Трость

Глава 1

Илья Петрович Говорков сидел на жёстком стуле, поглаживая ладонью набалдашник своей трости. В набалдашнике заключалась вся его жизнь, как у Кощея Бессмертного – в яйце. Трость была сде­лана из американской вишни. Рукоятка – бронзовая, в виде головы Ленина, на которой от частого поглаживания появилась вытер­тость, ровно в том месте, где у вождя мировой революции блестела лысина. Илья Петрович никогда не расставался с тростью. В сорок лет он неудачно сломал ногу и с тех пор заметно прихрамывал. Трость появилась годом позже и вот уже четверть века являлась неотъемлемой частью образа Говоркова. Он прикипел к ней, как сиамский близнец.

– Я хочу выпить и сказать тост, друзья! – Илья Петрович поднял­ся со стула. Он был в своём любимом шерстяном свитере. Его левая рука опиралась на трость, а в правой он держал стопку водки.

Все, кто был на празднике, подняли бокалы, но Илья Петрович медлил, щупая гостей неуступчивым взглядом. Весь облик Говорко­ва дышал гегемонией. Статный мужчина с волевым подбородком, низким лбом и каштановой бородой. Он считался непререкаемым авторитетом среди коллег. Те его даже побаивались, считая трудо­голизм Ильи Петровича чем-то нездоровым, вроде косоглазия, – не дай бог никому. Говорков был учтив, аккуратен и замкнут, а стеклян­ным предметам предпочитал металлические, но, развеселившись, Илья Петрович мог запросто стать душой компании. Это случалось нечасто, но ярко – речь заслуженного педагога начинала пестрить тогда англицизмами, которые он говорил с изысканным, чуть изде­вательским акцентом.

– За прекрасную мать! За бухгалтера от бога! За женщину в стиле perfect! За мою жену Елизавету Григорьевну! С юбилеем, любимая!

В том году юбилей был у самого Ильи Петровича. Ему испол­нилось шестьдесят пять лет. Он был известным во Владимире педагогом, одним из соучредителей частной школы углублённого изучения английского языка, для которой написал учебник. Кур­сы когда-то пользовались большой популярностью, но последние пару лет количество учеников неуклонно падало. Директор шко­лы и старый друг Говоркова – Фарид Султанович Сафин – резонно считал, что учебная программа устарела и её нужно обновить, но Илья Петрович саботировал новшества, утверждая, что его система универсальна. Однако факты говорили об обратном.

– Счастья вам, Елизавета Григорьевна! И хорошего пищеваре­ния, чтобы успеть съесть все документы! – выкрикнул новый пре­подаватель Борис Струйкин. Он впервые попал на общий сабантуй и, как полагается, выпил лишнего, чтобы чувствовать себя свобод­ней. Борис был неплохим парнем. Кандидат филологических наук, типичный московский либерал, немного инфантильный и очень далёкий от реалий российской провинции.

Струйкин переехал во Владимир по приглашению Сафина, что­бы модернизировать методику обучения в школе. Между Ильёй Петровичем и Фаридом Султановичем произошло бурное объяс­нение, но директор заверил, что новое назначение не направлено против Говоркова, а единственная причина заключается в том, что школе нужно двигаться вперёд, так как язык – живая субстанция. В ответ на это Илья Петрович заявил, что не позволит «варягу» ме­шать учебному процессу, а все его инициативы, выходящие за рам­ки приличного, будут рубиться на корню.

Говорков сразу невзлюбил Струйкина. Он чувствовал в нём опасность – собственную немощь. Илье Петровичу казалось, что его выталкивают из профессии, но не таким он был человеком, чтобы покориться и стать пенсионером. Говорков планировал поработать ещё как минимум лет пять. Пенсионерство его пугало, поэтому Илья Петрович решил сопротивляться.

– Сорри, одну секундочку! – Говорков, привыкший владеть вни­манием аудитории, постучал тростью о кафельный пол, призы­вая гостей к тишине. Все смеялись после шутки Струйкина. – Мы с детьми подготовили подарок для нашей любимой мамы!

Празднование шло в ресторане «Клязьма» около Вокзального спуска. В просторном банкетном зале горел яркий свет. Столы были расставлены буквой «П» и ломились под тяжестью закусок и алкого­ля. Пахло свиными отбивными и картофельным пюре. На подносах пестрели экзотические фрукты: жёлтые, зелёные, красные. Графины с водкой и винные бутылки мелькали в руках гостей. Собрался весь коллектив школы углублённого изучения английского. Из колонок, установленных на миниатюрной сцене, тихо играла музыка: группа «Любэ», песня «Атас».

– Папа, начинаем? – спросила старшая дочь Лада с круглым жи­вотом. Она сидела сбоку от отца и держала за руку мужа, оперуполномоченного Никиту Калинина.

– Помочь тебе? – поднялся со стула младший сын Владимир и быстро подошёл к Илье Петровичу.

Говорков ласково улыбнулся. Своего сына он любил больше все­го на свете. Во-первых, потому что Вова был мальчиком, продол­жателем рода, а во-вторых, потому что он был очень поздним ре­бёнком и Говорков вложил в него весь опыт, накопленный за долгую жизнь.

– Опускай экран, включай проектор и выключай свет, – отве­тил отец и посмотрел на жену. – Лиза, мы начинаем! Мы с детьми тебя очень любим!

До того как обзавестись семьёй, Илья Петрович жил в Москве, занимался писательством и не имел никаких перспектив или дол­госрочных планов, но жизнь внесла свои коррективы. В сорок лет Говорков вдруг женился и переехал в город Владимир, чтобы стать учителем. Илья Петрович считал это не просто верным, а ключевым решением, которое позволило ему в итоге добиться успеха (да, не в той области, где хотелось бы) и статуса (ну да, в провинции). Зато уж семья Говорковых без всяких оговорок считалась образцовой.

– Спасибо, любимые! – Юбилярша выпрямилась на стуле, сло­жив свои тоненькие руки на груди поверх жемчужных бус.

Елизавета Григорьевна – мать семейства – сидела во главе праздничного стола и широко улыбалась, сверкая золотым зубом. Для сво­их шестидесяти лет она выглядела замечательно: чёрные крашеные волосы, томные карие глаза и подтянутое тело, которое облегало зелёное шёлковое платье со стразами. На вид юбилярше сложно было дать больше пятидесяти.

