Тропинка на ковре

Глава 1. Бабушка Христина

- Спи, я пошепчу пока, - сказала бабушка и выключила свет. Восьмилетняя внучка, Галя, высунула руки из-под одеяла, замерла. Глаза влажно поблескивали в темноте, тёмные пряди распластались по подушке. Спать не хотелось.

Бабушка стояла у окна. Маленькая, сутулая, сейчас казалась высокой. Она прерывисто вздыхала, тянула руку ко лбу, слышался свистящий шепоток:

- Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… Днём Галя попыталась узнать у матери, что означают услышанные слова, но та отрезала:

- Не знаю!

Саму бабушку спрашивать внучка побоялась: вдруг рассердится, что подслушивала.

Гале трудно было подобрать слова, чтобы выразить, с какими чувствами выговаривала бабушка непонятное, но всё это – бабушкины вздохи, прерывающийся голос, короткие взмахи руки ко лбу, особая тишина и напряжение – запали в душу, крепко отпечатались в памяти.

Бабушка Христина приехала после того, как папа умер. Случилось это два года назад. Папа уехал в гости к сестре в Казахстан, там у него случился сердечный приступ. Его и похоронили в далёкой Алма-Ате.

Маме, с её ночными дежурствами, приходилось много работать, она написала бабушке Христине, чтобы та приехала помочь. Бабушка рассказывала, что ехала долго, через всю страну.

Галя хорошо запомнила день её приезда. Принесли кровать из кладовки, отмыли от пыли и тенёт. Настелили поверх провисшей сетки свежеструганные доски, и в кухне тонко запахло сосной. Аромат этот быстро заглушили запахи бабушкиных лекарств. Разных таблеток, пузырьков, коробочек у неё была целая сумка. И хорошо, что на сумке был замочек, иначе бы Мишка, младший брат, добрался бы.

- Кафетки! – закричал он, едва увидел.

Нашёл «конфетки». Мишке в ту пору было три, и он тянул в рот всё, что ни попадя.

Таблетки тщательно прятались, но бутылочка с валерьянкой стояла на комоде, и однажды ночью всех разбудил глухой стук падения какого-то предмета. В нос бил резкий дух валерьянки. Включили свет: возле комода безмятежно спал пьяный толстый кот Марсик, на столешнице валялся пустая бутылочка.

Бабушка часто болела, тогда лежала, пожелтевшая, часами, но не жаловалась, улыбалась виновато:

- Ничего, скоро отпустит.

Когда становилось легче, поднималась, начинала ширкать тапочками по комнатам, по двору. Обеды варила, кур кормила, посуду мыла, стирала в тазу их с Мишкой и свои вещички худенькими, коричневыми от старости ручками. Просила внучку:

- Выжми, Галенька, а то у меня в руках силы не осталось.

Быстро уставала, и шла к своей кровати - отдохнуть. Кровать эта, стоило Мишке пробежать мимо, звенела пружинами. Прямо музыкальный инструмент, наподобие папиной гитары, что висела в спальне. Там крикнешь «у!» – струны отзываются.

Папа любил играть на гитаре. Галя рассказывала об этом бабушке, а Мишка важно поддакивал. Будто помнил что-то. Хотя можно что-нибудь запомнить и в этом возрасте. Гале, к примеру, вспоминалось, как она, маленькая, ходила с папой на рыбалку, на большой мост. Это сейчас мост кажется невысоким и нестрашным, а тогда она стояла, вцепившись в папину штанину, а он удил рыбу. Обратно нёс Галю на руках.

Бабушка привезла с собой фотографии, где папа – совсем маленький. Мишка был похож на него, как две капельки. А Галя совместила в себе черты и мамы, с её худобой и тёмными волосами, и зелёные папины глаза, но больше всего была похожа на молодую Христину, только вместо косы – хвост.

Галя попробовала заплетать волосы так же, а ещё много-много лет её любимой игрой было наряжаться так, как была одета молоденькая бабушка: пышное темное платье, кружевные воротник и передник с лентами. Бабушка в юности училась в гимназии. А вот её свекровь Агния, папина бабушка – в Институте благородных девиц!

- Я по-немецки хорошо разговаривала, - рассказывала бабушка, раскладывая жёлтые фотокарточки на своей музыкальной кровати, - читала Гёте в подлиннике.

Мишка с Галей тогда сразу забирались к ней. Мишка с умным видом спрашивал одно и то же:

- Ба, а это кто?

Галя давно уже выучила: где, кто, о каждой фотографии у бабушки был свой обстоятельный рассказ.

Иногда, отдыхая, она просила внучку расчесать её. И, пока Галя костяной расческой, каких никогда ни до, ни после не встречала в магазинах, водила по серым волосам, заплетала косички, Христина в бесчисленный раз вспоминала:

- Нас, детей, было семеро. Четыре сестры и три брата. Два брата были офицерами, третий в попы пошёл.

- Христина Ивановна, - раздавался в такие минуты голос мамы из кухни, - Не нужно детям лишнее рассказывать!

И тогда ещё в сознании Гали была проведена невидимая черта – не обо всём, что услышишь, можно рассказывать подругам, учительнице. Можно было рассказать, что у прабабушки с прадедушкой до революции был свой дом, заводы свечной и мыловаренный, табун лошадей. Но то, что в роду был священник, говорить было запрещено.

- Нас с дедом Павлом батюшка дома венчал. Церковь не разломали, но уже нельзя было служить, - бабушка Христина поглаживала исхудавшей ручкой фото. Дед на ней был - с удивительно мягкими серыми глазами, с аккуратными усами и бородкой, в шляпе и костюме.

Позднее, когда Галя вглядывалась в лицо деда, она, как наяву, слышала их с бабушкой разговор:

- Я Павлу сказала, что без венчания замуж не пойду, он сразу согласился. Его мать, Агния, строгая молитвенница была, все посты держала.

- Какие посты, ба? - Галя слышала свой голос – На посту стояла?

- Нет, перед праздниками положено было несколько недель мясо не есть, молоко не пить, только постную пищу кушать – каши с постным маслом. Тогда все постились, даже маленькие дети.

- Ба, а давай тоже…

- Посты держать? – бабушка улыбнулась грустно, и личико покрылось сетью морщинок, - Нет уж, ешьте с Мишкой всё, что дают. Другое дело – крестить бы вас. Да мама ваша не даст. Ехать нужно в город, остался там, говорят, один православный храм. Мне не добраться. Придётся, грешнице, помирать без Святого Причастия... - и голос её прервался.

- Павел умер на Севере, - рассказывала в другой раз бабушка, - у него слабые лёгкие были, нельзя было ему на Север, его даже на фронт не взяли.

- А зачем он на этот Север поехал? – допытывалась внучка.

- Да, - бабушка помолчала, - Не поймёшь ты сейчас. Мы едва спаслись. Пришли ночью, сказали, что заберут Павла. Нашлись добрые люди, предупредили. Куда заберут? Да в тюрьму … Собрались мы ночью, вещи, какие смогли, в узлы завязали, и – к утреннему пароходу. Успели. Поплыли по Оби, куда глаза глядят. Твой отец совсем младенчик был, я его на руках держала… Почему, почему… Время такое было…- она прерывисто вздохнула, но глаза её были сухими.

Она, замерев, смотрела в одну точку, словно была снова там, где туманный причал, запах сырости и тины, холод и страх, что не успеют взойти по мосткам, как окликнут, вернут, и случится непоправимое…

Уже будучи взрослой, Галя узнала, что накануне их побега забрали дедушкиного отца, через год - расстреляли. А еще через десятки лет реабилитировали – оправдали, посмертно. Многое бабушка не договаривала, ещё больше Галя не понимала по малости лет.

Когда Галя перешла в пятый класс, бабушка почти не поднималась с постели. Умерла неслышно, ночью. В гробу лежала светлая, помолодевшая, прямая, будто и не горбилась никогда. Галя смотрела на неё, и думала, какой красивой, должно быть, была она в молодости, в своём нарядном, шоколадного цвета бархатном платье! Никогда не слышала внучка, как смеётся бабушка, но теперь так ясно представлялось ей: кружится юная Христина, заливается смехом, счастливая и беззаботная…

Невыразимо отрадно и больно было на душе, слёзы бежали по Галиному лицу, а она не замечала этого.

Глава 2. Дядя Гена

За пыльным автобусным окошком бежали сизые сопки, перелески, в которых держался последний снег. Тальники в низинах ожили, порыжели, а сосны стояли жёлтые, не отошли ещё от зимних холодов. За поворотом показалось родное село, и Галя поднялась, стала пробираться к выходу.

Она шла от остановки, и всему радовалась. Около месяца не была дома. Улица была пустынной, ветер нёс пыль, но Галя любовно окидывала взглядом каждый дом по пути. Скамейки у ворот пустовали, и только на лавочке возле покосившейся хаты трудовика и бывшего классного руководителя Сергеича сидела знакомая нахохлившаяся фигура.

- Здравствуйте, Семён Сергеевич! – издали крикнула Галя, и старый учитель встрепенулся, по-совиному завертел головой.

- Ой, Галинка! Не узнал. Совсем взрослая стала! Присядь, поговорим. Мать сказала – в городе на швею учишься.

Галя с опаской уселась на едва живую лавочку – Сергеич, хотя и учил детей обращаться с молотком и рубанком, свои заборы-лавочки запустил до безобразия. После смерти жены пил беспробудно, и сейчас улыбка красовалась на физиономии, опухшей от длительного запоя.

- Учусь, Семён Сергеич, нравится. Живу в общаге. Одногруппницы хорошие. В основном – сельские девчонки. Не знаю, где устроиться после окончания. В городе работу найти легко, но вот с жильём…

- Главное, чтобы работа нравилась, - старый учитель откровенно любовался ею. В старом демисезонном пальтишке, поношенных сапогах, она, тем не менее, была хороша. Тёмные кудри выбивались из-под синего вязаного берета, обрамляли чистенькое румяное личико, яркие зелёные глаза ласково светились…

- Такое оборудование, - рассказывала Галя, - Наш технолог говорит, что у меня есть вкус, советует дальше учиться. Ну, я пойду…

Он проводил девушку долгим задумчивым взглядом, и на его лицо снова опустилось привычное сумрачное облачко. Ссутулился, полез в карман за сигаретами.

Галя со скрытым волнением переступила порог родного дома. Мама – на работе, Мишка – в школе, сестрёнки – в детском саду. А отчим дядя Гена где-то тут должен быть. Раз дверь на замке, значит ушел к колодцу, поить коров.

Через год после смерти бабушки Христины мама снова вышла замуж. Так в доме появился дядя Гена: высокий, рыжий, со светло-голубыми глазами навыкате и писклявым голосом. Характера был неистребимо-оптимистического. Разговаривал оживлённо, шумно, пытался всем понравиться, но Галя с Мишкой невзлюбили его сразу и навсегда.

Вот и сейчас, едва войдя в дом, Галя ревниво-зорко заоглядывалась: что изменилось, что появилось нового, разрушающего образ того дома, в котором они жили с папой, а потом и с бабушкой Христиной.

Так, тюль купили на окна, серый, похожий на паутину. Сколько света в комнате забирает. Папе бы он точно не понравился. Папа говорил: «В доме окна – для света», и терпеть не мог зашторенных окон. Дядя Гена же, напротив, света солнечного не выносит, и запросто может жить в затемнённой комнате. А чтобы прочесть газету, включает свет! Среди бела дня!

Застучал в сенях… Фу… У Гали неприятно сжалось сердце.

- Хо, Галюнька приехала! – пропищал отчим. Круглое лицо его с двойным подбородком покраснело от ветра, излучало бодрость и здоровье, - Давай, слазай в подпол за картошкой! Я мясо приставил, суп доваришь. Мамуля придёт – ись будем.

«Какая она тебе мамуля», - хотела было сказать девушка, но поспешно отвернулась, чтобы не увидел, как исказилось её лицо.

Она набирала картофель в ведро в глубоком, выкопанном руками отца подполье, и думала о том, что мама дяде Гене и вправду как нянька, угодить пытается. Ой, Геночка больной, у Геночки сердце… Инвалид нашёлся. Только коров и поит, а вся работа по дому на Мишке лежит. Уедет в город учиться – вот они взвоют!

Так и давила на грудь маята, пока самый лучший друг на свете, родной брат, из школы не пришёл. Уж как обрадовался сестре! Но, сдержанный, не подал вида, только глаза, серые, папины, засияли.

Мама привела из детского сада двойняшек-сестрёнок, рыжих, румяных и крикливых. Они сразу поссорились из-за игрушек, что Галя привезла.

Мама, показалось Гале, похудела и осунулась, в темных волосах заметнее обозначились прядки седины.

- Что ж ты, доча, столько времени дома не была? - обидчиво начала мама, - Конечно, взрослая стала, можно сказать – отрезанный ломоть. Приехала бы, помогла чем! Мы тут бьёмся, с ног падаем. Когда уезжаешь? - Послезавтра. - Так это что ж… Я думала, мы с тобой дом выбелим, а она на денёк – и все? Лучше бы не приезжала вовсе!

Галя, подхватив ведро с очистками, выскочила в сени, её душили слёзы.

С братом поговорили уже поздно вечером, сидя на брёвнышке, на конце огорода. Огород был пуст, ботву дядя Гена развесил по изгороди. В который раз заметила Галя, что папа никогда так не делал. Собирал ботву в кучки, вывозил на стареньком грузовом мотороллере в овраг. А дядя Гена коровам бросает, у него хозяйство безотходное.

Думалось об этом без особой горечи, обидные слова мамы об «отрезанном ломте», и, особенно, «лучше бы не приезжала» перекрыли неприязнь к дяде Гене. Было очень горько на душе. Галя вполуха слушала Мишкины «новости».

- А еще дядь Ген велик обещал купить, в сельпо привезли. Руль классный! На колёсах катафотики красные, на педалях оранжевые! Ручные тормоза… Галя подумала: «Пытается дядька тебя подкупить…». Но вслух ничего не сказала. Пусть радуется. Ему тут тоже достаётся.

Засыпая дома на диване, Галя снова вспомнила о «ломте», и долго точила слёзы в подушку, пока не уснула.

На другой день она с раннего утра взялась за огромную стирку, не разгибала спины до обеда, и мама подобрела. Вечером Галя, укладывая сумку, уже мыслями была в городе. Представлялась уютная общежитская комнатка, соседка Татьяна и её зачастивший в гости односельчанин Андрей, которого Татьяна за глаза называла «Красна девица». И впервые за день Галины губы тронула улыбка.

Глава 3. Красна Девица

На Галю в любой компании обращали внимание. Внешне не особенно броская, она излучала энергию, нервную и сдержанную, словно в ней жил огонь. Взгляд ее пристальных зелёных глаз, короткий, но внимательно-цепкий, не располагал к флирту и пустой болтовне. Словно заранее отсекал все попытки заигрывания и ухаживания. Но беззащитность чувствовалась в её хрупкой и гибкой фигурке. Это забавляло. Так интересно бывает взять на руки фышкающего взъерошенного котёнка, попробовать его погладить…

Полгода назад была встреча их «женского монастыря», как в шутку девчонки называли своё училище, с воинами-пограничниками. На Галю сразу обратили внимание двое – высоченный, смуглый татарин Салек и румяный, круглый, как пупсик, Валера-офицер.

Салек поразил галантностью и жаром. Без устали приглашал Галю на все танцы подряд. В его объятиях-крабищах она чувствовала себя маленькой школьницей. Исподтишка рассматривала Салека. Красив, очень. Скульптурные черты лица, огненный взгляд… Неотразим… И, наверное, страшен во гневе.

После третьего танца посчитал, видимо, что дело решенное: рассказывая о своей Уфе, добавлял: «Ну, ты увидишь» … Но тут подкатил Валера-офицер, масляно улыбаясь, и – увёл девушку. Галя оглянулась на Салека, что остался подпирать стену, ужаснулась: тихо-яростным, полным ненависти взглядом проводил тот своего командира. Глаза его покраснели, жилы на руках взбухли.

Галя до конца вечера пряталась на другом конце зала и терпеливо переносила внимание Валеры. Тот всё шептал, лез, пытался тискать. Галя сопротивлялась, так он и не смог её поцеловать.

После вечера Валера долго ещё писал удивительно однообразные, скучные письма. Татьяна хохотала:

- Он их под копирку пишет!

На дне рождения Татьяны Галя и познакомилась с Андреем. В тот день Таня с утра носилась из комнаты в комнату. Собирала по всей общаге посуду и стулья. На голове соорудила тюрбан: полотенце поверх термобигуди. К приходу гостей привела себя в надлежащий вид: синее платье, белые бусы, каштановые кудри по плечам… Новая причёска сделала её кругленькое лицо ещё круглее, а немаленький нос ещё объёмнее, но Татьяну занимало не это. Наведя на лице «боевую раскраску» в виде ярко синих теней над глазами и коралловых губ (теперь Таню было вовсе не узнать), она занялась доводить до совершенства то, чем больше всего гордилась – свои руки. У неё был набор кремов для кожи рук, и коллекция пилочек и лаков. Ручки были, действительно, неподражаемы – белые, пухленькие, с тщательно отполированными, ярко раскрашенными эмалью ноготками.

Галя с подругами закончила накрывать на стол, осталось принести кастрюлю из общей кухни. Но о том сразу забыли: появились гости.

В первую же минуту Галя выделила из толпы среднего роста светловолосого парня, голубоглазого, с рыжеватыми трогательными ресничками, прямым носом, узкими губами и румянцем на щеках. Что-то нежно-девичье было в его лице, поэтому не удивилась, когда Татьяна назвала его за глаза «Красной Девицей».

Гале хотелось поближе присмотреться к нему, но вспомнила о картошке, что выкипала на плите. Выходя из комнаты, заметила, что именно вокруг светловолосого и вьётся более всего Татьяна, величая Андрюшенькой, называя односельчанином и одноклассником.

Пока перекладывала картошку в большую чашку, пока освобождалась от фартука с туго завязанными тесёмками, приводила себя в порядок в закутке за шифоньером, поглядывая в пятнистое зеркало, все давно расселись за столом, перезнакомились.

Галя вошла тихо, неся, прихватив полотенцем, горячую чашку с картошкой, и все сразу повернулись к ней. У Андрея сразу ярче стали щёки, а Татьяна заёрзала, почувствовав, что не она оказалась в центре внимания. Возвысила голос, а потом и вовсе поднялась, и все взоры переместились к ней, чему Галя была рада. Она уселась на стул у самого входа, и время от времени ловила на себе быстрые, заинтересованные взгляды Андрея, ощущая необъяснимое, сладкое удовлетворение.

Татьяна всё пыталась вовлечь односельчанина-одноклассника в общий разговор, а он отмалчивался, улыбался только, и Галя отметила, какие у него ровные, красивые зубы.

Едва она собралась идти в кухню, поставить чайник, как Андрей увязался следом.

На кухне был полумрак, падал свет из коридора и от уличного фонаря за окном. Пощёлкивала, разогреваясь, плита, а они стояли у окна, смотрели на ночной город. Он горел тысячами огней, светились окна многоэтажки напротив, и за каждым была своя жизнь. Галя часто стояла так вот у этого окна, вглядываясь в неясные фигурки людей за прозрачными шторами, и казалось ей, что живут они все, без исключения, счастливо, а она – сирота при живой маме, никому не нужна.

Но сейчас, рядом с Андреем, ей было необыкновенно спокойно и уютно. Конечно, так могло подействовать вино, которым потчевала Татьяна, но, бывало, что, выпив, Галя становилась особо собранной, контролировала себя. Сейчас ни капли напряжения не было, напротив, чувство легкости и безмятежности. Не нужно было «держать оборону», как с Салеком или Валерой.

Андрей, коротко взглядывая на неё, но не задерживая взгляда, говорил, что после армии, где был связистом, учится в техникуме, живёт у сестры. Названия факультета Галя не запомнила, что-то связанное с электричеством. Выяснилось, что Андрей старше её на шесть лет, ему нынче будет двадцать пять.

Он закурил, приоткрыв окошко, и Галя, глядя на его точёный профиль, думала, что, конечно, у него была девушка. И где она?

- Чего это вы спрятались? – в кухню заскочила Татьяна. Она щурила глаза, оглядывая подругу и односельчанина с подозрением. Слышались звуки вечеринки: уханье музыки, топот ног, взвизгивания и хохот.

- Чайник караулим, - отозвался Андрей.

- Андрюш, пойдём, помоги стол вынести, танцевать мешает.

- Щас, - ответил Андрюша, но не сдвинулся с места.

Она прибегала ещё два раза. Чайник давно вскипел, пришлось вернуться в комнату.

Татьяна сидела на кровати, облокотившись о подушку, а незнакомый тип с длинными космами и бородкой хрипуче пел «Уходят в море корабли», терзая струны расстроенной гитары. Пел, впрочем, попадая в ноты, отметила про себя Галя. Ему бы ту гитару, папину…

…Андрей пришёл через два дня. И до его прихода Татьяна была ужасно раздражительной. Всё её злило, Галя старалась с нею без нужды не разговаривать. Галю же, напротив, не покидало чувство лёгкости и удовлетворения. Словно шёл корабль по бурному морю, и, наконец, завернул в тихую гавань, где можно отдохнуть и отдышаться.

Она, вроде бы, не слишком и ждала Андрея. Так, поглядывала в окно, прислушивалась к шагам в коридоре, особенно по вечерам…

Андрей пришёл, и Татьянину хандру – как рукой сняло. Оживилась, начала похохатывать, дошла до сплетен и неприличных шуток, и с удовольствием наблюдала за Андрюшиным смущением. Галя же, видя это, начала потихоньку сердиться. Даже была мысль уйти из комнаты.

- Говорю – Красна Девица! Краснеет, как девчонка, - кривилась Татьяна после Андрюшиного ухода. Посмеивалась вроде бы добродушно, а потом вдруг холодно и спокойно сказала:

- Он ведь к тебе приходил. Я ж не слепая.

И в следующий раз, едва он появился в комнате, сослалась на какие-то дела, и оставила их одних.

Глава 4. Деревенские анекдоты

- Монечка такая есть, - Андрей сидел у стола, водил пальцем по клеенке, - по соседству живёт. Шмоток у ней – целый шифоньер. И всё – не ношено. Купит, а носить жалко, в драных халатах ходит. Редко когда оденет, если только в гости позовут. Живёт она с мужем и бабкой в избушке, а дома у них – музей.

- Как – музей? – ахнула Галя. Она уселась напротив, подперев руку щекой. Она только что принесла чайник, кружки, но на стол не накрывала. Слушала. Пусть рассказывает.

- А там никто не живёт, - Андрюша улыбнулся красивой своей улыбкой, коротко поглядел на Галю, - Монечка заглядывает, чтобы тряпкой пыль вытереть, и всё. Кто зайдёт из сельчанок, или почтальон забежит с пенсией для бабки, или придут счётчик проверять – она гостей ведёт в дом, показывать, как богато живёт. Смотрите – всё блестит, покрашено, половички, зеркало в буфете, хрусталь… Но дальше порога обычно не проводит.

- А сами живут-то где? – удивилась Галя.

- Круглый год обитают в тепляке. Там тесно, темно, как в пещере. Мухи круглый год, даже зимой, на кроватях – тряпки какие-то, вместо одеял… Зато дома – ни пылинки.

Галя, посмеиваясь, налила крепкий чай, поставила печенье. Она сразу поняла, что Андрюша, по-деревенски, чай любит пить. И один раз заметил, что кружка мала.

Татьяна на несколько дней укатила к родственникам, все вечера были в их распоряжении.

- Потапиха к ней забежала, - продолжал Андрей, - но Монечка её в избу не повела – не велика птица. Зато похвастаться решила, какие пышные калачи напекла. Говорит: «Смотри, Валя (это Потапиху так зовут), калач мягкой-мягкой!» А Валя, не будь дурой, калач в сумку: «Спасибо!». Дарить-то Монечка не собиралась, осталась стоять с открытым ртом…

- Нет, ты скажи, - смеялась Галя, - откуда имя такое - Монечка?

- Зовут её Тоня, Антонина. В девичестве кто-то по ошибке назвал вместо Тонечки – Монечкой, и прилипло намертво.

- У нас печника одного прозвали Кочергой, - подхватила Галя, - а тут приехал молодой врач, печь ему нужно было подладить. Люди отправили к печнику. Он думал, что фамилию назвали. Подходит: «Товарищ Кочерга…», а тот вдруг – трехэтажным матом… Неудобно получилось.

- Про Потапиху тоже пара-тройка анекдотов гуляет. Говорят, однажды поехала в город. Спрашивает людей на остановке: «Как доехать до больницы?» Ей отвечают: «Садитесь, бабушка, на 30-й автобус». Дождалась она автобуса и ездит по кругу, нигде не выходит. Шофер, наконец, решил узнать, куда ей нужно. Та поясняет, что в больницу. Он удивился, мол, этот автобус мимо больницы не ходит. Надо было другим маршрутом ехать. А она: «Дак, мне сказали - на 30-й, я и отсчитала тридцать автобусов и в ваш села…». Шофер хохотнул, довез-таки до места.

- Что-то подобное я где-то слышала, - улыбнулась Галя.

- Ну, может про этот случай и говорят шофёры. Но в другой раз ещё учудила. Отправилась в город на рейсовом автобусе. Остановился он на станции, что на полпути от города, все пошли в столовую, перекусить. И Потапиха – следом за всеми. Наелась, вышла из столовой, глядит: автобусов – пять штук. Забралась на своё место, автобус тронулся. Приехала, вылезла на остановке, зашла в новый магазин. Увидела продавщицу, и говорит: «Что такое? Везде наши деревенские девки работают!». Купила, что нужно, дверь толкнула, на улице огляделась – она в родном селе стоит!

- Ой, погоди, - перебила Галя, - она ж не в тот автобус на станции села! А как не поняла, что домой вернулась? И магазин не узнала?

- Проспала всю дорогу. А магазин-то новый, только открылся, она в нём не была ни разу. Съездила в город, называется.

...- Ну, как наша Красна Девица? – приступила с допросами, вернувшись, Татьяна, - Всё вздыхаим да маимся?

- Почему, - благодушно отозвалась Галя, - байки деревенские друг другу рассказываем.

- И не обнял ни разу? И не поцеловались? – и захихикала, - Вы – как младенцы.

Ночью Галя долго лежала без сна. Может и правда, не совсем нормальные у них отношения? Они – как брат с сестрой. Тёплая волна шла по сердцу, когда видела она ясные Андрюшины глаза. Любовалась светлыми его ресничками, и улыбкой, а пшеничный чуб прямо тянуло погладить. Он словно из другого мира где «нет воздыханий и болезней» (бабушки Христины слова). Хотя что-то хоронит в себе. Наверное, крепко обжёгся когда-то. Ну и зачем его торопить? Пусть всё так и будет, просто, надёжно, тепло. Но Татьяна подсыпала яду. Сказала, что Андрюша, как закончит учёбу, уедет в родное село, там его ждут, в совхозе место электрика освободилось. И дала понять, что там она, Татьяна, будет рядом, и своего не упустит.

- Подошла бы сама, обняла его, - усмехалась Татьяна, - Раз он такая тютя-матютя, нужно инициативу проявлять. Моргнуть глазом не успеешь – уведут!

«Мы же радуемся друг другу, - думала Галя, - Что ещё нужно? Татьяне подавай страсть, вплоть до того, чтобы одежды друг на друге рвать, сама говорила. У нас такого точно не будет. А что будет? Зачем сейчас об этом».

Через день после Андрюшиного ухода, Татьяна приступила:

- Посмотришь на вас - прям семейная идиллия. Он же тебе не пара, разве не видишь? Наскучит он тебе. Ему бы какую попроще, деревенскую.

- А я что, не деревенская? – рассмеялась Галя.

- Да как сказать… Есть в тебе что-то такое… Не нашенское.

- Не знаю, о чём ты. Мне с ним хорошо, уютно.

- Так ведь это – не любовь! И ты с ним рядом никогда и не узнаешь, что это такое!

- А кто тебе сказал, что я за него замуж собралась? – усмехнулась Галина.

- Так чего же парню мозги компостируешь? – взвилась Татьяна, но тут же ощерилась в улыбке, - Врёшь, не проведёшь. Влюбилась, я что, не вижу?

- Кто? Я?!

- Ладно, - Татьянин голос звучал примиряюще, - Знаешь что? Поехали после выпускного в нашу деревню. Посмотришь на своего Андрюшу в неофициальной обстановке. Тем более, моих родичей дома не будет, на свадьбу уедут.

Галя мельком глянула на подругу: «задумала что-то», а вслух сказала:

- Посмотрим.

…Все выпускные экзамены в техникуме профессиональных технологий были сданы Галей на отлично. Можно было бы отдохнуть дома, а ближе к осени возвратиться в город, попробовать найти жильё. Но домой ехать совсем не хотелось. Поэтому, после небольших раздумий, она решила принять приглашение подруги, съездить в гости.

Глава 5. В гостях у Клёновых

Село ей понравилось. Неширокая речка в тальниках, пушистые сосны на взгорках, березняки в дымке свежей листвы.

Надо было видеть Андрюшино лицо, когда подруги заявились к ним, Клёновым, в гости! Он, сидя на корточках перед мотоциклом, сосредоточенно копался в моторе и не сразу откликнулся. Увидев девушек, вскочил, взъерошенный, перепачканный мазутом, заулыбался во весь рот:

- Заходите!

Едва они ступили в чистенькую ограду, как скрипнула дверь, и на крыльце высокого клёновского дома появилась полноватая женщина, в платке, со светлыми глазами, с широкоскулым вялым лицом, в котором узнаваемо проявлялись Андрюшины черты.

- Таисья Иванна, здрассти, мы к вам. Приехала, вот, с подружкой, решили вас навестить, - затараторила Татьяна.

- Здравствуйте, – промолвила и Галя, и незаметно сместилась за спину Татьяны.

Женщина улыбнулась:

- Проходите в дом!

Приметила Галя, что по-разному окинула их взглядом Таисья Ивановна. Односельчанку придирчиво, словно оценивая по упитанности и одежде – хорошо ли живут, а на Галю глянула мельком, и тут же отвела глаза. Точь-в-точь, как Андрюша.

В просторной, чистой, но пустоватой кухне – ни календарей на стенах, ни открыток в буфете, подруг усадили на широкую скамейку со спинкой. На столе очутилась чашка с пирогами, плошка со сметаной, тарелка с яйцами, а рядом с электрическим самоваром встало в ряд пять больших, чуть не литровых, кружек.

Татьяна болтала без умолку, вела себя по-свойски, хвасталась напропалую своими портняжными успехами, а Галя сидела тихо, как мышь, только глаза поблескивали. И Таисья Ивановна поглядывала на неё так осторожно, словно боялась обжечься.

Вошёл в дом Андрюшин отец, Семён Петрович Клёнов, крепкий гриб-боровик, лысоватый, с носом-картошкой и округлым добродушным лицом. Поздоровался, крякнул, потирая руки. Последним появился Андрей, свежий, румяный, с мокрыми волосами, и мать начала носиться – наливая чай, подавая ложки и пододвигая гостям угощение.

Здесь, в родном доме, Андрей был совсем другим. Более домашним, но и отстранённым. На Галю он вовсе не смотрел, даже не взглянул ни разу. Прихлёбывал горячий чай и коротко отвечал на вопросы отца, которому именно сейчас приспичило расспрашивать, что сын сделал по хозяйству.

Галя почти не слышала, о чём говорят за столом. Воркотня оживлённой Татьяны, покряхтывание Семёна Петровича, короткие реплики Андрея, вздохи матери… Гале захотелось уйти. В этом тёплом чужом мирке ей показалось нестерпимо одиноко, словно невидимая стена стояла. Она и хотела бы, но не могла раствориться, как Татьяна, в атмосфере этого светлого, но чужого дома.

Семён Петрович, балагуря, обращался и к Гале, но поняла, что для него она – подружка Татьянина, а с Андреем он её никак не связывает. Или не хочет связывать.

После чаепития выбрались на улицу.

- Так что ждём вас, девки, завтра. У меня именины, родню соберём, а у вас, молодых, - он кивнул на сына, - своя компания будет.

- Ты чего смурная? – шепнула Татьяна подруге, - Как тебе свекровушка со свёкром? Ох, и пироги Таись Иванна печёт! А поёт как! Завтра услышишь.

Галя не успела ничего ответить, как за спиной оглушительно затрещало, и, чуть не наехав колесом Татьяне на ногу, вплотную подъехал мотоцикл.

- Ты гляди, из Дюхиных ворот такие две девушки выходят! Вот и тихоня! – заявил парень за рулём, черноглазый, смуглый. Цыган, да и только. Он откровенно разглядывал Галю. Из-за его спины тянул шею, щерился в улыбке пацан, усыпанный веснушками, которого Галя сразу окрестила Конопатым.

- Чёт-то у тебя, Танюха, подруга шибко строгая, - не унимался Цыган, - Замужем, поди? Или нет? Кто тогда из вас Дюхина невеста?

- Ехай, куды собрался, - в тон отвечала Татьяна, - Нечего на чужих девушек заглядываться.

- Да я на тебя насмотрелся уже, дай с зеленоглазенькой поговорить. Ишь, отвернулась.

- Вали отсюда, - Татьяна пнула ногой по колесу. Конопатый радостно заржал.

Через секунду мотоцикл взревел, и унёсся по сельской улице, поднимая пыль.

- Дурак… - Татьяна раскраснелась, - Это Вадим, бабник наш. Ни одну не пропустит. Даже к замужним лезет.

Дома она деловито распахнула шифоньер:

- Посмотрим, что тебе из моего шмутья подойдёт. Завтра в гости идём.

- Может не пойдём, Тань?

- Почему это не пойдём? Что там у вас с Андрюшкой – не моё дело, у меня там другой интерес. А ты за компанию пойдёшь. Не идти же мне одной.

- А подарок?

- Придумаем что-нибудь.

На другой день, едва Галя с Татьяной вошли в клёновский двор, как на них будто сеть набросили из цепких старушечьих взглядов. Старушки сидели на скамейке во дворе, в ряд, словно сёстры – в одинаково длинных юбках и разноцветных платках.

Галя поздоровалась, бабки приветливо закивали головами. А крайняя спросила:

- Ты чья, доча, будешь?

- Приезжая она, - деловито ответила Татьяна, и Галя увидела себя с подругой как бы со стороны. Татьяна – крепкая, грудастая, щёки – словно спелые яблоки. Она, Галя, - замухрышка. Тонка в кости, худовата. «Ну и что с того! – сердито подумала она, - Какое вам дело до моего тела!».

Сидели за столами долго. Наконец молодёжь вымелась во двор, прыгать под хрипучий магнитофон. Татьяна заскочила в дом, потянула Галю за рукав:

- Чего сидишь! Вадим о тебе уже два раза спрашивал. Пошли!

- А где Андрей?

- Не знаю. Пошли!

- Погоди, - отмахнулась Галя, - слышишь - поют!

Татьяна повертелась, да и убежала. Галя осталась за столом, рядом с молодыми женщинами, которые, как и она, слушали молча. А бабушки и несколько пожилых сельчанок, в том числе и Таисья Ивановна, пели старинные казачьи песни.

