом – не было общего порыва: каждый отвечал только за себя. Бригадир решил, что для синергии нужен тимбилдинг: если по-простому – то общая пьянка, если ещё проще – то «выкушать культурно водочки и поговорить по душам». Коллеги с энтузиаз­мом поддержали идею Ивана. Ехать решили к штукатуру Юре, ко­торого все называли Штукатюр.

– Это точно. Труба изюмительная, – ответил он через букву «ю», к которой питал дурацкую слабость. Ивану даже казалось, что эта буква – вообще единственное, к чему Юра относится глубоко и серьёзно.

Юра был самым молодым в бригаде – тридцать два года. Обыч­ный пацан с окраины Владимира. Он, как и многие его сверстни­ки, не хотел взрослеть и продолжал угорать с друзьями: девочки, тачки и пиво. Недавно Юре в наследство досталась «фазенда» в де­ревне Зелени, где, как утверждал новоиспечённый хозяин, есть все условия для эффективного тимбилдинга: сельская атмосфера, продуктовый магазин и новая банька.

– А чего траву не косишь? – спросил строго Иван. – Баня у тебя шик, а вокруг разве что лопухи не растут.

Новенькую баню кроме узкой тропинки окружала даже не тра­ва, а густая луговая травища, какая бывает только в середине июля.

– Мы с батей тут только по выходным бываем, – ответил без­заботно Юра, не заметив интонации бригадира. – Пока откисаем, пока то да сё, пока погода южная. Уборкой и прочей благоустройкой позже займёмся. Может, осенью.

Иван недовольно покачал головой. Он считал себя деревенским человеком и осуждал потребительское, «уикэндно-фазендное» от­ношение к деревне. Иван считал, что если уж имеешь дом, а тем паче эксплуатируешь его, то будь любезен за ним ухаживать. А то взяли моду: банька, алкоголь и шашлычок, а на участок плевать, кротам и репейнику на растерзание.

– М-да. – Бригадир огляделся вокруг себя.

Вокруг запустение: ни грядок, ни теплиц, ни кур. Только шесть соток бурьяна, старая яблоня, подпёртая палкой, и два строения: кирпичный дом да банька с иголочки. Иван сердито цыкнул. Не нравилось ему в Юре его дешёвое… даже не хвастовство, а фанфарон­ство, иногда необъяснимое, просто бессмысленное. А ещё – рас­хлябанность. А больше всего – несерьёзное отношение к жизни, какое-то детское.

Например, была у Юры девушка. Как забеременела, так он её бросил: мол, не готов пока к детям. И ничего, живёт себе припеваю­чи. С другой девчонкой закрутил. Ивана это возмущало как челове­ка, но Иван-бригадир отделял личное от работы. А работал шту­катур хорошо, если не считать последнего случая. На той неделе Юра зачем-то «изобрёл велосипед», причём изобрёл его так, что пришлось потом переделывать за ним целую комнату.

А ведь сроки горят. Иван даже подумывал уволить Юру, но сдер­жался и решил дать ему последний шанс – пускай ещё поработа­ет месяцок, а там посмотрим. Если косячить не будет, то оставим, а вот если напортачит, то без лишних сантиментов – гудбай, всего хорошего. Иван не держался за Штукатюра, но и несправедливым быть не хотел, ведь Юра не был каким-то особенно плохим или чересчур аморальным человеком. Он был таким же, как все, как большинство из нас, со своими тараканами и скелетами. Иван-бри­гадир признавал за Юрой его штукатурные таланты, но Иван-лич­ность никогда бы не пошёл с Юрой в разведку. Не того калибра это был человек.

– Хороший у тебя участок и от города близко. Только уж запу­щенный очень. Давно вы тут обосновались? – спросил маляр Глеб Сидорович, которого все называли просто Сидорыч. Он был са­мым старшим в бригаде: шестьдесят пять лет.

– Четыре поколения, – ответил Юра даже с какой-то гордостью и добавил: – А вообще – как дедушка умер, полгода назад. Пока то да сё, в общем, первым делом решили баньку построить. И вот, получается, две недели назад её закончили. Только раз в ней и па­рились пока. Батя температуру больше семидесяти не поднимал. Ну ничего! Сегодня протопим на полную катюшку! – На лице Шту­катюра появилась возбуждённая улыбка. Ему не терпелось проде­монстрировать друзьям свою чудо-баню, упарить их вусмерть и за­бить вениками до полного изнеможения.