– Дорогие друзья и коллеги, пришло время главного подарка! – громогласно объявил Илья Петрович, когда в зале погас свет. – Сейчас будет «стори оф зе гёрл»! История нашей «фэйворит, дар­линг» Лизы!

На экране появилась первая фотография. Малютка Елизавета ле­жит в тазике, и вокруг неё мыльная пена. Улыбка во весь беззубый рот. Из зала послышались умилённые вздохи. Следующая фотогра­фия – девочке три года. Она в ситцевом платьице и белом чепчике. Чёрно-белое лицо на снимке задорно смеялось, и зал добродушно рассмеялся вместе с ним. Третье фото – Лиза идёт в первый класс. Советская школьная форма. Косички. Белые банты и букет цветов. Зал вздохнул: ах, молодость! Следующее фото – десять лет. Елиза­вета в пилотке и тельняшке. В руках кукурузина, а на заднем пла­не Чёрное море. Струйкин выкрикнул, что самая вкусная кукуруза на пляже в Севастополе. Все рассмеялись. Пятое фото – старшие классы. Лиза и подружки. У всех уже большие груди, а клетчатые юбочки выше колен. Дальше – институт. Лиза изменилась – сильно похудела, а лицо стало каким-то печальным.

– Чего грустишь, Григорьевна? Аль лягушку проглотила? – вы­крикнул красный как рак преподаватель Щипцов, который осно­вательно налегал на водочку.

– Помолчи, Миша! Просто неудачный кадр! – всплеснула рука­ми юбилярша. – Илья, что ты вставил? Позоришь меня перед всеми!

Зал хохотал, и Говорков – вместе с ним. Он ответил жене, что следующее фото ей точно понравится, потому что она там – «абсолютли лавер». Илья Петрович нажал на пульте кнопку «вперёд», и на экране появились три беззаботных человека около мавзолея Ленина: муж, жена и милиционер. Илья Петрович в костюме и с гипсом на ноге, Елизавета Григорьевна в белоснежном свадебном пла­тье и кружевной фате, а милиционер – в парадной форме – отдаёт честь.

– Наша милиция нас бережёт? – расшутился преподаватель Щипцов.

– И не только, Миша! – подобрела юбилярша. Фотография её тронула до глубины души. – Наша милиция – наша сводня!

– Ленин – полный отстой! – выкрикнул Струйкин и добавил не­что хаотичное: – Э-э-эй-ей-ей-еу-ео!

Говорков нахмурился, но не стал ничего отвечать, и фотогра­фии пошли дальше: рождение Лады, получение диплома, работа в школе, отдых в Египте, появление Вовы, дача и огородные дела. Вся жизнь Елизаветы Григорьевны промелькнула за какие-то двад­цать минут.

– Подождите! Это ещё не конец! – сказал Илья Петрович, ког­да в зале послышались аплодисменты. – Сейчас будут «видеоре­спекты»!

Юбиляршу начали поздравлять близкие люди, которые не смог­ли присутствовать на празднике. Был даже тот милиционер с фо­тографии. Елизавета Григорьевна плакала от счастья – эти слёзы ни с чем нельзя спутать.

– Спасибо, спасибо, дорогие! – повторяла Говоркова, обращаясь к людям с экрана. Она посылала им воздушные поцелуи с обеих рук.

Когда поздравления кончились, Владимир включил верхний свет, и все стали щурить глаза от его неестественной яркости. Илья Петрович произнёс ещё один тост, и гости разбились на кучки. Кто-то ел, пил и общался, другие танцевали, третьи засобирались домой. Среди всех выделялся Борис Струйкин. Он уже был изрядно пьян, преувеличенно громко смеялся и говорил резкие вещи. За их столом возник спор о могилах. Через неделю наступала Радоница, и один из преподавателей – тот самый Щипцов – собирался ехать на кладби­ще к родителям. Борис стал возмущаться, что ездить на кладбище нужно не по датам, а по велению совести. Это как с подарком на Восьмое марта – лично он, Струйкин, игнорирует эту дату, а радует свою девушку когда его душе угодно.

– И что же, часто твоей душе угодно? – язвительно спросил Щипцов.

– Не так чтобы, – уклончиво ответил Струйкин.

Спор ширился. Каждый приводил свои аргументы. Понятно, дошли и до главной могилы России – мавзолея товарища Ленина. Струйкин резко высказывался за перезахоронение вождя миро­вого пролетариата – по его мнению, упыря и убийцы, погубивше­го миллиард человек. Щипцов ответил, что Струйкин нагло врёт и вообще лоботряс, неуч и враг народа.

– Если я – враг народа, то ты, Щипцов, – ретроград, фашист и ре­ваншист! – распетушился Струйкин.

– Это я – фашист? Да как ты смеешь? У меня отец воевал! Он до Берлина дошёл! Ему орден Мужества сам Ватутин вручал! – Щип­цов возмущённо вскочил со стула и повторил: – И это я – фашист?

– Говорю как есть!

– Успокойтесь оба! – крикнул Сафин.

– Мне успокоиться? – прошептал Щипцов, таращась пьяными глазами на директора. – Мне успокоиться? Это же он обзывается фашистом! Он первый начал! Я не позволю клеветать на меня и мо­его отца!

– Говорю как есть! – повторил Струйкин.

Щипцов молча развернулся и пошёл к выходу. По всем столам пробежал глухой ропот, что произошло безобразие.

– Борис, это неприемлемо! – Илья Петрович подошёл к Струй­кину. – Зачем этот скандал на юбилее моей жены? Михаил Ивано­вич Щипцов – умнейший человек и заслуженный педагог! Ты дол­жен немедленно его догнать и извиниться!

– Я не разрешал вам обращаться ко мне на «ты». Это, во-первых, а во-вторых, прошу меня больше не беспокоить! – Струйкин сде­лал паузу и окинул Говоркова неприязненным взглядом. – И вооб­ще человек с набалдашником палача Ленина на трости – мне не указ. Прошу не беспокоить!

Илья Петрович, не привыкший к такому обращению, опешил. Он дважды стукнул тростью о кафельный пол и произнёс:

– Так-так. – На его массивном лице появилась обиженная улыб­ка, но слишком натянутая, чтобы стать обидной. Говорков не умел притворяться. – Слушай, «эсхол», ну-ка встал и пшёл вон отсюда, а то пинка получишь и вылетишь ракетой! – Говорков замахнулся тростью на молодого коллегу, но только замахнулся, не планируя его бить.