Ни разу в жизни не слышала Галя такого пения. Голоса звучали слаженно, мощно, неимоверно красиво. Хотя некоторые старушки дотягивали несколько визгливо, это не портило общего строя. Песни несли свои волны неторопливо, душевно, ясно выговаривалось каждое слово.

…Галя шла с Татьяной по ночной улице, а песни всё звучали в ней, поэтому так резануло фальшью, пустотой блямканье и гундявость магнитофонных песен в сельском клубе.

Клуб был обычным, с тусклым светом, рядом кресел в фойе, вытертым полом, усыпанным лузгой от семечек. Надрывался магнитофон, но танцевать никто не выходил, кучковались отдельные компании. Андрея, как он вышел из-за стола, Галя видела мельком два раза здесь, среди незнакомых парней и девиц. Пока искала его взглядом, Татьяна куда-то исчезла.

Галя устроилась в скрипучее кресло в полутёмном уголке. Странно, что без Татьяны и Андрея вдруг стало легче. Словно перевела дух.

Здесь, в уютном говорливом сумраке, толчее, укрывшей от неё Андрея, казалось, что совместные вечера в общаге остались в другой жизни, к которой после всего, что было здесь, вернуться невозможно. Не этого ли добивалась Татьяна? Она знала, наверняка, как воспримет Андрей и его родители приезд «невесты». Вспомнила, как вчера Татьяна рассказывала:

- Андрюша перед армией с Маринкой Красавкиной дружил. Она его в армию проводила, на проводинах сидела рядом, как невеста, обещала ждать. А потом скрутилась с одним. На виду у всего села. Таисья Ивановна аж почернела, от обиды за сына, ей же каждый второй норовил доложить, как, да что. Короче, отслужил он, а Красавкина успела замуж сходить, вернуться, и снова - к нему. Да только он не простил.

- А где сейчас эта Марина?

- Где-то тут, в селе, покажу при случае. До сих пор за ним бегает.

Рядом с Галей опустился в кресло Конопатый. Вблизи он оказался не таким уродливым, каким показался вчера. Нормальный веснушчатый рыжекудрый парень, чем-то даже на брата Мишку похож. Он не кривился, не зубоскалил, мило и по-дружески поговорили они о музыке, что хрюкала в динамиках, о погоде и комарах. Он же и вызвался проводить Галю до дома.

«Очень обманчивым бывает первое впечатление», - думала она, прикрывая калитку.

На двери Татьяниного дома висел амбарный замок. И хотя Галя знала, где ключ, решила подождать. И дождалась. Затарахтел мотоцикл, заглох у калитки, и в ограду вошёл светловолосый призрак, которого в прошлой жизни звали Андрюшей.

Глава 6. Свой дом

Негромко мурлыкало радио. Галя проснулась, но ещё долго лежала в постели, вспоминая сон. Снились мама, брат… Папа был где-то рядом, она искала его по клетушкам-перегородкам, не могла найти. Проснулась, и чувство тоски сменилось тихой радостью. Она – у себя, в их с Андрюшей доме, в его родной деревне.

Дом был старинный, из толстенных брёвен, вросший в землю по самые окна. Окна узкие, два из них - на кухне, где была печь с лежанкой. Четыре - в просторной комнате, которой больше подходило название «горница». Половицы на полу необычно широкие, ровные, прочные, а если забраться в подполье, видно, что это не доски, а брёвна, стёсанные наполовину.

За стеной была вторая половина, нежилая. Там сейчас - кладовая и гараж для мотоцикла. Когда-то, в прошлом столетии, это был целый дом. Вернуть бы ему первоначальный вид! Но только после капитального ремонта. А то нынешним летом сквозь прогнившую дранку на крыше лил дождь. На улице уже вовсю светило солнце, а в доме падали с потолка прозрачные капли. Старые стены были крепкими, в морозы держали тепло, но, когда дул ветер, сквозило изо всех невидимых щелей – по углам, от окон. И всё-таки это был их дом!

Галя встала, раздвинула цветастые шторы. Яркий свет брызнул в глаза. Февраль, снег кругом, но дыхание весны чувствуется. Андрюша ждал весны, чтобы, для начала, крышу перекрыть. А она ему в этом деле уже не помощница – шесть месяцев беременности. И Галя счастливо улыбнулась.

Она смотрела на привычную уже улицу. Её преобразил недавно выпавший снег, который скоро унесут суровые забайкальские ветры. Виднелись заснеженные сопки, лес, поля.

Напротив возвышался дом родителей Вадима-Цыгана. Это было не очень приятное соседство.

Галя усмехнулась. Вспомнила, как, ещё до свадьбы, они сидели с Андреем на лавочке. Вдруг их оглушил рёв мотоцикла, яркий свет полоснул по глазам. Андрей от неожиданности выругался. Кто-то, невидимый, дико газовал, направив луч света прямо в лица. Через несколько секунд мотор взревел, мотоцикл унёсся, оставив запах гари и кромешную темноту.

- Вадька бесится, - уже спокойным тоном проговорил Андрей.

И после свадьбы Вадим долго не мог успокоиться. Раз по десять на дню его мотоцикл, оглушительно тарахтя, разворачивался под самыми окнами. Прежде чем зайти к родителям, Вадим пялился на окна соседнего дома, выглядывая Галю. Андрей морщился, ронял с кривоватой улыбкой:

- Переживёт. На его век девок хватит.

Галя поправила тюлевую занавеску, и перешла на кухню – нужно было приготовить обед для Андрюши. Она быстро и ловко чистила картошку, бросая её в кастрюлю с водой. Это напомнило вдруг общагу, Татьяну, которая уехала, как в воду канула, и писем не пишет. И на свадьбе не была.

Вспомнился тот весенний вечер, когда Галя решила было, что с Андреем – всё кончено. За два дня – ни словом не перемолвились! Конечно, она уверила себя, что семья Клёновых никогда не примет её, и Андрей смирится с этим. Всё на волоске держалось. И если бы он не появился в Татьяниной ограде в тот вечер…. Но он приехал, сказал, что никуда и никогда не отпустит её, что без неё – не жить. Сказал, что договорится в сельсовете, чтобы их с Галей расписали поскорее. Обнял её, поцеловались – впервые в жизни, и уехал – счастливый.

Заявилась Татьяна, и пришлось, в продолжение насыщенного вечера, переходящего в утро, пережить бурю.

- С ума спятила! – шумела подруга, - Кто ж так женится, непутёвые вы!

- Ты что предлагаешь? - ответила ей тогда Галя, - Переспать? Попробовать, как оно? А если ему не понравится - ребёночком привязать?

- Да не будет у тебя с ним жизни, - на Татьяну было жалко смотреть, - Недавно тут расписали одних! Два дня семейной жизни! И – разбежались! Одумайся, пока не поздно! Скажи: «Я подумаю»! Он тебе даже в любви не признался!

- Зачем одумываться? – Галя пожала плечами, её забавляла взвинченность подружки, - Мне никто другой не нужен. И он, если бы не любил, замуж бы не позвал.

- Ты сама-то его любишь?!Он же тебе не пара! – Татьяна была на грани истерики.

И Галя, неожиданно для себя, выпалила:

- Вот вы были бы – пара! На загляденье. Ты же его для себя берегла. Запасной, так сказать, вариант, если с твоим Серёгой не выгорит!

И чего она вдруг вспомнила о Серёге, патлато-бородатом гитаристе, что пел на Татьянином дне рождения? Оказалось - попала в точку, это к нему уезжала ночевать Татьяна в последнее время, хотя врала, что едет к родне. Потому что подруга моментально успокоилась, и пробормотала:

- На фиг он нужен, твой Андрюша. Тебе же добра желаю. Делайте, что хотите, «шерочка с машерочкой», оба мешком стукнутые. Погоди, он проспится, и думать забудет о своих предложениях.

Но Андрей не забыл. Прилетел утром, сияющий:

- Поехали к нашим, я матушке с батей сказал.

И – завертелось… Андрея – словно подменили. Летал по селу оживлённый, светился, как новогодняя игрушка, побывал в сельсовете, свидетелей нашёл. Подали заявление.

В эти суматошные дни Таисья Ивановна попала в больницу, с высоким давлением, и решено было, что свадьбы большой не будет. Соберут, после регистрации, вечер – и достаточно. Тем более, что Гале нужно было съездить домой, позвать маму и отчима на свадьбу, собрать свои вещи.

Свадебный вечер был, не по-деревенски, скромным. На Гале было собственноручно сшитое, самое красивое, но далеко не свадебное, платье. Андрей принарядился, и был очень хорош.

Многочисленная родня приобиделась, но, зная, что Таисья Ивановна ещё не оправилась после лечения в больнице, молчала. Приехали Галина мама с отчимом. Дядя Гена быстро нашёл общий язык с Семёном Петровичем – оба оказались страстными рыбаками. И выпить оба не прочь.

Мама и Таисья Ивановна, к радости Гали, тоже подружились. Таисья Ивановна сразу помягчела, сбросила напряжение, а то, видимо, переживала, что за жену себе Андрей откопал.

Прибыла и Андрюшина старшая сестра, Альбина, полная, с кудрявым хвостиком на макушке, в пёстром платье похожая на Курочку-рябу. Вадима-Цыгана Андрей не позвал, приглашенная Татьяна не явилась, укатила с бородатым Серёгой на Дальний Восток. В свидетелях оказались Конопатый и незнакомая девушка, что работала в сельсовете.

После свадьбы новые родственники выбелили стены, выкрасили окна и полы в доме, купленном совместными усилиями для молодых. Свадьба была в конце июля, а уже в середине августа Галя поняла, что – беременна.

…Февраль. Мама всегда говорила: «Февраль-бокогрей, коровы на солнышке бока греют». Недавно Таисья Ивановна, свекровь, заявила:

- Забирайте-ка Зорьку себе. Ребеночку молоко нужно будет. Лучшая моя коровка, а то Монечка, пока я в больнице была, чуть её не спортила.

А что… Гале не привыкать коров доить. Вот Андрей стайку подладит… Скоро с работы придёт. Муж… Непривычно до сих пор. И радостно.

Глава 7. По ту сторону

Днём с крыш сыпались разноцветные капли. За селом чернели пригорки. Мартовский крупный снег схоронился только в зарослях у реки.

Ветер играл уцелевшими бусинами шиповника. Они огоньками мерцали в кружевном плетении веток. Казалось, сам воздух был взволнован переменами, происходившими в природе, и переливался, менял состояния от тревоги до ликования, вбирая в себя запахи мокрых прошлогодних листьев, сухой земли, горьковатый аромат осиновой коры и сладковатый – почек.

К вечеру резко холодало. Каменели мотоциклетные и велосипедные колеи. В домах зажигался свет, топились печи. Дым поднимался густыми клубами, но не уходил далеко, а расползался над селом, длинными волокнами уплывал к лесу.

В один из таких вечеров Таисья Ивановна, накинув телогрейку на цветастый халат, отправилась доить Зорьку. В стоптанных войлочных сапогах она, тяжело ступая, подошла к корове. Нагнулась за скамейкой, и в голове застучало.

Весь день она худо чувствовала себя, сердце замирало и падало, мучила одышка. Лицо её осунулось, губы побелели. Но привычная перемогать себя, а работой не попускаться, она не отложила «на потом» ни одно из хозяйственных дел.

Струи молока ритмично-звонко били в стенки подойника, как вдруг что-то случилось. Корова мягко подалась вперёд, хотя оставалась стоять на месте, качнулась дальняя сопка… Последнее, что успела запомнить Таисья Ивановна – голубовато-молочные капли молока на жёлтой соломе…

…Серое неподвижное небо висело над ней, в разводах и трещинках. Остро пахло лекарствами. Было тихо, только стук сердца отдавался в ушах. Она попробовала поднять руку, но она не подчинилась. Это не испугало, но было странно, что не может даже пошевелить пальцами. Дыхание её, мерно и шумное, казалось, ей не принадлежит, словно рядом дышит кто-то невидимый. Сознание снова ускользнуло в густеющую темноту…

Оно возвращалось и приносило лица. Заплаканное – дочери Альбины, растерянное – мужа, печальное – сына Андрея, встревоженное – невестки Галины.

Таисья Ивановна понимала, что она откуда-то возвращается, ей разрешено посмотреть на эти лица, и она знала, что это временно. Её снова заберут отсюда, и надо успеть что-то сообщить. Но она не могла придумать – что. О самом важном нельзя рассказать. Как им объяснить, какими словами, что самое главное – не здесь… Тут – только часть, маленькая… Невыразимо.

На лицах вокруг был отпечаток нереальности. Суетятся, о лекарствах говорят, о давлении… Она думала: «Какой долгий сон!». Он закончится, и она вернётся домой, где хорошо, уютно, спокойно. Но она не могла вспомнить, что это за дом и как его найти.

Однажды ночью Таисья Ивановна совершенно пришла в себя. С беспощадной ясностью поняла, что находится в больнице. Что не может пошевелиться: делала неимоверные усилия, но руки, белеющие в полутьме, лежали поверх одеяла и не подавали признаков жизни.

В коридоре кто-то ходил. Ясно увиделось: муж, Семён.

- Сеня! – крикнула она, и, к счастью, услышала свой сдавленный голос. Почему-то думала, что не может говорить. Слабый вскрик её утонул в тишине. А Семён всё ходил, ходил по коридору, и не шёл в палату. Стало страшно и больно, она заплакала. Он не хотел идти к ней!

Прибежала санитарка, говорила, что Семёна тут нет и не было, но не могла успокоить Таисью Ивановну. Та плакала горько и безутешно, капли слёз бежали по вискам, больничная подушка впитывала их.

Санитарка кликнула медсестру, та деловито поставила укол, повернув неподвижное тело больной, как мешок с картошкой, и пациентка быстро уснула.

Жаль, что в тот момент рядом не оказалось никого из близких, но случай этот заронил странную мысль в сознание Таисьи Ивановны. Ужас заброшенности заполз в её душу и поселился на самом дне.

Глава 8. Родня

Днём обычно дежурила Альбина. Полная, с пучком волос на затылке, с остро-прямым, как у матери, носиком, в больничном халате, она снова напоминала курочку, в этот раз белую.

Ей не сиделось на месте. Хлопотала возле кровати, зачем-то часто наведывалась в процедурку, разговаривала с медсёстрами и санитарками в коридоре, а чаще всего – жадно и коротко курила во дворе, устроившись на лавочке возле больничной кухни.

Андрей приходил вечерами. Безропотно делал всё, о чём просила санитарка, и усаживался на стул рядом с кроватью. Горбился, вздыхал. На мать было страшно смотреть. Черты её расплылись, тело стало громоздким. Спала она тяжело, беспамятно, всхрапывая. Иногда дыхание прерывалось, и Андрей замирал от страха. Но следовал резкий вздох, дыхание выравнивалось, сын успокаивался. Приходила медсестра и он, обречённо вздыхая, помогал повернуть больную на бок, отворачивался…

Приходя в себя, Таисья Ивановна узнавала Андрея, Альбину, врачиху называла по имени-отчеству. Как о живых, справлялась о покойной сестре Шуре и племяннике Грише, что погиб в Афгане. Альбина тогда тихо вытирала слёзы.

Так-то бы ладно, хотя и пугали всех её расспросы. Самым страшным было то, что она перестала узнавать Семёна. Мельком взглядывала на него и отводила глаза. А позже ко всем приставала с расспросами, где Сеня, и скоро ли он придёт.

Семён Петрович старался в больнице не задерживаться. Приносил продукты и, постояв у постели жены, покидал палату. Больные, что выходили на крылечко «подышать», провожали его взглядами. Клёнов проходил мимо, не оборачиваясь, хмуря кустистые брови. Веки покраснели, казалось, что он вот-вот заплачет, выражение недоумения и обиды не сходило с его круглого лица.

Его ли Тася была там, в палате? Его Таисья была полной сил заботливой хозяйкой, певуньей и стряпухой, добродушной, охочей до деревенских новостей.

Нет её – и выстыл дом. Хотя до белого каления топил печь, казалось, что в доме гуляют сквозняки.

Утрами не было так любимых всеми кружевных блинов, политых топлёным маслом, или пирогов с ливером. Не было её голоса, и дом съёжился, притих. В хозяйстве всё шло через пень-колоду. Поросёнок визжал в закутке, не хотел подходить к полному корыту. Коровы не спускали молоко, когда Семён, не дождавшись Монечки, сам садился, крякнув, на скамеечку и неловко принимался за дойку.

Семён Петрович уходил из дома, надолго. Шёл куда-нибудь в люди. В лавку за хлебом. Молодые говорили «магазин», а ему привычнее слово «лавка». Там запах свежей выпечки и селёдки. Там всё по-старому. Оттуда казалось, что и дома всё - как прежде. Жена – дома, печёт пироги, они лежат горкой в тазу, поджаристые. Тася балагурит с соседкой, смеются. На Тасе платье в крупных малиновых цветах, и сапоги высокие, с пряжками. Так одета она была последний раз, когда ходили гулять к Матвеевым. Егор Матвеев, двоюродный брат, заколол кабана, пригласил на свеженину. На столе стояли чашки с капустой, груздями, солёными огурчиками, водка в гранёных стопках. Анна Матвеева расставила глубокие тарелки с кусками мяса, от которых валил сочный пар…

Давно ли это было? Да на той неделе, а кажется – вечность прошла.

По пути из больницы домой Семён Петрович зашёл к Матвеевым. Егор возился во дворе со стареньким «Запорожцем», шагнул навстречу, вытирая о тряпку замасленные руки. Закурили.

Сухощавый Егор, типичный «гуран», со смуглым скуластым лицом и карими глазами, молча поглядывал на понурого Семёна. Постарел брат, осунулся. А совсем недавно был… Егор подумал, и выплыло словечко – беспечным. Обихоженным был, обласканным. Таисья всё старалась ему угодить, ходила, как за ребёнком. И в больнице не отлежала ни разу как следует, чуть полегчает – рвалась домой.

Молчали. Егор рассеянно поглядывал по сторонам. Семён курил, уставившись в невидимую точку.

Глава 9. Возвращение

Левая рука ещё плохо слушалась, но правой можно было подносить ложку во рту, расчесывать ставшие тусклыми волосы. Таисья Ивановна уже могла, с посторонней помощью, садиться на кровати, и её выписали домой.

Была середина апреля. Прямо с больничного крыльца её встретили солнце и ветер, затормошили, уговаривая вернуться к жизни. Таисья Ивановна отмахнулась от них. Её устроили в «скорой», и за окошком замелькали дома, палисадники, трепещущее бельё на верёвках. Оглядывались сельчане.

Таисья Ивановна издали увидела свой дом. Он горделиво стоял на пригорке, смотрел высокими окнами на речку в тальниках и черёмухе, дальние поля, кромку леса и дымчатые сопки.

Дом Клёновых удобно стоял, на пересечении улиц. Одна улица брала влево, и, облепленная густо домами, тянулась до самой трассы. Вторая сбегала вниз к реке, из песчаной превращалась в глинистую, уходила к ферме. Дома тут были только на одной стороне. На другой топорщились кусты, и речка синела апрельским льдом.

Дом Клёновых всегда был открытым, гостеприимным. Всяк знакомый, по пути в магазин и обратно, мог заглянуть в гости.

«Скорая» мягко затормозила. Беременная невестка суетливо распахнула калитку, сын с мужем вывели, почти вынесли из машины Таисью Ивановну, довели до кровати.

Старая кровать, с облупленными спинками, добытая из чьей-то кладовки, высилась у стены, где раньше стоял диван. Его передвинули к окну, и комната обрела непривычный вид. В полосах света плавал табачный дым – Семён Петрович снова курил, не отдёрнув печную вьюшку.

Хозяйке помогли раздеться, лечь, а когда шум голосов выкатился на улицу, она услышала до боли знакомый стук настенных часов.

…Семён Петрович нёс в дом охапку лиственничных поленьев. От них шёл смолистый запах. Но, едва открывал двери, в нос ударял дух больницы. Как быстро пропах дом этими лекарствами!

День он проводил в однообразных заботах. Ночью, просыпаясь, слышал, как вздыхает, иногда всхлипывает и сморкается жена. У неё и днём вечно глаза были на мокром месте. Семён Петрович погружался в сон, ему казалось – мозг облепляют чёрные мухи, на грудь наваливается комом темнота.

Таисья Ивановна за долгий день много раз забывалась недолгим, но глубоким сном. Ночами мучила бессонница. От лунного света ковёр над кроватью казался чёрно-белым. Зеркало в углу слабо светилось, Таисья Ивановна боялась в него смотреть. По стальному поручню кровати бегали голубые искры, окна в тонких шторах нависали светлыми квадратами. Комната казалась длинным ящиком.

В ночи по цепочке брехали собаки, и разом замолкали. Тишину вдруг взрывал треск мотоцикла или натужный рёв машины, по стене бежали полосы света. Звуки и свет успокаивали, возвращали из тоскливой маяты в сонную полумглу, в тепло.

Иногда ей становилось нестерпимо одиноко, она звала:

- Сеня!

Он мычал во сне, ворочался на их широкой, семейной тахте в спаленке, и не просыпался. Она плакала от обиды. Бесконечные ночи оставляли в душе тупую боль, и она никому не могла рассказать об этом.

Днём забегали подруги, соседки. Поначалу они приходили часто, усаживались на «диван для посетителей», оживлённо галдели. Но быстро угасали, подолгу сидели молча, выходили и жадно вдыхали свежий воздух.

Приходили сын с невесткой. Андрюша приносил в вёдрах горячую воду из бани, усаживал мать, и оставлял её с женой наедине. Галина неловко, разбрызгивая воду, мыла над тазом голову свекрови, протирала дряблое тело влажной губкой, меняла постельное бельё. Таисья Ивановна явно стеснялась её, но терпела. Они почти не переговаривались. Галина утирала пот со лба, работа давалась нелегко – шёл последний месяц беременности.

Позже Андрей выносил воду и протирал шваброй пол. Они уходили, и снова наваливалась тишина. Телевизор, который раньше мог работать весь день, теперь не включали. Таисья Ивановна от него быстро уставала, раздражали бубнящие голоса, мелькание картинок.

Первое время она часто звала Семёна, то за тем, то за этим, капризничала, кричала, если сразу не отзывался. Он скоро начал делать вид, что не слышит, а если слишком уж доставала – зло материл её и уходил, хлопнув дверью. Тогда она с облегчением плакала, но постепенно свыклась с тем, что муж старается не заходить в дом. Ей даже легче было без него. Она научилась, ухватившись за длинное вафельное полотенце, привязанное к дальней спинке кровати, садиться. Отдышавшись, она пересаживалась на большой деревянный стул с дырой в сиденье, под которым стояло ведро.

Если кто-то посторонний в этот момент заходил в дом, ужас её положения был напоказ. Она одёргивала мятую ночную рубашку, и видела себя в зеркале: кое-как прибранные волосы, одутловатое бледное лицо, дряблые руки. Но она не стыдилась. Более того, жалость и страх в глазах гостя, его брезгливое сочувствие вызывали в её душе мстительное удовлетворение.

На улице был уже май. Но, хотя и чакали привычно часы на стене, для Таисии Ивановны время остановилось.

Глава 10. Уход

Утром забежала Валя-Потапиха, крепкая ещё, сухая старушонка, что жила на краю села.

- Чё, всё-то болеш ишшо? – она по-свойски устроилась на диване. Обвела взглядом комнату, и Таисья Иванова, словно впервые, увидела вокруг дикое запустение: пыль на стенах, обвисшие шторы, грязные стёкла невыставленных рам, потемневший пол. На табурете, рядом с кроватью, стояли тарелки с засохшей едой.

- Ты меня найми, - сказала Потапиха, - я те мигом всё выбелю.

- Доча приедет и выбелит, - поджала губы хозяйка.

- У ей, Альбины, двое ребят, в городе-то? – уточнила Потапиха, хотя знала об этом давным-давно.

- Двое… - нехотя отозвалась Таисья Ивановна. Потапиху она недолюбливала.

- А невестка-то, чай, родит скоро?

- Скоро. А с бабушки – никакого проку, - и привычные слёзы закипели в глазах у хозяйки.

После ухода сельчанки она, задыхаясь, села на край кровати. Вглядывалась в своё отражение. Глаза ввалились. Сеть морщин на синеватой, как у замороженной курицы, коже.

Кто бы смог вернуть её к жизни? Кто смог бы вытащить из беспросветности, полузабытья?

Дети? Если бы они были маленькие, теребили бы её, просились на руки, тянули погулять – по белому снегу ли, по зелёной ли траве, есть бы просили – и она бы встала!

Но дети щебетали и плакали где-то в далёком-далеке, а вокруг стояла отупляющая тишина.

Сеня… Таисья Ивановна вспомнила – скрип уключин, зелёно-синий вал воды за бортом, тени от набегающего тальника, и карие глаза Семёна, жаркие, влюблённые. Руки его, загорелые на покосе, сильные. Голос его, от которого сладко торкало сердце...

Душа Таисии, переполненная тягучей тоской, слепо искала мужа, звала, и… не находила. Если бы это был он, её Сеня, неужто не пожалел бы её? Всю жизнь она старалась угодить – готовила вкусно, стряпала, всё старалась для него, для него… Её Сеня обнял бы её, прижал к себе, по голове погладил. Добрые бы слова нашёл.

Но вместо Сени рядом ходил кто-то, сновал равнодушно, смотрел уныло-обидчиво, и очень был похож на её мужа, но это был не он. Она давно догадалась, но никому не говорила об этом страшном открытии.

Что Семён! Она себя не могла признать в этом измученном, обессилевшем теле, которое питали, пичкали лекарствами, мыли…

Душа наблюдала со стороны. Ей было скучно. Всё было ненастоящее. Она мысленно шла вдоль сельской улицы, и ни к кому не хотелось заходить. То, что раньше живо интересовало её: у кого что растёт в огороде, кто женился, умер, родился, развёлся – почему-то перестало волновать. Всё было ненастоящим. И дома, и речка, и небо…

Она так же мысленно обошла своё хозяйство. Ничто её не затронуло, словно пролистала картинки из детской книжки – нарисованная корова в стайке, куры, поросёнок. Баня с горой грязного белья… Заброшенная теплица… Всё было чужим, до отвращения, на всём лежала плёнка пыли. Чтобы это оживить, нужна была жажда жизни внутри, любовь или ненависть, но ни того, ни другого – не было.

Душа ждала своего часа. И дождалась. Передали новое лекарство – Альбина купила в городе, импортное, дорогое. После укола худо стало Таисье Ивановне. Но забежавшая медсестра успокоила – от него всегда так. Вечером поставили второй укол…

Когда все ушли, она попыталась подняться. Вдруг горячим ручьём потекло в левой стороне груди. Таисья Ивановна с удивлением поглядела на рубашку – думала увидеть выступившую кровь, но рубашка была белой, сухой, а ручей тёк… Болью зажгло там, где сердце.

- Горит… - она судорожно начала растирать место, где копилась боль, и вдруг увидела перед собой удивительный огромный чёрный круг, который, набирая обороты, начал вращаться. Возник звук – низкий, густой, который стал нарастать и утончаться, и, достигнув предельной ноты, исчез. Сумасшедшее вращение круга остановилось, он опрокинулся, в глаза ударил необычный ослепительно-жёлтый свет, и какая-то властная, неудержимая сила понесла её к этому свету…

…На похоронах Семён Петрович не проронил ни слезинки. Все думали, - из-за смерти жены он так закаменел. Но он помнил, что всё случилось намного раньше, ещё тогда, в больнице, когда она не узнала его. Смотрела на него со страхом и отвращением.

Последние недели высушили его, сделали подвижным. Это пригодилось сейчас. Все родственники были вялыми, разбитыми, а он передвигался, как на пружинах, лёгок был на подъём, скор на ногу. Всё цепко держал в уме: привезти гроб, соорудить скамьи, взять посуду Матвеевых, заказать поминальную стряпню Дарье Березиной.

Таисью переложили в гроб, и теперь она, бело-восковая, лежала в обрамлении кружев, искусственных цветов. Семён, пока никого не было рядом, вгляделся в её лицо, и показалось вдруг, что в уголках рта теплится насмешка. Отошёл поскорее, стараясь больше не смотреть.

Шли за гробом… Дочь молча вытирала без конца набегающие слёзы. Невестка плакала в голос, Андрей шёл рядом, поддерживал её за плечи. Семён Петрович шёл, опустив голову, и всякие хозяйственные мелочи лезли в голову. Глову давило обручем, подташнивало.

На поминках он почти не ел. Выпил только. Когда все разошлись, лёг в спаленке, уснул, как провалился.

Проснувшись утром, не мог понять, что так изменилось вокруг. Было непривычно тихо. Не чакали часы, не скрипели пружины кровати в соседней комнате, не было слышно привычных вздохов и стонов. Только воробьи чирикали за окном.

И – запах. В доме пахло не лекарствами, а – как после гулянки – кислыми винегретами и сдобой. И он вдруг затосковал, нестерпимо, и заплакал. Прибежала Альбина, в наброшенном на ночную рубашку материнском халате, и гладила его вздрагивающую спину, и всхлипывала сама, утирая лицо рукавом.

Позже он безучастно наблюдал, как родственники делят Тасины вещи – костюмы, шубу и пальто, сапоги, серёжки с бирюзой…

Дочь пожила с отцом до девяти дней, выбелила всё, перемыла, перестирала, и уехала – ей нужно было выходить на работу. А через месяц Андрей с женой и новорожденным сыном перебрались жить к отцу.

В доме стало шумно. Мебель переставили, выбросили железную кровать, диван вернули на место, повесили новые шторы.

А почерневший страшный стул с дырой в сиденье мок под дождём среди хлама, за баней. Потом исчез куда-то.

Глава 11. Дарья Березина

Резные наличники ещё покойный муж Дарьи мастерил. Нравилось ему возиться в мастерской, пропахшей скипидаром. Любил дерево, особенно тёплую, лёгкую сосну. Ладные у него были инструменты. Ручки у молотков-напильников на огне обжигал, и никогда от долгой работы мозолей не было. Давний секрет, от деда достался.

Муж Дарьи умер рано, «сгорел от вина». Оставил жене с дочерьми добротный дом с аккуратным палисадником. За красивыми воротами и плотно пригнанным забором – навесы, кладовые, стаечки.

Дарья после его ухода ничего из нажитого не растеряла. Горбилась в огороде. Корпела над грядками. Дом держала в идеальной чистоте. А окна… Они сияли невиданным блеском, за стёклами горели красные шапочки герани с изумрудными ладошками листьями. За ними густел домашний полумрак, тихий и прекрасный, где царили покой и уют.

Обе дочери давно выросли, вышли замуж, в городе жили. Наведывались к матери летом – чтобы ягоду побрать в соседнем лесочке, да осенью – помочь картошку выкопать. Остальное время жила она одна.

Дарья в девичестве была красавицей: высокая, стройная, синеглазая. Теперь прядки седины появились в пепельных волосах, сеть морщинок наметилась под глазами, на лбу, чуть расплылась фигура. Но, как и в молодости, накидывала Дарья на тугой узел волос яркий платок. Глаза синели под тёмными бровями на смугловатом, чуть скуластом лице, нос был чуть вздёрнут, губы не утратили полноты и упругости.

До сих пор многие мужчины заглядывались на неё, но глаза Дарьи не улыбались, даже когда она смеялась. Они, как вешние льдинки, несли свою скорбь тихо, не напоказ, но столько в них было скрытой боли и строгости, что отпугивали всех претендентов на место Павла Березина.

Таисии она приходилась двоюродной сестрой, и Семён Петрович частенько заходил к ней на правах родственника. После похорон жены в душе его, внешне спокойного, всё что-то скулило жалобно. Голосок этот выл, скрёбся, не было от него покоя, и только вблизи Дарьи – затихал.

Дарья усаживала Семёна за круглый стол в кухонке. Ставила вазочки с вареньем, блюдо с пирогами и сдобой, наливала крепкого, белёного молоком, чаю.

- Две стряпухи и были на деревне, - приговаривал гость, - Таси нет, теперь ты, Дуся, и осталась… Одна. Да…

Дарья давно уж стряпала только на свадьбы и поминки, теперь же стала подгадывать со свежей выпечкой к приходу Семёна.

Она говорила себе, что просто жалеет поникшего, осиротевшего мужа сестры. Но не хотела признаваться, что устала от собственной суровости. И не узнала бы себя, когда усаживалась напротив гостя, раскрасневшаяся, оживлённая. Чешское стекло в крошках-серёжках вспыхивало всеми цветами радуги, глаза сияли.

Мирно тикали ходики, мерно посапывал толстый кот у печки… Через кухню и комнату, перепрыгнув порожек, тянулась пёстрая домотканая дорожка.

Семён, румяный от горячего чая, повеселевшим взглядом карих глаз бежал по дорожке, и взгляд его неизменно упирался в пышную вдовью кровать. Она, розово-белая, в кружевах-занавесочках, с отполированными по краям спинки шишечками, казалась неприступной, как гордая невеста.

…Слухи на деревне, как водится, опережали все мыслимые и немыслимые события. Односельчане быстро заприметили, что Семён зачастил к Дарье, покатился осуждающий шепоток: «У жены ещё ноги не остыли, а он…».

…В тот вечер Семён и Дарья допоздна засиделись у Матвеевых. Была глубокая осень, стемнело рано. После выпитой рюмки щёки у Дарьи горели. Она хрустела капустой, а захмелевший Семён поддразнивал:

- Ишь, как коза-имануха, на капусту налегла. Да…

Он, блестя глазами, словно оглаживал Дарью взглядами, а она, казалось, не замечает ничего. Матвеевы, Егор с Анной, не смотрели на них, неодобрение стыло на лицах.

Семён пошёл Дарью провожать, и проводил не только до дома, но и до диванчика в зале. Кровать осталась нетронутой, во всей неприступной красе.

Утром, чуть свет, Дарья проводила Семёна до ворот, и он пошагал домой по стылой, присыпанной снегом пустынной улице.

Глава 12. Зеркало

О, зеркало! Тайный советник любой женщины. Мерцай, жемчужное, открой тайну. Скажи, что в душе таится, на лицо лёгкой тенью ложится?

Дарья давно со всеми утренними делами управилась. Живность накормила, печь затопила, квашню подбила, воды принесла из колодца.

Дарья вглядывалась в зеркало, спрашивала себя, чего ждать ей от жизни, изменится ли что-нибудь в ней?

Глаза блестят, в чёрных зрачках отражается по окошку, вокруг - ободок синий-синий с тёмной каёмкой. На щеках румянец, губы горят.

Давно она себя такой помолодевшей не чувствовала. Захотелось распустить волосы. Вынула шпильки, и волна пепельно-золотых волос облачком обрамила лицо, легла на грудь. Напряжённо, с волнением всматривалась в зеркало, ясным и спокойным взором вглядывалось зеркало в неё, и вспомнила Дарья. Так было, когда замуж собиралась, за Павла. Смотрела на себя его влюблёнными глазами и задыхалась от счастья. Поняла, что и сейчас пытается поймать тот давний трепет, праздничное ожидание.

Но молчало зеркало. Солнечные блики гуляли по комнате, искрились окна, наполовину обмётанные изморозью, весело трещала печь, и никакой тайны не открывалось ей.