– Славненько, – произнёс оконщик Витя. Он был неразговорчи­вым человеком, за что и ценился в коллективе.

Мужики зашли в баню. Внутри она выглядела так же респекта­бельно, как и снаружи: стол из массива дерева, два кожаных дива­на и в углу позолоченный образок Николы Чудотворца, украшен­ный серебряной цепочкой и высохшей веткой вербы.

– Хорошо устроился. – Сидорыч аж присвистнул. – На какие шиши?

– Папаша помог. Батюк у меня – любитель отдыха.

– Хороши хоромы.

– Славненько.

– А как же? Уют обязан быть в жизни, – ухмыльнулся Юра. – Один раз всё-таки живём. Нужно устраиваться.

Друзья расселись за стол. Штукатюр давил лыбу с выражением «чего изволите?»: копчёная рыбка, сушёное мясо, фисташки, а мо­жет, оливки с анчоусом? Пивные баклажки обильно потели, будто бежали марафон. В предбаннике стоял жар, потому что изоляция с парилкой была никудышной. «Вот тебе и весь шик», – подумал Иван, но замечание Юре делать не стал. Веселиться – так веселить­ся, замечание можно сделать и завтра.

– Водку в холодильник отнеси! – распорядился бригадир. – А то чего она тёплая будет? Давиться ей потом, этим ядом этиловым.

– Обе бутылки отнюсти? – спросил Юра.

– Одну оставь, – ответил Иван. – Мы сейчас её на ход ноги офор­мим. А? Тимбилдинг, мать его!

– Славненько. – Витя рассмеялся, и остальные мужики после­довали его примеру. Тимбилдинг уже работал.

Штукатюр побежал в дом убирать вторую бутылку водки в хо­лодильник. Когда он вернулся, Иван уже разлил каждому по стоп­ке. Мужики выпили и захрустели квашеной капустой, купленной в супермаркете. В бане за столом казалось, что эта капуста – насто­ящая, неприрученная, что она выросла тут же, за стеной на грядке. Иван разжевал ягодку клюквы и счастливо поморщился: какая же кислятина! Зато как в детстве!

– Ню? Идёмте? – в сильном возбуждении крикнул Юра и рас­крыл дверь в парную.

Друзей окутал сухой невидимый пар, который прилипал испа­риной к телу. Разгорячённая туманность манила бригаду внутрь. Штукатюр раздал каждому по войлочной шапке со смешной над­писью. Себе – «Царь бани», Ивану – «Настоящий полковник», Си­дорычу – «100% мужик», а Вите – «Розовый вХламинго». Мужики зашли в парилку и расселись на лавках. Минут пять они грелись, но потом не выдержали, и началось…

– Юлы-палы! Как же хорошо! Ой, как же хорошо! – вопил Юра под ударами веника.

– Святая правда! – подтверждал Сидорыч.

– Славненько! – визировал Витя.

Иван получал удовольствие молча, но спустя сорок минут не выдержал.

– Сильно жарит, – сказал он и тяжело выдохнул, подумав, что это не парилка, а самая настоящая душилка.

Последние десять минут мужики больше молчали и о чём-то усиленно думали. Разговор у них получался каким-то копеечным, скудным. Всех, кроме оконщика, придавил печной жар.

– Славненько, – произнёс разомлевший и пористый, как шо­колад, Витя. Он был полностью сосредоточен на очищении тела, на раскрытии своих пор. Его кожа дышала, кровь бежала, а нервы бездельничали. Витя чувствовал себя невесомым в пропаренном русско-банном дзене.

– А всё-таки хорошо! – громыхнул вдруг Сидорыч и ударил ла­донями по голым ляжкам: – По себе сужу, мужики! Как паришься в бане, так о всех проблемах забываешь. Как будто нет несчастий и не было никогда, а значит, счастливый ты на все сто процентов. Послушайте! – Маляр хохотнул. – У меня внучка так делает. За­кроет глаза руками и думает, что её никто не видит. Счастли-и-и­вая… Думает, самая-самая хитрая. Вот и мы такие же дети, хоть и мужики уже взрослые. Умирать скоро, а мы в бане запираемся. Хотя чего?‥ Хорошо ведь это!