– Только попробуйте меня тронуть! – Струйкин вскочил со стула, весь бледный. Он зверски вращал глазами, скрипел зубами и сжи­мал кулаки.

– Сядь! – рявкнул с другого конца Владимир. – Тронешь отца – убью!

Струйкин опустил руки и криво ухмыльнулся – выражение его лица стало наглым, коварным, решительным. Борис не стал тро­гать Илью Петровича – он плюнул ему в лицо, добавив, что уже три месяца мечтал это сделать. Говорков отшатнулся, как от удара в че­люсть, попятился и упал. Тут же подскочили его сын и муж дочери, оперуполномоченный Никита Калинин.

– Безобразие! Свинство! Бог знает что такое! – кричали гости, возмущённые поведением Струйкина.

– Гад! Ну держись! – Вова схватил трость отца и пошёл на обид­чика. Он успел его тюкнуть три раза, пока их не растащили. Струй­кин сделал два шага вбок и упал, не подавая признаков жизни. Юби­лей закончился драмой: Бориса с окровавленной головой увезли в Красный Крест, а Вову с Никитой – в полицию.

Глава 2

На следующий день у Елизаветы Григорьевны случился острый приступ мигрени, когда она одновременно узнала две ужасные но­вости. Первая – её сыну Владимиру вменяют тяжкие телесные повреждения, и ему грозит пять лет тюрьмы. Вторая новость – у бере­менной Лады случился нервный срыв, потому что Никита на грани увольнения. Его участие в потасовке не понравилось начальству. Говоркова, мучаясь головой, поехала к дочери, чтобы поддержать её.

Илья Петрович остался дома и пребывал в состоянии транса. Он тяжело переживал случившееся, но кроме прочего его настиг ещё один кошмарный удар. Говорков лишился своей любимой тро­сти, которую забрали в качестве улики – орудия преступления. Воз­можно, даже убийства, хотя врачи заверили, что здоровью Струй­кина ничто не угрожает, просто он пока ещё не пришёл в сознание.

Без трости Говорков чувствовал себя рухлядью, будто ему ам­путировали душу. Он достал из шкафа запасную палку, которую не трогал двадцать пять лет, и поехал к знакомому юристу, чтобы постараться замять это horrible дело. Илья Петрович не мог думать ни о чём другом, поэтому взял неделю отпуска за свой счёт. Так шко­ла углублённого изучения английского языка лишилась сразу двух ключевых преподавателей: мастодонта и реформатора.

– Привет, Николай! – Илья Петрович зашёл в прокуренный ка­бинет, увешанный акварельными натюрмортами. – Слышал, навер­ное, что вчера случилось на юбилее у моей жены Лизы?

– Здравствуй, здравствуй, Илья! Слышал, конечно. Весь город только об этом и говорит. Присаживайся!

Говорков доковылял до венского стула и медленно на него сел. Нога с самого утра начала сильно болеть, особенно ныло колено.

– Я к тебе за советом. Сын в тюрьме. Что делать?.. Как замять это дело? Любые деньги отдам!

– Твой сын пока не в тюрьме, а в СИЗО, но ситуация, конечно, скверная. Это факт. – Николай закурил и откинулся на спинку крес­ла. – А что врачи говорят? Какие перспективы у потерпевшего?

Илья Петрович ответил, что с утра уже звонил главному в Крас­ный Крест и тот заверил, что к вечеру Струйкин с большой вероят­ностью будет в сознании, его здоровью ничто не угрожает и вооб­ще, судя по всему, обошлось без последствий.

– Тьфу-тьфу! – И Говорков поплевал через плечо.

– Дай бог! – юрист выпустил клуб дыма. – Если всё так и будет, как ты говоришь, то выход очень простой. И единственный. Тебе нужно договориться с потерпевшим. Предложи ему денег или, ска­жем, путёвку на Мальдивы, чтоб он там отдохнул и подлечился.

– А если он не согласится?

– Если не согласится, то будет суд. Твой сын ведь уже привлекался по молодости. Кажется, какое-то мелкое хулиганство или драка?

– Это когда было-то? Лет семь назад. Случайность и недоразуме­ние. Его вины там совсем нет, просто заступился за пьяного друга. Поступил как настоящий мужчина! – оскорбился Говорков, будто ему напомнили нечто позорное. – Уверяю тебя, Николай, Вова – very good guy! Сейчас он работает ювелиром. С девушкой встречается. У него самая обычная человеческая жизнь. Без всякого криминала!

– Верю тебе, Илья! Видит бог, я верю, но факт остаётся фактом. Отметка в личном деле есть, а значит, последствия неизбежны. Ре­цидив. Таков закон. Прокурор будет просить пять лет, но судья из уважения к тебе даст три, так что лучше договаривайся с потерпев­шим. Вот тебе мой совет.

Илья Петрович вышел на улицу и направился в сторону центра. Его одолевали смутные сомнения, что Струйкин так просто пойдёт на мировую – за деньги. Говорков с неудовольствием вспомнил, как третировал Бориса на протяжении трёх месяцев, что он у них ра­ботал. Илья Петрович тяжело вздохнул и решил, что деньги – это хорошо, но этого мало. Нужно ещё что-то иметь про запас. Говорков остановился у витрины магазина «Академическая книга», где в ряд стояли справочники, словари и среди них – покрытый толстым сло­ем пыли учебник Говоркова И. П. «Английский от A до Z». «Макула­тура», – подумал Илья Петрович и стукнул палкой об асфальт.

– Если надо, то отрекусь! – рявкнул он отражению в витрине и медленно поковылял дальше.

* * *

Следующий день начался с хороших новостей. Струйкин при­шёл в сознание, и его сразу же перевели в общую палату. Илья Петрович позвонил главному в Красный Крест и спросил, есть ли возможность навестить больного. Главный ответил, что есть, но препятствием может стать желание пациента. Илья Петрович ре­шил ехать. Он вызвал такси и уже через двадцать минут стоял около больницы. Часы над входом показывали половину второго.

– Фак! – выругался Говорков, прочитав объявление на двери: «Утренний приём – 09:00–12:00, вечерний приём – 17:00–20:00».