Дарья вздохнула, привычно собрала волосы в узел, завязала платок, поднялась, на ходу припоминая очередное дело. Делам этим не было конца, на них, как на стержне, крепилась жизнь, весь её смысл.

На удивление быстро привыкла она к приходам Семёна. Ближе к обеду начинала прислушиваться – не стукнет ли калитка, не взлает ли Трезорка, не застучат ли сапоги в сенях.

И Семён быстро освоился. Устраивался на облюбованное место у окна, улыбался, довольно оглядывая хозяйку, крякал, приглаживая лысину.

В последнее время в разговорах на первом месте была одна тема – непокой в собственном доме. Жаловался, что невестка спит с дитём до обеда, что не дождёшься, пока сварит поесть, всё на чаях сидят. Что внук плачет ночами. Предлагал к бабке его сносить, чтобы грыжу заговорила, а невестка – ни в какую… И всё – не то, и всё – не так…

Дарья вздыхала:

- Пусть их, они молодые. А с маленьким завсегда тяжело, ежели ещё такой беспокойный.

Семён рвался помочь по хозяйству. Нашёл в кладовой ящик с инструментами, приладил вертушку для калитки в огород. Заказал новый ворот для колодца.

Вчера бутылку вина принёс. Она, непочатая, стоит теперь в шкафу. Не просто принёс, с намерением повторить ТУ ночь. Второй пока не было.

Семён, если у Дарьи было хорошее настроение, норовил приобнять её, она, посмеиваясь, отстранялась. Ей не хотелось обижать его, но…

Недавно ей приснился Павел. Не тот, каким был в последнее время – витавший в алкогольных бреднях, капризный и куражливый, или трезво-злой, ожесточённо работающий у себя в мастерской. В перерывах между «улётами» он был жаден до работы…

Правда, пьяным никогда не трогал Дарью с дочерьми, старался домой не приходить, ночевал у приятелей в облупленной больничной кочегарке. Дарья в такие периоды не шумела, не устраивала скандалов, просто молчала, каменела. Помимо работы в совхозе, на себе волокла огромное хозяйство.

Нет, Дарье приснился Павел юный совсем, каким был в первые годы семейной жизни. «Дашутка моя!» - прошептал он ей, и она припала к нему, судорожно, виновато, плакала. Проснулась, и поняла – ушёл Павлуша, и жизнь ушла. Не жить ей суждено, а доживать.

Дарья вглядывалась в полутьме в неясное пятно на стене: там был портрет мужа, в гимнастёрке, с чёрными глазами и усами, с розовыми щеками – раскрасил фотограф анилиновыми красками. На самом деле серо-зелёные были у Павла глаза.

«Всё хорошее уже – было. Прости меня, Павлушенька, - думала она, сидя на вдовьей своей кровати, - Нечего мне себя обманывать. Не оттаивает сердце рядом с Семёном. Так, ворохнулось чуть, и снова уснуло. Недолги будут наши вечорки. На одном одиночестве счастья не построишь. Не было мужа – и это не муж».

… Семён пришёл сумрачный:

- Перебирайся, Дуся, ко мне! Хозяйкой будешь.

- Чегой-то? В доме твоём есть хозяйка, молодая.

- К-кака на х.. хозяйка! Ни сварить, ни убраться. Подруги тут каки-то завелись у ей. Я их мигом отважу!

Дарья глянула на поникшего Семёна, и вдруг жалость кольнула сердце, слетело с губ неожиданно:

- А живи у меня, Сёма? – выговорила, и замерла.

- Буду я на старости лет по чужим домам приживаться! – не поднимая головы, буркнул Семён, - Там, пусть хреновый, да свой угол.

У Дарьи вдруг заломило в висках, дыхание перехватило.

- Пойду, поросёнку корма дам, - обронила тихо, пошла к двери, прихватив шубейку. Семён не обернулся, сутулился на табурете, курил в печку.

«Что и ударило так? Что такого он сказал, - думала Дарья, машинально нагребая комбикорм в ведро, - сказал «по чужим домам». Это она-то – чужая?!!».

Глава 13. Невестка

Лето выдалось тёплым, дождливым, и в августе второй раз зацвели одуванчики. Бродили грозовые тучи, погромыхивало. Ограда была увешана детским разноцветным бельишком, и Семёну Петровичу приходилось, проходя к дому, нагибать голову.

В последние дни он старался домой не возвращаться до позднего вечера, пока солнце не тонуло в оранжевой пыли. В эту пору по улице брело стадо, хозяйки выходили встречать с пастьбы своих Зорек-Пеструшек-Красулек.

Днём он чаще всего коротал время у Матвеевых, в прохладном полутёмном тепляке, с закрытыми окнами. Смотрел телевизор, а то и дремал, лёжа на диванчике.

Анна жалела его:

- Отдохни! Дома-то, чай, покоя вовсе нету… Видела сёдня Галину-то, с коляской катила по селу. Исхудала чёй-то совсем…

Семён охотно вступал в разговор, особенно, когда дело касалось Галины.

- Зимой, бывалыча, занесу дрова, вывалю у печки, а она уж шипит, как кошка:

«Чего гремишь? Я Димку только усыпила!». Да спит он, твой Димка, без задних ног. Носится с ним, хлопочет, как орлица над орлёнком. Только минута свободная, нет, чтоб постряпать, достаёт свою машинку швейную. Повсюду лоскутков накидает, да – не убери, да – не наступи. В своём доме – проходу не дают. Попросил штаны зашить – отложила в сторону. Ждал, ждал, да и унёс Дусе, та мигом прострочила. Недавно потребовалось рубаху погладить, тоже Дусе принёс, невестку и просить не стал.

Ни с того, ни с сего поднялся Егор:

- Чё, сам гладить разучился? Помнится, когда за девками с тобой бегали, сам себе и рубахи гладил, и на брюках стрелки наводил. Тася-покойница тебе тоже отродясь не гладила, а теперь, вишь ты, разучился!

- Чтой эт я ещё гладить буду, когда баба в доме есть? – возразил Семён, - А вот намедни ещё Андрюха, ни с того, ни с сего, спросил, сколько нужно шифера, чтобы крышу перекрыть. Я не сразу, но сообразил, с чего такие интересы. Видать, эта его подбиват, переезжать в старый дом. Не живётся ей у нас. А соображения нет, что дитёнка там заморозят… Я ли их не кормлю? Кто в лавку ходит? Андрюха получает шиш да маленько, у неё там детские каки-то, копейки. На что они жить будут? Уж я-то тогда не буду помогать, и не просят пусть!

Семён Петрович ещё хотел рассказать о чём-то, но замолчал. Не хотелось говорить, из-за чего в последний раз с невесткой поссорился.

Ругань случилась из-за Монечки. Невестка не спала уж две ночи, отбивала внука Димку от груди. Днём он вёл себя хорошо, а ночь напролёт капризничал, она до утра носила сына на руках, баюкала. Грудь она перетянула простынёй, молоко сочилось, пропитывало ткань. Утром спала, как убитая, а нужно было Зорьку доить.

Семён Петрович мог бы подоить и сам, бывало такое. Но решил попросить соседку. Монечка занесла подойник в сени, но на этом не остановилась – зашла в дом. Потопталась у порога, и, не в силах одолеть любопытства, пошла по комнатам. Сунулась в спальню, и встретилась нос к носу с Галиной. Та, зная, сколько сплетен носит Монечка по чужим дворам, быстро выпроводила гостью, а после сердито заявила Семёну Петровичу:

- Монечку не зови! Сама утром подою!

Утром, конечно, проспала, и Семён Петрович, чтоб неповадно было учить его, выгнал недоенную Зорьку за ворота.

Корова не уходила пастись, стояла на луговине у реки и горланила, что есть мочи. Невестка проснулась, и, ни слова не говоря, туго перевязала грудь поверх халата, молча взяла подойник, вышла на луговину. Она доила, присев на корточки, и пять домов во все окна глазели на неё.

Зорька бодрым шагом, ухватывая на ходу пучки травы, устремилась за село, к стаду, а Галина, зайдя в дом, полоснула Семёна Петровича таким взглядом зеленущих глаз, что он решил подобру-поздорову уйти в гости.

Глава 14. Светлое окошко

Была середина февраля, а морозы не собирались отпускать.

- Дед, присмотри за Димкой, я бельё на улице соберу, - крикнула Галина.

- Ладно, - отозвался Семён Петрович.

Сын, которому был уже год и девять месяцев, сидел на диване, сосредоточенно запихивая кубики в бидон.

…Дымится наледь на реке, кусты закуржавели, облака розовые – солнце встаёт. Красота. Но – февральский мороз, пальцы стынут.

Галина торопливо отдирала от верёвки мёрзлые одёжки, что висели у бани, и вдруг услышала – хлопнула калитка. Встрепенулась, поспешила посмотреть. Это дед, помахивая сумкой, двинулся по дороге в деревню.

Галина бросилась в дом, успела вовремя: сын, подтащив стул, забрался на стол, уселся на самом краю. Ещё бы немного, и…

- Бу! – сказал Димка.

- Вот и было бы «Бу»! Иди ко мне! – она подхватила сына на руки, опустилась на диван, почувствовав страшную усталость. Как всё надоело… Начинается…

Что начинается, Галя знала слишком хорошо. Две недели назад была очередная стычка. Димка подобрался к печке, принялся с неописуемым восторгом выгребать золу из поддувала. Она выглянула из комнаты, ахнула. Тут вошёл с улицы дед, и с криком, «Ах ты!..», замахнулся на внука мёрзлой, в ледяных камушках, рукавицей.

Галя, не помня себя, налетела на Семёна Петровича, пихнула его к двери, сгребла на руки перепачканного Димку:

- Только тронь!

- Тигра лютая! - опешил дед. Повернулся, наткнувшись на дверной косяк, вышел, и дверью не хлопнул. Неделю не разговаривали.

В начале марта Семён Петрович вдруг собрался и укатил в город, подошла его очередь в зубопротезной клинике. И в Галиной беспросветной жизни образовалось светлое окошко.

Рано утром, проводив Андрея на работу, она собирала сына, они шли «управляться». Галя доила коров, сын бродил неподалёку. Потом шли давать сено, Димка носился вокруг зарода, барахтался в соломе. Она ловила сына, отряхивала, шли кормить кур и поросёнка, чистили двор.

Дома можно было, в кои-то веки, не вздрагивая от дедовых окриков, строить машину из стульев.

- Мама, дись! – Димка приглашал садиться рядом, поехали, мол. И гудел, изображая гул мотора.

Галя готовила обед. Приходил Андрей, оживлённый, обнимал жену, тормошил сына. Он как будто расправился, стал выше ростом.

После обеда Галя доставала швейную машинку, под её стрекотание сын засыпал, а когда просыпался – снова шли на улицу: кормили, доили, дрова носили к печке.

Если была хорошая погода, после обеда Димка спал в зимней коляске, на улице. Галя прогуливалась по ограде, мечтала, где и какие цветы посадит летом.

Как узница, выпущенная на свободу, она наслаждалась каждым днём. Унылый дом расцвёл, и всё, что давило, пугало, угнетало – словно улетело вслед за дедом.

Андрею утром не хотелось уходить на работу, вечером ноги сами несли его домой.

Какие были вечера! Долгие, спокойные. Можно было говорить обо всём, что думаешь, не пугаясь и не сдерживая себя. Галя удивилась, когда поняла, что она не только смеяться, улыбаться разучилась!

Андрей с Галей словно перенеслись в то счастливое недолгое время, когда жили в неустроенном доме – одни, своей маленькой семьёй.

- Уедем! – сорвалось, наконец, с её губ.

- Что ж он, один останется? Да и куда, к кому, тут дом справный, хозяйство, работа.

- Уедем!

- Конечно, без нас не пропадёт.

- Глядишь, женится ещё. На Дарье вон.

- Да не, вроде как не сладилось у них.

- Уедем, и сладится. Не могу я тут больше, Андрюш, сил никаких нет.

- Ладно, посмотрим.

Семён Петрович приехал бодрый, довольный. Выложил на стол два пакета. Галя заглянула украдкой: в одном были яблоки, во втором – копчёная колбаса и бутылка вина. Яблоки он оставил дома, со вторым пакетом, принаряженный, отправился в деревню.

- К Дарье побежал! – с торжеством заявила Галя.

- Может, к Матвеевым, - возразил муж.

- Не, к Матвеевым бы он водку взял. А с вином – к Дарье!

- А, его дело, не наше.

Кто знает, что наговорил Семён Петрович дочери, только вскоре пришло от неё письмо, адресованное Андрею. На листочке в клеточку сообщалось о городском житье-бытье, а внизу была приписка: «Скажи Галине, чтобы не обижала папку».

Андрей молча отдал письмо Гале. Писать ответ он не собирался.

Глава 15. Посёлок

По дороге из села, словно грозовая туча, шёл дед. Сейчас войдёт в дом, бросит на стол сумку с хлебом, заглянет в комнату, сейчас… И Галя проснулась.

Сердце колотилось. Из-за неплотно задвинутой шторы били в глаза солнечные лучи. Ей захотелось рассмеяться – так было хорошо. Они – сбежали, спаслись. Теперь - в полной безопасности, а дед – за шестьдесят километров отсюда, в унылом доме своём, один остался.

Галя уж не надеялась, что Андрей согласится на переезд. Знакомые нашли для него работу здесь, в пристанционном посёлке, а, главное, - квартиру! Но, видимо, месяц «вольной жизни» остался в памяти, коли не побоялся он пойти против отца.

Галине же придавало сил то обстоятельство, что она ждала второго ребёнка. Не хотелось ей вносить новорожденного в дедов смурной дом. Снова – бессонные ночи, плач, пелёнки-горшки, рядом с недовольным свёкром – это просто ад.

За месяц до переезда Галина, как одержимая, уложила бельё, упаковала посуду, даже все Димкины игрушки спрятала, увязала, словно хотела саму память о себе и сыне увезти с собой. Она в мыслях уже была на новом месте, заранее пламенно любя его за обещанную свободу.

Дед ходил насупленный, Гале было даже жаль его. Она готова была простить и забыть всё, что было нехорошего, только бы уехать поскорее.

…Двухквартирный дом, в южной половине которого они поселились, был крайним в ряду домов вдоль автотрассы. На востоке тянулись лесистые сопки, утром солнышко выходить из-за них не торопилось. Проглядывало к обеду, и редкие коровы грелись в неярких лучах, стоя вдоль заборов.

Одна из сопок была выпукло-белой, как перевёрнутая чашка, на ней, в обрамлении сосняка, высился православный восьмиконечный крест. Отсюда он казался маленьким, но был очень хорошо виден.

На западе, до железнодорожной линии, теснились узкие огородчики, пестрели крыши. За железной дорогой, стальным блеском бегущей по насыпи, виднелся ещё ряд крыш, белела зимняя река, за нею, до самых далёких гор – поля, поля.

Было начало декабря, грохот проходящих составов отдавался в промёрзшей земле, в стенах домов.

Андрей никак не мог привыкнуть к ежечасному громыханию. Неспокойно, неуютно было ему на новом месте. Он и не подозревал, насколько сросся, всеми корешками, с родным селом. Учёба, армия – не в счёт. Сейчас было ощущение, что выдрали, почти насильно, из родной почвы, и сунули на новое место – приживайся!

Его по специальности, электриком, взяли на птицефабрику, он там осваивался понемногу. Но приходил домой – ни к чему не лежала душа, а значит – и руки не тянулись что-либо благоустраивать.

Всё он делал как будто из-под палки, работы же было – невпроворот. Привезли корову – Галина настояла, а вместо стайки – дощатый сарай. В отчем доме был электронасос, добывали воду из скважины, здесь же приходилось за водой топать на колодец.

Галина тоже вздыхала, обводя стены в прихожей – прежние хозяева ободрали облицовку, вместо стен – голый брус, со свисающей паклей. Она сама купила в магазине рулончики обоев, взялась оббивать прихожую. Сын «помогал» - утаскивал нарезанные мамой квадратики картона, которые она нанизывала на гвозди.

Муж хандрил, а Галя старалась не замечать этого. Хотя живот уже обозначился под халатом, сама выносила воду после стирки, поила у колодца корову. Сама себя и наказала тяжёлой работой – попала в больницу на сохранение.

Муж с сынишкой каждый день навещали её в больнице – Андрей взял отпуск без содержания, но полторы недели в больничной палате измучили её. Рвалась домой, а он встретил её… сумраком плотно зашторенных окон, пылью на полу, горой грязного белья в углу и скоплением белых банок, немытых высохших кастрюль на кухне.

Галя вздохнула обречённо, да и взялась разгребать эти завалы. Обидно ей было, но как будто кто-то шепнул в ухо: «Погоди. Ты не знаешь, что ждёт тебя впереди. Тебе ещё жизнь в дедовом доме раем покажется…».

Что это, что? Будто кто чёрным крылом махнул перед глазами. И вдруг впервые шевельнулся ребёнок под сердцем. Ворохнулся, и тут же забыла Галя непонятное предостережение. Господи, счастье-то какое! Маленький… Значит, впереди – жизнь. Не плохая, не лёгкая, а - какая есть, до краёв наполненная не только болью, но и радостью. Есть ради чего жить, и страдать – стоит!

…Двадцать третьего февраля муж на гулянку отправился. Пришёл поздно, принёс одеколон и рубашку, подаренные коллегами.

Рубашку Галина спрятала в шифоньер, а одеколон выбросила – мутило от запаха нестерпимо.

Очередное празднество на мужниной работе организовалось на восьмое марта. Андрей надел подаренную женой белую водолазку, и похорошел необыкновенно. Глаза поголубели, выступил румянец. Глядя, как он расчёсывает у зеркала пшеничные волосы, вспомнила Галя общагу. Окликнула мужа, а он не слышал, улыбался своим мыслям, далеко отсюда. И ревность кольнула душу.

Он ушёл, а она не могла успокоиться. Слёзы откуда-то взялись. Ходила по комнатам, Димка бегал сзади хвостиком, просил почитать сказку. И вдруг живот её перепоясала боль, Галя замерла, хватая воздух ртом. Отдышалась, боль стихла.

Едва отпустило, она решительно вытерла слёзы. Подозвала Димку, уселись с ним на диване, подложив под спину подушки, раскрыли любимую книжку. И тишина воцарилась в душе, затих ревнивый голосок.

…Наступил май. Галю измотала поясница. Ничего в наклонку нельзя было делать, к венику – хоть палку привязывай. Пол мыла шваброй.

В конце мая Андрей с Димкой проводили Галину в больницу. Она, переваливаясь, как уточка, поднялась по каменным ступеням и, помахав рукой, скрылась за высокой дверью.

Вернулась домой – с маленькой «лялей» на руках, что попискивала в ворохе пелёнок.

- Све-етик! – напевала мама, а Димка требовал, чтобы и его немедленно взяли на ручки.

Глава 16. Наваждение

В конце лета муж уехал в город. Ясным, ветреным был день его отъезда.

После обеда Галя усадила годовалую дочь в коляску, одной рукой толкнула поручень, второй потянула за собой сынишку.

Димка шагал неторопливо, посматривал снизу вверх на маму тёмными серьёзными глазами. Шли они в папкину контору, бухгалтерша должна была выдать деньги.

Галя расцвела, поправилась за последний год. Трудно было узнать в ней прежнюю, исхудавшую женщину. Хотя и работы было - через край, днями крутилась, управляясь с детьми, хозяйством, как заведённая, а душа была более спокойной, чем в дедовом доме.

И Андрей, похоже, наконец-то примирился с переездом. На работе начальство им было довольно. Возвращался домой с хорошим настроением, шутил, детей по головам гладил, жену обнимал, весёлый.

…Конторский коридор дышал прохладой и сыростью. Вдоль стены чернел ряд клубовских кресел. Засохший окурок белел на крайней ручке.

В бухгалтерии было уютно, светились зелёно-оранжевые шторы, мурлыкало радио. Бухгалтерша копалась в шкафу, вытаскивала папки с документами, шлёпала ими, облачка пыли взлетали. Бурчала под нос. Галя и разобрала только:

- Тебе же хуже… Посмотрим, как ты с налоговой сладишь, гад.

Галя кашлянула, бухгалтерша подняла красное остроносое лицо. Поднялась.

- Щас, посмотрим, сколько твоему благоверному причитается… Эт чё, его детишки? Ишь, сына зыркает глазищами… А доча – вылитый папка… Уехал он, касаточки, уехал. И Верка с им, они теперь как ниточка-иголочка, везде вместе ездят… Шустрая она баба, своего не упустит.

Галя смотрела на редкие кудряшки бухгалтерши, на её густо напудренное лицо, и чувствовала, как что-то тяжёлое наваливается на грудь, становится трудно дышать. Что-то холодное, как жаба, прилепилось к сердцу.

Она, не пересчитывая, сунула деньги в карман плаща, подхватила детей и, на внезапно затяжелевших ногах, поспешила на воздух.

Галя шла, как во сне, взвинченная память начала своё разрушительное кружение, подобно вихрю, что норовит превратиться в смерч.

Веру-товароведа она знала хорошо. Галиных лет, вертлявая, со смуглым личиком и блестящими глазами, с копной рыжих волос на голове. Была бы видная из себя, а то так. Про неё молва шла, что уже не одну семью разбила. Муж у неё – инвалид, по мужской части совсем никакой, вот она и рыскает в поисках добычи.

Но неужто Андрей… Явился поздно: «Груз с Верой разбирали». Зашла как-то – они с Веркой сидят в кабинете, друг против друга, она чуть не легла на стол, руки вытянула. Увидела Галину – собралась, села прямо.

Галя и не заметила, как переделала всю домашнюю работу. Детей спать уложила, и сама – как провалилась. Проснулась ночью – дети посапывали спокойно. Не сразу вспомнила, что такое, плохое, непоправимое случилось вчера. Тут и обрушились на неё, словно чёрные вороны, тяжкие мысли.

Не в силах отбиться от них, она проплакала часа два, сначала тихо, после – навзрыд. Измучившись, неожиданно для себя самой, сползла с горячей кровати, встала на колени и начала исступлённо молиться. Жаловалась, просила прощения у неведомого Бога, вспоминала о детях, слёзы с новой силой бежали по лицу.

Наконец, упала навзничь на пол, и лежала так, совершенно обессиленная. Поднялась, с опухшим лицом, страшная, опустилась на кровать. Замёрзла вдруг, и легла, закрутившись с головой в одеяло. Не скоро согрелась, уснула.

Утро встретило оглушительным плачем. Димка носился по комнате, подбрасывая вверх любимого Светкиного зайца. Та возмущённо ревела, сидя в кроватке.

Галя вернулась в действительность. Отобрала зайца, отправила Димку кровать застилать. Преодолевая разбитость и опустошённость, подхватила дочь на руки, пошла на кухню готовить завтрак.

Муж должен был приехать после обеда. Кто-то невидимый, вкрадчиво нашёптывал Галине без конца: «Не говори ему ничего! Понаблюдай со стороны, удостоверься, пока он ничего не подозревает». Галя старалась отмахнуться от навязчивых мыслей, но они всё равно лезли.

После обеда, уложив дочь в коляску, она прогуливалась за оградой, вглядываясь в проезжающие машины. Светланка давно заснула, а Галей владело такое напряжение ожидания, что она не могла заставить себя уйти в дом.

«Я только взгляну ему в глаза, как выйдет из машины. Только взгляну – и всё будет ясно» - крутилось в голове.

Не в силах стоять без дела, она, посмотрев на обшарпанные ворота, сорвалась с места, принесла банку краски и кисточку. Провела первую глянцевую, небесно-голубую полоску.

Она работала ритмично, как заведённая, всем существом вслушиваясь в гул проезжающих машин, внутренне сжимаясь, если машина начинала сбавлять скорость. Не заметила, как выкрасила и ворота, и столбики, и за палисадник бы взялась, да краска закончилась. Тогда только почувствовала, что – устала. Захныкала дочь, и Галя потянула, стараясь не испачкаться, коляску в ограду.

… Муж приехал в шесть вечера. Заскрипел тормозами птицефабричный газик, Галя вылетела навстречу.

Позже она не могла вспомнить, что и как выпалила ему, бледная от волнения.

- Да ты чё? – изумлённо уставился Андрей на жену, и сердито сдвинул светлые брови, - И кто ж это тебе такое брякнул?!

Переваривая информацию, вошёл в распахнутую калитку, и свежевыкрашенных ворот не заметил.

Галя шла позади. Она как-то сразу успокоилась. Поняла, поверила, что всё – сплетни, никакая Верка не стоит между ними. Тем не менее, пересказывала, не один раз, возмущённая, слова бухгалтерши. И Андрей снова и снова отзывался:

- Как же ей, злючке, не гадить? Её начальник поймал на махинациях с документами, велел заявление об увольнении писать. Вот она и сбесилась, готова была всякого встречного кусать. А Верка… На кой она мне нужна? У меня ты есть.

Жизнь покатилась по-прежнему, но окончательно успокоилась Галина после того, как Верка переключилась на другого сослуживца, а потом и вовсе уволилась с предприятия.

Глава 17. День зимы

Земля лениво поворачивалась к солнцу. Мороз крепчал с каждой минутой. Румянились крыши домов, голубел снег, рыжие дымы поднимались к небу. На копнах сена лежали, свернувшись клубками, заиндевелые собаки. От коров шёл пар.

Эхо от проходящего состава долго отдавалось в лесу. Казалось, что ещё один состав, призрачный, идёт, глухо погромыхивая, по дальним распадкам, едва касаясь хвойных макушек.

Сегодня она запоздала с дойкой. До восхода солнца мороз не был таким жгучим. Капли молока застывали белыми кляксами на стенках подойника. Пальцы ломило от стужи, мизинцы уже не чувствовались, приходилось спешить. Корове не нравилось, что хозяйка тропится, она отодвигалась, и Галина, загребая снег, подволакивала скамейку, снова одеревеневшими пальцами вцеплялась в вымя.

Можно было бы, думалось ей, загнать старуху-Зорьку в стайку, но в том дощатом сарае, где спят в куче старого сена несчастные коровы, не теплее, чем на улице. Тут, какое-никакое, - солнышко.

Сколько раз пыталась Галина подвигнуть мужа на строительство стайки из брёвен, но тщетно.

- Не замёрзнут! – заявлял Андрюша, - Эвон сколько сена, они там – как в раю.

- Самого бы тебя в этот рай! Потому мы зимой молока и не видим. Живут коровы в условиях дикой природы! – Галина сердилась, но муж был непробиваем.

…Щенята, пушистые, как варежки, сидели в снегу и внимательно смотрели на хозяйку. Наконец с пыткой, под названием «утренняя дойка» было покончено. Галина плеснула молока в чашку, щенята бросились лакать, захлёбываясь.

Дома она долго гремела умывальником. Подмороженные пальцы не хотели отходить, наконец, начали ныть, но радовались холодной воде. Если бы она опустила руки в бачок с теплой водой, что стоит на печке, было бы больно до слёз. А так – терпимо… Галина растёрла пальцы полотенцем и отправилась совершать следующий подвиг – давать сено.

Сено слежалось, и вилы, по всей рукоятке усыпанные кристаллами льда, скрипели, выдирая из копны клок сена. Мороз и сквозь варежки покусывал руки.

Зорька подскочила, успела сунуться в кормушку, и навильник приземлился ей на голову. Она крутанула рогатой башкой, сено полетело во все стороны. Галина сбросила ей ещё навильник, а следующий поволокла в загородку, где глухо мычал бык. Щенята ходили по пятам.

Дома стояла тишина. Дети – в саду, и Галина, хлебнув чаю, целиком ушла в любимую работу. В её ловких руках лязгали ножницы, мелькала иголка, утюг с мягким шелестом разглаживал полотняные волны… Почему-то в последнее время пальцы стали плохо слушаться, видимо, крепко промерзают на улице, долго не могут отойти.

Строчила машинка, на кровати и диване были разложены выкройки, куски материи, пол – усыпан лоскутками. Галина была в своей стихии. Шила ли она на заказ, перешивала ли старые вещи, работа захватывала целиком. Приходила в себя, когда нужно было срочно готовить обед.

Но сегодня Андрей уехал получать какое-то оборудование, и Галина трудилась, не отвлекаясь. В обеденный час, наскоро перекусив разогретой картошкой, она отправилась поить коров.

Помнится, в детстве с братом Мишкой они гоняли коров на речку. Дымилась наледь. Кусты тальника стояли заиндевелые, поле рядом – исчерчено коровьими тропами. Вдоль берега лежали сугробы сахаристого снега со стеклянной коркой. Страшно было: вдруг корова ступит на лёд, копыта поедут. Дома поить проще.

Галина несла уже четвёртое ведро. Зорька пила медленно, не то, что бычок, фыркала и встряхивала головой. Наверное, ей не нравился запах тины и железа: вода в бочке простояла всю ночь.

Коровы давно убрели к кормушкам, а Галина не торопилась в дом. Какая всё-таки радость: быть хозяйкой в своём доме. Самой задавать ритм жизни. Какое чудо – бодрящий холод, ослепительное солнце! Даже вот эта необходимость управляться с немудрёным хозяйством, выныривать из тепла на холод, возвращаться в дом.

После обеда ожидало много дел. Пришла заказчица, на примерку. Потом вторая, за готовой юбкой. Щенки заливались наперебой – кто-то ещё стучал в ворота.

Едва поток посетителей схлынул, Галина оделась потеплее. Нужно было вычистить стайку и скотный двор, принести домой дров. Поленья были крупные, неуклюжие, она расколола их на полешки помельче.

Переводя дыхание, выпрямилась. Солнце, оранжево-красное, клонилось к западу. Небо вокруг было белёсое, а на востоке – тёмно-синее, и на этом фоне хорошо виден деревянный крест, который горел золотом.

Галина давно заметила, что, стоит поднять глаза, взгляд порхает по дальним перелескам, по насыпи с ленточкой рельс, по горбатой сопке, и, неизменно, замирает на кресте. Выше – только небо, бездонное, всегда разное, в котором – тоска по несбыточному.

Казалось бы – почему тоска? Жизнь налажена, можно сказать – состоялась. Рядом дети, муж, есть здоровье и любимая работа, свой дом, наконец! Почему томится душа?

Времени – полпятого… Галина поспешила в детский сад. Сначала зашла за Димкой, он одевался сам. Четырёхлетняя Светланка сразу попросилась на руки, закуксилась, спрятала лицо на груди у матери.

Галина везла дочь, укутанную по самые глаза, в санях, сын приплясывал рядом. Они шагали по белой от плотного снега трассе, и стремительный декабрьский вечер красил всё вокруг в тёмно-синий цвет.

Глава 18. Сумерки

Сегодня ночью ей показалось, что она умирает. С трудом уселась на кровати, утёрла пот со лба. Дотянулась до настольной лампы. Вспыхнул свет.

В зеркале отразилось её бледное, с ввалившимися глазами и фиолетовыми губами лицо. Сердце то колотилось, то замирало, почти останавливалось. Тело вдруг, с головы до пят, покрылось холодными крупными каплями, охватил озноб.

Она закуталась в одеяло. Дрожь шла волнами. Опустила, и навалилась слабость. Галина с трудом дотянулась до выключателя, осторожно легла. Слабость была такая, что даже лежать было тяжело, во всех мышцах жило ощущение ноющей усталости, полного изнеможения. Это ещё ничего. Отдышалась, слава Богу.

Вот утром будет настоящая мука. Вспомнились слова «товарища по несчастью»: «Пока лежишь – ничего не болит. Но стоит пошевелиться…». Теперь она так может сказать о себе. Вспыхивающие, при малейшем движении, костры боли по всему телу. Острая или тянуще-мучительная боль в шее, пояснице, плечах, кистях рук, коленях, ступнях. Через «не могу», нужно подниматься, хотя в глазах темнеет и дыхание перехватывает. Нужно идти, двигаться, хотя сердце зашкаливает. Минут через десять боль станет глуше, через двадцать – терпимой.

Лекарства? Слабые быстро теряли силу, приходилось усиливать дозу, и начинались рези в желудке. Сильные, в уколах, снимали боль, но от них перед глазами бродили тени, в тошноте и головокружении терялись ощущения, и врач, в который раз, говорил:

- Значит, не идёт. Попробуем другое.

Заболевание мучило её уже около двух лет. Началось остро, весной, как осложнение после гриппа. Но хирург, рассматривая рентгеновские снимки кистей рук, заявил, что не менее полугода болезнь шла в скрытой форме.

- Видите, хрящевые отростки на суставчиках пальцев? Разрушение идёт полным ходом.

Тогда впервые услышала Галя непонятное и пугающее – «ревматоидный деформирующий полиартрит». Впрочем, врач «успокоил»:

- От этой болезни не умирают. Но жизнь долгой покажется.

Начались бесконечные скитания по врачебным кабинетам, а позже – по палатам. Испытав на себе все старые и современные методы отечественной медицины, Галина оказалась в этой точке времени и пространства – дома, с букетом ставших привычными болевых ощущений, безо всяких мыслей о будущем. Хотя «привычными» назвать их было трудно. Человек никогда не привыкнет к боли до конца.

Но лучше терпеть её, вражину, нежели принимать лекарства, уносящие в полубеспамятство.

Поэтому рано утром, едва пропищит будильник, Галина поднималась – расхаживаться. Шла вдоль стенки, едва перетаскивая ноги, морщась, наливала чайник, с трудом откручивала колёсико газового баллона, стиснув зубы, чиркала спичку. Утирала пот.

Посмеивалась над собой: дожила! Самые простейшие действия стали едва осуществимыми. А некоторые, например – открыть банку консервную, провернуть мясорубку, отжать бельё, – и вовсе недоступными.

После эпопеи с чайником нужно идти в спальню, поднимать дочку в сад, сына – в школу. Заплетать, кое-как, дочери косу. Сыну гладить рубашку. Хотя он скажет:

- Давай, я сам. Я что, маленький?

Да уж, «взрослый» совсем. Третьеклассник.

Женщины в больнице говорили, что со временем наступит хроническая стадия, суставы «выболят», искривятся и уже не будут так мучить. А пока организм сражался из всех сил.

Поднялся Андрей. Не спеша, попил чаю, и, тяжело вздохнув, отправился доить Красулю, молодую, «ндравную» корову. Представила, как он кричит на неё, и поёжилась. Вчера стульчик разбил о её спину. Ладно, стульчик – детсадовский, лёгкий, разлетелся в щепки, не причинив корове вреда. А то берёт с гвоздя верёвку, и начинает охаживать корову по бокам. Галя зажмурилась, представив это. Красуля после такого «воспитания» стоит смирно, только дрожит всем телом.

Так, судя по всему, и было: Андрюша явился с белыми от злости глазами, грохнул подойник на стол:

- Процеживай! Когда-нибудь захлестну, гадину. Давно тебе говорил, надо извести это… хозяйство. Достали, всё на меня посвешали!

Галины губы, против воли, задрожали, она зашмыгала носом. Андрей наскоро ополоснул руки, и ушёл, стукнув дверью, на работу.

Дети, что размазывали кашу по тарелкам, притихли. Галина быстро смахнула слёзы – не хватало ещё - детей пугать. Потом одевались, Димка торопил сестру-копушу.