– Конечно, хорошо! – уверенно ответил Иван. – Что ж нам те­перь, не побыть счастливыми? За этим и приходим в баню.

Все согласно закивали.

– Может, водички ещё плюхнуть? – спросил Юра с утверди­тельной интонацией. – Парку поддать?

Ему не терпелось выжать из парилки всё, на что та была способ­на. Штукатюр подскочил с лавки и, схватив ковшик, набрал в него воды.

«Пш-ш-ш!» – зашипели раскалённые камни, и мокрый обжига­ющий пар заполнил комнату два на два метра. Температура вну­три поднялась почти до ста градусов. Мужики совсем отяжелели. Первым не выдержал Иван.

– Всё, хватит! А то вредно! – Он грузно поднялся с лавки. – Пора бы освежиться, а то перегреемся так. Инфаркт ещё хватит.

– Добро, – согласился Сидорыч и первым направился к выходу.

Последним из парилки вышел хозяин бани. Он помешал ко­чергой головёшки и настроил тягу заслонкой, чтобы зря не расхо­довать жар. Юра довольно улыбнулся, увидев развалившихся надиванах Сидорыча, Ивана и Витю. Троица пребывала в состоянии полнейшего расслабона, на грани счастливой невесомости: после парилки им казалось, что они, вроде ангелов, парят в небесах. Их уставшие рабочие тела вдруг превратились в пушинки.

Юра включил музыку – хиты девяностых: Кая Метова, Влада Сташевского и «Агату Кристи». Настроение праздника наполнило предбанник. Штукатюр начал притопывать ногой, Сидорыч улыб­нулся и заелозил тазом по дивану, а Витя с интервалом в минуту повторял «славненько» и посмеивался, что означало знак воскли­цания. Иван разлил водку в каждую стопку, что называется, с гор­кой. Бутылка кончилась. Иван оставил её на столе.

– Господа строители, предлагаю выпить за нас! – сказал бри­гадир и помедлил: какая-то банальщина лезла изо рта. – За нашу сплочённую работу! За наши будущие успехи!

Мужики выпили, поморщились и захрустели маринованными огурцами. Потом разлили по стаканам пиво и начали громко спо­рить о политике. Иван не соглашался с Юрой по поводу российских иностранных дел, бригадир требовал от руководства быть жёстче и «чебурахнуть по сателлитам США», а Штукатюр, как водится, был за всё хорошее против всего плохого, за мир во всём мире. Сидо­рыч всецело поддержал бригадира и радикально заявил, что нужно возвращать СССР, а порядок нужно наводить ежовыми рукавица­ми. Витя не брал ничью сторону, просто сидел и делал вниматель­ный вид, когда нужно – смеялся. Пиво лилось рекой: выпили три баклажки за полчаса. Бригада захмелела. Юра решительно поднялся с лавки и выкинул руку вперёд.

– Айда в парюлку! Там теперь отличный жар. Я заслоночку при­крыл. Пивка на каменку брызнем. Аромат будет – высший сорт!

– Я больше не пойду, – категорически отказался Сидорыч и, оправдываясь, добавил: – Каким-то уставшим себя чувствую. Шестьдесят пять мне уже. Возраст, понимаешь.

– И правда, хватит, Юра, – поддержал Иван и улыбнулся, чтобы смягчить отказ. – И так чуть не уморил нас в этой парилке. Голо­ва от этого жара как ватная. Мудрено ли – до ста градусов довёл. Я тебе рак, что ли? Ты меня сварить хочешь?

Сидорыч и Витя хохотнули.

– Не хотите – как хотите, – с ноткой обиды ответил Штукатюр. – Для вас же стараюсь! Думал, попаримся по-настоящему. У меня там печка дорогая. Из Германии заказывал. Немецкое качество.

Что-то плаксивое появилось в голосе Юры. Ивану стало одно­временно и жалко его, и неприятно, оттого что Штукатюр упомянул про немецкое качество, от того, как он это сказал – как-то идолопо­клоннически. Ивана укололо то, что немецкое качество считалось каким-то особенным, априори лучше русского. Взыграл в бригади­ре патриотизм.