Говорков дошёл до скамейки и сел. Нога ныла ещё сильнее, чем вчера, даже обезболивающее не помогало. Илья Петрович поста­рался отвлечься – изучал майские облака и провожал долгим взгля­дом прохожих. Ближе к четырём ему захотелось есть, но не было сил идти куда-либо – энергии осталось ровно столько, чтобы дойти до Струйкина и постараться вымолить у него прощение. Говорков тра­гически покачал головой: до чего он докатился! Он, лучший специа­лист Владимира по английскому языку, сидит на лавочке и ждёт ау­диенции у какого-то молокососа, чтобы выклянчить пощаду. Хотя он, гнида, сам во всём виноват! Струйкин первым должен понести наказание!

Вся сущность Ильи Петровича взбунтовалась против такой не­справедливости. Он решил ехать домой, судиться, отстаивать свою правду, но, поднявшись с лавки, увидел полицейскую машину и вспомнил, что его любимый сын в СИЗО. Говорков сел обратно и упёрся лбом в кулаки. Прохожие спрашивали у Ильи Петровича, всё ли с ним нормально, но он только мычал в ответ: «Отстаньте» – и слушал удаляющиеся шаги. Прошло не меньше часа, пока Говор­ков решился посмотреть на белый свет. После кромешной темноты в глазах рябило: ходили разноцветные круги и вспыхивали яркие точки. Илья Петрович увидел, что у входа в приёмный покой собра­лись люди с пакетами и сумками. Все ждали, когда охранник откроет дверь. Говорков подошёл к больнице и тоже стал ждать.

Наконец за прозрачным пластиком показалось чёрное пятно. Охранник шёл медленно, зная, что он бог только до тех пор, пока закрыта дверь. Чёрное пятно остановилось и, кажется, начало с кем-то разговаривать. Мужчина в ситцевой рубашке рядом с Говорко­вым нервно сказал, что уже одна минута шестого, а «этот козёл не шевелится». Охранник продолжал стоять на полпути и трепаться. Терпение толпы лопнуло: в дверь начали стучать кулаками, разда­лись гневные крики и свист. Чёрное пятно сдвинулось и стало при­ближаться с черепашьей скоростью. Люди напряжённо замерли, ожидая, когда же закончится их унижение. Охранник вставил ключ. Два громких поворота – и толпа хлынула внутрь, сразу позабыв о своём мучителе. Он был даром никому не нужен.

– Уважаемый! – Илья Петрович обратился к охраннику. – По­слушайте. Если бы вы шли быстрее, то люди бы сказали вам спа­сибо, а так они вас ненавидят. У вас очевидный синдром вахтёра. Не знаете, что это такое? Почитайте, любезный. Почитайте. Вам будет полезно!

Говорков сказал всё это назидательным тоном, как строгий бог – нерадивому смертному. Перед собственным унижением Илья Пе­трович сам захотел кого-нибудь если не унизить, то хотя бы поучить жизни. Ему помог этот манёвр. Говорков почувствовал себя уверен­нее, снова важным педагогом, который может и должен диктовать свою волю, свои правила. Охранник же стоял с тупой рожей и ух­мылялся, показывая всем видом, что ему плевать на Илью Петро­вича, жалкого пенсионеришку. Охранник за свою трудовую жизнь видел их тысячи, может быть, сотни тысяч, поэтому снисходитель­но отмахнулся:

– Иди, иди, дедок, куда шёл. Чего разумничался? Бабулька, что ли, не даёт или таблетки с утра не принял?

– Какой же «эсхол»! – огрызнулся Говорков и направился к стой­ке регистрации, где висели списки больных. Илья Петрович их вни­мательно изучил. Струйкин числился в палате номер 306.

* * *

– Да-да! Войдите! – раздался энергичный голос Струйкина, будто он лежал не в больнице, а на пляже в Геленджике.

Илья Петрович приоткрыл дверь и увидел своего недруга, с ко­торым теперь нужно было подружиться. Струйкин лежал один в двухместной палате. Голова перевязана. Пахнет бинтами, йодом и овощным супом с цветной капустой, которую Говорков ненавидел. У него закружилась голова, боль в ноге усилилась стократно, а уве­ренность, приобретённая за счёт охранника, испарилась, как мираж.

– Можно? – спросил он тихо. Ему изменил его громовой голос.

– Заходи, раз уж пришёл, – ответил Струйкин и ехидно улыб­нулся с выражением «ну что, добился своего?».

«Каков подлец! На “ты” ко мне!» – подумал Илья Петрович и шагнул в палату.

Марлевый пирог качнулся на голове Струйкина, и Говорков со­вершенно неуместно вспомнил про индуса-сикха, который препо­давал у них в школе пару лет назад. Илья Петрович промямлил, что хотел бы извиниться за произошедшее. Повисла мучительная пау­за. Говорков страшно разволновался, не зная, что говорить дальше. Ему прежде не приходилось молить о прощении. Он, конечно, гово­рил «извините», когда наступал на ногу, но ведь это просто этикет, а вот так, чтоб по-настоящему, опустив глаза, – ещё никогда. Гор­дыня пробкой встала у него в горле: ему было сложно дышать, не то что произносить слова. Илья Петрович молчал как белорусский партизан.

– Присаживайся, коллега! В ногах правды нет! – сказал Струй­кин и показал на стул около тумбочки. – Выглядишь ты, конечно, так себе. Прошло-то всего два дня, а ты будто на десять лет поста­рел. Килограмм пять сбросил? Нервы, нервы, нервы… Нужно бе­речь нервы, Илья Петрович. Что же ты?

У Струйкина было отличное настроение. Он чувствовал себя прекрасно, хозяином положения. Ещё бы! К нему, обычному кан­дидату филологических наук, пришёл на поклон вчерашний вла­стелин школы. Илья Петрович пересилил себя и подобострастно улыбнулся. Он собрал всю свою волю в кулак и решил полностью отдаться раскаянью. Говорков был готов самоунизиться, самоунич­тожиться: на кону стояли судьбы самых близких для него людей. Ему нужно было во что бы то ни стало вымолить мировую – любой ценой. Илья Петрович обязан был сделать так, чтобы жизнь его се­мьи, по крайней мере большинства её членов, стала прежней. Себя же, свои деньги Говорков готов был принести в жертву.

– Спасибо, – ответил тихо Илья Петрович и присел на краешек стула.

Струйкин внимательно изучил Говоркова и нашёл, что тот из шикарного мужчины превратился во вчерашние перья лука, вялые и пожухшие, а каштановая борода пошла сединой.