- Дим, застегни Светке пуговицы, – попросила мать.

Наконец она, поцеловав детей, проводила их с крылечка. Дима заведёт сестру в сад, сам побежит в школу.Галина осталась дома одна, глухая тишина обступила её.

Ей не привыкать было, вечной домохозяйке, быть дома одной. Но нынешняя тишина была не той, что прежде. Ту, до болезни, можно было легко разогнать, стоило заняться делом. Теперь же было состояние, о котором говорят немощные старушки: «глазами всё бы переделала», то есть работу видят, а сил нет.

Да, её дом, её гнёздышко, её крепость, её «блокпост» среди жизненных бурь стал разрушаться изнутри, приходить в запустение.

То, что раньше делалось играючи, теперь стало забирать неимоверно много сил. Поэтому на потолке нагло качалась паутина, стены заметно припорошило пылью, на столике в углу высилась гора чистого белья, и боль в руках не давала сложить его и убрать в шкаф.

Более всего мучило Галину то, что нельзя было взяться за кройку и шитьё. Страшно было даже взять в руки ножницы.

…Не делая лишних движений, Галина приготовила обед. Наконец, примчался сын из школы. Она расцеловала его пахнущие свежим ветром щёчки, накормила, и он убежал кататься на горку. Февральское солнце подточило снег, но лёд ещё держался.

Пришёл муж. Не злился, как утром, но, стоило войти в дом, уныло-обидчивое выражение, словно маска, ложилось на его суховатое лицо.

Пообедал молча, быстро напоил коров – благо, теперь не нужно было ходить к колодцу – в доме был электронасос, и снова ушагал на работу.

В детский сад за Светланкой Галина отправилась сама. Идти было не слишком далеко, и она заставила себя сделать это, чтобы пройтись по улице, подышать воздухом.

Вечером дети и муж были рядом. Руки-ноги уже не болели, просто ныли, и можно было, наконец, перемыть посуду, что скопилась за день, протереть пол шваброй, начистить картошки на ужин. Димка примостился рядом на кухне – делал уроки. Муж устроился у телевизора. Светланка затеяла строить что-то из кубиков на полу.

После ужина Андрей растянулся на диване в зале, да и уснул. Галина не стала его будить – накрыла пледом, выключила телевизор. Он так и проспал в одежде до утра. Такое не раз уже было.

Галина долго ворочалась в спальне, постанывая и охая, устраивалась поудобнее, и затихла, наконец.

«Какая до-олгая, беспросветная жизнь разворачивается… - она вглядывалась в темноту, - А если умру? Как Таисья Ивановна… Приведёт новую жену. Не Верку, а какую-нибудь румяную Дарью. И затихнут мои птенчики под её придирчивым взглядом. Не дай Бог, знаю я, каково оно, с неродным родителем. Нет, надо жить, несмотря ни на что. Господи…».

Глава 19. Трещина

Жена активно занялась самолечением, уставила тумбочку в спальне банками-склянками с вонючими отварами и мазями, обложилась книгами и журналами, и муж окончательно переселился жить на диван, в комнату, где телевизор.

А дети с игрушками-домиками-машинками переместились в мамину спальню. Встречались все на общей территории – на кухне.

Галина думала, что самое страшное в семейной жизни – это ругань, крики, взаимные упрёки, слёзы и швыряние тарелок на пол. Оказалось, нет ничего страшнее молчания, нейтральных разговоров, когда муж с женой делают вид, что ничего не происходит, а на самом деле горит их семейный союз с треском и пламенем, и мало кто из посторонних об этом догадывается. На людях-то они – согласная пара.

На работе Андрея все знали о болезни жены, все дружно сочувствовали ему, зная, что приходится ему и с коровами управляться, и в магазин за продуктами ходить. Но не раз и не два вспоминала Галина, как обошёлся с почти парализованной женой Семён Петрович. Жалела его деревня - такой воз приходится нести. А то, что Таисья Ивановна за время болезни ни одного доброго слова от него не услышала – кто ж этому поверит? Ну да, Бог ему Судия.

И в мысли, что не надо строго судить Семёна Петровича, окончательно уверилась Галина, когда побывала у него в гостях, нынешней весной. Андрей накануне пришёл с работы непривычно оживлённый:

- Шеф обещал машину дать. В мае, ты же знаешь, у бати юбилей, шестьдесят лет. Поедешь?

С тех пор, как переехали в посёлок, Андрей у отца бывал не раз. По пути в командировки, и так просто – начальство в машине не отказывало. Семьёй не ездили. Внучку он только на фотографиях видел.

Дети, как услышали о поездке, обрадовались, заподпрыгивали… У Гали же – холодок по сердцу – как-то встретит дед? Но ехать согласилась. Купили подарок – свитер с рисунком-ёлочкой. С соседями договорились, что по хозяйству управятся.

…Свёкор издали узрел, что невестка, прихрамывая, идёт от машины, поспешил навстречу. Похудевший, лёгкий, волосики вокруг лысины побелели - одуванчик, да и только.

- Ты это, - сказал чуть смущённо, - цветом сирени не пробовала лечиться? Я насушил тебе в прошлом годе. Сирень рясная была.

У Галины защемило в груди, она не сдержалась, шагнула к Семёну Петровичу, коротко обняла его, и отвернулась, вытирая ладонью глаза.

В клёновском доме вовсю шла побелка-уборка. Дарья и Монечка, забравшись на стол, лихо орудовали кистями. Потапиха мыл пол. Альбина в красной косынке и пёстром халате копошилась у газовой плиты. Она заквохтала, увидев племянников:

- Эт-то кто же к нам приехал?! Димка-то, совсем мужик стал. Сколько тебе? Двенадцать?! А Светочка! Вылитая покойная бабушка Тася! – и, сменив тон, запричитала, - Ой, не увидела тебя бабушка, не дожила! Ты смотри, папка, и глаза её, и нос.

Света спряталась за спину матери. Альбина же распорядилась:

- Пусть руки моют, усаживай их, Галина, за стол, покормим с дороги, а потом уж сами сядем.

Галя, подивившись, как быстро прошло смущение детей, и они начали уплетать картошку с мясом прямо с поставленной перед ними сковородки, пошла в дом.

В известь белильщицы насыпали столько синьки, что от просохших ярко-голубых стен, казалось, веет прохладой. Их с Андреем спальня показалась такой крошечной, что Галя удивилась: жили тут втроём, с сынишкой, и казалось, что места много. Сейчас у них отличная квартира: большая кухня, просторные зал и спальня, есть детская, а так порою душно вместе. Особенно, если у Андрея полоса плохого настроения. Галя душой отдыхает, когда он в командировках.

Куда ушло всё хорошее? Разговоры вполголоса до полуночи, радость, когда удавалось остаться одним? Или это «гражданская война» с дедом их объединяла? Он в то время не только на невестку ворчал, но и сына не жаловал.

Или благодушно-ласковым был здесь Андрей, потому что все заботы лежали на отце и Гале, а на новом месте пришлось многое брать на себя? Вспомнила она, как, беременная, поднимала тяжёлые вёдра с водой. Не сама ли виновата? Надо было сказать – пои коров сам. А он бы тогда коров извёл. Сколько раз говорил: «мне это хозяйство – во где», и проводил ладонью по горлу. В магазинах же ни молока, ни творога не купить, пустые полки. Перестройка!

Когда жена заболела, всё пришлось делать самому. Вот и смыло мало-помалу спокойствие. Вместо добродушного, другое лицо нарисовалось – уныло-кислое, обречённое. И улыбка не иначе, как – кривая.

Бедный Андрюша. Когда в отношениях появилась трещина? Неужели задолго до испытания, которое на них обрушилось? Теперь уж и не понять, но растёт она, год от года, ширится, зловещая. Живут практически порознь, в её комнату муж почти не заходит. А она… Недавно было: присела к нему на диван, по голове его погладила, а он, не глядя, убрал её руку.

Неужто права была Татьяна, когда кричала, что не будет у них согласной жизни?

Пара, не пара… В этом ли дело. Не бывает так, чтобы всё было задано, сразу и до конца. Отношения нужно строить, всю жизнь. Беда только в том, что у кого-то из строителей заканчивается терпение, и он уходит. Но Андрей-то ведь – не уходит, пока. И кто сказал, что ему там, на его диване, легче?

Кликнули к столу. Семён Петрович разлил водку. Пошёл застольный разговор, но всё, что касалось Галиной хвори, обходили стороной, словно боялись на тонкий лёд ступить. Но после третьей-четвёртой рюмки – прорвало. Завалили советами, как с недугом справиться. Основательно взялись за её здоровье. Галина едва успевала отбиваться. За последние годы она и так чего только не перепробовала: мази, настойки, отвары, диеты, лечебное голодание, специальная гимнастика, зверские уколы в суставы, поездки по целителям-экстрасенсам-ламам…

Особенно запомнился один визит. Пожилой лама, не глядя в глаза, изрёк: «Лечись – не лечись, всё равно толку не будет. Тебе молиться надо. Иди к своим».

Каким «своим»? Более определённого ответа добиться не удалось.

…Она выслушала советы, терпеливо поддакивая. А мысли постепенно собрались на одном: Дарья. Как она похудела, почернела. Лет десять назад была цветущей бабой, а сейчас – просто старуха. Вот кто ничуть не изменился, так это жизнерадостная Монечка. Чуть постарела, а всё такая же, сплетница и хохотушка.

С Монечкой сидели вечером за воротами.

- Альбина часто приезжат, - рассказывала бывшая соседка, - генеральные стирки устраиват. Дед хорошо живёт. Продуктов – сколь хош. Коров извёл, но молоко в деревне завсегда купить можно, а пеночка у него, сама знаш, хорошая. Дома только чай пьёт. Обедать к Матвеевым ходит, к Дусе иногда (так Монечка называла Дарью). Ты себя не казни, он старик крепкий, нас переживёт ишшо.

Зоркая, верно подметила – «не казни», по сию пору уязвляет Галину совесть – уехали, бросили деда одного. Убежала от испытания, получила ещё лучше. Тут бы, глядишь, жили с мужем душа в душу.

Но не согласилась сама с собой Галина. Нет, правильно, что уехали. Заболей она здесь, неизвестно, как бы всё обернулось. А, «слава Богу за всё, и за скорбь, и за радость», как говаривала незабвенная бабушка Христина.

Побывали у деда в гостях – словно камень с души свалился. Он зла не помнит, а Галины обиды давным-давно испарились.

Глава 20. Встреча

Совсем как бабушка Христина в незапамятные времена, полюбила Галина в минуты отдыха раскладывать на кровати фотокарточки. В отличие от бабушкиных, эти снимки были яркими, цветными, и отражали реалии недавнего времени.

Вот Светланка, сидит в новой куртке на поваленной берёзе, позирует брату. Вечно их с Димкой мир не берёт, а тут, благодаря фотоаппарату, плёночной мыльнице, что купил отец сыну на день рождения, помирились. Фотают друг друга без устали. Вот Димка, в ограде, разворачивается на велосипеде…

На этом сама Галина, стряпает пироги. На столе – кастрюля с тестом, мука, начинка в чашках. Галя - в платке, из-под которого выбилась прядь, на кухне. На лице - довольная улыбка. Это хорошо, а то думала, что всегда ходит с кислой миной.

Андрей, на этой же кухне. Сидит за столом, набил полный рот, а проглотить не успел – так дочь и сфотала: надутые щёки, вытаращенные глаза.

А здесь Димкино хозяйство: пёс, кролик и корова Красуля. Научился корову доить, и это получается у него куда лучше, чем у отца. Ещё бы! Собирается на дойку - намажет кусок хлеба вареньем – Красуля скачет к нему на всех парах, через весь огород, аж комья летят из-под копыт… Кто ж знал, что коровы – сладкоежки! Сын теперь и коров поит, и дрова колет, и бельё помогает выжимать – Галина только развешивает.

Вот на этом снимке Галина сидит на диване, с кошкой на коленях. Поправилась, как забросила лечебные голодовки. На этой – Димка с друзьями. Отдельно, в бумажном пакете, стопка Светланкиных снимков, собирается свой альбом оформить.

Галина достала следующую пачку. Появилась она после того, как побывали в родном Галином доме.

Мама… Исхудавшая, заметно поседевшая. Как обрадовалась Галине! Наговориться не могли. Сроду они так не сидели, как подружки. Мама, чуть не плача, говорила, что очень жалеет её, Галину, и жаловалась, что сама стала часто хворать.

Дядя Гена. Полысел, обрюзг. Ничего в нем противного, тем более – ненавистного, нет. Нормальный дядька. Сестрёнки-близняшки – рыжеволосые, румяные девицы. Невесты, как вечер – так на свидание.

Брат Миша. С женой и сыном. Жена круглолицая, носик вздёрнутый, глаза – как смородины. Держится чуть настороженно, ревниво. Миша – возмужал, усы опустил, прямо казак. Сынишка на коленях – вылитый Мишка в детстве. Капелька в капельку. Только глаза тёмные, мамкины.

Галя привычно собрала фотографии, уложила в коробку. На диване остался ещё один снимок.

Это – не Димкиного фотоаппарата. Более качественный, из тех, что делают для журналов. На нём – светловолосая женщина, ясноглазая, в платье с округлым воротничком, улыбчивая и спокойная. От фото исходили труднообъяснимое умиротворение, тишина. Словно оно было окошком в другой мир, более гармоничный, простой, надёжный и утешительный. Не тот, что вокруг.

Муж спросил как-то:

- Это кто?

- Полина, - ответила Галя. И ничего более конкретного рассказать ему не смогла.

Встретились они нынче осенью, в больнице. Два дня донимала Галину бабушка Марта Алексеевна. Без умолку рассказывала о своей общине, о том, что Христос всех любит, и они уже прощены им окончательно и бесповоротно. Вечерами с воодушевлением дрожащим голоском пела псалмы.

Галя всегда к христианской вере относилась с глубоким уважением, но тут почему-то было невыносимо слушать, как, захлёбываясь от восторга, рассказывает о «говорении на ангельских голосах» Марта Алексеевна. Чем-то она неуловимо напоминала отчима, дядю Гену, который, в молодости, с неистребимым оптимизмом напевал по утрам песни, пока брился-умывался. И чихать ему было, что все остальные ещё спят.

Галина уже стала подумывать, не перебраться ли в другую палату, как появилась Полина. Вошла. Вроде бы ничего особенного в ней не было, но Галине хотелось исподтишка рассматривать её. Волосы пшеничные, собраны в хвост. Глаза серые, спокойные, чистые. На лице – ни капли косметики, под глазами синеватые тени – сердечница. Губы бледноваты. А всё равно – красавица.

Немолода, а гибкая, движения плавные, завораживающие. Словно дух в ней не тот, что во всех: ни капли нервозности или тревоги, необъяснимая теплота и – отстранённость. Подумалось тогда вдруг Галине, что так ведут себя люди, что побывали за чертой жизни, и вернулись сюда на время, ради каких-то дел. Они всех любят, но, если честно, тягостно быть тут. Они жалеют искренне тех, кто ещё здесь, и объяснить не могут – где побывали и куда уйдут.

Марта Алексеевна при появлении Полины притихла ненадолго, а потом, кашлянув, потянулась к Библии, что лежала, утыканная закладками, на тумбочке. От Полины не укрылось это, и она вдруг, раскрыв сумку, достала из неё маленькую голубовато-серебристую иконку, прикрепила пластырем над кроватью.

Тогда Марта Алексеевна неожиданно, с шумом, захлопнула книгу, и вышла, буквально вылетела из палаты. Позже Галина с удивлением узнала, что единомышленники Марты терпеть не могут икон.

Полина привычно перекрестилась перед иконкой, и положила на тумбочку зелёную книжку с белым крестом на обложке, таким, какой высился на сопке.

- Что это? – не удержалась Галина.

- Молитвослов, - без тени удивления произнесла Полина, и тут же протянула книжку ей.

Галина открыла наугад, и, от первых строк: «Царю Небесный, Утешителю…» пахнуло таким родным, знакомым, что к горлу подкатил ком. Особенно заволновалась она, когда прочла «Отче наш». Оказалось, что ей знакомы слова, более того, когда-то знала их наизусть. Как озарило: бабушка, Христина… И Галя не смогла сдержать слёз.

Она плакала навзрыд, над своей жизнью, над мамой и бабушкой, над собой и детьми, по которым отчаянно скучала тут, в больнице. Над отдалённостью мужа, который так далеко улетел, что она не знает теперь, как дозваться, как вернуть. А Полина сидела рядом и гладила её по тёмным, с нитями ранней седины, волосам, обнимала за плечи.

О чём они только не переговорили в те дни. Одно слово – родная душа, настоящая сестра по духу. Именно, не подруга, а – сестра. Потому что боль Галины приняла, как свою собственную. И ещё сказала:

- Семья – это крест. Господь не по силам не даст. Неси, как Христос нёс, а тяжко будет, кричи: «Господи, помоги!». Он услышит, обязательно.

Галя обронила при расставании:

- Повезло мне, что с тобой встретились.

- Мы тут ни при чём. Это Господь нас вместе свёл, случайностей не бывает. Нет судьбы, а есть промысел Божий, - и они обнялись на прощание.

А молитвослов подарила ей Полина ещё в первый день знакомства:

- Возьми, я молитвы наизусть знаю.

Так и промелькнула, словно светлый ангел земной, всю душу перевернула.

Вернулась Галина домой, а вечером явились двое выпивох, принесли старинную икону, в простеньком окладе. Галя немедленно её купила, помня: «случайностей не бывает».

Теперь вечерами читала молитвы, не все, а те, которые покороче, по нескольку раз, с трудом и радостью вникая в их глубокий смысл.

Вглядывалась в столь же таинственные Лики Божией Матери и Младенца Христа на иконе, и сердце стучало – не унять.

Просила, веря, за себя, детей и Андрея:

- Прости нас, Господи. Вразуми меня, помилуй и спаси.

Глава 21. Ночной разговор

Лунный свет выжелтил подоконник, на стены и кровати лёг голубыми квадратами. Соседки на выходные отпросились домой, в палате остались Галина и Надя. Не спалось.

Галина лежала тихо-тихо, казалось, что невидимая тяжесть покоится на груди, вдавила плечи в подушку. Надя ворочалась, шумно вздыхала.

Надя – броская шатенка с тёмно-вишнёвыми губами, масляно-чёрными глазами. Цветущая, ладная, крепко сбитая. Казалось бы, что ей в кардиологии делать? Но рассказала, что воспалились суставы, восемь раз подряд ездила на курорты, принимала грязевые ванны:

- Пластом ведь я, подруга, лежала, ходить не могла. Но – поднялась! Сердце немного подсадила. Теперь каждый год прохожу курс лечения. Главное – позитивное мышление.

Халаты у Нади – умопомрачительные, в магазинах таких не найдёшь. То шёлковые, в цветах, то махровые, сочных расцветок. Духи такие крепкие, что Надю можно легко в огромной больнице по запаху найти. Наточит лакированные ногти, глаза подведёт, и пошла по коридорам. На мужчин-больных она внимания не обращает, а вот на молодых симпатичных врачей… Глядишь, беседует с очередным юным медиком, лукаво блестя глазами.

- Не спишь? Я тоже. Проклятые пружины, - Надя бросила подушку к спинке кровати, уселась, укутав ноги одеялом, - Луна ещё эта, и штор нет. Расскажи что-нибудь.

Галя тоже устроила подушку поудобнее. Рассказывала, как познакомилась с Андреем, о жизни в дедовом доме, снова сбивалась на мысли о муже.

- Не любишь ты его, - вдруг заявила Надя.

- Не знаю, - растерялась Галина, - Что такое любовь? Знаешь, однажды был сон. Вижу Андрея, но он идёт мимо, не смотрит на меня, будто я – чужая. И поняла, что это – не Андрей, показалось. Как объяснить… Я не могу себе представить, что он – чужой. Всё в нём – родное. Да, редко спим вместе - дети выросли, многое понимают, не так всё просто. Мои обострения, его командировки… Но знаю, ему другая не нужна. И я могу улыбаться, разговаривать с чужим мужчиной. Но это пустое, отвернулась – и забыла. Мне никто, кроме него, не нужен. Если мы в ссоре – меркнет всё вокруг.

- Глупости. Тебе не с чем сравнивать. Зачем он тебе, эгоист, муж-сыночек? Оглянись! Я тоже думала – никого нет, кроме разъединственного. Враньё. Вон их сколько – красавцы-мужчины, нежные, заботливые, при деньгах! На руках тебя будут носить! Ты посмотри на себя! Запустила себя, замордовала вконец. Ради чего?! Тебя бы приодеть, причесать, косметику подобрать. Конфетка получится, куда там Лаурам из бразильских сериалов. Что вы, рабыни российские, с собою делаете?! А? Дети… Да вырастишь ты детей, Алименты пусть платит!

- Тише… Если бы он изменял мне, или пил…

- Ха! Не изменял! Наивная твоя душа. Да откуда ж ты знаешь? Он что, тебе правду скажет? Что он в своих командировках делает? Сама же говоришь – часто ездит!

- Пусть ездит… Нет у него никого. Я чувствую.

- Чувствует она. Что ты на это скажешь! Продолжай, верь. Не пьёт, говоришь? Да он силы твои пьёт! Тебя и детей пьёт! Ты ж из-за него болеешь! Ты что думаешь, меня грязи вылечили? Загибалась, как и ты. Мужская любовь меня вылечила! Женщине без любви нельзя, она чахнуть начинает, как цветок, который не поливают. В неё это природой заложено. Не понимаю. Тупая бессловесность какая-то. Ты ещё чадру надень.

- Надя, перестань…

- Жалко тебе его! Себя не жалко? Детей не жалко? Ради чего всё это, скажи ты мне!

- Бог не велит, - вздохнула Галя, - Брак – это крест. Я не буду убегать.

- Так ведь ты помрёшь, дурочка! Понимаешь, по-мрёшь, и всё. Дети сиротами останутся. Этого хочешь?

- Ничего не хочу, - голос Галины стал глухим, - Пусть всё идёт, как идёт. Мне кажется, тут есть какой-то выход, совсем рядом… Только не нужно убегать, надо потерпеть, до конца.

- Как грустно, - Надя подошла к окну. Лунный свет облил её, и она, в кружевной ночной рубашке до пола, с беломраморным, кукольным лицом, на котором блестели чёрные глаза, стала необыкновенно красивой.

- Грустно, - повторила Надя, - и глупо. Но осуждать тебя – язык не поворачивается. Ты ведь, на самом деле, не безропотная, я чувствую. Ты сильная. Ты нарочно решила себя испытать. Доказать что-то. Вы, мол, бегите, а я останусь, - Надя вдруг резко развернулась, глянула пристально на Галину, - А знаешь, ты кто? Ты – ханжа! Ты, типа, вся такая верная мужу, презираешь внутренне таких, как я! Потому что завидуешь. Нет, не тебя нужно жалеть, а мужа твоего. Повязала его по рукам-ногам. Отпустила бы его, погулять, - и Надя захохотала, обнажив белоснежные зубы.

Галина молчала. Надя убрела к кровати, улеглась поверх одеяла. Вскоре вновь зазвучал её голосок, с виноватыми нотками:

- Прости. Так, вырвалось.

- Может быть, ты и права, - тихо отозвалась Галина, - Я, если честно, не раз мечтала уйти от него. Трудно ему со мной. Только задумываюсь о разводе, будущее начинает рисоваться таким ярким, картины представляются – будто меня из подземелья на свет выпустили. А потом тут, - Галина положила руку на грудь, - растёт ужас, будто меня заманивают в ловушку, из которой не вырваться.

Надя только хмыкнула.

- Часто приходит на ум рассказ, - Галина продолжала ровным голосом, - из «Женских историй». Одна кинозвезда жила с мужем, словно в плену, тощей была, слабой…

- Знаю эту историю, - подхватила Надя, - Он изменял, бил её, издевался…

- Нет, нет, я о другой. Никто её не бил. Просто скучной и серой была жизнь. Она не захотела терпеть. Ушла к другому, операцию по омоложению сделала, аэробикой занялась, расцвела, похорошела…

- Так она ж актриса, - перебила Надя, - ей для профессионального роста нужно!

- Да никакая не актриса, не в этом дело. Так вот, недавно читала её интервью. Как она боится старости! Как боится стать больной, нечастной, нищей… Она убежала из своей боли и тоски, и получила – страх. Раньше она улетала на небо, жаловалась Богу. Теперь надеется только на свои силы, с неба не ждёт никакой помощи… До одурения будет делать пластику, мучить себя диетами и гимнастиками, только бы отодвинуть старость… Ты… меня слушаешь?

- Говори, говори…, - Надя, застыв, смотрела на дымчатые квадраты на стенах, в которых качались тени тополей.

- Когда я приказываю себе: не убегай, терпи, положись во всём на волю Божью, знаешь, что бывает? Душа воет! Сначала тошно, беспросветно, потом – отпускает. Становится легко. Душа получает утешение за муки, такую радость, что не выразить. До следующего погружения во тьму… Тоска снова подползает, начинает душить щупальцами. Надо не прозевать этот момент, сразу начинать молиться. Я недавно поняла: не нужно пытаться понять, что происходит, а сразу, как становится плохо - молиться, и всё.

- Если тебе от этого легче – верь, - и Надя поднялась, взялась разглаживать простыню, взбивать подушку, устроилась там, притихла. То ли уснула, то ли сделала вид, что спит.

Галина осознала вдруг, что тяжесть с груди исчезла, тело её, невесомое, плывёт, качается, словно на лодке по волнам.

Глава 22. Дорога

- Мам, как ты пойдёшь?

- Палку возьму, и пойду.

- Далеко, два километра почти…

- Тебе вправду очень хочется?

- Конечно, мам!

- Тогда дойду, и туда, и на обратно сил хватит.

И они пошагали. Солнце ещё не встало, звенела промёрзшая ноябрьская дорога. Сын задерживал шаг, поджидал мать. Галина поначалу останавливалась часто, чтобы отдышаться. Но со временем всё меньше хромала, пошла увереннее, ритмично постукивая по асфальту деревянной палкой с металлическим наконечником.

Трасса была пустынной, ни одна машина не пролетела мимо. Свернули в проулок, Галина, теряя силы, пошла медленнее, но уже рядом, между деревьями, увиделся деревянный крест на крыше небольшого дома. Она остановилась, переводя дыхание, перекрестилась три раза и поднялась на крыльцо.

Отец Виктор, пожилой, с беловатой бородкой, уже ждал их. Димка разрумянился, глаза блестели, видно было, что волнуется. Галина присела на лавочку. Она всё еще не могла отдышаться, но глаза её сияли, лучились радостью. Священник ушёл в алтарь, а сын пристроился рядом с матерью, вертел головой, разглядывая иконы на стенах.

Потом свершилось Таинство Крещения, и мать с новокрещённым рабом Божиим Димитрием шла домой, слегка опираясь на палку. Сын удивлялся, каким лёгким и быстрым показался путь до дома.

Сама Галина крестилась год назад, сразу после выписки из больницы, где встретила Полину. Очень хорошо помнила, какой пришла в церковь. Про таких говорят: «скорее мёртв, чем жив». Во время Крещения стало плохо, с нею отваживались отец Виктор и певчая Зоя.

Галина помнила: провалилась в полутень и слышала грубые, незнакомые голоса, что ругались над нею. Они никак не могли принадлежать батюшке, с его тонким, напевным голосом, и уж, тем более, Зое.

Придя в себя, увидела, что лежит на полу, отец Виктор спокойно и сосредоточенно читает над нею молитвы. Потом омыл её голову святой водой, помог подняться, и Таинство было доведено до конца. Она вспомнила, что, когда была в полузабытьи, что-то чёрное отделилось от неё и унеслось прочь. Откуда-то точно знала, что избавилась от этой черноты навсегда.

Галина окончательно пришла в себя, ощущая непривычную свободу, нереальную, звенящую лёгкость во всём теле. Так хорошо бывало только в детстве, когда, едва проснёшься, а мама улыбается, протягивает руки: «Иди ко мне, моя маленькая».

Позже всякое было. На богослужениях специально выбирала место, поближе к лавочке – приземлиться, если что. Самое главное, после Крещения ушёл страх смерти, который мучил при перебоях в сердце.

Через полгода Галина проходила очередное обследование. Врачиха, получив результаты, не могла скрыть недоумения:

- Это – Ваши анализы? Не перепутали? Не может быть.

И заставила сдать кровь ещё раз. Удивлялась:

- У Вас впервые за пять лет нормальное СОЭ. При Вашем заболевании это нереально. Чем Вы лечились?

Галя подумала, говорить правду или нет, но сказала-таки:

- Ничем. Крестилась. Великий пост выдержала. Исповедалась и причастилась недавно, на Пасху.

- Хм… Пост, конечно, очищение организма от животных белков… Если бы всё было так просто…

Правда, чувствовала себя Галина хорошо не больше месяца, потом болезнь вернулась, но уже в более мягкой форме, да так и осталась, пока.

А пост оказался очень серьёзным испытанием. Галина не ожидала этого. Она, привыкшая к лечебным голодовкам и жёстким диетам, мучилась, видя аппетитные мясные блюда. А ведь было время, года два мясо в рот не брала, и не хотелось! Но едва отец Виктор благословил – ненормальное влечение к мясу отлетело.

Обрушилось другое – муж с непривычным для него упорством начал высмеивать её пост, откровенно злился.Дети, видя это, тоже просили:

- Мам, не постись.

- Искушение! – твёрдо сказал отец Виктор, - Держись, чадо, держись.

Со временем, как и сказал батюшка, стало полегче. А Рождественским постом дети, один за другим, вдруг попросили крестить их.

Отец Виктор сказал как-то:

- Думаете, Крещение – это таблетка? Выпил, и все болезни, проблемы – оставили? Как бы ни так! Это – путь. Дорога, и очень трудная. Сотни раз будете падать и подниматься, проваливаться, как в трясину, в уныние и отчаяние. Значит – оступились, шагнули в сторону. А вы снова выбирайтесь на твёрдый путь. И поддерживайте друг друга. Храни вас Бог!

То, что путь будет нелёгким, Галина уже поняла. Но и была уверена, что Господь даст силы выдержать всё, что бы ни случилось.

Глава 23. Утро

С юго-запада шла грозовая туча. Дикая, неподвластная человечьему разуму сила закручивала тёмно-синие полотнища влаги в свитки и воронки. По нижнему краю летели рваные клочки тумана. Туча ворчала, набухала, надвигалась на озеро.

Озеро, пока ещё сверкающее под лучами солнца, волновалось, слепило мириадами вогнутых чешуек, ветер гнул камыши, трепал ярко-зелёную осоку.

Туча наползла, и неровная тень наискосок накрыла озеро и берег. Тень сгущалась. Но тем нестерпимее сверкали на солнце вода, золотистый песок и красно-белое облачение священника.

Одежды отца Виктора пузырились и вздымались, ветер норовил сбросить с табурета раскрытый дипломат с книгами и церковной утварью.

Галина, задыхаясь от ветра, помогала: придерживала дипломат, подавала священнику то ножницы, то крестики на верёвочках, то нужные книги.

Зоя, высокая женщина с узкими плечами и сухими чертами лица, пела, и голос её срывался, заглушаемый воем надвигающейся бури.

Вдоль берега выстроилась шеренга людей. Мужчины, женщины, дети. Всего насчиталось восемнадцать человек.

Священник громко выкрикивал имена, и Галине вдруг показалось, что имени Андрея он не назвал. От страха даже руки похолодели. Она прикрыла дипломат и осторожно заглянула через плечо отца Виктора. Нет, было всё в порядке, имя Андрея стояло в списке вторым, она просто не расслышала.

Ей до сих пор не верилось, что – свершилось! Андрей крестится! Галина обернулась: неподалёку переминался долговязый Димка, рядом с ним ёжилась от ветра Светланка.

...С тех пор, как Галина стала брать детей в храм на богослужения, Андрей как бы оказался за бортом семьи. Будто пролёг невидимый ров. На его унылый вид и ворчливые нападки теперь мало кто отзывался. Тяжело ему пришлось.

- На людях шутит, смеётся, а как входит в дом – словно лимон укусил, - плакалась Галина отцу Виктору, - То молчит днями, то повеселеет, и снова – каменный… Порою такое на него находит – своих же родных детей костерит распоследними словами. Я – ладно, привыкла к его выходкам, молюсь про себя, ни слова не говорю. А Димка вспыхивает, как спичка, Светланка – в слёзы. Не дом, а…

- Молись за мужа, - отвечал священник, - крепче молись, и я буду. Может быть, Господь его помилует, оттает душа.

- Знаете, батюшка, я недавно узнала, его родная бабушка - ворожея, колдунья была. Может, через неё такое пятно на роду? Словно червоточина в душах, откуда злоба и обида сочатся? Что-то типа проклятия на весь род?

- Тем более молись, от этого жизнь твоих детей зависит. А мужа своего не торопи. Насильно на тащи в храм. У тебя страданием душа очищается, и дети к Богу потянулись, потому что с тобою души их связаны. А ему очень тяжело. Человека на высокую гору завести – ему там воздуха будет не хватать.

- Иногда ведь, - вздыхала Галина, - он вроде как отмякнет. И не узнать. Его злость коротка, я, если честно, и то дольше отхожу.

- Он душевный, а не духовный, - в голосе отца Виктора сквозило сочувствие, - Душа у него мяконькая, а духом слаб, страшно ему в горнем мире, тяжко. В душе его давно борьба идёт, решает он, с кем быть – с Богом, или со страстями своими, то есть с диаволом. И такое может быть, что уйдёт он от вас, уйдёт от семьи, куда полегче. А решит остаться – всё по-другому будет, вот увидишь.

- Никуда он не уйдёт…, - бормотала под нос Галина, - и не изменится…

- Так не бывает, - с улыбкой отвечал отец Виктор, - огурец в рассоле, хочет – не хочет, всё равно просолится. Так и тут. Спаси тебя, Господи.

С тех пор Галина, ни слова не говоря мужу, в молитвах каждый день, без устали, поминала его имя. А однажды, окончив вечернее правило, убеждённо сказала мужу:

- Мы не возьмём тебя с собой. Там мы будем вместе, а ты останешься один.

Он выслушал, не проронил ни слова, но поняла Галина, что слова не прошли даром. Тем не менее, прошло ещё более года, когда на приветливое увещевание батюшки:

- Ну что, отец, не надумал креститься-то?

- Надумал, - ответил.

На праздник Иоанна Крестителя, на специально заказанном автобусе, желающие принять Таинство Крещения приехали к озеру. Галина коротко обнялась с Зоей.

- Слава Богу! – Зоя от радости вытирала слёзы.

Галина не плакала, нет, но восторг плескался в её душе. Она всё любила в эту минуту: вот эту бурлящую тучу, ветер, взволнованное озеро, людей на берегу…

До конца она, если честно, не верила, что крещение что-то изменит в Андрее. Так человек ждёт операции, но боится думать, что после неё всё станет по-другому.

Она стояла поодаль, за шеренгой людей, слушала голос отца Виктора, и вдруг странное ощущение охватило её. Вдруг поняла, что на время может «отдать» мужа и всё, с ним связанное, - священнику, как мать вручает больное дитя доброму врачу. И она – непривычно, нереально – свободна, словно незримый груз, что пригибал к земле, снят.