– А в моём детстве бани были самые обычные, – язвительно за­метил он и горячо добавил: – Мы печи свои сами строили. За один день. Из кирпича. И печи эти были ничем не хуже немецких. Даже лучше! – Выпалив это, Иван смягчился и даже улыбнулся. – Но, как говорится, есть нюанс!

– Славненько, – тихо рассмеялся Витя, по всей видимости, вспомнив анекдот про Чапаева, Петьку и нюанс.

– Рассказать? – уточнил бригадир, очень желая это сделать. – Пресмешная история!

Сидорыч тяжело вздохнул и отхлебнул пива из стакана.

– Давай-давай, камандюр! – Штукатюр захлопал в ладоши. Он любил слушать всякие забавные истории из жизни, даже му­зыку сделал потише.

Иван помолчал секунд десять, перебирая в пьяной голове дет­ские воспоминания, очень яркие, будто вчера всё это было: дерев­ня, отец и кислые яблоки.

– Так вот. Дело было так, – начал бригадир. – Было мне тогда две­надцать лет, и поехали мы в деревню Чистуха печь строить. Я, мать, отец, дядя и сын его Мишка. – Иван прыснул от смеха. – Печники хреновы!

Мужики заулыбались. Каждый глотнул пива.

– Так вот. Дело было так, – повторил Иван. – Не там я начал. Отца моего звали Павлом, а мать – Марией. Оба они были из дерев­ни Чистуха. Это если в сторону Боголюбова ехать и потом на Лапте­во свернуть. Значит, у отца был брат Фёдор. После смерти родителей у них дом на двоих остался. Участок тоже пополам поделили. Бань­ку использовали совместно. Всё по-мирному, по-семейному. Прав­да, жили мы тогда уже во Владимире, но в Чистуху на каждые вы­ходные приезжали. Если праздник какой – обязательно в Чистуху. Тогда у нас всё по-настоящему было. Не то что сейчас.

Иван обвёл рукой вокруг себя: мол, я не вру, посмотрите сами – резные подоконники, дорогая мебель и прочная дубовая дверь с блестящим замком.

– Раньше, Юра, бани выглядели не так. У тебя тут – сказка, жи­льё горожанина. А тогда, в семидесятых, в деревнях жили совсем по-другому. Я уж точно знаю. Будь уверен. Мы тогда ещё не ста­ли городскими, но и деревенскими уже не были. Вот и болтались между этими двумя состояниями, как… кое-что в проруби.

Иван грустно посмотрел куда-то вдаль, в груди сдавило, и слег­ка закружилась голова. Бригадир списал недомогание на пьяную ностальгию и давление – всё-таки уже не мальчик. Остальные при­тихли. Их глаза подёрнулись туманом – не потухли, но заряда в них стало меньше. Бригадир и это списал теперь на алкоголь и расслабляющий эффект русской баньки. Иван продолжил:

– И вот сгорел однажды родительский дом. Отец предложил дяде сложиться. Дом новый поставить. А дядя говорит: нету сейчас денег. Бедно он жил. Сторожем в колхозе работал. Руками ничего не умел делать. Дядя Фёдор обмен тогда предложил. Отцу моему – участок, где дом стоял. Дяде – баня. Но при условии: отец должен помочь. Сделать пристройку к бане, а главное – выстроить печь. Отец согласился. Он всё умел делать, но только хреново. – Иван вы­держал паузу. – Кроме меня.

Мужики рассмеялись – вернее, сделали такую попытку. Смех получился у них каким-то заторможенным, вялым. Иван поду­мал, что плохо пошутил, и замолчал. Он посмотрел на Юру, кото­рый по-идиотски улыбался и почему-то сидел на полу, подложив под себя диванную подушку. Взгляд бригадира перетёк на Витю. Тот, откинувшись на спинку дивана, лениво пил из баклажки пиво. Оконщик был максимально расслаблен, даже, пожалуй, ослаблен. Сбоку от него расположился маляр. Сидорыч скрестил на столе руки и положил на них голову. Казалось, что он смотрит из по­следних сил. Его глаза покраснели, а веки постепенно сводились, как мосты в Ленинграде. Бригадир добродушно ухмыльнулся: раз­морило ветерана – пускай отдохнёт. Дело житейское.