– Петрович, тебя без трости не узнать! – сказал Борис, чуть улыб­нувшись из бинтов, что выглядело ещё более издевательски.

– Да, – кивнул Говорков и убрал ортопедическую палку за стул, чтобы она не мозолила глаза.

– Слушаю. – Струйкин взял с тумбочки пачку томатного сока и глотнул. – Хочешь? Я тебе в картонный стаканчик налью.

– Спасибо, нет, – ответил Илья Петрович и через паузу доба­вил: – Я хотел извиниться перед вами, Борис. Как вы наверняка зна­ете, мы очень близки с моим сыном Владимиром. Он просто засту­пился за отца. Согласитесь, Борис, вы поступили по отношению ко мне крайне провокационно. Вы плюнули в меня, отчего я оступился и упал, а мне всё-таки уже шестьдесят шесть лет. Я прошу вас, Бо­рис, умоляю понять и простить моего сына, потому что у него был шок от вашего поведения.

– Свой шок нужно контролировать! – отчеканил Струйкин. – А если не умеешь, если ты псих и так далее, то придётся отвечать перед законом. Я тебя, Петрович, пальцем не тронул. Слюна – это лишь прозрачная бесцветная жидкость. Биологическая среда орга­низма. От неё вреда никому никакого нет, а мне твой сынок череп проломил бронзовым Лениным, будь он неладен. И палач Ленин, и твой безумный сынок. Его шок ненормален.

Илья Петрович возразил, что шок – это абсолютно нормальная реакция человека на раздражители. В конце концов, шок – это дви­гатель прогресса, потому что человек под его воздействием совер­шает такие поступки, которые не может позволить себе в обычной жизни. Шок выбивает человека из косности, поэтому шок – это не только нормально, но и полезно в каком-то смысле. Не стоит не­дооценивать последствия шока: в краткосрочной перспективе они могут показаться разрушительными, как сейчас, но в долгосроч­ной – пользы всегда больше.

– Борис, прошу тебя, не пиши заявления. Давай договоримся по-хорошему, по-мирному. – Говорков сделал паузу. – Я готов платить. От моих денег ты получишь несомненную пользу. Обеспечишь себя до конца жизни! Сколько тебе нужно?

– Ну уж нет! – наигранно возмутился Струйкин. – Значит, хо­чешь от меня легко отделаться? Думаешь, я – московский лох? Про­стачок-придурок?

Илья Петрович почувствовал, как к лицу приливает кровь. Его возмущали манеры Струйкина, как тот ведёт себя по отношению к заслуженному человеку. Ладно к заслуженному – к пожилому. Говорков впервые о себе так подумал, а следом пришла ещё одна мысль: а что, если он, Илья Петрович Говорков, уже никто, осадок, ноль? Уехал его поезд.

– Чух-чух, – непроизвольно вырвалось из него.

– Что? – Струйкин вытянул вперёд белую голову, похожую на матовый плафон светильника.

– Я готов идти дальше, – ответил Говорков. – Уйду на пенсию. Ты будешь главным в школе!

Струйкин удивлённо присвистнул и стал покусывать указатель­ный палец. Секунд двадцать прошло в тишине.

– Этого достаточно? «Энаф»? – вдруг вскипел Говорков, не вы­держав молчанки. – Чего ты издеваешься надо мной?

– Вполне «энаф», – ответил Струйкин. Его глаза смеялись. – И всё же недостаточно. У меня есть два условия. Первое. С тебя милли­он рублей. Второе. Сегодня же ты должен записать видеообраще­ние, где извиняешься передо мной, а следом сообщаешь, что ухо­дишь на пенсию, и обещаешь, что, после того как получишь обратно трость, отдашь её мне. Я этот набалдашник с Лениным в пепельни­цу переплавлю. Таковы мои условия! Не согласен – проваливай!

Илья Петрович вспыхнул, гордо вскинул голову, поднялся со стула и молча поковылял к двери.

– Проваливай, проваливай! Твоего сынка ждёт тюрьма! Пускай сгниёт там! – прозвучало ему в спину как выстрел из дробовика.

Говорков замер, схватившись за дверную ручку. Он прикрыл глаза и, продышавшись, вернулся на стул – он был для него мучи­тельнее электрического. Струйкин довольно улыбался. Он получал удовольствие от метаний Ильи Петровича. Однако не стоит демо­низировать Бориса Струйкина. Он не был ангелом, но и чёртом он не являлся. Просто Борис сильно натерпелся от Говоркова. Струй­кин считал Илью Петровича страшным самодуром и решил дей­ствовать против него его же способом. Борису хотелось, чтобы Говорков почувствовал, каково это – жить под непосильным гнё­том. Из этих же размышлений родились возмутительные, нелепые требования про видеообращение, набалдашник и пепельницу. Про­сто сладкая месть и никакого садизма!

– Я не могу отдать трость, – сказал Илья Петрович и стал гладить ладонью округлость ножки стула, перепутав её с любимым набал­дашником. – Это невозможно. Без трости всё будет бессмысленно. Послушай, Борис, как бы фантастично это ни звучало, но трость – это часть меня. Часть моего организма. Как «Нос» у Гоголя. Когда трость не со мной, в моей жизни всё плохо.

Илья Петрович говорил медленно, подбирая слова. Струйкин перестал улыбаться и внимательно слушал.

– Если трость не вернётся ко мне, это равно смерти, – продол­жил Говорков. – В трости вся моя жизнь, а набалдашник в виде Ле­нина – собирательный образ всего самого дорогого, что есть в моей жизни, – моей семьи.

– Ленин – образ семьи? – искренне удивился Струйкин. Он был уверен, что Ленин – это разрушитель семей. – Что за чушь? Какое отношение Ленин имеет к семье? У него даже детей не было!

– Постой, Борис! Дай договорить! Ленин давно уже мёртв – живы только его идеи. А моя семья, хоть у неё и нет никаких идей, состоит из живых людей, которых я люблю. Которых нужно спасать прямо сейчас! Просто так вышло, что образ моей семьи воплотился в этом набалдашнике с Лениным. Только этот набалдашник наполняет мою жизнь смыслом. Для этого я должен ежедневно его гладить ла­донью, а если нет…

Илья Петрович рьяно тёр ладонью округлость ножки стула.