Она совершенно, абсолютно свободна! Душа её развернула ослабевшие крылышки – и взмыла! Казалось, сама Галина может в этот момент, раскинув руки, легко взлететь над берегом, озером. Аж дух захватило.

Блаженное это состояние продолжалось недолго. Вернулось ощущение реальности, тяжесть и заботы, но душа крепко запомнила, что с нею было. Обрушился прежний плен, но не с прежней силой и яростью, словно отодвинулась над головой чугунная плита, образовалась щель, и свежий воздух хлынул в подземелье, и это уже – навсегда.

Теперь, точно, будет легче. Господь обратил Лик Свой, глянул светло, и не оставит теперь их семью. Нет ни судьбы, ни кармы, а только путь Промысла о них.

…Отец Виктор, по пояс в воде, троекратно погружал крестящихся. Галина, замерев, видела, как три раза исчезала под водой светлая макушка мужа, и он легко выныривал на поверхность. Детишки окунались ещё легче, каждый - словно мячик.

Крупная женщина, с красным искажённым лицом, выла, как белуга, дала себя окунуть один раз, а потом, откинув батюшку, побрела на берег, шумно загребая воду. На берегу стояла, дрожа всем телом.

- Бесы, - шепнула Зоя на ухо Галине.

Андрея в суматохе Галина совсем потеряла из виду. Позже он, уже одетый, вышел из-за автобуса, и Галина могла поклясться, что никогда в жизни не видела его таким. Непривычно тихий, голубые глаза светились, он излучал невыразимое умиротворение. Подошёл и встал рядом.

Никто не заметил, как туча прошла стороной, бурча и погромыхивая. Установилась тишь, солнце до самого дня просветило зеленоватое озерко.

Её окликнула Зоя, и Андрей ушёл к детям. Уселся на берегу, сын с дочерью устроились по бокам. Галина посматривала на них издали, улыбалась.

- Теперь вам обвенчаться бы ещё. О, Господи, благодать-то какая! - проговорила Зоя.

- Да…, - отозвалась Галина, - я к своим пойду, - и она, загребая тёплый песок босыми ногами, медленно пошла к трём самым дорогим для неё людям, что издали смотрели на неё.

Глава 24. Лоскутки

Один Бог знает, сколько слез было выплакано в подушку, сколько молитвенно взывала душа долгими бессонными ночами…

Андрей и Галя давно уже жили по разным комнатам. Поначалу он захаживал в гости, а потом перестал.

Если бы кто сказал раньше Галине, что можно годами жить вот так, почти ни о чём не разговаривая, она бы не поверила. Да, жизнью это было трудно назвать, скорее – трудным соседством.

Как-то не выдержала Галина очередного обострения, начала плакать и жаловаться.

- Болеешь – болей, - жестко сказал муж и вышел, давая понять, как неприятен ему этот разговор. У Галины от негодования даже слезы высохли. Ну разве ж так можно? Вообще, она что - чужой человек? А детишек ему кто родил? Теперь, как заболела, можно на свалку выбрасывать?

Дети подросли и вылетели из родного гнезда. Дима уезжал на вахты, Светочка училась в университете, жила в городе на частной квартире. Они с девочками снимали однушку, одну на несколько человек. Дочке надо было помогать, деньгами и продуктами.

Галину спасала Церковь. Она давала душевный покой и силы для работы. Галя снова начала шить, появились постоянные заказчики.

Она не гнушалась никакой работой, даже самой копеечной. Приспособилась делать выкройки, придерживая ткань локтем. Машинка строчила кузнечиком, и Галя не уставала радоваться, что она ножная. С ручной ей бы не справиться. Мечтала об электрической, японской.

Но поток клиенток заметно убавился. За сложные переделки Галина не бралась, а с простыми – заработка не было.

После очередного лежания в больнице, Галине, наконец, дали вторую группу инвалидности, бессрочную. Пенсия по инвалидности была мизерная, но Гале было не привыкать экономить буквально на всём. Она наряжала дочку, отдавала близким буквально последнее, а сама ходила как нищенка. Благо, в церковь нет-нет, да и приносили ношеные вещи. Бабусечки церковные, которые в Галине души не чаяли, всегда оставляли ей что-нибудь поновее. Галина больными, но умелыми руками подгоняла эти вещи по себе, и очень даже прилично получалось. Отпарывала ненужные рюши, строчила складки, подбирала ткани в тон… У неё явно был хороший вкус.

У Галины всегда было полным-полно лоскутков. Она их раскладывала по коробкам, близкие по цвету и фактурам. С них, лоскуточков, и началась очень интересная полоса в её жизни.

Сначала сшила Галина несколько лоскутных сумок. Разноцветных и одноцветных-джинсовых с цветком и плетёными ручками. Их немедленно купили подружки-клиентки.

Потом она придумала лоскутное одеяло, ромбиками. Пока увлеченно делала эскизы, размечала, сшивала полоски, даже о болезни забыла на время.

Потом ей приснилась… картина. Летели облака и птицы, высилось дерево, всё в розовых цветах. На холме стоял, сияя окнами, дом Клёновых, с зелеными воротами, и вверх наискосок шла к калитке рыжая тропинка. Картина была из ткани. Галя ясно видела каждый стежок, знала, какой фактуры и цвета взять ткань для стен, забора, стекол в доме…

Утром она поспешила зарисовать то, что увидела.

Не умея откладывать задуманное в долгий ящик, немедленно навела ревизию. Кое-каких тканей не хватало. Нужно было придумать, где их взять.

Вскоре представился случай. Галя со знакомой клиенткой договорилась, что та захватит её в город. Нужно было купить себе лекарства, дочке сумки с продуктами завести, и побывать в магазине тканей.

Созвонились со Светочкой, она встретила у подъезда. Хорошо, что в доме был лифт, они поднялись на девятый этаж, под самую крышу.

Галя, пока дочь готовила ужин, вышла на лоджию и с опаской поглядывала вниз.

- Ой, высота какая! Двор кажется совсем маленьким, а машины – словно игрушечные!

Была весна. Цвели деревья, и Галя углядела дерево, так похожее на то, какое было на картине, во сне.

В магазин тканей они с дочкой съездили вместе. Но того, что нужно было для картины, там не нашлось.

Вечером Светочка пожаловалась, что потеряла золотые серёжки. Их когда-то дарил Галине муж, а она дочке отдала…

- Неужто кто-то из девочек, с которыми ты живёшь, взял?

- Не знаю, ответила Светлана, - не могу сказать. Но девочки теперь тут не живут. Сняли другую квартиру. Я теперь тут одна. Ты поживи у меня ещё, мама. После сессии поедем вместе домой.

Глава 25. Компьютер

Лето пролетело незаметно. Дети без конца ездили на речку на велосипедах. А Галя ждала их дома.

Огород зарос травой, и сил не было сражаться с нею. Впрочем, они с Димой отвоевали несколько грядок, с луком, укропом и морковкой, и дети вечерами поливали их, набирая тёплую воду из бочки.

Коровушек к тому времени у них уже не было. Андрей нанял человека два года назад, закололи и корову, и бычка. Из хозяйства осталась кошка и приблудная собачка Чапка. Охранник из неё был никакой, но звонким лаем рассказывала, если кто в ограду заходил.

В августе Дима привёз компьютер. Галя, вытирая руки о фартук, с опаской заглянула в проходную комнату. Монстр в тёмном футляре стоял на столе, и не подавал признаков жизни. Потом Димочка нажал какую-то кнопку, агрегат натужно взвыл, набирая обороты, замигал лампочками. Галя от страха замерла на месте. Но компьютер загудел ровно, на экране высветилось зелёное поле и синее небо…

Весь вечер Дима с отцом сидели рядышком, смотрели какие-то картинки, игры. Андрей даже напечатал что-то на клавиатуре одним пальцем.

- А новости можно смотреть? – спросил Андрей.

- Надо интернет подключать, - ответил сын, - позже договорюсь. Только он будет лимитный, определённое количество часов, особо не разгуляешься. Так что смотри новости по телевизору, бесплатно.

Галя быстро освоилась с электронной техникой, очень её игры увлекли. Пока мужа не было дома, до одурения складывала стекляшки, играла в шарики. Разноцветный, праздничный мир так захватывал, что в реальность возвращаться не хотелось.

Отвлекалась на приготовление обеда, посильную приборку – и скова компьютер, как магнит, притягивал к себе.

В конце августа дочь уехала в город, Дима на свою вахту.

В один из дней Андрей пришёл необычно рассеянный. Молчал долго, поел механически, мыслями – далеко-далеко. Галя его не тревожила.

Муж, впрочем, не слишком долго молчал.

- Отец умер… Еду завтра. Приготовь мне костюм потемнее, и рубашку…

С собою Андрей жену не позвал, а она не просилась. После отъезда мужа Галя выпрямилась, расправила плечи. А то всё крючком ходила по дому, серой тенью. Посмотрела в зеркало – да… Глаза выцвели, усталые. Под глазами – тени. В волосах – нити седины. Старуха, реальная старуха.

К радости великой, к вечеру приехал вдруг Димочка. Привёз новость, от которой подкосились ноги – пришла сыну повестка в армию! Всего на год, но как же она, Галя, будет тут без него, солнышка в окошке, рядом с вечнохмурым мужем?

- Не грусти, мать, - сказал Дима, - завтра инет налажу, выходи во всемирную паутину. Не заметишь, как год пролетит…

К тому времени, как Андрей вернулся, Галя с сыном уже и почту электронную завели, и в Одноклассниках она старую подругу Татьяну разыскала. Татьяна располнела – не узнать!

А самое удивительное – нашла Галина в интернете сайт для мастериц. Там чего только не было! Картины, украшения, одежда… Посмотрела на лоскутное шитьё, половички и сумки, аж дыхание перехватило. Мало того, в интернете нашлись мастер-классы, на которых мастера делились опытом, рассказывали о тонкостях работы. Некоторые мастер-классы были на иностранном языке, но это неважно, Галя понимала по движениям, как они делают и почему. Но самое главное открытие было в том, что через интернет можно было купить нужные ткани, фурнитуру, инструменты!

- Обманут они тебя, Галь, - недоверчиво тянула соседка на Галины рассказы, - денюжки возьмут, а тебе – шиш. Как не боишься?

- Кто не рискует, сама знаешь… Я для начала немного закажу. Деревянные бусины, тесьму, нитки разные. И ткани кусочек.

Заказала. Наложенным платежом. И всё пришло на удивление быстро.

А на форуме узнала, что можно вообще заказывать за копейки, и неплохого качества, в Китае! Так до него-то, из Забайкалья, рукой подать!

Глава 26. Фотоаппарат

Интернет, он такой интернет. Просит, чтобы люди в нём жили. А иначе трава забвения нарастает со страшной силой.

Очень быстро Галя поняла, что если она хочет попробовать зарабатывать во всемирной паутине, то нужно свои изделия правильно подать. Перво-наперво, нужны красивые снимки.

Соседку, да и собственных детей, Галина удивляла порою своим бесстрашием. Нужен фотоаппарат для работы – надо его найти и купить. Денег мало – найти б/у. Нашёлся такой, буквально за копейки. У него не закрывалась крышечка для батарейки, Галя её заклеивала то скотчем, то пластырем. А всё остальное – сама батарейка, карта памяти, зарядное устройство, чехол, переходники всякие – всё было на месте.

Этот маленький фотоаппаратик Canon вызывал у Гали невероятную нежность и восторг. Дима до армии тоже успел подружиться с маленьким чудом техники. Оказалось, что он прекрасно подходит как для пейзажей, так и макросъёмки. Сын взял его на осеннюю рыбалку, и потом прекрасные закаты сбросил на компьютер. Фотографировал ленивых жуков и осенних бабочек, розовый нос кошки Муськи, а Галя охотилась за каплями на траве.

Приехала Светланка, и тут же забрала фотоаппарат на встречу с одноклассницами. Короче, новая игрушка полюбилась всем. Даже Андрей, хотя сам не снимал, научился позировать. Он, кстати, стал последнее время пооживлённее.

У Андрея было много хлопот – они с сестрой продавали отцовский дом. Продали, и Андрей купил «Жигули», обхаживал машину, ездил всё по каким-то делам, с утра до вечера.

Как-то Галя попросила его отвезти её в больницу. Андрей криво улыбнулся:

- А почему я должен тебя возить?

Галя растерялась. Хотела сказать: «А я тебе, вообще – кто?». Впрочем, свозил. И подождал, пока жена взяла рецепт, и отвёз домой. И тут же уехал.

А ей в последнее время показалось, что он стал помягче, что отношения налаживаются. Показалось. Такие, видимо, глыбы обид у него на жизнь, на Бога накопились, наросли, что так просто не растают.

Хочет – пусть живёт со своими глыбами. Хотя здоровья это не приносит ни ей, ни ему.

Ей снилось иногда, как она кричит, выговаривает, тормошит мужа, спрашивает – ну почему у них так всё, не по-людски, не по любви? Но приходил день, и она молчала насмерть. Только отчаянно завидовала тем супругам, что ходят под ручку, и спят в обнимку. Встречались такие парочки в интернете, и в жизни.

Поздней осенью проводили Димочку в армию, и Галя всё листала на компьютере снимки с проводин, смахивая слёзы. Заметила, что рядом с дочкой Светочкой всё маячит высокая фигура Диминого одноклассника Кости. Он тоже уходил в армию, и Света его явно провожала, как его девушка.

«Что же, - думала Галя, - вместе будем ждать. Я – сына, а ты – брата и Костю своего».

Она рассматривала снимки, свои и Димы. Очень даже красивые попадались. Сделала в «Одноклассниках» альбом, загрузила их туда. Явно, что людям понравились, появилось множество лайков и комментариев.

Однажды в ряду «гостей» на тех же «Одноклассниках» Галя увидела круглолицего человека с солидным фотоаппаратом на шее. Очень её заинтересовало, какие же снимки можно получить с помощью столь представительного аппарата? Зашла на страничку к круглолицему, но ничего не обнаружила. Долго не думая, написала ему письмо, похвалила фотоаппарат и спросила, где же фото?

Тот откликнулся: «Все – на сайте для фотохудожников», и указал адрес. Галя немедленно разыскала этот фотосайт. Много открытий принесло ей обитание на этом сайте. Здесь выставляли работы как маститые фотохудожники, так и совсем начинающие. Под каждым фото выставлялись отметки и были комментарии.

Галя с воодушевлением создала свою страницу. Правда, вместо автопортрета, постеснявшись, поставила снимок кошки Муськи. И загрузила первые фото. Двойную радугу над вечерним лесом. Фото монастыря. И снимок Димы с рыбалки – закатное озеро.

Кстати, заглянула она и на страничку круглолицего, и была разочарована. Какие-то цветочки, мелкие, в углу. Кривой дом… Явно, что владение дорогим аппаратом не добавило ему таланта. И комментарии об этом говорили.

Кстати, этот горе-фотограф не выдержал критики, и вскоре исчез, и снимки свои удалил. Для Гали же здесь всё оказалось необыкновенно интересно и полезно. Радугу её похвалили. Про монастырь просили рассказать подробнее. Димкино озеро всем очень понравилось, только просили «выровнять заваленный горизонт».

Комментарии под снимками на сайте оказывались порою гораздо интереснее самих снимков. Столько нового, неизвестного, заманчивого обнаруживалось. Копились вопросы, которые Галя записывала в тетрадь.

Что такое «баланс белого»? Композиция, кадрирование, штатив, выдержка, iso, брекетинг и многое другое… Как сфотографировать так, чтобы и облака сохранить, и чтобы лес не превратился в тёмное пятно? Как снимать против солнца? А падающие капли? Как обрабатывать, накладывать фактуры, применять фильтры? Море вопросов, столько серьёзной учёбы. Где найти учителя?

Она пыталась обрабатывать свои фото, выправлять горизонт, добавлять резкости, и качество снимков совсем падало… Но работа захватила её, никогда не приходилось её голове обрабатывать столько новых знаний.

Глава 27. Илья

Обнаружился фотограф, чьи комментарии были самыми интересными для Галины. Он не ограничивался двумя-тремя словами, объяснял что-то новичкам подробно и с юмором, рассказывал истории из жизни. Явно, что на сайте он был долгожителем, у него было много друзей. Если он заводил речь под каким-то снимком, то тут же подтягивались его собеседники, словно все ждали возможности расслабленно побалагурить, поболтать под очередной фотографией. С мужчинами он беседовал о тонкостях фотосъёмки, о рыбалке, технике, путешествиях и сплавах по реке. Женщин сердечно, несколько снисходительно, благодарил.

У него в друзьях много было женщин, они писали комментарии, а он расточал им виртуальные улыбки и сердечки. Целый шлейф поклонниц тянулся за ним.

Такое было ощущение, что основная работа Ильи, так звали этого фотографа, была скучна, и он буквально обитал на фотосайте всё свободное время.

Галя, конечно, тут же наведалась на его страницу, пересмотрела все фотоальбомы. Явно, что фотографии были сняты не на такую фотомыльницу, как у неё. Яркие снимки, с отличной композицией, с минимумом обработки. Или обработка такая искусная, что кажется – вот фотографу повезло, такой прекрасный сюжет, и нет ни мусора, ни проводов… Прекрасная резкость, чудесный свет. Отличные портреты, неяркая, но такая красивая подмосковная природа. Просто сказочные сюжеты.

Галя долго рассматривала автопортреты Ильи. Немолодой человек, одухотворенный, с голубыми, чуть навыкате, глазами, с усами и бородкой, седоватой шевелюрой, с прямым, изящным носом. Что-то в нём было от профессора, но насмешливая энергия, несерьёзная почти, так и брызгала из глаз. А иногда слишком задумчиво-грустно смотрел он в объектив.

Был забайкальский февраль, со скобками тёмного ноздреватого снега вдоль заборов и клумб, с пыльными ветрами, дикими перепадами температуры. Ночью был мороз, а днём светило ярчайшее солнце, ветер поднимал пыль, гнал редкие облака, деревья размахивали тонкими ветками.

Галя едва живой была от обострения, обитала почти в потустороннем мире от ежедневной боли. Утром принимала лекарства, и практически ничего не могла делать, пока не подействует обезболивающее.

Обед она готовила, но всегда через силу, опасаясь недовольства Андрея. Попробуй не приготовь, ворчания наслушаешься, глухим раздражением отравишься. Готовила, как могла, с трудом, непослушными кривыми пальцами чистила картошку, нарезала на дощечке. Так же управлялась с овощами. Мясо уже давно кипело в кастрюльке, куском. Проварится – Галя его нарежет кусочками…

После обеда боль уходил из мышц и суставов, но наваливалось полное бессилие, такое, что даже лежать было тяжело. К вечеру начинал бить озноб. И так – день за днём. Одна была радость – доползти до компьютера, посмотреть, как там фотографы добавляют новые снимки, почитать комментарии Ильи.

Надо ли говорить, что сердце Гали подпрыгнуло, когда она увидела, что Илья заглянул к ней в гости, написал комментарии под всеми снимками. Она даже дату запомнила – 11 марта!

Кто она такая, мышка серая, начинающий фотограф с самой примитивной техникой, чтобы такой лев обратил на неё внимание! Но какое-то глубинное, почти задавленное отношением мужа, чувство собственного достоинства вдруг обнаружилось в ней, словно всплыло на поверхность из глубины.

Нет, она не будет таскаться за ним в свите, аплодировать каждому его слову, льстить и лебезить. Галя тепло поблагодарила Илью за отклики, написала честно и искренне, что очень хотела бы научиться искусству фотографии. Но ни о чём не просила.

Отправилась с ответным визитом, и под всеми снимками Ильи, которые ей чем-то понравились, тоже написала отзывы. Это была трудная работа, заняла много времени, отняла много сил. И Галя раньше обычного выключила компьютер, вернулась в обычный мир.

После того, как она нагостилась на странице Ильи, у Гали было какое-то странное состояние. Она пыталась его сформулировать.

У него не было ни одного снимка жены. Хотя, судя по его комментариям-рассказам о своей жизни следовало, что он женат. Были фото детей, внуков, невестки, зятя, крёстной, друзей-фотографов и подруг, тоже с фотоаппаратами. Явно, что были совместные вылазки на природу. Илья много путешествовал, были снимки разных достопримечательностей, исторических мест… Церкви, и новые, и заброшенные…

Свой подмосковный город он любил, очень много фотографий было оттуда. Галя словно побывала повсюду вместе с ним. И одно ощущение всё более оформлялось и кристаллизировалось в ней.

Несмотря на свою общительность, отзывчивость, эрудицию, профессионализм, он всегда отдавал больше, чем получал. Напишет развёрнутый комментарий под фото, а ему, в лучшем случае, поставят смайлик в виде сердечка. Он без устали напишет что-то глубокое и личное под другим фото, а ему ответят в двух словах. За всем этим почувствовала Галина его огромную незаурядность, как художника. И не менее огромное… одиночество.

На следующее утро, включив компьютер и привычно заглянув на фотосайт, Галя обнаружила личное письмо. Оно было от Ильи!

Он сердечно благодарил за внимание к его творчеству, за интересные комментарии, предлагал свою помощь в изучении искусства фотографии.

Галина сидела, выпрямившись и безвольно опустив руки. Смотрела на экран, снова и снова перечитывала строки письма. Словно перед нею текла прозрачная вода, а она стояла на берегу, не решаясь вступить в плещущие волны.

Глава 28. Искушение

Галя сразу восприняла ситуацию, как искушение её добродетели. Какое ей дело до этого Ильи, обременённого детьми и внуками, женатого неизвестно на ком, с его говорливостью и душевным одиночеством! Какое ей дело до его писем! Нужно ответить немногословно, или вовсе промолчать. Пусть живёт, как хочет. Пусть раскидывает сети своего обаяния и красноречия, ей-то какое дело? Она у него не первая, и не последняя. Мало ли на сайте неопытных «фотографинь», которым требуется помощь, дружеский совет? Пусть проходит мимо! А она… Что она? Какое кому дело до неё, до её жизни? Господь с нею, она это знает, и у неё свой путь. Путь добропорядочной замужней женщины с двумя детьми, которая надеется дожить до внуков.

Ну и что, что она не видела тепла в детстве, и в горестном своём замужестве. Разве что немного, в самом начале, и то получала крошки ласки через близость с мужем. И через материнство, когда выкармливала детей своих. Но дети подросли. Пришла болезнь, и муж отдалился от неё, как от прокаженной. Он получал свою пайку внимания и признания на работе, и женским вниманием там не был обделён.

Нет, Андрей никогда не изменял ей, Галина знала. Но душа его не была с нею рядом, он был бесконечно далёк. Бывает, и так живут люди. И Галя бы жила. Но болезнь так истончила её нервы, так оголила их, так измучила ежедневными пытками, что у неё не осталось нервных сил.

После того, как дочка уехала в город, а сына Диму забрала армия, стало совершенно невыносимо.

… Письмо Илье она написала. Сдержанно-ровное, в меру тёплое. Поблагодарила, задала пару вопросов. А на ближайшей исповеди поплакалась отцу Виктору, что встретила в инете немолодого человека, фотографа, к которому чувствует сильный интерес и влечение.

Она ни секунды не сомневалась, что священник скажет ей строго-отечески, чтобы она немедленно порвала эту тонкую ниточку, прекратила всякое общение, и жила только интересами дома и семьи. Поэтому безмерно удивилась, когда отец Виктор, после некоторых раздумий, сказал:

- Не рвите эту связь. Постарайтесь слишком не прилепляться душой. Но общение Вам необходимо, не лишайте себя его.

Много лет спустя другой священник осудил отца Виктора за этот поступок. Он никак не мог оправдать и объяснить его. Галина тоже не могла объяснить, и чувство вины мучило её. Но было так, и не иначе, и всё шло своим чередом.

Да, Галина чувствовала себя преступницей. Но при имени Ильи у неё начинало учащенно стучать сердце, и живительные силы откуда-то вливались в кровь.

Душа знает больше, чем разум. Галине всё было известно заранее. Она вступила в поток, и он понёс её с неотвратимой силой.

Казалось бы, ну кто она такая? Какая-то провинциальная больная женщина, которая живёт на краю земли. Зачем она потребовалась солидному, талантливому Илье? Вокруг него вилось столько прекрасных одиноких женщин. Они писали ему восторженные комментарии, он отвечал тепло, ласково даже.

Галина не собиралась ни с кем соперничать. Она была едва живая. И своим больным усталым сердцем бесконечно его жалела. Она через все его наслоения чувствовала и видела живую боль.

Ей хотелось как-то утешить и успокоить его раненую кем-то душу. Причём раненную, как она поняла, очень давно, скорее всего – в детстве. Уж ей ли не знать, что это такое! Она видела в этом седом человеке просто мальчика, которого хотелось приласкать. Но не по-матерински, нет. Она сама была маленькой заброшенной девочкой, и вот они с этим мальчишкой сидели на пустыре и грелись у костра. И никого в целом свете не было ближе, чем они друг другу.

Какая страсть, какой блуд? Даже близко не стояло. Что и влекло их друг ко другу – непонятно.

«Я боюсь к Вам привязаться» - написала она в третьем письме Илье.

«А я не боюсь, - ответил он, - я уже привязался. Я утром встаю, и первым делом спешу к компьютеру. Проверить, нет ли от Вас письма. Если есть, то я счастлив целый день».

И ведь он даже не видел её лица! Надо было отправить ему своё фото, вдруг посмотрит – и одумается. Но надо было сделать это как-то поизящнее. Она попросит поправить фон у её автопортрета.

Галина поставила фотоаппарат на автоматическую съёмку, уселась в кресло, торопливо огладив волосы. На снимке получилась большеглазой, напряженно-испуганной какой-то, без тени улыбки. Даже смешно стало. Вот, такую он меня и получит. Не испугается ли?

Не испугался. Сказал, что она немного усталая, молоденькая совсем, он и не ожидал. И спросил, почему пальцы на руках искривлены. Она с облегчением и радостью рассказала о своей многолетней болезни и инвалидности. Добавив, что врачи прочат ей ближе к старости инвалидное кресло.

Илья непритворно посочувствовал, сказал, что он и сам инвалид – несколько лет назад пережил обширный инфаркт, и диабетик к тому же… И на семнадцать лет её старше.

- С кем это ты переписываешься? - проявил интерес муж.

- Вот, с ним. С фотографом одним, спрашиваю у него, как правильно снимать. Он столько всего знает! Рассказал мне…

- Понятно, - перебил Андрей, - все там немного с приветом.

- Почему с приветом? – искренне удивилась жена.

- Какой интерес фотографировать всё подряд? Кому это нужно? Какой с этого прок?

Ответ Андрею был не нужен. Он решил, что это блажь, и опровержений не требовалось.

Глава 29. Вода на мельницу

Был март, время обострений. То ли от перемены погоды, то ли от внутренних терзаний, у Галины воспалились грудной сустав, кисти, голеностопы и левое колено. Обезболивающие не действовали, и терапевт определил её в больницу. Уколы, капельницы…

Галя была настолько слаба, что за нею, ещё молодой женщиной, ухаживали семидесятилетние бабушки!

Самое грустное в этой ситуации было то, что Андрей привёз в первые дни какие-то продукты – батон, кусок колбасы, пачку молока, и более не появлялся.

На соседней кровати лежала женщина, лет на десять постарше Галины. Её муж приходил к ней каждый день! Сидел рядом на стуле, держал её слабую руку, они вполголоса переговаривались. Представить, что Андрей стал бы вот так сидеть рядышком, у Галины не получалось.

Однажды зазвонил телефон, высветился незнакомый номер, и в трубке она услышала бархатный распевный голос.

Это был Илья! Позвонил из далёкого Подмосковья! Галя вспомнила, что перед тем, как лечь в больницу, по просьбе Ильи, написала ему в письме свой номер сотового телефона. Но даже подумать не могла, что он позвонит! Это же страшно дорого!

- Ничего страшного, - ответил на её восклицания Илья, - какой у Вас необыкновенно милый, звонкий голос! Словно колокольчики звенят! Скажите что-нибудь ещё! Как Вы себя чувствуете? Где вы? Что говорят врачи?

Полчаса разговора пролетело, как один миг. Телефон отключился, и Галя с сожалением вернулась в реальность. Она не заметила, что во время разговора встала, сунула ноги в тапочки и добрела, держась за стену, до окна в коридоре.

Она смотрела на голубое безоблачное небо, дальние рыже-охристые сопки, чуть присыпанные снегом, розовато-сиреневые мартовские берёзовые колки, бирюзовое озерко, больничный забор, и радость мурлыкала в душе. Ну какой же он умничка! Столько денег потратил на разговор с ней, калекой из далёкого Забайкалья! И ведь ему искренне было интересно, что она чувствует, какое у неё настроение, что говорит врач… Неужели такое может быть? За что ей такая радость? И слёзы благодарности туманили глаза.

Илья звонил каждый день. И не только затем, чтобы подбодрить Галю. Очень скоро роли их кардинально поменялись. Он что-то тяжелое уронил на ногу, палец распух, а при его диабете это было очень опасно. Легко могла начаться гангрена, Илью срочно госпитализировали, начали готовить к операции.

- Я страшно переживаю – признался он Гале, - говорят, что заживать будет очень трудно, процесс может пойти по ноге, отнимут ногу по колено, а там и…

Галя прекрасно знала, что это такое. Так умерла её родная тётя, у которой был диабет. Началось с пальца на руке. Сделали операцию, но процесс пошёл дальше, и прожила она совсем немного.

Она забыла о своей болезни, советовалась с врачом по поводу ситуации с Ильёй у врача. Прогнозы были неутешительными, и она поняла, что главное в этой ситуации – молиться.

Молиться ей было не привыкать. О сыне в далёкой армии, о дочери, о муже, о маме и всех родных… Молитвы за Илью намертво впаялись в этот молитвенный круг.

- Молитесь, - сказала она Илье, - Бог поможет! Кто-то Вас навещает в больнице?

- Невестка.

- Пусть она принесёт святой воды из храма, и не бойтесь – поливайте этой святой водой бинт на пальце. Ничего не бойтесь, хуже уже не будет, поливайте и молитесь!

- Я буду молиться, чтобы выжить и когда-нибудь увидеть Вас. У меня теперь есть цель в жизни, есть ради чего жить! – ответил Илья.

Вскоре почему-то Илью решили перевести из районной подмосковной больницы в Москву, в специальный центр. Там врачи долго возмущались из-за неправильного лечения, полностью заменили лекарства. А потом оказалось, что палец зажил, и пациента можно выписать.

- Это – чудо, - сказал Илья, - Галиночка, Вы – мой ангел хранитель! Если бы не общение с Вами, я не знаю, как бы я пережил этот страшный период моей жизни. Как Вы? Скоро ли на выписку?

На выписку было давно пора. Прошло три недели её больничного заключения. Суставы более-менее успокоились, а боль в колене осталась. Но Галя уже так устала от больницы, соскучилась по дому, что дозвонилась до мужа, он привёз её домой.

Дома, как всегда, царили пыль и запустение. Был пустой холодильник, и мяукала полуголодная кошка, и лаяла отощавшая Чапка у крыльца. Чем питался муж, жена могла бы узнать, если бы догадалась заглянуть в кучу мусора под веником у печки. Там хранились скорлупки яиц и колбасные шкурки.

Галя, не раздеваясь, едва добрела до дивана в зале. Она полежала, не раздеваясь, потом попыталась встать, но резкая боль в колене опрокинула её обратно. Вот это да! Муж уже давно уехал на работу. Тишина, только кошка, без устали мурлыкающая, сидела рядом с ней.

Хоть снова в больницу возвращайся, там хоть накормят, и судно дадут.

«Чем хуже – тем лучше!» - подумалось вдруг ей. Раньше было бы вовсе невыносимо, но теперь у неё есть Илья! И никто его не отнимет! Очень интересно посмотреть на него в жизни, заглянуть в его голубые, необыкновенные глаза, ощутить рядом его отзывчивое, честное сердце. Ради этого стоит пожить!

Интересно, что там у него за жена? Почему она тоже ни разу не навестила его в больнице? А, может быть, она тоже инвалид? Поэтому Илья так ей сочувствует? Ох…

«На всё воля Божия. Всё равно, благодарю Тебя, Господи, за встречу с ним!».

Ситуация у Гали была, конечна, очень сложная. Можно позвонить мужу, он приедет, поможет ей сесть, накормит чем-нибудь. С недовольством, сквернословя от досады. Галя поёжилась. Сколько же злобы оказалось в этом, родном когда-то, человеке. А у кого ему было учиться сочувствию? У отца? Тот повёл себя не лучше, когда слегла жена. Несчастные люди, переполненные обидами и гневом души… Тёмные души. Невозможные, невыносимые. Теперь Гале есть с чем сравнивать.

Но теперь чем больше злобится Андрей, чем больше мучает её, тем более она набирается сил, чтобы оторваться от него. Вся его злоба – это вода на мельницу её свободы. Так больше жить нельзя. Сын рядом с ним вырастет таким же чёрствым.

Милый, добрый Илья… Даст Бог – они будут вместе, как вместе сейчас их души. Если нет, то нет. Главное – Илья дал почувствовать Галине, что она тоже достойна жизни, простой, человеческой, без постоянных злобных нападок.

Некоторые жены вообще терпят побои. Галя подумала, что Андрей только потому не поднимал на неё руку, что она сразу сказала: «Если изменишь мне или ударишь – сразу уйду», и он поверил. Но детей он наказывал рукоприкладством! Пару раз она подставляла свои, уже больные, руки под ремень, которым он хлестал сына, отбивала Димку. А когда поднял руку на дочь, она отшвырнула мужа – откуда и силы взялись, и сказала: «Только тронь ещё раз!» - и тот пришёл в себя.

...Так дальше жить нельзя. Это уже «дно». Надо отталкиваться и всплывать.

Глава 30. Нежданная помощница

Всплывать-то всплывать, но сейчас Галина беспомощно распласталась на диване, в страхе пошевелиться. Колено словно уснуло, но боль перед этим была зашкаливающей. Что же делать… И тут зазвонил её маленький кнопочный сотовый. На экране высветилось имя – Маруся. Вот кто ей поможет!

Маруся быстро нарисовалась. Молодая женщина с одутловатым от частых выпивок лицом, карими глазами и косой до пояса. Маруська была добрейшим и совершенно безвольным существом. Позвонила она Гале, чтобы занять денег. И ведь отдавала, через пару месяцев или полгода. Помнила о долге, и к Гале относилась с большим уважением.

Примчалась, слетала с Галиными деньгами в магазин, затопила печь и уже вовсю орудовала тряпкой в комнате, протирая полы. Чудесная помощница, Галя её любила.

Сварила суп с картошкой, макаронами и тушёнкой, Галину накормила, и сама наелась. Посуду помыла, кошке с собакой корму наложила, помогла хозяйке дома переодеться, в постель уложиться, и в кладовке разыскала и отмыла пластиковое ведро с крышкой, Галин «туалет». Умница.

Связывала их давняя невероятная дружба. Лет шесть назад в больнице на соседнюю кровать уложили молодую женщину. Она бредила, стонала, дышала тяжело. Укрылась простынёй по макушку. Длинная русая коса свисала до полу.