– Так вот, значит, – продолжил Иван, – отец выдал указания бра­ту. Глину замочить и найти кирпичи. Не как сейчас прессованные делают, а настоящие, обожжённые. Фёдор из колхоза их стащил. Стену, что ли, разобрал. Неважно. Отец кирпичами остался очень доволен. Сказал, что для печи – самое то. Долго будет стоять. Почти вечно. И, кстати, стоит до сих пор. Работает. Греет!

Иван поднял указательный палец вверх, показывая, кто тут но­мер один, чьё качество круче.

– И вот, значит, поехали мы в Чистуху печь строить. В субботу. В июле это было. В эти же числа, что и сейчас. Пекло́ тогда будь здо­ров. Встали мы рано, в пять утра. Попили воды, поели хлеба и сели на автобус. Час тряслись до станции Второво. От неё ещё пешком семь километров. В Чистухе были в восемь. Мужики сразу рабо­тать стали. Фёдор подавал кирпичи, а Павел, отец мой, клал их… как нужно. Глина хорошей получилась. Отец песка в неё добавил. На одну глину – два-три песка. Помню, отец нахваливал: добрая глина, как раз печная.

Штукатюр по инерции улыбнулся. Ему почему-то было прият­но слушать про добрую глину. Витя через силу глотнул пива, буд­то сделал это для того, чтобы доказать себе и окружающим свою адекватность. У него ухало в ушах и рябило в глазах, но он бодрил­ся, упрямился, не сомневаясь, что всё это – последствия русской баньки. Нужно просто перетерпеть их, и всё будет славненько. Си­дорыч спал.

– А мы с Мишкой стали матери моей помогать. – Иван улыбнул­ся, вспомнив лицо мамы. – Она за водой нас послала. Велела сорок вёдер натаскать. До колодца полкилометра. Вот мы и валандались туда-сюда, а печка всё вверх шла. Мужики как кони работали.

Пауза.

– Вот с кого нашей бригаде пример брать нужно.

Опять пауза. Иван насторожился. Он отчётливо услышал ка­кой-то гул, но так и не смог понять, откуда тот брался: из его голо­вы или из мира за пределами бани. Иван продолжил:

– Потом обед наступил. Ровно в двенадцать ноль-ноль. Ни рань­ше, ни позже. В деревне у нас так заведено было.

– Славненько, – произнёс Витя и встряхнулся, разгоняя дурман, который овладевал им всё больше. Баклажка безвольно болталась в его руках, как на шарнирах.

– Обед был хорошим, – зачем-то добавил Иван и замолчал.

Память никак не хотела воскрешать то, что они ели тогда, в се­редине июля семьдесят пятого года. Будто сознание перекрыло за­слонкой. «Что же это я, из ума, что ли, совсем выжил?» – подумал бригадир. Ему вдруг стало принципиально важно вспомнить, что же было тогда на обед. Иван стал размышлять сам с собой.

– Ну что в деревне едят? Что выросло на грядке, то и едят. Огур­цы свежие. Хлеб. Помидоры. Яблоки. Картошка. Мать щи варила. Точно, щи были!

Иван по привычке сглотнул слюну, но аппетита совсем не было, даже напротив. Мучила ужасная сухость во рту. Иван глотнул пива из стакана и продолжил рассказ:

– Кроме еды ещё бутылка водки была. Понятно, Фёдор ставил. Ему же печь делают. Поели. Выпили мужики по двести пятьдесят. Покурили и ровно через час пошли дальше строить. Самое пекло началось. Они без кепок. Только и видно: кирпич, глина, кирпич, глина. А я смотрю: у отца лицо само как кирпич стало. Румянец кирпичный прямо. Но движения ловкие. Туда-сюда, туда-сюда. Мы смотрели, смотрели на всё это с Мишкой, да и разморило нас под яблоней…

Иван вдруг остро почувствовал себя как тогда под яблоней, та­ким же варёным. Ужасно хотелось спать.