– Послушай, Борис! Уверяю тебя, всё, что я говорю, – не шут­ка и никакая не мистика. Всё это – чистейшая правда. Я всего раз в жизни расставался с тростью. Однажды пришлось сдать её в ба­гаж, и багаж, как водится, потерялся. Три дня его искали, и те три дня стали для нашей семьи сущим адом. Лада ушла из дома, Вова напился первый раз, у жены украли её любимую сумку, а сам я слёг с крупозным воспалением лёгких. Как только багаж нашёлся, в на­шей семье всё тут же наладилось. Лада вернулась, Вова записался в секцию бокса, жена купила себе чемодан из крокодиловой кожи, а я быстро пошёл на поправку.

Струйкин приподнялся на локте. Он любил Стивена Кинга и страшно заинтересовался магической тростью Говоркова. Борис захотел узнать её историю. Илья Петрович перестал тереть ножку стула и погладил свой любимый шерстяной свитер. Он никак не мог решиться, рассказывать или нет о трости с набалдашником – это было слишком интимно, даже сокровенно. Едва ли десять человек во всём мире знали эту историю. Илья Петрович начал тихо раска­чиваться, разоблачая своё внутреннее состояние – качка и шторм. Теперь за метаниями Говоркова Борис наблюдал с интересом. Илья Петрович подумал, что это шанс: Струйкин явно смягчился. Нужно рассказывать!

Глава 3

– Когда произошла вся эта история, мне было уже почти со­рок лет, а жил я тогда в Москве, – начал Илья Петрович. – Сам-то я родом из Вологды, но окончил филологический факультет МГУ и остался в столице, где устроился работать переводчиком в Ми­нистерство геологии СССР. Работа была скучной, однообразной, и я решил писать рассказы, но не на русском языке, а на англий­ском. Всё свободное время на них тратил.

Илья Петрович добродушно рассмеялся, вспомнив свою пер­вую публикацию в англоязычном журнале для рабочих ЮАР.

– Я носился с этим журналом как с писаной торбой. Маме в Во­логду отослал экземпляр. Раздал коллегам. Я думал, что успех уже близок, вот-вот, ещё чуть-чуть, но дальше дело не пошло. За следую­щие десять лет я со скрипом пристроил всего лишь семь рассказов. Почему? Я задал такой же вопрос редактору журнала «Советско-американская дружба». Он ухмыльнулся и посоветовал мне найти другое хобби, потому что пишу я тяжело и сумбурно. Как он выра­зился, «капиталисты такого не шпрехают».

Илья Петрович грустно ухмыльнулся и, посмотрев в больнич­ное окно, полушёпотом поддакнул себе, повторив русско-немецкое слово.

– Получив очередной отказ, – продолжил он, – отказ очень бо­лезненный, я поставил себе крайний срок. Решил, что буду писать ещё два года, и если уж ничего не получится, то брошу это гиблое дело. Найду себе другое занятие.

Говорков опять начал тереть округлость ножки стула. Его лицо стало резче, скуластей. Взгляд горел.

– Честно говоря, я сразу предполагал, что «другое занятие» ока­жется тем же самым. Понимаешь, Борис, я от этого англописатель­ства растерял смысл жизни. Писательство стало тяжёлой привыч­кой, как вставать на работу в пять утра. Сам процесс ещё приносил удовольствие, но не было никакой отдачи. Именно это меня мучило больше всего: то, что варюсь сам в себе, не понимая, хорошо ли то, что я делаю, или нет. Я стал мнителен. Меня перестал радовать результат. Он стал похож на похмелье. Будто я вовсе не трудился целыми ночами, а употреблял дешёвый алкоголь. Мои же рассказы стали меня шантажировать. Без них я был совсем одинок, поэтому писал без оглядки, чтобы не чувствовать времени.

Говорков оторвал руку от ножки стула и задумчиво погладил бороду.

– Однажды я закончил очередной рассказ и пошёл в кафе около дома. Там было почти пусто, только за барной стойкой сидела оди­нокая девушка и пила пиво. Я купил бутылку виски и подсел к ней. Она сначала удивилась, но ломаться не стала. Я ещё подумал: на­верное, тоже ищет человека, – и почувствовал себя раскованнее. Мы выпили. Я много говорил про независимую музыку, а она ку­рила вишнёвые сигареты и уверяла, что её интересует только зави­симая. Её звали Лиза, и я спросил, знает ли она, чем закончила бед­ная Лиза у Карамзина. Девушка не знала и сильно расстроилась, когда я рассказал ей о самоубийстве в пруду.

Илья Петрович поправился на стуле. Тот двинулся и неприятно скрипнул о кафельный пол.

– На следующий день я позвонил ей на домашний телефон. Лиза долго не брала трубку, а когда взяла, то на моё «Доброе утро. Как голова?» ответила, что сейчас занята и перезвонит позже. Час, два, три, сутки – тишина. Помню, я сильно расстроился, потому что Лиза мне понравилась. Конечно, всё это было по пьяной лавочке, но мне казалось, что между нами проскочила искра. Я винил себя в том, что она не перезвонила. Решил, что моё «Доброе утро. Как голова?» было слишком интимным, колким и панибратским. Неуместным, одним словом.

Илья Петрович перевёл дыхание и попросил у Струйкина сока, а то пересохло в горле. Жадно глотнув, Говорков продолжил:

– Прошло две недели. Я давно забыл про эту Лизу – и вдруг зво­нок. Она извинилась за «динамо», объяснив, что у неё были срочные дела. Я ответил, что всё окей. Я как раз за это время написал боль­шой рассказ. Мы договорились встретиться через день, но свидание всё откладывалось и откладывалось. То у неё работа, то у меня но­вый рассказ, то она заболеет, то я уеду встречать японского геолога. Переносилось раз двадцать, будто это нас забавляло. Я не слишком, как сейчас говорят, парился. Тогда моя жизнь делилась на две части: выходные и будни. Выходные – это когда пишешь рассказ. Время летит на крыльях, не до баб. Будни – это период между рассказами. Межвременье. Межрассказье. Смута.