- Пьяная! – заявила брезгливо Галина соседка.

- Плохо ей, надо врача, - откликнулась Галина. Не поленилась, сходила в сестринскую. Пришла медсестра, поставила градусник. Потом принесла капельницу. Сказала, что у пациентки воспаление легких.

К вечеру женщине с русой косой стало легче. Она села на кровати, в драной майке и не менее живописных трусах.

- Мне не в чем в туалет сходить… - тихо сказала она.

Галя прошла по коридору. Никого. Заглянула в сестринскую и увидела за дверью на крючке синий халат, заляпанный краской. Свою добычу она и принесла незнакомке.

Та облачилась в разноцветный халат и убежала.

- Меня Марусей зовут, - объявила она, когда вернулась.

Галя попросила дочку, в то время школьницу, и та привезла халат, нижнее бельё, кофту и колготки. Всё это Маруся примерила с великим удовольствием. Одежду её, когда привезли по скорой в больницу, забрала свекровь, и отдавать не собиралась.

- Что ж это за свекровь такая? – удивилась Галя.

- Вот такая… А я ведь беременная. Меня врачи заставляют аборт делать.

- Что ты, что ты, - замахала руками Галина, - Не вздумай! Рожай!

- Куда ей рожать, - поднялись соседки, - Нищету плодить? Знаем мы её свекровь! И мужа её знаем! Голь и пьянь!

- Всё равно рожай, - стояла на своём Галина, - грех дитя убивать.

Маруся родила, крепкого румяного малыша. От мужа ушла. Впрочем, они не расписаны были. Обитала у дряхлой бабушки своей в посёлке. Сына растила, нашла второго мужа себе, в далёкое село уехала, второго сына родила. И снова жила «гражданским браком» по беспросветной беспечности своей. Муж умер у неё, говорят – убили, он конокрадом был. Дом и хозяйство отобрали родственники. Маруся с горя запила. А когда очнулась – детей уже забрали органы опёки, её лишили родительских прав, а у детишек нашлась опекунша, та самая свекровь, что выгоняла её из дома. Сын пьяница умер, и она буквально вцепилась в детишек, старший из которых был ей родным внуком.

Теперь Маруся оббивала пороги органов опёки, просила вернуть детей. Ей сказали, если перестанет пить, будет иметь своё жильё, устроится работать, есть шанс вернуть сыновей. Свекровь с мальчишечками видеться разрешала, но жить к себе не взяла.

Маруся вернулась к древней бабушке своей, та прописала её в своём домике. Жильё появилось, осталось расквитаться с пьянкой и найти постоянную работу. Тут была проблема. Надолго Маруси не хватало. У неё, как поняла Галя, была уже химическая зависимость, надо было в клинику ложиться. Но Маруся шаталась по посёлку, искала у всех сочувствия и подработку, а лечиться отказывалась…

И вот эта Маруся буквально подняла Галю на ноги. Приходила каждый день, и, хотя мучила Галину своими рассказами о пьяных приключениях и романе с заезжим таджиком, до блеска отмыла полы, вычистила посуду, готовила еду, и дом стал похож на жилой. И Андрей ожил, начал, как показалось Галине, «круги нарезать» вокруг Маруси.

- Марусечка, если ты будешь клеиться к моему мужу, ты мне больше не подруга, - предупредила Галя.

- Нет-нет, что ты, ни за что! – Маруська молитвенно сложила руки, и Галя рассмеялась.

Глава 31. Равновесие

в

За две недели, пока Галя сама не могла подняться без посторонней помощи и в полной мере почувствовала себя в роли лежачей больной, Андрей ни разу не зашёл в её комнату. Это был непреложный факт. Только заглядывал изредка в открытую дверь. Проверял, жива ещё или нет.

О том, чтобы спросить о самочувствии, или присесть на кровать – не было и речи. Когда он появлялся в конце рабочего дня, то Маруся сразу начинала собираться домой.

Галя научилась вставать без сильной боли, и даже передвигаться, опираясь на палку. Марусе она за труды и на продукты отдала половину своей пенсии. Вторую хранила – надо было ехать в город, подбирать новое лечение. Старое уже не действовало.

Надо ли говорить, что едва была возможность, она добиралась до компьютера, писала Илье письма и читала ответные. Изредка получалось созваниваться.

Галю бесконечно удивляло, как чутко Илья относился к каждому её слову. От него не ускользало малейшее изменение её настроения, он отвечал даже на незаданные вопросы. Абсолютная искренность, открытость и честность были присущи обоим.

Её очень интересовал вопрос о его жене. Но она боялась спрашивать об этом. Почему-то вообразила, что она более инвалидка, чем она, Галина, и по-настоящему прикована к постели, а, следовательно, Илья пожизненно приговорён к ней.

Оказалось, что Сталина, жена Ильи, очень даже энергичная, крепкая женщина. Трудолюбивая, отличная хозяйка, которая успевает содержать трёхкомнатную квартиру и обширную дачу с двухэтажным домиком, теплицей, огородом, грядками и небольшим фруктовым садом. Всё цветёт и кудрявится под её умелыми, неутомимыми руками. Очень любит руководить и организовывать. Только муж её почему-то не очень хочет организовываться, особенно после того, как перенёс обширный инфаркт и заработал инвалидность.

Ещё она очень любила сериалы, и терпеть не могла, когда муж часами сидел в компьютере, обрабатывая фотографии. Для неё экран компьютера ассоциировался с дырой в уборной.

- Снова смотришь в своё «очко»? – злилась она.

Занятие фотографией она всегда считала пустой тратой времени, денег и сил.

«Всё, больше не могу рассказывать об этом, - писал Илья, - даже после того, как я вернулся из кардиологического отделения, завела речь о том, когда я перекопаю ей грядки. Мне тогда хотелось умереть, от такой безжалостности и полного отсутствия сочувствия».

Больше о Сталине они с Ильёй не разговаривали. Как и об Андрее. У них были другие темы для общения.

Хотя всё равно по коротким репликам, разбросанным в письмах, многое высвечивалось из его семейной жизни. И несколько фотографий жены Илья прислал. Вполне даже симпатичная женщина. Из бывших комсомолок-спортсменок. Не сказать, чтобы красавица, но в юности миленькая была, с задорной улыбкой. Сейчас – с вялым лицом, крашеная, с короткой стрижкой, карими упрямыми глазами и плотно сжатыми губами. Рядом с такой не забалуешь.

Жена и жена. Галю это даже устраивало в какой-то степени. Она нашла какое-то равновесие. Подальше держаться от Андрея, общение свести до минимума, готовить ему еду, мыть посуду и протирать пол шваброй, кормить домашних зверушек. Одно дело ещё объединяло их, это была не постель. Это была стирка.

Раз в две недели Андрей натаскивал воды в баню, протапливал, наливал воды в старенькую стиральную машинку и в большую ванну. Приносил узлы с бельём. Галя разбирала бельё по кучкам. Насыпала в горячую воду порошок, и начиналась работа. Дело Андрея было выжимать бельё из горячей воды, прополаскивать, снова отжимать и укладывать в таз. Далее было дело Гали – уносить этот таз в садочек, и развешивать по «верёвкам», стальным проволокам.

Работа была трудная, но Гале нравилась. От белья шёл пар, тонкие вещи трепетали на ветру разноцветными флагами. Нагулявшись, надышавшись вволю, Галя чувствовала себя почти счастливой.

Уставший Андрей как-то размякал, и становился добрее. Волшебная стирка.

Вот если бы был таким всегда, большего и не нужно.

Галя боялась сама себе признаться, что от общения с Ильёй, от его внимания, она внутренне изменилась. Глаза тихо светились, и с лица её сошло печальное выражение. Она часто мечтательно улыбалась. Да, её нынешнее положение приносило удовлетворение. Она была не против прожить так многие и многие годы. Чего не скажешь об Илье. Он жаждал перемен в жизни, и кардинальных.

Глава 32. Встреча с Ильёй

В конце лета Галина с дочкой отправилась в город. Много чего накопилось – покупки, лекарства, а главное – вырваться на какое-то время из дома. Дочь собралась неделю отдохнуть с друзьями на озере за городом. И Галя всё эту неделю проживёт одна на съёмной квартире.

Услышав об этом, Илья вознамерился прилететь в гости, на несколько дней.

Зная, насколько тяжело говорить о своих грехах на исповеди, она считала, что изменять мужу, какими бы ни были отношения, нельзя. Переписки – переписками, и за это совесть постоянно укоряла её, как за ложь и предательство. А встретиться «вживую» с чужим женатым мужчиной – это вообще настоящее падение.

Галя переживала настоящую душевную бурю. С одной стороны, обязательно нужно было увидеть своего виртуального друга, с которым она переписывалась уже полгода, в реале, чтобы знать, стоит ли вообще всерьёз тратить на отношения с ним душевные силы. Илья очень поддерживал её, был настоящей отдушиной в её замкнутой жизни. С другой стороны, Галя боялась этой встречи. А вдруг он окажется капризным, нервным, отталкивающим, злым? И ведь потребует близости! Хотя как раз этого Галина почему-то не опасалась.

Галя написала Илье так: «Прилетай, если очень хочешь. Но у меня одно условие. Только как друг-фотограф. Спать мы с тобой не будем».

Илья возмутился. Ведь отношения развивались. Он всё чаще и решительнее писал и произносил и радующее, и пугающее Галину слово «развод». Прилететь к любимой женщине, он теперь только так, и не иначе, называл Галину, за семь тысяч километров, и уехать несолоно хлебавши? Где это видано? Но Галя была непреклонна.

- Мне женщина нужна, любящая!

- У меня такое условие. Не согласен - не прилетай. Останемся друзьями по переписке.

- Я согласен!

И всё-таки Илья взял билет в один конец. И на день раньше назначенной Галей даты. Дочка ещё не уехала на свои озёра, а он должен был прилететь. Галя поднялась в шесть утра, с великим трудом собралась.

- Ты куда, - спросила сонная Светочка.

- В храм, - соврала Галя. Она спустилась на скрипучем лифте, номера такси у неё не было. Но повезло – свободная машина с шашечками проезжала мимо. Галя восприняла это как хороший знак.

В аэропорту встретился односельчанин, и она не знала, как от него отвязаться. Выспрашивал, кого она тут встречает. Сказала, что дальнего родственника, в командировку прибывает. Ложь, ложь…

Приземлился самолет, и все встречающие столпились у стеклянных дверей. Галя сразу узнала Илью. Хотя он оказался выше ростом, нежели она думала. И более полным. И более старым. И суетливым. Она думала – солидный такой. Как-то издалека он ей не очень приглянулся.

Толпа уже вовсю вливалась в двери, и Галя опомниться не успела, как Илья стоял перед ней. Уставший после почти семичасового перелёта, но глаза сияли. Они обнялись, и она успела пережить невероятное сожаление, что нет у неё своего угла. Она бы забрала себе этого старого, побитого молью кота, и вот так прижала к себе, и гладила, и никуда, никогда бы не отпустила.

А Илья сказал:

- Вот я и дома.

- Долго фразу придумывал? - пряча слёзы, спросила она.

- Нет, только сейчас в голову пришло.

- Ну, пойдём.

Уже в такси она горестно спросила:

- Что делать-то? Я тебя завтра ждала. Сейчас дочка дома, я не могу тебя ей показать…

- Ничего страшного, - откликнулся он, - я на вокзале перекантуюсь до вечера.

- Ты же устал! Такой перелёт!

- Говорю, ничего страшного. Очень к тебе торопился.

Галя только поморщилась от душевной боли и досады. Ладно, не маленький, пусть обитает на железнодорожном вокзале.

- Там храм рядом.

- Вот, я его пофотографирую, - ответил он.

До пяти вечера было много-много времени. Галя вернулась к дочери и нет-нет, да и отправляла Илье короткие СМСки. Вся эта затея со свиданием нравилась ей всё меньше и меньше.

День стал клониться к вечеру. Шумная дочкина компания загрузила спальники, одежду и продукты. Галя смотрела с высоты девятого этажа, как молодые носятся вокруг машины. Наконец, задрав головы, помахали ей рукой и уехали.

Вечерние лучи касались купола храма, ярко светились кресты. Галя позвонила:

- Иди!

И никуда не ушла с лоджии, кутаясь в пальто, пока не увидела знакомую фигуру, торопливо петляющую между детскими качелями на площадке.

Едва он появился, снял с плеча тяжелую сумку с фототехникой, спросил:

- Поесть-то что есть в квартире?

- Так…, - растерянно ответила Галя, - супчик варила…

- Сейчас. Где тут магазин?

- За углом.

И он исчез. Явился с двумя огромными пакетами. Помидоры, лук, чеснок, сыр, две бутылки сухого вина, несколько упаковок яиц.

- Завтра купим мяса и картошки, - изрёк он, - а сейчас я тебя накормлю яичницей с помидорами. Ела когда-нибудь? Пальчики оближешь!

И он, едва умывшись с дороги, взялся гоношить ужин.

Глава 33. Двое в городе

На другой день, ближе к обеду, они отправились изучать город. Галя сидела на лавочке в парке, недалеко от другого храма, не того, что на вокзале. Илья носился, фотографировал высокие купола, площадь, деревья, а больше всего – её, Галю, что тихо улыбалась, смотрела ласково.

- Дай я и тебя сфотографирую, - попросила она, - ого, тяжёлый какой, а в твоих руках – словно игрушка. Сюда нажимать?

Он, сидя рядышком, терпеливо объяснял ей, как обращаться с новой для неё техникой.

Так было спокойно с ним рядом, так тепло и комфортно. Галя вспоминала, как вчера они поужинали, выпили по стаканчику вина. Она постелила ему на диване, себе – на разложенном кресле.

- Посиди со мной, - сказал он, и, едва коснулся подушки, уснул. Она прилегла рядом. Слышала, как он дышит во сне. Тихо-тихо, так что нужно прислушиваться. Странно, «чужой мужик» … Ничего в нем чужого не было, ничего абсолютно. Ей всё в нем нравилось. Как говорит, ходит, его запах, его быстрые ласковые взгляды, на дне которых таилась тревога: «ко двору ли пришёлся, не прогонишь ли?».

Она вчера приткнулась к нему, пригрелась, и уснула. Ей совсем не хотелось идти на низкое, горбатое, узкое кресло. Проснулись и долго-долго, ласково смотрели друг на друга.

- Я не подозревал, что ты так серьёзно болеешь, - сказал он, - тебя надо показать лучшим врачам. У нас в городе очень хороший ревматолог, он наукой занимается.

- На опыты меня возьмут, - улыбнулась она, безотрывно глядя на него.

- Ага, на кусочки порежут, и приготовят рагу.

Она со смехом уткнулась ему под мышку.

- Давай я тебе массаж сделаю?

- Не надо, я сейчас встану, буду расхаживаться потихоньку. После завтрака съем таблетки, а когда подействуют, то превращусь в человека, и мы пойдём гулять. Да?

И вот они гуляли, щурясь на солнце. Она держалась, взяв его под руку. Он останавливался, чтобы снять очередной кадр, и так им было хорошо, что оба хотели, чтобы это продолжалось вечно.

А вечером они очень сильно поссорились. Илья натушил картошки с мясом, допили вчерашнее сухое вино.

- Я сниму квартиру и останусь тут с тобой жить.

- Нет.

- Почему нет? Мне никогда не было так хорошо, как с тобой, я не хочу уезжать!

- Нет, мы так не договаривались.

- Какие договоры? Мы же любим друг друга, я не могу, я не хочу без тебя!

- Не гони лошадей! Надо по-человечески. Я – мужняя жена, ты – женатый человек. Я уже жалею, что встретилась вот так с тобой.

- Ты жалеешь? Не надо было? Не надо было мне прилетать? Ты не хочешь меня видеть?

- Хочу, но давай не будем торопить события!

Он в ярости покинул кухоньку и улёгся спать на диване, отвернувшись к стене. Галя тихо устроилась на кресле-кровати. День с новыми впечатлениями, непривычно-долгими прогулками, и вино так подействовали, что она словно провалилась, и снов не видела.

Утром, едва увидев, что она проснулась, Илья встал на колени и подполз к её креслу.

- Прости, - улыбаясь, сказал он, - прости дурака. Давай этот последний день проведём как надо.

- Конечно!

И он поцеловал её, легко коснувшись губ. Ей так захотелось обнять его, прижаться к нему всем телом, но он уже ушёл, гремел посудой на кухне.

И был новый день. Они гуляли, со скоростью Гали, то есть черепашьей скоростью, по старинным улочкам, с резными деревянными крылечками и наличниками, и фотоаппарат Ильи пополнился новыми дивными снимками. Они сидели в кафе, он пил чай без сахара, а она кофе с молоком и ела пироженку. Ему, к сожалению, нельзя было сладкое.

Они не могли наговориться, наглядеться друг на друга. Галя, если честно, страшилась предстоящей ночи. Если он снова подступит к ней, то она вряд ли устоит. Но, к счастью, к вечеру почувствовала женское недомогание, а в такие дни она и с родным мужем ложе не делила, не то что с чужим.

Приступы угрызений совести налетали на неё мимолётно, но как-то всё растворялось ощущением тихого, безграничного счастья. От того, что Илья рядом, никакого напряжения, томления она не испытывала, но тяга обнять его была постоянной.

Утром следующего дня она проводила его до двери, и долго потом зябла на лоджии, смотрела, как он уходит.

Он потом написал ей СМСку, что предчувствует крушение самолёта, что они больше не увидятся, что он не хочет без неё жить.

«Как ты не понимаешь, - ответила она ему, - у нас только всё начинается. Всё впереди, понимаешь? Всё будет хорошо!». Он более-менее успокоился.

Самолёт долетел благополучно, а Галя встретила дочку, потом уехала домой. Всё вернулось на круги своя.

Илья прилетел домой, к жене. Переспал с нею, и она, зная, что он летал куда-то, как она подозревала «к какой-то бабе, а не в командировку», поняла, что ничего с этой бабой не было. И успокоилась. Мало ли куда он там летает. Главное, что, как приблудный пёс, возвращается домой.

Так уже было. Однажды Илья ушёл к другой женщине. Прожил с нею три дня. А потом та сказала, что ничего не обещала. Она разводилась с мужем-алкоголиком, и решила таким образом, через Илью, сбросить накопившееся напряжение. А потом отбросила его, как ненужную тряпку.

Илья вернулся домой, как побитый пёс. Сталина приняла, простила. Безусловно, много-много раз припомнила бы позже ему эту измену. Но он отправился в храм и принял Святое Крещение, а потом заявил, что грех смыт. Отвертелся.

В этот раз он вернулся подавленным, но, похоже, не согрешил. Стареет муж. И никуда он от неё не денется.

Глава 34. Бомж по собственной воле

Галина не ревновала Илью к жене. Она знала, что там ничего не изменится. Сталина была и будет всегда непоколебимо правой, без страха и упрёка, с кристально чистой душой.

В далёкой юности она, симпатичная полногрудая девушка, сама пришла к Илье. И хотя он был влюблён в тоненькую темноглазую девочку, которая играла с ним на сцене школьного театра, не смог устоять перед телесными чарами Сталины. Они переспали.

Вскоре его забрали в армию, на целых три года, а Сталина явилась жить к его матери с бабушкой, заявив, что она - невеста их сына. Сам Илья не отказался, да, виноват, обесчестил девушку, согласен жениться.

Глубоко интеллигентной матери Ильи невестка не слишком нравилась, но она смирилась. Сталина была родом из пьющей семьи, главной мечтой было выбраться из нищеты, разрухи, пьяного беспредела. И она сделала это.

Илья вернулся, сыграли свадьбу, один за другим родились дети. Бабушка давно умерла, а мать Ильи тяжело заболела. Она сгорела быстро, за полгода, от рака. Умерла, чего Илья себе никак не мог простить, в больнице, не на домашней постели. Он тогда, чтобы обеспечить семью, мотался на двух работах. К матери заглядывал нечасто, а уж о том, чтобы забрать болящую домой, и речи не было. Сталина сказала, что ухаживать за свекровью не может.

После смерти матери Илье с семьёй досталась её трёхкомнатная квартира. Дачный участок они приобрели сами, и горбатились на нём все выходные дни. Но в последние годы Илья, особенно после инфаркта, избегал тяжёлой работы. «Отлынивал», говорила Сталина. Очень ей это не нравилось.

Вот и в это воскресенье. Нужно было поправить завалившийся забор, а он снова вознамерился сидеть дома, смотреть в своё компьютерное «очко», выглядывая очередную бабу. Чтобы снова свалить к ней, а потом виновато приползти домой.

Конечно, Сталина устроила грандиозный скандал. Илья собрал сумку и ушёл из дома. Сын доложил, что он обосновался в подвале у себя в больнице, где он работал. Там была жилая комнатка, в которой недавно жили строители. Была кровать, стол с электроплиткой, какая-то посуда, раковина и кран, из которого текла холодная вода. Вполне жилое помещение, только окно забито досками и замуровано старым матрасом.

Начальница Ильи сказала, что тот может жить здесь, сколько захочет. Распорядилась выдать ему новый матрас, пару одеял, подушку и комплект свежевыстиранного постельного белья. Илья трудился в больнице неофициально, ремонтировал такое оборудование, которое никто бы, кроме него, не починил.

Сын побывал у отца в больнице. Вернуться домой не уговорил, но помог закатить из коридора в подвальную комнатку списанный холодильник. Илья потом его отремонтировал, и холодильник начал холодить лучше прежнего. А сын вернулся к себе домой. Он с семьёй и детьми давным-давно жил отдельно, у него был свой процветающий бизнес.

На связь с Галей Илья выходил через больничный компьютер. После рабочего дня, когда этажи пустели, пробирался в компьютерный кабинет, от которого у него были ключи, и писал Гале письма.

Рассказал, где он сейчас живёт. Что всё прекрасно. Залудил-отремонтировал кастрюльку, что осталась после рабочих. Варит себе овсяную кашу, супы из пакетиков. Закупил овощей… Что ночью прохладно, мёрзнет иногда.

Гале, конечно, это чрезвычайно не нравилось. Ему ж не двадцать лет, чтобы уходить из дома! Немолодой, болящий человек! Жена и в ус не дует, она не собирается его возвращать. Сына сам Илья не слушает.

«Хорошо, - написала Галя, - первым делом купи обогреватель. Тебе ни в коем случае нельзя мёрзнуть!».

Илья купил, масляный, и спал, наконец, в тепле, очень довольный, что так всё хорошо устроилось.

Только Галю это не успокоило. Почему он должен жить, как бомж под забором? Может быть у начальницы настроение изменится, и она попросит ремонтника своего покинуть помещение? Или начальство сменится? И вообще, разве это дело, жить в подвале? Помыться негде, ходит в общий туалет… Он что, на свой тёплый угол не заработал? Сам выстроил дом-дачу, и квартира досталась от его матери. Галя не находила себе места.

Когда Илья снова завёл речь о разводе, Галя написала: «Разводись! И сделай так, чтобы у тебя было своё жильё. В подвал жить к тебе я не поеду». И подумала – даже если я по какой-то причине не смогу с тобой быть, у тебя будет однокомнатная, но своя, нормальная квартира. И никто не сможет обидеть тебя, на старости лет.

Илья подал документы на развод. Сталина была в ярости.

Глава 35. Откат

У Гали своих событий было – выше головы. В разговоре с Димочкой, когда он дозвонился из армии, Галя сказала:

- Дим, я решила уйти от твоего отца.

- Куда уйти?

- Не куда, к кому. К фотографу Илье, помнишь, я о нём рассказывала?

- К этому? Я его убью!

- Не убивай его, Димочка, он хороший…

- Так. Дай слово, что не будешь ничего предпринимать, пока я не вернусь. А там всё решим.

- Хорошо. Я тебя дождусь.

Да, нужно было дождаться сына. Чтобы он вернулся не на пепелище, а домой. Ещё предстоял неприятный разговор с дочерью. Галя как раз была в городе, был талон на приём к областному ревматологу.

- Что это ты выдумала, мама? Он же старый! Ты что, не могла помоложе найти?

- Да я и не искала, дочка. Он сам нашёлся.

- А как же папа?

- Пусть живёт, как хочет. Вон, недавно как на Маруську внимание обращал.

- Ты сама виновата, зачем эту Маруську притащила в дом? Чем папа плохой? Он не пьёт, не таскается, всё старается для дома делать! Мама, твой Илья – это блуд! – и дочка расплакалась.

У Гали разрывалось сердце. Она пошла туда, где душа всегда обретала покой.

В кафедральном храме было тихо, только потрескивали свечи, с икон смотрели строгие, скорбные лики. Галя ходила, прикладывалась к ним, шептала, плакала. Из боковой двери вышел пожилой незнакомый священник.

- Батюшка, благословите… Можно с Вами поговорить?

- Слушаю.

- Я решила от мужа уйти…

Она торопливо, словно боялась, что священник уйдёт, а она не успеет сказать главное, рассказывала о своей многолетней болезни, и в доказательство показывала свои руки с искривлёнными пальцами. Говорила о том, что муж забросил её, на просьбы не откликается, что она не слышит доброго слова, что умирает от холода, что живут по разным комнатам, что нашёлся тот, кто пожалел её и готов принять такой, какая она есть, сам инвалид…

- Из-за Вас родной муж пойдёт в ад, - жестко сказал священник, - Вы его отправите туда своими руками. Не смейте уходить. Терпите, до последнего, смиряйтесь, молитесь. Спите вместе, сама идите к нему.

Он вынул из кармана пузырёк, помазал ей лоб маслом, благословил крепкой рукой, и ушёл.

Позвонил воодушевлённый Илья, и она, сквозь слёзы, объявила ему, что не будет им жизни вместе, и что она возвращается к мужу.

Слава Богу, что у Ильи не случился очередной удар, но вынести эту новость, ничего не делая, он не мог. Он отправился в суд, забрал заявление о разводе. Потом позвонил Сталине, спросил, не против ли она, если он вернётся? Та ответила:

- Приходи.

Он купил огромный букет роз и отправился домой. По правде сказать, подвальная жизнь ему изрядно надоела. И не мылся давно, и питался невесть чем, и вообще…

Домой Галина ехала тихая, погасшая, словно на похороны. Вечером отправилась к мужу.

- Андрюша, давай поговорим?

- А? Чего тебе?

- Что мы всё по разным комнатам… Давай вместе…

- Да отстань ты от меня. Стоны твои слушать. Живёшь у себя, и живи, меня не трогай.

И Гале стало смешно. Помирилась, называется. Она выпрямилась и вышла из комнаты.

Глава 36. После грозы

- Отец Виктор, я была в кафедральном соборе, и один священник мне сказал…, - Галина пересказала свою беседу с незнакомым старцем своему батюшке.

- Это, наверное, отец Андроник, из монашествующих, - задумчиво проговорил отец Виктор, - не надо было к нему ходить. Он не знает Вас, Вашу ситуацию, Вашего мужа. А я знаю. Ничего больше не предпринимайте, положитесь на волю Божию. Пусть всё идёт, как идёт. Из течения дел и увидите, как Вам поступать.

И благословил отеческой рукой.

Галя успокоилась, утешилась. Из писем Ильи она знала, что тот снова дома. Что приезжала его дочь, строго отчитала отца за уход из дома, а мать за то, что приняла бродягу обратно.

«Её ли дело судить мать и отца!» - подумалось Галине.

Илья писал о том, что посмотрел в лицо своей дочери, и понял, что она – вторая Сталина, такая же напористая, бескомпромиссная, и надо ли удивляться, что развелась с Володей, и следующие мужья не задерживаются.

Галя с Ильёй болтали в письмах, как давние знакомые, он по привычке рассказывал ей, что творится на работе, обсуждали коллег по фотосайту и чужие работы, спрашивали друг друга о здоровье, им всё было интересно и нужно. И оба понимали, что нынешнее затишье у Ильи дома – это перед грозой. Уже клубятся тучи и погромыхивает на горизонте. Уже прорезают синеву туч красные злые всполохи.

И грянула буря. Снова Сталина устроила грандиозный скандал, припомнив обиды старые, нынешние и будущие. И снова Илья, собрав трясущимися руками сумку, и прихватив документы, покинул дом. Он явился в суд, во второй раз подал заявление на развод. И поговорил, по совету Гали, со своим священником-духовником.

- Вам нужно своё жильё, - серьёзно сказал отец Пётр, - попросите сына, пусть купит Вам однокомнатную квартиру, а Вы перепишете свою долю квартиры и дачу на него. Если не согласится, пригрозите, что продадите свою долю заезжим таджикам или узбекам, и мало им от этого сожительства не покажется.

Илья поговорил с сыном, тот согласился, и они принялись просматривать объявления по продаже квартиры. Одна квартира буквально сорвалась с крючка. Маленькая, но ухоженная, в центре города. Уже согласовали продажу с риелтором, но на другой день хозяева отказались. Объявление вновь появилось в газетах, только цена значительно выросла. Таких денег сын Илье дать уже не мог.

Поиски продолжались, Сталина бесилась, Илья жил в подвале, помолодевший и окрылённый. У Гали должен был скоро прийти сын из армии, и она обещала подать на развод. Если нет, то, казалось ему, он умрёт, больше ему незачем жить. Вот такие мексиканские страсти разворачивались в их жизни.

В середине осени вернулся сын Галины и Андрея. Дима был – словно ёжик, настороженный и колючий. Впрочем, отмяк понемногу.

На мать смотрел с сочувствием. Она совсем исхудала и ослабла. Давно уже не шила, ходила по стенке, с трудом, и седые пряди выбивались из-под платка. Оживлялась только, если звонил Илья.

Вот и сейчас. Дима сидел за компьютером. Мать ответила на звонок. Он убавил звук, прислушался.

- Как ты? А нога? Есть ли объявления? Что сказал сын? – голос матери окреп, зазвенел, - у меня всё хорошо, хожу потихоньку. Да, Димочка вернулся, слава Богу! И Светланка приезжала, у неё всё в порядке. Да, я понимаю…

Дима снова прибавил звук и погрузился в компьютерную игру. А вечером вдруг сказал матери:

- Ты уже душой вся там, у Ильи своего. Уезжай к нему. Может, поживёшь ещё.

- А ты к нам приедешь потом?

- Приеду.

Глава 37. Трудный месяц

Андрей курил в печку на кухне. Галя приплелась, устроилась на диванчике.

- Я с тобой развожусь, Андрюша.

- Чего это удумала? – помолчав, не глядя на неё, ответил муж. Он покраснел, сигарета приплясывала в руке.

- Ничего. Не могу больше так жить.

- К Светке поедешь? Посмотрю, как ты расцветёшь. Детей бы пожалела.

- Они знают.

- А что люди скажут?

- А мне всё равно, что скажут.

Он сплюнул в печь.

Это был самый страшный месяц в её жизни. Разводной.

Галя вызвала Марусю, без неё она бы не дошла ни до суда, ни до других организаций, где выдавали справки. Доехали на такси. Маруся помогала, как могла. Гале было нестерпимо стыдно, ей казалось, что все на неё смотрят, как на преступницу или полную дуру. Разводиться с таким представительным, положительным мужем! На людях-то Андрюша был само обаяние-очарование.

Дома она рухнула без сил. Андрей явно психовал. С грохотом валил дрова, шугал несчастную кошку. Вот кого жаль! Надо попросить Марусю, чтобы забрала Муську к себе.

Таким злобным Галя мужа ещё не видела. Поэтому намерение рассказать о том, что она уезжает не к дочери, а к Илье, завяло, не успев расцвести. Ночью Гале приснилось, что Андрей убивает её, и она проснулась с колотящимся сердцем, обливаясь потом.

Ко всему прочему, ноги-руки, спина и живот Гали покрылся какими-то волдырями, пришлось ехать в больницу, к дерматологу-венерологу.

- Чисто на нервной почве! – сказала та, - что у Вас случилось?

- С мужем развожусь, - виновато ответила Галина.

- Ну, всё понятно! – бодро отозвалась врачиха, - удачи!

Тем временем Илье повезло. Нашлась квартира, на окраине его подмосковного городка, ровно по стоимости, которую он мог себе позволить. На первом этаже двухэтажного сталинского дома. Из минусов было то, что в квартире не было горячей воды, и проживали там пьяницы, которые пару раз устраивали пожары. То есть бомжатник был ещё тот. Из плюсов было то, что дом был крепкий, кирпичный, с высокими потолками, и, главное, в квартире было две комнаты! Убитая, но двушка!

Илья немедленно сфотографировал дом внутри и снаружи, выслал снимки Гале, и она согласилась. Сделку оформили. Единственное, жильцы попросили пару месяцев, чтобы выехать. Илья дал согласие подождать.

Он продолжал обитать в подвале, понемногу перевозя из бывшей квартиры вещи – компьютер, книги, диски, из одежды что-то. Старался бывать дома, когда Сталина уезжала на дачу.

А в доме у Гали метался, словно синее пламя газовой горелки, Андрей. Он не знал, как переварить новую ситуацию. Дима пропадал у друзей, старался поменьше бывать дома. Андрей же, напротив. Что-то с ним странное творилось. Начал активно изучать компьютер, который стоял в Галиной комнате. Вокруг Гали кружился.

- Смажь мне спину зелёнкой, - попросила она, - не могу прыщики достать. И протянула ему спичку с ватой и бутылёк. Он начал с силой тыкать в волдыри. Галя взвыла:

- С ума сошёл? Больно же! – и отобрала спичку и лекарство.

«Совсем с крыши съехал от злости своей», - бормотала она. Сердце её разрывалось от горя. Ей казалось, что поток, в который она ступила, несёт её к водопаду. Как ей хотелось порою, чтобы Андрей опомнился, пришёл бы к ней в комнату, сказал бы, что никуда её не отпустит, что она нужна ему, пожалел бы и прижал к груди. И всё было бы чудесно, не нужно было бы уезжать…

Ей было до жути боязно отрываться от сегодняшней жизни. От этого дивана, комнаты, окна, за котором сменялись времена года. Смерть семьи, разрыв – это невыносимо страшно. Никакой радости от предстоящих перемен она не чувствовала, только обречённость. Ей всё казалось, что Илья тянет к ней руки, вытягивает её из дома. А Андрей помогает ему в этом, подталкивая, выкапывая из родной почвы.

Иногда Галине думалось, что она одна виновата в том, что происходит. А порою, что нет в ней никакой вины. Наконец, она махнула на всё рукой. Неси, поток. Здесь она долго не проживёт, это ясно. Жалеть её и поддерживать муж не собирается. Здоровье стремительно ухудшается, силы иссякают. Надо пожить, хотя бы ради детей.

Кое-как закончился этот жуткий месяц, и супруги Клёновы поехали вместе, на своей машине, в суд.

Вёл заседание немолодой бесстрастный судья-бурят.

- Давно живём по разным комнатам, семьи практически нет, - сказала Галя.

- Вы согласны на развод? – спросил судья её мужа.

- Да, согласен, - ответил Андрей. Он кривился от отвращения и презрения к ней, Галине, которая так опозорила его на весь свет. Домой, тем не менее, приехали вместе.

- А теперь я расскажу тебе, - сказала бывшая жена, - куда я на самом деле уеду.