– А? Ю? – спросил Юра. Он встал со своей подушки и стал на­ливать пиво в стакан.

– Что? – очнулся Иван. – Ах, да! Мы, как проснулись, видим… Значит, это… отцы трубу уже делают. Мы с Мишкой стали в кар­ты играть. Сначала – в козла, потом – в дурака. Под вечер слышу: отец ругается. Фёдор только одну бутылку водки взял, а время уже семь. Магазин в Чистухе закрылся. Побежал Фёдор в Палашкино. Это два километра… Там магазин до восьми работал.

Иван перевёл дыхание.

– Как Фёдор вернулся, ужинать сели. Мужики вдарили ещё по двести пятьдесят. Мы-то думали, что всё, конец рабочего дня. Но нет… отец это… встал и говорит: доделать нужно, мол, немного осталось. А сам вдрабадан. Стоит, качается. Фёдор такой же. Но де­лать нечего: для него же стараются. Нехотя пошёл… Закончили в полной темноте.

– Ювелиры, – сказал Юра, еле ворочая языком. Он опять сел на свою подушку.

Витя уснул, откинувшись на спинку дивана. Баклажка выпала из его рук, но на это никто не обратил внимания.

– Проснулись, значит… с утра. Пошли проверять печку… Зажг­ли эту… как её? Газету… Не тянет… Дым весь обратно. – Иван про­моргался и тряхнул головой. Сознание мутилось, накрывала темно­та. – Отец говорит… Это… не просохла ещё глина… Скопились… эти… водяные пары… дым не пропускают… Вернулись через два часа… То же самое… не тянет… Отец… это… Отец говорит… гал­ка в трубу залетела. Отец полез… наверх… видит… это… труба-то того… замурована. Последняя кладка… сплошняком. Отец… нахмурился, а потом… – Бригадир сделал паузу. – Отец… рукой мах­нул… и крикнул: «Дуркнул я…» За пузырём беги… Федя, Юра… Я плачу́!

В голове Ивана всё путалось: крутились карусели, и нарастал вертолётный гул. Бригадир одновременно не чувствовал тела и чув­ствовал, что теряет сознание. Он ощущал себя бетонным столбом: сто́ит только накрениться – и падение неизбежно, а после… он раз­летится на сотни мелких частей, как хрупкая ваза. Перед глазами Ивана плясали осколки этой вазы, но вдруг они вместе собрались и превратились в ту самую последнюю кладку, которая замуровала печную трубу, перекрыла её. Из бригадира вырвался скорбный звук:

– Ох!

Иван облизал губы. Труба, которая в его рассказе была симво­лом жизни, вдруг обернулась для него сейчас – для всей его брига­ды – символом смерти: тихой, безжалостной, почти безболезнен­ной, необязательной и какой-то нелепой.

– Заслонка, – еле слышно произнёс Иван, – боже мой… угар­ный газ.

В висках бригадира начало пульсировать: «заслонка, заслонка, заслонка». Эх и дурак всё-таки этот Юрка, заслонку закрыл, заму­ровал трубу, а в печке дрова, небось, ещё не прогорели. Угарный газ – молчаливый убийца. Угорели они! Угорели! Какая банальщи­на! Какая банальная деревенская смерть! Ивану стало обидно до слёз, что он, деревенский человек, пропустил такой промах неопытного банщика. Эх, Юрка, Юрка!

– Заслонка… – прошептал бригадир. Он уже не мог сказать громче, тем более не мог подняться с лавки.

Несмотря на своё нечёткое сознание, Иван кристально ясно по­нял, что у него двигательный паралич: ты пока видишь и чувству­ешь, но уже обездвижен. Шансов на выживание нет.

– Заслонка.

Вдруг с пола поднялся Штукатюр, чтобы налить себе ещё пива. Он двигался на автопилоте. Взгляд – толстое стекло, но всё-таки ещё в тонусе. Силой воли Иван разогнал туман перед глазами и заставил организм собраться. Это был последний шанс бригадира на спасе­ние: не только себя, но и всей его бригады. Иначе – тихая смерть.