Илья Петрович внимательно посмотрел на Струйкина: как там внутри бинтов ведёт себя его лицо, идёт ли смягчение дальше? «Идёт», – решил Говорков и продолжил рассказ:

– Пока шла вся эта тягомотина с Лизой, я, конечно, встречался с другими девушками. У меня была отлаженная схема. Закончил рассказ – сразу в бар. Там знакомлюсь. Потом свидание, быстрая близость – и всего хорошего. Так уж устроен мир – все хотят этого: и встречи, и быстрой близости, и «всего хорошего». Я не думал тогда о продолжении рода или о чём-то таком глобальном. Во мне не было чувства отцовства в нормальном понимании этого слова. В каком-то смысле я был извращенцем. Я хотел быть отцом, но не детей.

– А кого? – спросил Струйкин.

– Конечно, рассказов! – изумлённо ответил Говорков. – Я хотел быть отцом всех рассказов, и я их метал, как рыба – икру. Треска, на­пример, за год мечет девять миллионов икринок, но выживает толь­ко один процент. Так и с моими рассказами. Мне нужно было писать очень много, чтобы на выходе был хотя бы процент качества. Надо признать, что писатель из меня был никудышный.

Илья Петрович замолчал. Он впервые высказал эту мысль вслух: то, что он – посредственный писатель. Выскочило это случайно, но как же стало легко на душе. Нет ничего приятнее в жизни, чем са­моразоблачение.

– Понятно, – протянул Струйкин и сел, свесив ноги с кровати. Он был в сером больничном халате. – Продолжайте, пожалуйста.

– Сенк ю! – кивнул повеселевший Илья Петрович. – Так вот, зна­чит… мы всё-таки встретились с Лизой. Спустя полгода. По-трезво­му она мне не очень понравилась: и внешне, и по характеру. Мы дол­го с ней гуляли по бульварам. Она была какой-то нервной и что-то тихо отвечала на все мои вопросы. На прощание мы поцеловались в метро и разъехались в разные стороны, договорившись, что зав­тра же обязательно созвонимся. Я не планировал этого делать, но инициативу взяла на себя Лиза. Она потом мне рассказывала, что я ей очень понравился. Статный мужчина, переводчик с хорошим окладом и творческая личность. А самое главное – Лизе тогда уже было почти тридцать пять лет, вовсю тикали часики.

Струйкин поморщился: его девушка постоянно говорила про «часики тикают» и «нужно жениться», чем ужасно раздражала Бо­риса, который хотел ещё пожить вольной жизнью свободного муж­чины в расцвете сил.

– Лиза мне звонила примерно раз в неделю и звала гулять, а я всё отнекивался: мол, пишу новый шедевр. Потом у меня на­ступила чёрная полоса. Я закончил очередной рассказ и сильно приуныл. Качество написанного мне казалось чудовищным. Нака­тила тревога, и начали терзать мысли о приближающейся старости. «Старость уже на пороге, а я ещё ничего не добился», – говорил я себе и расхаживал по квартире из угла в угол. Вдруг звонок – Лиза. Бог её направил. Я сразу и с радостью согласился встретиться, по­тому что меня уже тошнило от себя, собственной писанины и че­тырёх стен съёмной квартиры!

Илья Петрович помолчал с мрачным видом и вдруг мечтатель­но улыбнулся:

– Лиза удивила меня тогда. Она ярко накрасилась, сделала две косички и надела цветастый сарафан. Я ещё подумал, что при желании любая девушка может быть супер. Мы встретились в цен­тре зала метро «Смоленская» и зашли на эскалатор. Я взялся ру­кой за резиновую ленту, и вдруг Лиза положила свою ладонь сверху. Я вскинул глаза, но руку не отдёрнул. Что за чудо? Я не знал, как реагировать. Её ладонь была тёплой и приятной, почти сухой. Лиза улыбалась, будто не произошло ничего особенного. Мы ехали вверх и молчали, каждый поглощённый своими чувствами. Я стал судо­рожно соображать, что всё это может значить. Трюк?

Оба, и Струйкин, и Говорков, напряглись, немного подав туло­вища вперёд. Их головы стали ближе.

– Наконец мы вышли в город. Я был полностью дезориентиро­ван. Ладонь Лизы выбила меня из колеи. Это было актом ласки, но и актом агрессии. Я нервничал и говорил какие-то скомканные вещи про геологию. Советовал роман Куваева «Территория», а по­том рассказал анекдот из биографии Агаты Кристи. Рассказать?

– Давайте, – улыбнулся Струйкин.

– Мужик собирал все камушки, по которым ступала его жена. Оказалось, что он вовсе не любил её, а просто был геологом.

Струйкин пожал плечами: типа не очень смешно.

– Вот-вот, – ухмыльнулся Говорков. – Лиза тоже посмеялась для приличия, но меня было уже не остановить. Я пытался заполнить собой весь эфир, боялся давать слово Лизе – что она ещё выкинет после ладони? Моё волнение росло и ширилось, пока не стало за­предельным. «Трюк или не трюк?» – вспыхивал мой мозг, как двух­цветный светофор, а на горизонте маячила огромная женская ла­донь. Мы дошли до Красной площади. Я сказал, что в мавзолее был похоронен не только Ленин, но ещё и Сталин. Правда, последнего вынесли оттуда в 1961 году и перезахоронили у Кремлёвской стены. Вдруг Лиза возьми и ляпни, что всё правильно сделали, так и надо – Ленина тоже нужно вынести и перезахоронить.

Струйкин задорно рассмеялся и поддержал желание Лизы. Впро­чем, сказано это было беззлобно, в шутливой форме и нисколько не задело Илью Петровича – не то что тогда, четверть века назад.

– Я буквально взорвался от слов Лизы, – продолжил Говорков. – Всё накопившееся во мне: возбуждение, внутренний зуд, желчь – выплеснулось на бедную Лизу. Я стал ей криком доказывать, что Ленин – вождь мировой революции, поэтому он просто обязан лежать на Красной площади как назидание всем правителям мира, всем проклятым капиталистам. Лиза опешила. Она не ожидала та­кой острой реакции и, конечно же, её не заслуживала. Она тоже вскипела и заявила, что мёртвые люди должны лежать в земле. Я возразил, что Ленин – не просто человек, он – символ справед­ливости, но Лиза уже закусила удила. Между нами началась сло­весная перепалка, достаточно громкая, чтобы привлечь внимание сотрудников милиции, которые дежурили у входа в мавзолей.

Илья Петрович вошёл в роль и махал руками, изображая себя тогдашнего.