Андрей уселся в кресло напротив, с интересом уставился на неё. Давненько они так не разговаривали, легко, по-дружески. Ну совсем как сто лет назад, в общежитии, когда он, деревенский паренёк, приходил в гости. У неё мелькнула мысль, что даже сейчас можно всё вернуть.

- Я уеду в Подмосковье, к Илье, фотографу.

- Это тому, старому, с бородой? – Андрей нервно захохотал, - так он поди и не мужик уже. Ладно, я посмотрю, как ты приползёшь обратно.

Андрюшины злоба и обиды жгли его изнутри.

- Ничего, - ответила Галя, - всё у нас будет хорошо.

- А, баба с возу – кобыле легче. Я тоже один не останусь. Вон Вера приехала, сейчас без мужа, видная женщина!

Вспомнил, что Галя когда-то ревновала его к Верке, решил зацепить. Ничего не получится.

- Женись, если хочешь. Свободен теперь. А что, лучше было бы, если бы я умерла?

- Лучше было бы.

- Не тебе решать, - и Галя поднялась, давая понять, что разговор окончен.

Но ещё одна фраза прозвучала в этот день из уст Андрея. То ли от досады, то ли искренне.

- Хорошо, что я не согласился с тобой венчаться. Ты бы не смогла от меня уйти.

К вечеру у Андрея дико поднялось давление, и Галя вызвала скорую. Врач поставил укол, прописал таблетки. Галя принесла и оставила на столике у кровати свой тонометр, что подарил Дима. Пусть останется у Андрея, ему нужнее.

Глава 38. И свет, и тень

Стучали, погромыхивали на стыках колёса. Поезд «Владивосток-Москва» шёл через всю страну. На вагонах лежал снег. И вся страна лежала под снежным покрывалом, с редкими проплешинами. Утрами искрилось солнце, островерхими щетками пролетали мимо леса, из деревенских труб плыли в небо клубы розового дыма. Красота была необыкновенная.

Галя не отрывалась от окна. Впервые уезжала она так далеко от родного дома. Да где он теперь, родной дом? На ближайшие пять суток вот это купе – её дом.

Илья принёс горячий чай в стеклянных стаканах и металлических подстаканниках. Надо же, вроде вся страна в общественных местах перешла на пластиковую посуду. А тут – диковинные стаканы, в которых янтарно светился чай. Илья светился ещё больше. Он без устали старался накормить Галю вкусненьким. То покупал у бабуськи на перроне рассыпчатую горячую картошку и маринованные огурчики, то приносил пакет с настоящими байкальскими омулями. Для себя захватывал бутылку пива.

Он был необыкновенно оживлён, словно именинник. Но изредка в его чистых, голубых глазах промелькивало беспокойство: не снится ли ему эта дорога и драгоценная его Галя, не исчезнет ли? Нет, не исчезнет. Она сама ясным взором вглядывалась в его помолодевшее лицо, и была необыкновенно красивой, не подозревая об этом.

Целые сутки ехали вокруг ослепительного, с голубыми островками чистого льда, Байкала. Поезд нырял в тоннели, выныривал. И снова в дымке таяли горы, на берегу сверкали изумрудно-бирюзовые ледяные торосы.

Илье с Галиной повезло! За всю долгую многодневную дорогу к ним в купе никого не подселили. Соседние купе покидали пассажиры, в них вселялись новые. А у них, и правда, был свой временный дом на колёсах, свой мир.

Воспоминания, конечно, тащились следом, и всё норовили куснуть Галю за сердце. То до боли становилось жаль Димочку и Светланку, как они теперь без неё? Жаль кошку и собаку, покинутый дом, обжитый, знакомый до последней половицы. Жаль Андрея, который будет приходить в пустой дом. Душа болела, по-настоящему, до слёз. В такие минуты Галя не видела, что там, за окном. Илья не трогал, не тормошил её, просто старался укрыть одеялом, чтобы от окна не дуло…

Так и ехали – свет-тень, грусть-радость, боль-тишина.

Из родного посёлка в город Галю увёз Димкин друг. Они с сыном загрузили в машину две объёмные, тяжёлые сумки. Это было всё, что Галя взяла с собой. Самые необходимые вещи, обувь, документы и фотографии, иконки и молитвослов…

В городе их встретили Света с другом Костей, тот тоже вернулся из армии. Вечером приехал Илья.

Они все вместе – Галя, Илья, Дима, Светочка и Костя посидели за столом. Света всё смахивала слёзы. Переночевали, и на другой день проводили Илью с Галей на поезд дальнего следования. Попрощались…

Димочка вернулся домой, к отцу.

- Хоть ты меня не бросай, - сказал тот.

Много чего терзало сердце Галины, и не расскажешь никому. Но рядом с Ильёй, к радости её, было очень тепло. Он был ранимым, но очень чутким человеком.

В Москве их встретил Володя, зять, бывший муж дочки Ильи. Он помог погрузить тяжеленные сумки в машину, и увёз «молодоженов» в их городок, на севере Московской области. Подкатил к больничному корпусу, и Галя впервые увидела подвальное жилище Ильи. Пахло плесенью, но горел свет, было тепло, было на чём спать, на чём сидеть, и плитка, и вода в кране. Быстро приготовили еду, и потом отсыпались с дороги на полутораспальной кровати.

Так как Илье было тесновато, занесли из коридора предназначенную на выброс медицинскую кушетку. Начальница дала матрас, и устроили вполне просторное ложе.

Как им нравилось спать в обнимку! Такой счастливой Галя была разве что тогда, когда детишки её были младенцами и спали с нею. Она их кормила грудью и перетаскивала повыше, на подушку. Они сопели под ухом, теплые комочки, и благодать была на сердце.

А теперь большой и тёплый Илья спал рядом, а Галя чувствовала себя ну совершенно довольной. Она не уставала удивляться тому факту, что Илья совершенно не раздражал, не отталкивал её. Все его привычки только умиляли её.

Вспоминала, как Андрей мог зайти в её комнату, разуться и уйти, оставив ботинки с вонючими носками. Это невозможно выводило её из себя. Она уносила двумя пальцами ботинки с носками в прихожую. Не терпела ни одной его вещи на своей территории.

А одежда Илья вызывала в ней… нежность. Она, пока он был на работе, могла обнять его рубашку, и так сидела, будто он был рядом. Это было необъяснимо.

Глава 39. Новое жильё

Они приехали 23 февраля. А на другой день уже побывали в ЗАГСе и подали заявление. Через месяц их расписали. Галя взяла фамилию своего нового мужа.

На работе у Ильи женщины собрали небольшой стол. Любопытно было им, что за новую жену привёз их коллега. Поудивлялись, поахали, посплетничали потом вдоволь.

Галя в то время исхудала, при росте 164 см. была весом 56 кг. Через несколько лет, после гормональных лекарств, поправилась на двадцать килограммов. А тогда её ветром качало.

Несколько месяцев они с Ильёй прожили в подвале. Тяжело было без окна. Галя даже пыталась расковырять уголок у забитого подвального окошка. Но всё равно до света не добралась.

И душновато было в их норе, берлоге, пещере. Поэтому с таким удовольствием выбиралась она погулять на улицу. Стоял стеклянный март. Таяли снега. Столько снега Галя никогда не видела! Удивляли голубые ели, незнакомые деревья, кустарники. Серые вороны – в Забайкалье были только чёрные.

По выходным они с Ильёй ходили в монастырь, вечером на Всенощную, а утром на Божественную Литургию. Вскоре бабусечки и церковные служки, и сами священники начали к ним привыкать, приветствовали. Галя выбирала место у лавочки, чтобы сесть, когда ноги совсем устанут. Бабушки жалели её.

Это было чудесное время, душевная боль Гали поутихла. С детьми она разговаривала каждый день, посылала после пенсии большую часть денег дочери. Та вроде бы примирилась потихоньку с выбором матери.

Илья с Галей придумали себе развлечение. Они обитали в хозяйственном блоке, с кучей офисов, а на верхних этажах были отделения: терапевтическое, кардиологическое, травмпункт. Вечерами, когда нижний этаж закрывался, они, имея ключи от компьютерного зала, приходили в этот зал, запускали рабочий компьютер, к которому был доступ у Ильи. По очереди заглядывали каждый в свою электронную почту, на фотосайт, и так далее. А потом вместе смотрели какое-нибудь кино. И очень были довольны.

Но не всем работникам административного этажа нравилось, что новая семья тут обосновалась. И они не считали нужным скрывать это. К тому же ещё была проблема – очень трудно было мыться. Илья с Галей грели воду на плитке, наливали воду в таз, мыли головы, сами как-то споласкивались… Особенно неприятно было то, что приходилось ходить в общественный туалет. Поэтому, когда жильцы из купленной Ильёй квартиры, наконец-то, выехали, Галя была в восторге.

Новое жилище встретило их ужасным запахом прокуренных стен, полным беспорядком, ворохом старых вещей, тряпок, мусором, грязью. Бомжатник был настоящий. Но сквозь немытые стёкла светило солнце! Был продавленный диван, а в другой комнате стояла пара старых кроватей. По старинному шифоньеру обитало в каждой комнате, на кухне красовалась заляпанная газовая плита, был стол с жуткой клеёнкой, повсюду жались к стенам ободранные стулья. Не было горячей воды, вместо газовой колонки темнело грязное пятно. Ванна была желтой, в потёках. Стены туалета украшали картинки с полуголыми девицами, которые Галя немедленно сорвала, желтел унитаз.

Но тараканов не было! И лился солнечный свет, и окна можно открыть, впустить весенний воздух! А как соседи обрадовались, что заехала новая приличная семья!

Гале, несмотря на разруху, так понравилось новое жильё, что она сказала:

- Ночевать будем тут!

Пока Илья с приятелем-коллегой ездили за вещами, Галя, хотя у неё вместо запаса сил был только энтузиазм, взялась за уборку.

После того, как она набила несколько мешков мусором и помыла пол в большой комнате, нацепив на швабру чью-то драную футболку, дышать сразу стало легче.

Нет, возвращаться в обжитый, но опостылевший подвал она больше не хотела. Хотя Илья совсем от него не отказался, сделал рабочий кабинет, отдыхал в обед. А порою, чтобы успеть к ранней Литургии в монастыре, супруги оставались там ночевать.

Потихоньку квартира преобразилась. Мусор исчез, шкафы промыли, стулья и столы тоже. Единственное, что не стал отмывать Илья – это газовую плиту. Он купил новую, а старую, аккуратно разобрав, унёс на помойку.

На диване вдвоём спать было трудно, мешала яма посередине. Илья начал ещё одну грандиозную эпопею. Он появился в своей бывшей квартире, у бывшей жены, заявил, что забирает свои вещи. Сталина пошумела, но уступила. Илья привёз свой диван. Потом ещё целую неделю вечерами перевозил коробки и мешки. Спальник, палатку, книги. Сталина отдала какое-то постельное бельё, подушки и одеяла, что-то из посуды.

Две старые разбитые кровати с провисшими сетками и прожжёнными матрасами он разобрал и выбросил, но зато купил через интернет одну двуспальную, почти новую, установил в спальне. Эта кровать, с ортопедическим матрасом, очень понравилась обоим.

Холодильник, воскрешённый Ильёй, привезли из подвала. Он работал на совесть. Квартира всё больше и больше обретала жилой вид.

Глава 40. Их тёплый мир

Как же она любила своего мужа! Вся нежность, которая была задавлена годами, не находила выхода, теперь могла быть выплеснута, излита на Илью. Проходя мимо, Галя неизменно гладила мужа по голове, по спине, он ловил её руки, целовал их, прижимал жену к себе.

Они спали в обнимку. Или отвернувшись, но непременно касаясь друг друга.

Он утром уходил на работу, а она до его ухода успевала сварить что-нибудь и приготовить стеклянную банку с завинчивающейся крышкой. Обедал муж на работе. Так ждала его возвращения, что не могла усидеть дома, за полчаса до его прихода начинала собираться. В любую погоду, хромая, останавливаясь и переводя дыхание, она спешила навстречу Илье, спускаясь с горы, переходя через объездную дорогу с летящими на дикой скорости машинами – это всегда было страшно. Потом шла через рощу, удивляясь и восхищаясь. Столько интересных деревьев, цветов, птиц!

Они издалека видели друг друга и радовались – успевали за день очень соскучиться. Обнимались, и потом сидели на лавочке, отдыхая.

Быт ещё не был устроен. Не было горячей воды, приходилось нагревать на газовой плите вёдра с кипятком, и потом мыться по очереди в тазах. Поперёк ванны Илья сделал две лавочки. На одной стоял таз и ведро с водой, на другой можно было сидеть.

Гале всегда трудно было забираться в ванну, и потом выбираться из неё. Илья приходил на помощь. Он, если бы мог, вообще унёс бы жену на руках, закутав в полотенце, но, сердечнику и диабетику, это было ему не под силу.

Так они и жили, и им никогда не было скучно друг с другом. То разговаривали до полночи, то смотрели кино. Фотографировали окрестности и потом обрабатывали фото. У каждого было по компьютеру. И по фотоаппарату – Илья купил ещё один на фоторынке. Им всегда было о чём поговорить, и всё они старались делать вместе.

Потихоньку отремонтировали кухню. Отодрали старые прокопчённые обои и наклеили новые. Постелили новый линолеум. Илья не стал выкидывать старые шкафы, а отмыл их с помощью хозяйственного мыла до почти нового состояния.

Повесили новые шторы. Кухня преобразилась. А когда купили новую стиральную машинку-автомат и посудомоечную машину – вообще стало управляться с домашними делами не только приятно, но и удобно.

Никогда Галя не получала столько внимания и заботы, и со страхом думала иногда, что это не может продолжаться вечно. Что не заслужила такой милости, и без конца благодарила Бога в молитвах.

Илья не ограничился домашними заботами. Он записал жену на массаж, и сам ездил с нею. Она побывала у ревматолога и встала на учёт, получила новые назначения. Они вместе с мужем прошли обследование. Ездили в МОНИКИ в Москве.

И в терапии Галя лежала не раз. Тогда Илья не уходил домой, а ночевал в этом же здании в своём подвале, и она могла спускаться к нему в гости, к радости обоих.

Как-то они поехали в гости к родственнице Ильи, Клавдии, матери зятя Володи. Жила Клавдия с сыновьями в посёлке на берегу реки Клязьмы. Добирались супруги на электричке.

Дом у Клавдии оказался большой, деревянный, вокруг росли раскидистые яблони, поодаль – деревца вишни, сливы. Для Гали всё это было в диковинку.

Они прошли по деревянному настилу мимо глухо гавкающего, но добродушного пса. Илья потрепал собаку по голове. Навстречу вышла Клавдия, сухая, с седыми прядками из-под платка, с фартуком поверх платья. Цепким взглядом осмотрела тонкую фигуру Гали, ее чуть скуластое лицо с большими зелёными глазами, волосы, собранные в хвост, с нитями ранней седины. Пригласила в дом. Всё исподтишка разглядывала новую жену Ильи. А сам Илья был говорлив, оживлён, всё шутил.

Пришли сыновья Клавдии, Володя и Юра. Володя пристальным, как у матери, взглядом изучал Галю. А Юра был добродушен и отстранён. Он оказался художником. Тоже инвалидом, как Галина, только с другой болезнью, был он сердечником. Юра показывал ей свои картины. Они с Галей как-то легко и быстро нашли общий язык.

Ещё одна тёплая душа обнаружилась в этом трудном мире. Он и позже всегда радовался их приезду, взахлёб рассказывал Гале о своих новых пейзажах. Когда он умер, очень она плакала, и всегда молилась за него, как за своего родного.

В тот приезд Клавдия постелила Илье с Галиной на диване в зале, и потом всё как бы ненароком заходила в комнату, чтобы посмотреть, как они дружно спят вместе. Словно всё искала доказательства, что нет у них добрых супружеских отношений, что вышла замуж Галя за Илью по расчёту, чтобы перебраться из провинции поближе к Москве. Всё пыталась разглядеть в ней волчицу, а в Илье – простодушную обманутую овечку.

Галя быстро поняла её недоверчивость, и утром после завтрака ушли они с Ильёй, взяв фотоаппараты, на речку. По Клязьме ходили катера. В далёких зарослях на коряге застыла цапля. У берега плескались утки.

Красиво было, интересно, но поняли оба, что ездить сюда нужно как можно реже. Одна радость – намылись горячей водой под душем в душевой кабинке, домой вернулись чистые, с сумкой, набитой вареньями-соленьями.

Потом выяснилось, что Клавдия по-родственному общается со Сталиной. А что там хорошего в адрес Гали можно услышать? Ничего.

Глава 41. Житьё-бытьё Андрея

Андрей очнулся наконец. Прошло три месяца после того, как жена покинула дом. Пора было и возвращаться. Попугала его, и хватит. Дома грязно, голодно, пусто. Димка уехал на свою вахту. Приходишь в дом – как в склеп. Пыль повсюду, нежилым пахнет. Пару раз прибегала Маруся, мыла полы. За труды отдал ей Андрей старую шубу жены. Маруся исчезла, и кошку прихватила.

Уюта дому эти набеги не прибавили. Главное – стала мучить необъяснимая тоска. Андрей думал, что исчезнет больная жена – и ничего не изменится. А дом погас.

Не выдержал Андрей, отправился к приятелю. Его супруга как бы переписывалась с Галей, разведывала новости. Попросил её, превозмогая гордость, написать: «Галя, Андрей говорит, что соскучился. Возвращайся домой».

Через неделю пришёл снова, за ответом. Ответа не было. Зато увидел снимки жены. Она стояла в огороде, опершись на ручку граблей. И буквально светилась от счастья. Глаза сияли, волосы развевал ветерок.

На другом снимке стояла бывшая жена на берегу какого-то озера, кругом зеленела майская листва. Обстановка была другая, а выражение Галиного лица такое же, невыносимо довольное, помолодевшее.

Андрей грязно выругался. Жена приятеля бросилась его утешать, костеря Галю на чём свет стоит. Но радости это не прибавило. Домой вернулся Андрей в великой досаде и бешенстве. Успокоился только тогда, когда сам зашёл в интернет, написал в «Одноклассниках» на своей странице какую-то гадость о женщинах. Но позже всё-таки удалил.

На работе его принялись жалеть и опекать. Этим дело не ограничилось. Женская часть коллектива решила проявить материнскую заботу и срочно найти ему жену.

И она нашлась. Тамара. Из города, но бывшая деревенская. Тихая, симпатичная женщина, которую бросил муж. Прекрасная хозяйка, повариха. Андрея привели к ней в гости, и она, прежде чем потчевать его основным блюдом, поставила перед ним несколько видов салатов. Он был сражен. Не помнил, как давно так вкусно не ел. Разве что на поминках отца. Там вся деревня готовила блюда.

Прошло несколько месяцев. Тамара, оставив городскую квартиру сыну с невесткой, перебралась в посёлок к Андрею. Немедленно начала в квартире ремонт.

Вернувшегося с вахты Диму встретила ласково, и он как-то сразу принял новую жену отца. Без особой любви, скорее снисходительно. На столе теперь всегда была вкусная сытная еда, дома – чисто.

Приехали Светочка с Костей, тоже познакомились с Тамарой. Света потом рассказывала, как преобразился дом, не узнать. Появились обои вместо белёных стен, на окнах - тяжёлые блестящие шторы. Галины книги и журналы упаковали в коробки и унесли в гараж, потом забросили на чердак. Освободившийся шкаф и полку заняла посуда Тамары. Посуды у неё было много, всякой.

Папа, по словам Светланки, очень изменился. Стал говорлив, всё подшучивал и похахатывал. Ну это знала и сама Галина. Когда разговаривала с сыном по телефону, с некоторым волнением вслушивалась, как балагурит Андрей. Теперь он не один курил в печку, а вместе с новой женой.

Стирка теперь полностью была на Тамаре, мужчины только натаскивали воду и дрова к печам. Димке отдали дальнюю спаленку, Андрей с Тамарой обитали в зале, где остался Галин диван и появилась стенка, и зеркало с тумбочкой, уставленной косметикой.

Галины старые подруги писали ей обидчиво, что Андрей теперь повсюду возит новую жену, хвастается её домовитостью, стряпнёй, тем, что дома, наконец-то, всё как надо. Что Андрей и Тамара официально зарегистрировали отношения.

Галя отвечала им, что всё хорошо, что она рада. Хотя в сердце после этих писем ворочалась боль и необъяснимая грусть. То, что официально поженились – это правильно. Хотя Андрей перед расставанием обещал Гале, что, если женится, не приведёт жену сюда, оставит родительский дом Диме, чтобы Света могла гостить, и она, Галина.А почему он должен куда-то уезжать? Это его дом, пусть живут. Гале от них ничего не нужно.

Глава 42. Венчание

Иногда Илья с Галей приезжали на службы в дальний храм, к отцу Петру. Он считался духовником Ильи и всегда рад был его видеть.

Храм был необыкновенной красоты, Галя насмотреться не могла на прекрасные иконы, старинного письма, в деревянных, с позолотой, рамах. На убранство, живые цветы, на витые тонкие решётки на высоких окнах. После Пасхи они с Ильёй забрались на колокольню! Галя звонила, ей помогала девушка управляться с толстой верёвкой, привязанной к билу, и густой звук колокола обволакивал их, каждая клеточка отзывалась и вибрировала. Это было потрясающе! Помолодевший и счастливый Илья фотографировал их, а потом снимал пейзажи из проёмов колокольни.

Илья с Галей всё чаще стали приезжать на автобусе или такси в этот старинный чудесный храм, по благословению отца Петра фотографировали в церкви по большим праздникам. Галя быстро научилась обрабатывать фото, кадрируя, добавляя яркости, резкости, и отправляла по электронной почте священнику.

Илья купил подержанную машину, и после этого они стали ездить на богослужения к отцу Петру всё чаще.

Прошло полгода, как переехала Галя в городок Ильи, и вдруг отец Петр сказал им с Ильёй:

- А давайте-ка я вас венчаю?

- Не рановато ли, - откликнулся другой священник, помоложе, - надо бы подождать, лет пять.

- Я столько не проживу, - то ли в шутку, то ли всерьёз отозвался Илья.

Пригодился костюм, который покупал Илья на регистрацию брака, и Галины светло-кремовые блузка и юбка. Только белый, с блёстками, шарф купили в церковной лавке монастыря Галине, вместо фаты. Там же нашлись и венчальные свечи, полотенце с узорами по краям, две иконы – Иисуса Христа и Богородичная, Казанская…

На венчание позвали друга детства Ильи, тоже фотографа со стажем, Алексея. Свидетелями были зять Ильи Володя, он приехал со своей сожительницей, Раей. Отец Петр посмотрел на них... Свидетелями быть разрешил, а венчальные венцы им не доверил. В нужный момент надел венцы Илье и Гале на головы. Они стояли, боясь пошевелиться.

Оба супруга волновались и радовались. Для Гали в Таинстве Венчания был один очень страшный момент. Когда священник торжественно спросил, не обещалась ли она кому другому, она подняла глаза. Сам Иисус Христос смотрел с иконы прямо в её душу, и вспомнился Андрей. Это с ним она хотела прожить всю свою женскую жизнь, с ним хотела растить детей, сделать его счастливым, сделать их брак святым и вместе спастись. Это ему она обещала в душе быть вместе в горе и радости. И тут же поняла, что, если она объявит сейчас это, Илья может умереть от сердечного приступа, прямо тут, под иконами. Или получит такую рану, которую невозможно будет залечить. И она сказала: «не обещалась».

Много позже узнала, что Андрей уже вовсю ездил к Тамаре, и всё у них складывалось как нельзя лучше.

В конце Таинства всех троих, Илью, Галю и отца Петра накрыло такое ощущение неземной радости, ликования, благодати, что они все трое светились. Отец Петр сказал потом, что давно не было такого Венчания. Они словно оказались в светлом облаке.

Задумчиво смотрел на них атеист фотограф Алексей, настороженно – Володя с Раей. Происходило что-то для них необъяснимое. Пугающее даже.

После Венчания Илья с Галей не стали отмечать торжество, а уехали на своей старенькой машине за город. Стояли, обнявшись, на краю высокого карьера, смотрели на зелёное озерко внизу, на высокие тучи, и чувствовали себя одним целым.

Фотографии получились прекрасными. Позже супруги просматривали их, и говорили друг другу, что, если бы их воля, они венчались бы каждый день.

Глава 43. Свадьба дочери

Прекрасная новость обрадовала Галину. Светлана закончила университет, и они с Костей решили пожениться. И – завертелось. Дочка хотела всё по высшему разряду. И красивое платье, и красивую регистрацию с кучей гостей, и свадебный банкет в ресторане. Только вот Галя, к огорчению своему, финансово помочь им не могла.

Деньги дочь с зятем нашли, от Ильи с Галей требовалось только приехать. И они отправились в путь. На поезде, через всю страну.

Теперь они в купе были не одни, пассажиры менялись, но супругов это не очень напрягало. Галя была рада, в предчувствии, что скоро увидит родные места, дочку и сына.

Свадьба была чудесной, молодежной, весёлой. Галина была счастлива. Увидела всех своих родных, Илья был рядом, защита и опора. Молодёжь приняла его благодушно, он много фотографировал. Андрей познакомился с ним, пожал ему руку. А бывшую жену чуть не прибил, резко отпустив тяжелую ресторанную дверь. Галя шла следом, думала, он подержит тяжеленную створку на пружинах. А он, раскрыв до предела, отпустил. Ладно она, тихоход, успела остановиться. Дверь захлопнулась перед носом с такой силой, что штукатурка посыпалась сверху. После этого она держалась от бывшего подальше.

Хотя попозже, когда Галя взяла из рук Ильи фотоаппарат, отправилась поснимать Диму со Светой, Андрей подскочил вдруг, вклинился между детьми.

- А меня! Меня тоже!

Увидев эту сцену, Тамара дернулась и отправилась на первый этаж, покинув банкетный зал. Сестра Андрея, Альбина, пышка в поблёскивающем синем платье, поспешила за ней, остановить и утешить.

Андрей, увидев, что новая жена куда-то испарилась, даже бровью не повёл, остался рядом с ними. Галя сама оставила их, ушла к Илье. Они танцевали вместе, обнявшись, и так было хорошо. Илья с нею, дети неподалёку, что ещё нужно…

В этот приезд побывали у старенькой Галиной мамы. Отчим давно уже скончался, она жила у одной из младших дочерей, была у неё своя комнатка.

- Давай заберём твою маму к нам? – предложил Илья, - будем за ней ухаживать?

Но мама не согласилась. Она, подслеповато щурясь, всё рассматривала Илью, гладила его трудовые руки, и сказала позже:

- Галочка, я рада за тебя. Хороший человек.

- Благословляешь, мам?

- Да. Живите дружно, берегите друг друга.

Галя прижала к сердцу её белую голову на слабой шейке, и они долго-долго сидели так вдвоём, их никто не тревожил.

Обратный путь от Читы до Москвы купе занимали вчетвером – Илья с Галей и молодожены. Отдохнув, молодые вместе с Галей отправились в Петербург. Илья не поехал, и очень его в этой поездке не хватало Галине.

В Питере они были первый раз, и удивительно повезло. Нашлась давняя Галина подруга, которая сопровождала молодых, а прежде всего – саму Галю, по памятным местам. А потом ещё круче, объявилась Галина двоюродная сестра, тоже приехала погостить в северной столице. Хотя ноги Гали страшно уставали от экскурсий по музеям, храмам и площадям, она никогда не была одна. Фотографировала много, и навсегда полюбила невероятный, красивый, непредсказуемый город с неустойчивой погодой. Блеск Невы, шпили, каменные парапеты, картины, пушки, мостики, встреченные ею отзывчивые люди – всё отобразилось на карте её фотоаппарата, но более того – в сердце и памяти. Вернулись она и молодожены, переполненные впечатлениями. Молодые улетели, а у Ильи с Галей потекла простая и тихая жизнь.

Глава 44. Ковёр и броши

Когда Галя приехала к Илье, у неё было ощущение, что душа изодрана на лоскутки. Теперь она успокоилась. Мирная тихая жизнь с бесхитростными радостями практически вылечила её душу, только шрамы остались.

Да, акклиматизация проходила тяжеловато, постоянно не хватало воздуха, не было сил, выпадали волосы. Но за год организм перестроился, стало гораздо легче.

Душа ожила, и Галю увлекло творчество. Она взялась за ковёр! Илья подарил ей на день рождения прекрасную швейную машинку, белую, с подсветкой, кучей режимов. Она выписала по почте ткани и фурнитуру. Из дома она практически ничего не взяла, и не жалела об этом.

Купила кусок полушерстяной серо-голубой ткани. Это был её холст, основа. Она сшивала отдельные элементы и постепенно «холст» заполнялся. Это было необыкновенно интересно. Галя мурлыкала, пока трудилась.

Появились кудрявые облака, трёхцветные. Вырос дом с высокой крышей, с окнами в кружевных наличниках, голубыми блестящими стёклами из капроновой ткани с подкладкой. Был даже горшок с геранью на подоконнике! Бревенчатые стены, забор с калиткой. Куст розово-сиренево-белой пенной сирени. Лавочка, на которой сидел рыжий кот. Зеленая гора и тропинка к дому. И небольшой пруд у подножия холма, в зарослях осоки и камыша.

Дом был и реальный, и сказочный. Галя смотрела на него, и словно попадала в далёкое детство, когда мамочка была молодой и красивой, и бабушка была жива.

Илье тоже понравился ковёр. Когда работа была закончена, ушло на неё не менее месяца, Илья соорудил лёгкую и прочную раму, на ней закрепили картину, и внизу Галя прикрепила бахрому. Вышло чудесно!

Коврик повесили в изголовье кровати в спальне. У Гали рождалось ещё множество идей. Она делала зарисовки в тетради, а пока не созрел новый крупный проект, научилась делать броши из ткани и бусин.

Уму непостижимо, как получалось у неё из обрезков ткани, ленточек, закрученных в виде розочек, кружев, бусин и пуговиц сотворять милые, со вкусом, изящные вещицы!

Ей на память приходили шляпы с перьями и бантами с бабушкиных старинных снимков. Галя придумала броши в виде мини-шляпок, зонтиков, и они быстро раскупались через интернет. Она создала свой магазин на «Ярмарке Мастеров». Самые красивые, удачные броши она оставляла себе, набралась уже целая коллекция.

Казалось бы, какие броши в наш прагматичный, джинсово-синтетический век! А вот поди ж ты, находились любительницы изящных вещиц! Её броши были многослойными, многоцветными, завораживали фактурами, продуманностью и нарочитой небрежностью. Их хотелось примерять то к платью, то на берет, рассматривать, гладить.

- Вы – настоящая художница, - сказала одна из клиенток, прижимая к груди пакетик с очередным украшением.

Галя была просто счастлива. В ней всегда жило стремление к творчеству, только раньше не было ни настроения, ни сил. Теперь было то, и другое.

Больших заработков хобби Гале не приносило, но на материалы хватало. И доставляло много удовольствия.

Илья очень гордился женой, говорил, что разглядел в ней художницу сразу, когда увидел самые первые её фото. Галя улыбалась.

В Илье тоже всегда была творческая жилка, прекрасные фотокартины были у него. Галя не раз заводила речь о персональной выставке, но он отмахивался. Говорил, что устроил её как-то у себя на прежней работе, развесил фото на стенах, но никого это не заинтересовало.

- Ну нашёл с кем делиться! – воскликнула жена, - разве ж они могли оценить! Надо где-нибудь в библиотеке, в музее – там постоянно выставки, другие посетители.

Но Илья, потерпев неудачу, разочаровался надолго. Хотя выставлять новые фотоработы на профессиональном сайте для фотохудожников старался часто. И комментарии писал, как и прежде. Только смайлики-сердечки дамам перестал ставить. Чтобы не вызывать ревности жены.

О ревности Гали надо особо сказать. Илья во время съёмок в храме или на мероприятиях, куда выбирались они с женой, непременно находил красивые женские лица, и с упоением фотографировал их с разных ракурсов. Позже, дома, обрабатывала фото Галя. И каково было видеть ей себя размытым пятном, а фокус съёмки на каком-нибудь смазливом личике! Совсем ей это не нравилось.

- Обрабатывай свои фото сам, - сказала она. Муж смущенно оправдывался.

Ссоры их были быстротечны и легковесны. Обид друг на друга они не копили, сразу говорили, что не нравится. И очень ценили внимание друг друга.

Они знали, что по-настоящему никто и никогда не интересовался ими. Илья в последнее время вдруг увлекся рассказами о своём детстве. Отца он почти не помнил, тот рано оставил семью. Рос с бабушкой и мамой, очень властной женщиной. Любви и внимания ему явно не хватало, но контроль за его поведением был суровый. Хотя, как в любом детстве, было много интересного.

Илья, переполненный воспоминаниями, решил записать свои детские впечатления, и теперь вечерами после работы сидел за компьютером, увлеченно печатая одним пальцем рассказы. Сначала о детстве, потом о службе в армии, о путешествиях. В нём проснулся писатель! Печатал, потом читал написанное жене.

Галя сидела неподалёку, шила, и хорошо было обоим.

Глава 45. Путешествия в Белоруссию

Ещё было одно занятие, радующее обоих супругов. Весной, подладив машину, они отправлялись в очередное путешествие. Сначала уезжали недалеко от дома. На речку, к озеру за городом. В гости к родным Ильи. Это было так удобно, можно было вернуться домой в любой момент.

У Клавдии в гостях Галя впервые увидела старших внуков Ильи. Детей его старшей дочери. Он им искренне радовался, а они пытались скрыть кривые ухмылки и едва ли не отвращение. Видно было, что осуждение взрослых очень отравило их любовь к деду. К самой Гале они относились с отстранённой вежливостью, но отношение их к Илье так ранило её, что она уговорила его вернуться домой. Он возвращался молчаливый, явно расстроенный. Тоже почувствовал волну презрения с их стороны.

А более младших внуков, из семьи сына, Илья не видел вовсе, хотя очень скучал по ним. По распоряжению Сталины, его запрещено было приглашать на семейные праздники.

Что же, это было оборотной медалью их теплой семейной жизни.

- Молись за них, Илюшенька, не переставай молиться! И я буду… - сказала Галя.

Как ни горько было терпеть неприязнь со стороны самых близких родственников, Илья даже мысли не мог допустить о расставании с Галей, чтобы заслужить их одобрение и любовь.

Словно в утешение для Ильи, вдруг нашёлся, через инет, его троюродный брат, по линии матери. Он с семьёй обитал в Белоруссии, откуда родом была и мама Ильи, и звал в гости.

Это были незабываемые путешествия! Позже они вспоминались Галине в самых ярких красках.

В Белоруссии супруги побывали два раза. Первый – в конце мая. Тонкие берёзки едва покрылись светло-зелёной листвой, пригорки – изумрудной травой, леса стояли прозрачными. Вдоль дорог канавы были заполнены водой, в ней деревья отражались, как в зеркале.

Едва заехали в другую страну, купив в придорожном киоске «Зелёную карту», их поразили порядок и чистота. В придорожных зарослях – ни пластиковых бутылок, ни клочков бумаги… По пути часто попадались тракторы, трактористы вежливо уступали дорогу. Поля – или отдыхали, ухоженные, или ярко зеленели посевами. После российской разрухи глаза радовались. Особенно тому, что вдоль дорог попадались православные кресты и часовни.