– Выйди! Выйди! – зашептал Иван изо всех душевных сил, что у него были. – Выйди… выйди…

Но Юра не понимал. Он смотрел на бригадира невидящим взглядом и тупо кивал. Нужно было сказать ему что-то более дей­ственное. «Иначе – тихая смерть», – теперь эта фраза долбила Ива­ну виски.

– Юра! – произнёс бригадир настолько громко, насколько смог. Он специально назвал штукатура по имени, ведь так легче всего привлечь внимание человека, а значит, и пробить брешь в его угар­ном тумане.

– А? Ю? – очнулся Юра. Громкости Ивана хватило, чтоб выве­сти коллегу из оцепенения.

– Беги… холодильник… водка… – Это были последние три сло­ва, которые смог произнести бригадир. Рот отказал. Двигались те­перь только зрачки.

– Водка? – переспросил Юра, и уголки его рта чуть приподня­лись, – Ага. Люкс. Я бы тоже выпил. Холодненькой.

Штукатур развернулся и медленно подошёл к двери, дубовой и очень надёжной. Юра толкнул её плечом, но дверь не поддалась, потому что была закрыта на замок. Он ярко сверкал, как блесна в мутной воде, которая застилала глаза бригадиру. Юра непонимаю­ще обернулся и посмотрел на Ивана, как бы спрашивая: что делать дальше? Но бригадир уже ничем не мог помочь, не мог ответить, разве что… Он перевёл взгляд на пустую бутылку водки, которая так и стояла на столе. Юра тоже взглянул на неё.

– Водка. Люкс, – произнёс Штукатюр не своим голосом, каким-то глухим и невыразительным.

Но эти два слова придали Юре новый импульс. Он как бы не­много опомнился и потянулся к замку… Раздались два щелчка. Юра надавил на дверь руками, и в предбанник ворвался прохладный све­жий воздух.

– А-а-а, – вырвался жалобный крик у Юры.

Только он сделал шаг за пределы бани, как почти мгновенно упал в обморок, лицом в землю. Чистый воздух отправил его в нокаут.

Прошло минут десять, может, двадцать. Бог его знает. Юра нако­нец оклемался, голова страшно болела, стучало в висках и почти не было сил. Юре казалось, что в его руках и ногах нет костей, а вместо языка – мокрая тряпка.

– Юпонский бог. – Юра перевернулся на спину и, увидев звёзды, даже удивился, что раньше не замечал, насколько они красивые.

Но боль быстро вернула штукатура на грешную землю. Юра схватился руками за голову и дико завыл. Черепушка просто раска­лывалась на две части. Вдруг Штукатюр замер, вспомнив о друзьях: что с ними, где они? Превозмогая себя, Юра поднялся и зашёл в баню. Там уже проветрилось. Иван, Витя и Сидорыч – все трое были в отключке. Юра аж присел от панической атаки: что делать? Он стал орать, причиняя своей голове чудовищную боль, но друзья не подавали признаков жизни. Юра не выдержал и замолчал, уста­вившись на макушку Ивана, где виднелась небольшая лысина – как свет в конце тоннеля.

– Господи, помоги, – прошептал Юра и посмотрел на образок Николы Чудотворца. – Господи, помоги.

Юра усилием воли, которой раньше никак нельзя было от него ожидать, совладал со страшными, несуразными мыслями, зароив­шимися в его больной голове. Он совладал с ними в самый крити­ческий момент: дружеский долг перевесил панику. Юра бросился к Ивану и стал хлестать того по щекам. Бригадир замычал. Штука­тюр взвалил его на плечо и потащил к выходу, а дальше действо­вал по старшинству: сначала выволок Сидорыча, а потом – и окон­щика Витю.

Вскоре оклемался Иван и срочно попросил нашатырного спир­та. Нюхал его, как токсикоман, минут пять, объясняя это тем, что нашатырный спирт разгоняет кровь в голове. Витя и Сидорыч тоже подверглись лечению волшебным нашатырём, так же успеш­но. Затем Иван приказал всем пить крепкий сладкий чай – мини­мум по три стакана. Скорую решили не вызывать.

– Второй раз родился, – сказал Сидорыч и хотел что-то доба­вить, но внутренне махнул рукой: мол, что ни говори, всё равно точ­нее не скажешь.

Стояла уже глубокая ночь. На небе светилась круглая жёлтая луна, а над баней горел тусклый фонарь. В него отчаянно билась ночная бабочка.