– Я покраснел и брызгал слюной во все стороны, не заметив, что сзади подошли два лейтенанта. Один из них попросил меня успокоиться. Я принял его за прохожего и послал на три буквы. «Копы» меня тут же начали крутить, а я с перепугу стал сопротив­ляться. Один из них грохнулся и ударился головой о брусчатку. Я, как увидел, кого уронил, сразу поднял руки, но со мной уже ни­кто не церемонился. В итоге мне выбили два зуба и сломали ногу.

Говорков, не спрашивая у Бориса разрешения, схватил пачку сока и, зачем-то тряхнув ею, поставил обратно на тумбочку.

– Очнулся я в тюремной больнице. Нога в гипсе, а рядом Лиза сидит. Она сказала, что у милиционера лёгкое сотрясение, но мне всё равно грозит уголовка. Нужно договариваться. Лиза уже была у «копа» и умоляла его замять это пустяшное дело, потому что… мы с ней – жених и невеста. Милиционер не поверил. Он обвинил Лизу в том, что я заплатил ей. Лиза расплакалась и призналась, что совра­ла, но это была сугубо её инициатива, потому что она хочет спасти меня. Потому что она меня любит. Милиционер оказался весёлым парнем. У него самого было четверо детей, поэтому он всецело был за демографию и решил помочь девушке. Сказал, что если Лиза принесёт заявление из ЗАГСа, то он обещает уладить дело. Мент так и просил мне передать. Я же, узнав его условия, думал ровно секун­ду и согласился, и… это перевернуло мою жизнь.

Илья Петрович сделал паузу перед финальным рывком:

– С Лизой мы поженились через месяц. Любви первое время не было, но слюбилось. Нас сблизили сначала ладонь и Ленин, а по­том дети: Лада Ильинична – спасибо за имя ладони – и Владимир Ильич – спасибо за имя товарищу Ленину. Рассказы я перестал пи­сать, а из Москвы нам пришлось переехать во Владимир, где мой друг Фарид открыл частную школу. Он пригласил меня туда на боль­шой оклад, и я согласился, так как нуждался в деньгах: Лиза была уже беременна. Вот так я и стал успешным учителем в провинци­альном городке.

– А трость? – горячо спросил Струйкин. – Откуда взялась трость с набалдашником?

– Лиза подарила. Мы с ней тогда уже во Владимире жили. Она пошла на вещевой рынок около кинотеатра «Факел» и забрела слу­чайно на барахолку. Говорит, стоял там чудной старичок и продавал всякий хлам. И вот среди этого хлама торчала трость с бронзовым набалдашником. Лиза пригляделась к нему, а там – Ленин. Трость сразу же купила и подарила мне на день рождения. Никакой осо­бой мысли Лиза в подарок не вкладывала. Просто знала, что мне не нравится моя ортопедическая палка, и купила эту трость на заме­ну. Ну и набалдашник с Лениным, конечно. Вроде как символич­но, прикольно, «фанни». В общем, отличный подарок. Мы сначала посмеялись, но уже на следующий день, когда я вышел с тростью на улицу, меня озарило. Пазл сложился в голове: ладонь и в ней Ле­нин, и в их единении – всё: мы с Лизой, имена наших детей и глав­ное событие жизни.

* * *

После того как Илья Петрович закончил историю, они с Бори­сом ещё долго сидели молча. Первым тишину нарушил Говорков.

– Милиционер был, кстати, твоим тёзкой, Борис. Он нас про­стил, и ты тоже прости. Прости за всё: за моё отношение к тебе, за драку, за проломленный череп. Дай мне спокойно уйти на пенсию, а моей семье – возможность жить дальше. Ты получишь всё: власть в школе, деньги, уважение. А я уйду, стану обычным пенсионером. Вступлю, так сказать, в пенсионерию. Домик куплю в деревне, по­строю теплицу и буду помидоры с огурцами выращивать.

Струйкин сидел как в анабиозе. Все его шестерёнки крутились только в голове. Глаза были стеклянными. Они смотрели на Говор­кова и… видели в нём теперь не просто назойливого старика, а па­триарха, старца, учителя.

– А как же?‥ Вы же сами говорили, что нужно работать до по­следнего? – произнёс Струйкин.

– Я ошибался, – ответил Илья Петрович. – Я – не Ленин. Я – обычный человек. Мне пора на покой.

– Вы хотите совсем уйти?

– Совсем!

– А если у меня возникнут вопросы, можно будет к вам обра­титься? Это не покажется свинством с моей стороны?

– Нет, конечно! – Говорков даже рассмеялся. – Обращайся, Борис!

Струйкин встал.

– Илья Петрович, можно вашу руку? – спросил он. – Я вас недо­оценивал. Вы… вы – хороший человек, хоть и любите Ленина.

– Бог с ним, с Лениным, – ответил Говорков, и они пожали друг другу руки.

– Я не буду писать заявление, и трость мне ваша не нужна! – Струйкин смущённо опустил глаза, но вдруг поднял их и реши­тельно добавил: – И деньги ваши не нужны! Извините меня, Илья Петрович, за моё гадкое поведение! И всего вам самого хорошего. Вам и вашей семье!

Говорков вышел из палаты и уверенно поковылял к лифту.

– Я – пенсионер, – произнёс он вслух и улыбнулся. Звучало это вовсе не зловеще. – И почему я раньше этого боялся?

Илья Петрович решил, что всё дело в привычке, но стоит её толь­ко разрушить, как всё тут же становится легко и просто. Шок и рево­люция – вот двигатели прогресса. Говорков ещё раз в этом убедился. Он шёл по майскому Владимиру твёрдым шагом и щурился на жар­кое солнце. Нога совсем перестала болеть, и хотелось гулять, гулять, гулять, но, проходя по площади Ленина, Илья Петрович остановил­ся напротив памятника – бронзовой шестиметровой фигуры.

– Я – пенсионер! – крикнул он вождю и помахал палкой. – Я сме­нился! Сменилось ещё одно поколение, но ты, Ленин, продолжай быть на моей трости, стоять здесь и лежать на Красной площади! Ты понял меня?

Говорков пристально посмотрел на Владимира Ильича, но тот молчал, а значит, был согласен. Илья Петрович улыбнулся и, гром­ко стукнув палкой об асфальт, как судья молотком, пошёл дальше, насвистывая песню «И вновь продолжается бой».

Посвящаю моему другу Александру Мелешкину! Спасибо за цен­ные советы!

Сергей К.

21.01 – 28.01.2023, Реутов