– Это точно. Отделались лёгким испугом. Спасла нас русская водка! – ответил Иван и ухмыльнулся тоном «вот где русская сила – нам даже алкоголь помогает».

Мужики сидели в траве под яблоней и дышали, не в силах нады­шаться обычным прозаическим воздухом. Ни в дом, ни тем более в баню никто не хотел возвращаться: мужиков пугало замкнутое пространство. Их лица в свете фонаря и луны казались пергамент­ными.

– И как ты только вспомнил о ней, об этой заслонке? – удивил­ся Сидорыч и улыбнулся: – Привет передавай деду, который замы­кает провода у тебя в голове.

Где-то залаяла охрипшая собака.

– Да уж, – протянул Иван, сам не понимая, как так вышло.

Бригадир был всё ещё растерян. Он, конечно, рад, что остался жив, но одновременно с этим и подавлен тем, что мог умереть. Он был на волосок от гибели. Иван тяжело вздохнул, но приказал себе оставаться оптимистом.

– Может, выпьем ту бутылку, которая нас спасла? – спросил он. – Раз уж такое дело…

– Надо! – веско поддержал Сидорыч. – Дело хорошее.

Юра пошёл в дом. Принёс банку огурцов, четыре стопки и бу­тылку ледяной водки с белой этикеткой, на которой серебряными, почти бесцветными буквами было написано «Люкс». Иван разлил по пятьдесят.

– Первый тост – за безопасность! За трубу! – сказал бригадир. – Как ни крути, а труба – важнейшая часть бани, главный элемент безопасности. Трубы – это жизнь! Вот заткни человеку пищевод или задний проход, разве сможет он тогда жить? Взорвётся от газа и собственных отходов. Ну, за открытые трубы и долгую жизнь!

Мужики выпили и захрустели огурцами. Бригадир посмотрел на штукатура. Тот сидел насупившись. Лицо серьёзное, даже без намёка на липкое, хвастливое выражение. Было заметно, что Юра терзается внутри, мучится, накручивает себя. Оно и понятно: мог загубить не только себя, но ещё и трёх человек.

Четыре смерти! Юра вдруг ощутил на себе всю тяжесть послед­ствий, которые могут нести его поступки. Штукатур задал себе простой вопрос: а что было бы, если?.. Не в силах ответить, он рез­ко оборвал себя на «если» и сжал кулаки. Юра страдал и вместе с тем менялся в лучшую сторону. Иван прекрасно видел и привет­ствовал это. Он разлил ещё по пятьдесят граммов:

– Значит, так! Теперь я хочу выпить за нашего Юру Штукатю­ра! Во-первых, он спас нас от смерти! Спас нашу бригаду! Это по­хвально и достойно тоста, но это не главное. Я считаю, что главное тут – совершенно другое. Мы – я имею в виду себя, Витю и Сидо­рыча – только выжили, а Юрка наш переродился. За Юру!

– Спасибо, Иван! Я переродился. Я заслонку открыл! – Юра не отвёл глаз, выдержав взгляд бригадира. – Я обязательно выкошу траву. Буду хорошо работать. И… нужно поднимать ребёнка!

– Вот это правильно! – поддержал Сидорыч. – Дело хорошее. Молодец!

Мужики выпили. В бутылке осталось сто граммов. Иван разлил их по стопкам.

– Последний тост я поднимаю за нас! За нашу бригаду! – Бри­гадир сделал паузу, чтобы лучше сформулировать мысль. – Знаете, мужики, я вот что подумал. Хорошо, что всё так произошло. Ведь не угорели мы, зато сплотились. Теперь-то мы – точно настоящая бригада. Тимбилдинг удался!

– Это железно, – улыбнулся Сидорыч, – твоя правда.

– Изюмительно, – хохотнул Юра.

Мужики чокнулись, выпили и, не сговариваясь, все как один посмотрели на печную трубу. Из неё шёл белый кудрявый дымок, спокойный и ласковый.

– Славненько, – произнёс Витя и захрустел огурцом.

Посвящаю любимому дяде Ване и деревне Чистуха!

Сергей К.

12–19.09.2022, Реутов