Бензин оказался дешевле и чище. Машина весело бежала по трассе. А какие красивые остановки проплывали мимо! Расписанные видами природы, с колосьями и аистами!

Очень позабавили названия селений и рек. Язык-то родной, узнаваемый, но такой витиеватый. "Чырвоны агарод"; «Асіповічы»; "Заглыбокае"; "Гарбацэвічы"; "Бярэзавiчы"; «Магілёў»; «Думаноўшчына»; "Скіплiца"... Музыка просто!

Чистота на склонах дорог, аккуратные домишки, элеваторы, ветряки медленно вращали лопастями…

Дом родственников оказался белокирпичным, просторным. Дорожки на улице были зацементированы, усыпаны лепестками цветущей вишни. За сеткой вдоль сарая гуляли куры и индюк. Из будки выглядывал добродушный пёс-лабрадор, по забору ходил палевый косматый кот, а на высокой берёзе у скворечника вился чёрный, с лазурными крапинками, скворец. Цвели тюльпаны, яркие, махровые. Гале казалось, что она попала в сказку.

Хозяева, высокий и худой Владислав и чуть полноватая, но энергичная Анна, встретили очень тепло. Кормили сытно.

Гости отдохнули с дороги, и все родственники решили побывать в деревне, откуда был родом дедушка Ильи. Но сначала отправились на кладбище.

Была Радоница. Удивили Галину старинные могилы. С разными крестами, как православными, так и католическими, украшены они были не только привычными цветами, но и широкими нарядными лентами, которые колыхал майский ветерок.

Проезжали мимо деревень, в которых пустовало много ещё крепких домов под шиферными крышами. Завернули в лес. Сосновый, светлый, ну совсем как в Галином Забайкалье, только вместо осинок повсюду росли молодые дубки с листочками-облачками.

Добрались до деревни, откуда в далёком 1937 году раскулачили и сослали деда Ильи на Север, с женой и четырьмя детишками. Нашли место, где стоял дом деда. Очень это было волнительно! Дома не было, но росла высоченная липа, которая помнила и видела все давние события.

На месте дома нашли основание широкой печи, и выковырял Илья пару кирпичей с памятного места, набрал земли в пакет.

Нашлась в деревне родственница, пожилая тётушка. Обличием напомнила Илье родную бабушку. И лицом похожа, ну а речь – ни с кем не спутаешь! Как же он был счастлив, что побывал в родных местах! И Галина всё впитывала в себя, радовалась вместе с ним!

Удивительные у неё были ощущения! Если раньше, в семье Клёновых, она никогда не чувствовала себя до конца своей, то здесь её приняли в семейный круг сразу и бесповоротно. Она поначалу как-то осторожничала, чуть дичилась, но потом расслабилась. Ходила с фотоаппаратом, снимала дома, деревья, прибежавшую на шум собачку, всех родных и просветлённое лицо мужа.

Позже побывали они с Ильёй на реке Птич, пернатом царстве. Никогда не видела раньше Галина столько птичек в одном месте. Серые журавли, белые цапли… Потрясающей грации и красоты.

Наведались гости в столь желанное для Галины место – православную Церковь Покрова Божией Матери. Иконы в резных рамах, роспись на стенах и потолке, на широком подсвечник – чистый речной песок. Кругом – рушники, расшитые яркими цветами. Всё дышит любовью. Отец Герасим, который строил этот храм с нуля, поговорил с супругами, благословил их на дорогу. Илья светился.

Когда возвращались к родным, видели огромные гнёзда, на столбах, на крышах элеваторов. Аистихи высиживали аистят.

Вечером, вместе с вновь обретенными родственниками, сходили на озеро, где вились тучи мошкары, но и тут ждала радость – неподалёку плавала пара диких лебедей. Они дружно, слаженно кормились, держались вместе. Илья с Галей непроизвольно встали рядышком и взялись за руки. И почему-то погрустнели у них глаза.

Перед отъездом получилось побывать в другом православном храме, на Божественной Литургии, и с легким сердцем супруги отправились домой.

Не обошлось без приключения. Хотя Илья накануне поездки скачал карты, навигатор в другой стране не работал. И путешественники сбились с пути.

Была густая тёплая ночь. Чёрная, безлунная. Илья с Галей проезжали через спящие деревни, посёлки, и не могли понять, где они находятся. В машине был альбом международных автомобильных дорог. Но населённые пункты были слишком малы, чтобы их отобразили на карте. Они летели по безлюдной дороге, в другой стране, но чувство было, что вокруг всё – родное, и всё будет хорошо.

Наконец въехали в городок, остановились и нашли его на карте, сориентировались, наконец…

Была ещё необыкновенно тёплая поездка в августе. Собирали с Владиславом и Анной чернику в лесу. Побывали на рыбалке в озёрах-болотах, и над головами пролетел аист – словно аэроплан. Купались в реке и жарили сало на прутиках, пили вино и ели переспелые помидоры. Вечером туман плыл по ложбинам, меж кустов, и смешивался с дымом от костра.

Как уговаривали Илью с Галей родные переехать жить к ним поближе! Они продавали дом на соседней улице. Но Гале невыносимо было бы ещё дальше уехать от своих детей, по которым она скучала очень, и снились они ей часто, и мечтала побывать у них в гостях. В эту поездку супруги чаще бывали в белорусском храме, и Галя всё писала записки о родных.

Увидела она в эту поездку настоящий, на кусте, виноград. Илья кушал сочные сливы прямо с дерева. Анна наварила много варенья, грушевого, яблочного, сливового, разлила по банкам им в подарок. Очень жаль было прощаться с родными. Звали, звали приезжать ещё…

Глава 46. Дворяне, купцы и священники

Побывав в родных местах, Илья погрузился в изучение родословной. Они с троюродным братом много разговаривали, составляли списки и таблицы родственников.

Когда Илья вернулся домой, начал активно разыскивать в интернете сведения о родных, и всё, что находил, пересылал брату.

Однажды с воодушевлением сообщил жене:

- На Лубянку из архива прислали дело деда! Надо ехать!

Илья собрался в дорогу. Побывал в Москве, в строгом учреждении. Фотографировать дело деда не разрешили, пришлось переписывать, страница за страницей. Многие листы были обёрнуты бумагой и закреплены степлером. Закрыты. То ли там были имена доносчиков, то ли что-то ещё, но хранилась запретная информация.

Илья очень устал. В следующую поездку Галя напросилась с ним. Помощи от неё было мало, но повеселее вдвоём. Хотя что тут весёлого. Жена читала документы и смахивала слёзы. Столько было запротоколировано жестких допросов, клеветы. Дед Ильи никого не выдал, никого не оклеветал.

Документы ушли обратно в хранилище, а Илья, словно крот, продолжал копать, копать. И, с помощью брата, нашлись ещё документы по родословной, и ещё… Оказалось, что их предки – дворяне, и Илья ходил очень довольный, словно орден на грудь повесили. Галина очень радовалась за мужа.

После того, как более-менее разобрался со своими родословными линиями, Илья решил помочь жене. Это было проще. Были знакомы сайты, где обитали составители родословных, были адреса архивов и прочее, прочее.

За считанные месяцы много чего нашлось. А главное – прислали дело прадеда Гали, расстрелянного в 1937 году. Теперь супруги ездили на Лубянку узнать о родственниках жены. Очень были рады, что документы разрешили сфотографировать. Дома Галя обрабатывала фото и изучала. В деле был снимок её прадеда, маленькое, но это было необыкновенно важно.

Лила слёзы, а над клочком бумаги, где размашисто было начертано «расстрелять» - рыдала в голос.

Узнала она, что в роду её были купцы, мещане, а, главное – люди духовного звания, священники, диаконы и псаломщик…

Рассказы бабушки Христины подтвердились, да не совсем. Заводик свечной был при храме, а не в собственности предков. Купцы торговали, а потом советская власть отобрала и имущество, и двухэтажный дом. Священнослужители – служили, и советская власть погубила почти всех.

Грустные вещи открывались, но они ещё больше сплотили Илью и Галину. Единодушные и единомышленные были они.

Глава 47. В больничном храме

Поездок было ещё несколько. В Великий Новгород, Ярославль…

Илья словно торопился, спешил показать Гале любимые им места. А здоровье не становилось лучше. К детям Галя летала одна. Прожила пару недель в Чите у дочки с зятем, Димочка приезжал в гости. Очень по ним соскучилась она. Но в посёлок, где жил Андрей с поварихой-Тамарой, она не поехала. Хотя и звали её в интернетных письмах подруги. Да и Дима сказал, чтобы не показывалась там, не рвала свою душу, и его отца не тревожила.

Поначалу дом их с Андреем снился ей едва ли не каждую ночь. Дети прибегали в сны, чаще маленькие. И Андрей появлялся, но бродил поодаль, словно боялся перейти какую-то черту. Позже и Тамара стала сниться. Она приходила, чтобы злиться и отгораживать Андрея, а он выглядывал из-за её плеча, словно находился в плену. Часто как будто приезжал за ней и ждал у машины. Но Гале что-то мешало подойти к нему. Бывало, являлся суровым, бросал обвинения. Снился и добрым, родным, и бывшая жена жалела его. Чувство вины где-то в подсознании жило в ней. Как и чувство безнадёжности. Но приходило утро, и тучи развеивались. Илья был рядом, она забывала обо всём печальном.

В их жизни произошли значительные события. Отца Петра, к которому они так любили ездить на Богослужения, перевели в другой район, назначив благочинным. Он уехал с женой и четырьмя детьми. Приход осиротел. В храм назначили другого батюшку, очень строгого. Гале он понравился, а вот Илье было с ним трудно.

Как-то супруги заглянули в больничный храм. Он был построен совсем недавно, на месте старинного архива. Говорили, что до архива здесь была аптека и мастерские, а до этого – стояла часовня.

И правда, стены двухэтажного архива были необычными, толстыми, кирпичными, с узкими стрельчатыми окнами. Стены снесли, а основание, очень крепкое, оставили. На нём и возвели небольшую церковь.

Снаружи церковь была изящной, аккуратной, с высокими барабанами, которые увенчивали золотые главы. Внутри было свежо, бело, пустынно. Расписана была только алтарная часть, установлен иконостас, и на стенах висело несколько икон. На подсвечниках теплились свечи. Вдоль стены стояли две тяжеленные дубовые лавки. А пол был тёплым. Очень приятным. Опустишься на колени – и подниматься не хочется.

Служил круглолицый отец Николай, не по годам степенный, спокойный. Илье он очень полюбился.

Галю как-то быстро приметила староста храма и позвала трудиться в церковную лавку. Та с радостью и волнением согласилась, и несколько месяцев постигала науку церковного послушания и дисциплины, училась правильно затепливать лампады, чистить подсвечники, оттирать воск от пола, продавать иконы и свечи, отвечать на вопросы прихожан, помогать батюшке во время Крестин и отпеваний. Уставала очень, но на душе было радостно.

По воскресеньям Галя, взобравшись по крутой лестнице на второй этаж, раскрывала книги на клиросе. На самой Божественной Литургии пела матушка с помощницами. Галя читала Часы. Каждый раз перебарывала трепет, страх и волнение – ошибаться было нельзя. Читать надо было ясно, раздельно, без напряга, ровно. Голос её звенел под куполом храма. Илья слушал, стоя внизу.

А вскоре и его позвал отец Николай помогать в алтаре. Как Илья был горд и счастлив! Как он старался – подавал кадило, выносил свечу, делал ещё множество важных дел. Потом признавался жене, что и не подозревал, сколько работы у священника во время Божественной Литургии!

Илья часто приходил в будние дни, когда в лавке дежурила жена. Убирался в алтаре, мыл пол, ползая на коленях, начищал кадило и подсвечники, неделю приводил в порядок неправильно проложенную проводку.

Для Ильи заказали облачение, золотистый стихарь, и он преображался в нём. Выпрямлялся. С седоватой бородкой и усами, с волосами, собранными в хвост, очень солидно выглядел. Галя любовалась им. Жалела только об одном. Раньше на службах они стояли рядышком, чувствуя тепло друг друга. Теперь у каждого были свои ответственные дела, видели друг друга издали. Зато дома были вместе.

Не могли друг на друга наглядеться, друг другу нарадоваться. Совместная работа в храме ещё больше сблизила их, появилось много новых тем для разговоров. Они дружно старались держать посты, и в эти дни-недели особенно трогательные у них были отношения.

Всё было хорошо. Но в последние месяцы Илья стал гораздо хуже себя чувствовать. После работы он возвращался совсем обессиленный, во влажной от пота футболке и рубахе. И в храме, видела жена, быстро утомлялся, ему не хватало воздуха.

Глава 48. Операция

Дома почти ничего не менялось. Ремонт на кухне супруги сделали, а в остальных комнатах красовались исписанные стены. Но обои новые, очень красивые, Илья с Галей из Белоруссии привезли. И клей. Это всё ожидало своего часа.

Илья потихоньку очистил и заклеил пенопластовыми плитками потолок в спальне. Стало гораздо светлее, и смотреть было приятно. Но на остальные ремонтные работы у него не было сил. Он так же трудился в больнице, каждый день носил неподъёмную сумку с инструментами, ремонтировал автоклавы и рентген-установки, прочую аппаратуру, и всё больше уставал.

Несколько раз отлежал в кардиологии, и врач настаивал на операции. Илья ездил на обследования в Москву, там подтвердили диагноз. Сказали, что ему предстоит стентирование, для восстановления просвета артерий.

В последнее время силы Ильи так быстро заканчивались, что, гуляя с тихоходной женой, отставал от неё, всё ему хотелось постоять или посидеть на лавочке. Черты лица его истончились, а на губах всё чаще стала появляться характерная для сердечников синева.

Накануне операции он держал пост, исповедался, причастился. Встретил в коридоре поликлиники бывшую жену, Сталину, и сказал ей о предстоящей операции. Просил прощения и молитв.

Уехал. Галя читала акафисты Великомученику и Целителю Пантелеимону, покровителю их храма. Святителю Николаю Чудотворцу и святителю Луке Войно-Ясенецкому… Молебный канон Иисусу Христу и Пресвятой Богородице… Изнемогала от слёз и молитв. Но страха не было, а только ощущение непрекращающегося полёта над тёмной долиной.

Операция прошла очень хорошо. Илья вернулся бодрый, оживлённый. Сказал, что сил прибавилось, дышится легко. Но Галя всматривалась в его лицо, и сердцем чувствовала, что произошли какие-то тревожные перемены. И только когда Илья с улыбкой сказал, что, пока был в больнице, здорово поправился, и пиджак ему мал, и ноги в тапочки не помещаются, Галя поняла причину беспокойства. Отёки!

- Тебе срочно нужно к кардиологу.

- Да, да, я собираюсь, - беспечно отозвался муж, - и к эндокринологу.

Он, похоже, до сих пор находился в эйфории, стоил радужные планы. Поездки ремонт…

У врачей он побывал, заглянул к жене в храм.

- Сахар высокий, выдали кучу лекарств, глюкометр, шприцы. Уколы буду ставить, - он похлопал по сумке.

- А у кардиолога был?

- Забыл. Завтра пойду.

Раньше от диабета муж пил таблетки. Теперь он ставил уколы себе в живот, который уже был весь в синяках. Галя тихо сокрушалась, видя эти мучения. Уровень сахара то поднимался, то падал. Отёки, несмотря на новые назначения, не уходили.

И в характере мужа стали происходить изменения. Он не мог справится с приступами страха, появилось раздражение по любому поводу.

Галя не обижалась, понимала, что это – болезнь.

Прошло два месяца, и муж собрался выходить на работу.

- Илюшенька, рано ещё! – уговаривала жена, - ну нельзя тебе носить эту тяжеленную сумку. У тебя сердце после операции, у тебя…

- Нет, - ответил муж, - я от сидения дома и ничегонеделания с ума сойду. Постараюсь брать лёгкую работу.

Но когда он зашёл в храм с той же неподъёмной ношей, с сумкой, набитой инструментами, Галя опустилась на стул.

На работе Илья перессорился с коллегами, нагрубил начальнице, отовсюду до Галины доносились жалобы. Она только успевала, как могла, оправдывать его, рассказывая людям о болезни.

Илья вдруг решил поговорить с сыном, написал ему через интернет письмо. Сын ответил, что не о чем им разговаривать.

- Вот умру, - сказал в сердцах муж Гале, - никого из родных не зови, никого! Сама похоронишь!

- Илюшенька, не надо так! - отозвалась жена.

Дома тоже пошла странная полоса. Илья скачивал и смотрел на компьютере боевики, один за другим, до изнеможения. Словно не хотел ни на час остаться со своими мыслями наедине.

Горы трупов, море крови, жуткая музыка. Галя не выдерживала, уходила в другую комнату. Бесцельно бродила по интернетным страницам в своём компьютере. Она не могла ни шить, ни молиться. Только в храме, в дни её дежурств, приходила в себя, плакала и ходила, жаловалась иконам.

Однажды муж ушёл к соседу, вернулся через два часа, совершенно пьяным. Галя уложила его. Он плакал, обнимал жену, бормотал, что очень её любит, и уснул наконец.

Проснулся – не помнил ничего. Началось снова – работа, фильмы, до полночи, до беспамятства. Галя спала отдельно, на диване в зале.

Глава 49. Тот день

Этот февральский день Галя запомнила до мельчайших подробностей. С утра Илья встал смурной, сообщил жене, что сахар высокий, что поставил себе укол с повышенной дозой лекарства. Вчера он очень сильно расстроился. Аванс начальница дала с большим опозданием и не в полном объёме.

Позавтракали, и он собрался за развесным молоком, взял пластиковую бутыль.

- Поедешь со мной?

- Да! Сейчас, соберусь быстренько.

Они приехали к замёрзшему пруду. Ждали машину, которая привозила молоко с фермы, во флягах, и сметану, творог в пластиковых упаковках.

Илья разговорился с каким-то мужчиной в очереди, Галя прохаживалась по насыпи вдоль пруда, посматривая на мужа сверху. Наконец, приехала машина с будкой. Илья загрузил бутыль в машину, жена как раз успела спуститься.

- В музее выставка, последний день. Там в одном зале украшения из стекла, в другом – скульптуры. Может быть, посмотрим?

- Поехали! – отозвался муж, - Ты заметила, я с дамами не разговаривал, чтобы ты не ревновала.

- Заметила. Молодец какой!

Они поднялись на второй этаж. В небольшом зале на столиках стояли скульптуры из металла и керамики. Художник оказался православным. Фигуры были выполнены потрясающе точно и талантливо. Святые – Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Пресвятая Богородица… Александр Невский, святая княгиня Елизавета, Матронушка…Различные фигурки…

- Прекрасная выставка! – сказал Илья, - Что-то я устал.

На стекляшки в другом зале они едва взглянули, и поехали домой.

- Спасибо тебе, - сказал Илья, - такое удовольствие получил.

Галя смотрела на него, и не узнавала. Илья вдруг стал необыкновенно ясным, светлым. Вся хмарь последнего времени от него отлетела, он словно бы оторвался от земли.

- Ты молоко вскипяти, обед доваривай, я в инет загляну.

Гала всё сделала, позвала мужа обедать.

После вкусной еды Илья налил рюмочку вина.

- Не надо бы, - запротестовала было Галя.

- Надо, кардиолог разрешил.

- Ну ладно. Сахар как?

- Утром был 18, сейчас 6.

- Что-то сильно снизился… Илюшенька, как же мне хорошо с тобой, живу, как под крылышком.

- А я-то тебя как люблю! – сказал он, с невыразимой нежностью глядя на жену.

Поставил рюмку, прислонился к стене, закашлялся, переходя в хрип. Галя подскочила к нему, не понимая, что происходит. Она бросилась в спальню, принесла бутылёк с нитроглицерином, попробовала фыкшнуть в полуоткрытый рот. Илья запрокинул голову, и вдруг уснул, громко захрапев.

Он храпел невероятно громко, необычно, закатив глаза. Жена тормошила его, но он не просыпался. У него стало очень странное выражение лица. Галя бросилась, громко проговаривая «Господи помилуй!» на лестничную площадку, тарабаня во все двери. Показалась соседка, сказала, что вызовет скорую.

Галя вернулась к мужу. Он храпел и спал глубоким, невозможно глубоким сном. А потом затих и перестал дышать. Кто-то рядом, невидимый, стоял рядом с Галей. Она, ошалевшая от происходящего, понимала это и принимала, как будто так и должно быть.

Скорая приехала через полчаса. До неё появилась в комнате староста храма, и соседка толпилась рядом. Гале не хотелось быть с ними, ей надо было быть рядом с неподвижным Ильёй. Пришла соседка, накинула на него простыню. Ушла, и Галя открыла Илье лицо, бледное и невыразимо спокойное, чтобы смотреть на него.

Приехал врач.

- Давайте, достанем из него жизнь, - попросила его Галя.

- Невозможно, - ответил он. Поднял веки, потом взял бледную руку мужа с посиневшими ногтями, - видите – кровь уже ушла из сердца вниз, уже не вернуть.

- Он долго храпел…

- Это лёгкие работали, а сердце остановилось. Так бывает.

Приехала милиция. Что-то записывали, слушая сбивчивую речь жены. Потом взяли покрывало с дивана, уложили на него мужа, и унесли в скорую. Дома стало тихо и пусто.

Галя потом много звонила. Зятю Ильи – Володе… Батюшке Николаю… Своим детям… Какие-то люди приходили, уходили. Соседка сверху взялась мыть пол.

Гале хотелось оставить всех, и пойти, поехать, вернуть мужа домой. Куда его увезли, как это? Где он?

Позвонила начальница Ильи, сказала, что сын Ильи хочет взять похороны на себя. Она согласна? Согласна.

Под вечер приехали подруги из храма, зажгли свечи, начали читать «Канон за единоумершего». И Галя, закрыв глаза, «увидела» Илью рядом. Он был жив-живёхонек, молился, крестился и кланялся вместе с ними, только ростом был чуть ниже обычного. Она от удивления открыла глаза, посмотреть. Не увидела никого, но ощущение, что муж рядом – осталось. Сказала подругам, и те поверили, с большим жаром продолжали молиться.

- Сколько лет вы прожили вместе? – спросили её.

- Год переписывались. Пять лет жили вместе.

- Как мало.

- Как много. Благодарю тебя, Господи.

Подруги наперебой звали Галю переночевать у них. Она наотрез отказалась. Куда она пойдёт. Душа Ильи – тут. С нею. Она в этом ни секунды не сомневалась. Никуда она не пойдёт.

Когда все ушли, она прилегла на диван и вытянула руку.

- Посиди рядом со мной, Илюшенька. Недолго тебе тут быть. Скоро по мытарствам пойдёшь. Но не бойся ничего. Господь милостив, а мы тут будем молиться за тебя.

И тут вдруг вспомнила Галя, что муж весь последний месяц готовил её к этому дню. Показал, где хранит бумаги, в том числе завещание, где он квартиру и всё имущество переписал на неё. Ключи, деньги на сберкнижке и в пакетике, на ремонт… Когда ехали по городу, приостановился у одного здания, махнул рукой на коричневую дверь: «Там нотариус. Пойдёшь туда, когда меня не будет. Второй этаж».

Всё знал, обо всём позаботился. Как всегда. И она улилась слезами.

Глава 50. Прощание

Отпевание было, конечно, в их храме. Но сначала произошло важное событие. В квартире появились молодые муж с женой. Галя всмотрелась в лицо молодого мужчины. Узнаваемые черты Ильи! Сын. Рядом – маленькая невестка.

- Вот документы о смерти, только это оригинал, верните мне потом, пожалуйста. Вот свидетельства о смерти его мамы и бабушки. Вы же договоритесь его в одной оградке с ним похоронить? Одежду возьмёте? Только в последнее время костюм стал мал.

- Нет, одежду не возьмём.

- Как бы так сделать, чтобы не вскрывать его… Так похоронить… Вы же не против?

- Не против.

Тело Ильи избежало вскрытия чудом. Буквально в последний момент невестке удалось получить карточку Ильи в поликлинике, и отдать справку о том, что он стоял на учёте у двух врачей, в морг. Его не тронули, помыли, облачили.

В гробу он лежал спокойный, серьёзный, торжественный.

У Гали беспрерывно текли по щекам слёзы. Она стояла, опершись на палочку. На другой стороны толпились родственники. На Галю недобро косилась та сторона, но ей было не до взглядов и вздохов. Она мучительно думала: где Илья? Дома она почти всегда чувствовала его рядом. А здесь, в храме, его не было!

«Где он, Господи?» - мысленно воскликнула она, подняв голову к куполу.

И в это мгновение распахнулись Царские Врата. Илью, как алтарника, хоронили с открытыми Вратами. Вышел из них отец Николай и громогласно, все слышали, ответил на Галин беззвучный вопль.

- А Илья наш в алтаре стоит, на своём месте, молится!

Два месяца спустя она, наедине, спросила отца Николая, почему он так сказал. Священник не удивился вопросу, ответил сразу:

- А где же ещё ему быть? Конечно в алтаре, как обычно.

Но это было позже, а сейчас, после слов отца Николая, Галя успокоилась, и вся ушла в молитву.

После отпевания гроб с телом Ильи погрузили в машину. Помогли взобраться Гале, рядом уселись подруги из храма. Удивительно спокойно было у неё на душе после отпевания. Странные мысли посещали голову. «Век бы сидела у твоего гроба, Илюшенька…».

Они приехали раньше всех остальных. Подруги ушли вперёд. А Галина почувствовала, каждой клеточкой, что муж незримо стоит рядом.

- Ну что, - сказала она, - пойдём, Илюша, твоё старое пальто, тело твоё, которое так измучило тебя болезнями и тяжестью своей, хоронить. Тебе без него легче будет. А потом и я к тебе приду, вместе будем.

И они пошли. Появилась толпа народа. Галя непрерывно молилась, чтобы не перевернулся тяжёлый гроб, опустили как надо в могилу, рядом с бабушкой и матерью. Возвращаясь к машине, сказала она Сталине, среднего роста плотной женщине, которая при виде Гали напряглась, как струна:

- Простите его.

- Простила уже.

- И меня простите.

- Я пытаюсь.

На выходе с кладбища её позвал сын Ильи. С ним, невесткой и их старшим сыном приехали они в кафе на поминки.

Ещё раз попросила Галина у всех прощения и молитв за Илью. Сталина глухо забормотала что-то, но дочь одёрнула её.

Вина Галя не пила. Поела чуть. Подумала о том, где Илья. И, настроившись на его волну, поняла, почувствовала, что он стоит за её стулом. Она даже откинулась назад, чтобы быть поближе. И открылись ей удивительные вещи. То, что он тут только из-за неё, а более никого видеть не хочет. Что знает, о чём думает и что чувствует каждый человек здесь. Клавдия жалеет его, Сталина думает, каким он был бабником и мачо, и ещё она злилась на сына, который похороны и поминки взял на себя. Далее был гул толпы гостей, неоднородный, где каждый сам по себе. И ещё поняла Галина, что душа Ильи уже поднялась над землёй, парит она. Уйдёт скоро. И закрыла глаза.

Когда покидали зал, подошли сын Ильи с невесткой. Спросили, остались ли после отца фото, письма, плёнки. Просили вернуть. Галя согласилась сразу, вспомнив, что фото и плёнки он оцифровал, а письма, которые писали они со Сталиной друг другу, пока он служил в Армии, нужно отдать бывшей жене, конечно.

Когда Галя вернулась домой, её встретили сын Дима и дочь Светланка! Прилетели, помочь маме. И вовремя. Вечером у Гали был приступ высоченного давления, и она едва не улетела за Ильёй следом. Но успели, вызвали скорую, Галя пришла в себя.

И поняла, что нет Ильи ни дома, ни на земле. Ушёл в Небо, на Суд Божий.

Глава 51. Сны и воспоминания

Очень много было открытий после ухода Ильи. Во-первых, совсем иначе читались молитвы. Словно Небо было открыто и каждое слово отзывалось там, обретало глубокий смысл, каждое стало драгоценным камнем иной реальности. Во-вторых, встретив Илью, она перестала быть одинокой, но и после его ухода чувство одиночества не вернулось! Да, его теперь нет с нею рядом, но он был в её жизни, и сейчас где-то есть его душа, с которой не рвётся связь. Она не могла это объяснить, но было так. В-третьих, иначе зазвучали слова «только смерть разлучит нас». Потому что никто и ничто не могло разлучить их в жизни. Не было такого человека, не находилось обстоятельств. Даже если кто-то из супругов был в больнице, уезжал куда-то, они созванивались каждый день, порою по несколько раз. Знали о другом всё – состояние, настроение. Теперь возникла непреодолимая, необъяснимая сила, которая не даёт общаться. Гале казалось – муж где-то за высокой горой. Но Господь-то знает, где он, видит его. И она кричала в мысленных молитвах: «Господи, скажи Илье, что я очень, очень его люблю!».

Хорошо, что она трудилась в храме. Нигде так не молилось, не плакалось, как там. Когда никого не было, она читала Псалтирь и другие молитвословия громко, и рыдала во весь голос. Выла порой.

- Что-то и не почернела от горя совсем, - как-то сказала ей знакомая в храме. Не осуждая, впрочем, совсем наоборот.

- А чего мне чернеть? – удивилась Галина, - Я ж не о себе думаю, а о нём. Как ему там, мытарства проходит. А жизнь – длинная, много чего успели мы наворотить, каждый на своём пути.

Илья не успел примириться мысленно с детьми, оставить обиды. Были у него и неисповеданные грехи, о некоторых поведал жене, а что-то и утаил. Не обо всём рассказал отцу Петру и отцу Николаю, сам говорил. Поэтому так переживала жена за его посмертную участь, болела её душа.

В первые дни после смерти Ильи, Галя, собрав одежду мужа, увезла с подругой в мужской монастырь, для трудников. Отстояла-отсидела Всенощную и, Господь милостив, сподобилась побывать на исповеди у игумена. Тот благословил:

- Читайте о прощении нераскаянных грехов мужа Канон преподобному Паисию Великому.

В тот же вечер нашла в интернете и распечатала она Канон, и начала читать, каждый день, наряду с Псалтирью. Так привыкла обращаться к чудесному святому, что он стал для неё родным. И навсегда осталось его имя в её молитвослове.

На десятый день после чтения Канона, утром, Галина стояла в храме одна, в молитвенном состоянии, заплаканная, с открытым сердцем. Подумала: «Какой он, Паисий Великий?». И было ей видение. Увидела она небо, по которому летел старец, в развевающихся тёмных одеждах, с седыми длинными волосами и бородой. «Куда же он летит?» - подумалось ей. И тут же увидела мужа Илью, как будто сидел он в то ли яме, то ли в окопе. Старец подлетел к нему, протянул руки. «Кто это?» - в изумлении спросил Илья жену. «Это старец Паисий! Я ему за тебя молюсь!». «А!» - ответил муж, протянул в ответ руки, и старец вывел его из ямы… Галя пришла в себя, опустилась на лавку, и долго прокручивала в голове, переживала то, что она увидела.

Илья приходил во снах, теплый, реальный, живой, будто и не умирал никогда. Бывало и жаловался, что ему трудно дышать. Был один сон поучительный, Галина его запомнила на всю жизнь. Ей снилось, что идёт она по дороге, вокруг дома, холмы, леса. Всё яркое. Вспомнила она о муже. И сказала сама себе во сне: «Хочу его увидеть! Это же сон! Во снах всё может быть».

Немедленно распахнулась дверь какого-то сарая, и к ней поспешил человек, похожий на её Илью. Он стремительно приблизился, она увидела его глаза и отшатнулась. В светлых глазах было столько нечеловеческой злобы, что она воскликнула: «Нет! Ты – не Илья!», и он прошёл мимо. Бес явился! Она проснулась в ужасе, и решила больше никогда, никогда не искать, не вызывать мужа во снах.

Обычно снилось ей полуфантастическое что-то, перемешанное с реальностью. Но после сорокового дня, утром, сон был необычным. Галя уже находилась на грани яви и сна. Уже различала предметы в комнате, и снова проваливалась.

Она увидела мужа. Он стоял рядом с ней, в своей неизменной кожаной куртке. Очень хорошо разглядела его лицо. Те же голубые ясные глаза, седоватые усы и бородка, волосы собраны в небольшой хвост.

- Я – живой, - сказал он.

Перед ним с Галей распахнулась бескрайняя снежная долина, под долиной была пещера, в которой на кушетке или узкой кровати лежал тот же, только другой Илья, а на столе горела лампадка.

- Ты болел тяжело, - сказала Галя, - и тебя вылечили не таблетки, не уколы, а только молитва.

- Я знаю, - ответил Илья, - видишь – я живой.

И тут Галина проснулась. Видение было таким явным, что осталось ощущение, что реальный муж стоял рядом, и вот нет его. Она заплакала от горькой потери.

…Долгое время после ухода Ильи она не могла просматривать его фото. Спасали от невыносимой душевной боли молитвы, работа в храме, да то, что дома они с Димой затеяли ремонт.

Глава 52. Ремонт и перемены

Светочка погостила, и улетела домой, а Дима остался. Через несколько месяцев, понимая, что сын не собирается никуда уезжать, Галина прописала его у себя. У него были планы отремонтировать и продать квартиру, вернуться в Забайкалье, там купить какое-то жильё. Мать согласилась, но в глубине души ей не хотелось уезжать далеко от мест, которые ей полюбились, от могилы любимого мужа.

Работы было – невпроворот. По-настоящему, нужно было бы перестилать полы. Галя с сыном решили оставить те, что есть. На те деньги, что скопил Илья, они заменили деревянные рамы на пластиковые. Перестало сквозить от окон. Несколько месяцев отдирали жуткие обои, много слоёв обоев, и газеты эпохи Горбачёва под ними. Галя думала, что сталинские найдут, но обнаружились более позднего времени, про перестройку. Когда наклеили красивые белорусские обои, комнаты преобразились. Кот Персик, которого они котёнком подобрали на улице, помогал как мог. Ходил по бумажным рулонам, залазил лапами в клей.

Старую мебель – два старинных, изрезанных и расписанных какими-то фломастерами шифоньера, буфет, сборные самодельные шкафы отдали знакомым, те с радостью вывезли. Себе оставили пару шкафов и столов, несколько стульев. Купили и постелили в комнатах и коридоре линолеум. Пришлось приобрести новую раковину в ванную, новый унитаз.

Была ещё одна грандиозная покупка. Мать и сын купили душевую кабину, а старую ванну в ржавых потёках выкинули в окно. Её тут же сосед из дома напротив уволок на свой участок.

Деньги экономили, как могли. Продали машину Ильи. Денег выручили немного, но это позволило продолжить благоустройство квартиры. Кабину, и унитаз, и раковину с тумбочкой сын установил сам, без посторонней помощи, чем Галя очень гордилась. Он же собрал новую стенку, которая нашлась в магазине эконом-мебель. И диван местного производства, очень пахнущий ДСП, какой-то химией, но просторный, с очень хорошим ортопедическим эффектом. Двуспальную старую кровать сын разобрал и выкинул. Сам спал в своей комнате на стареньком диване Ильи.

Квартира преобразилась, и уже вспоминалось с трудом, какой она была раньше.

Поставили объявление о продаже, на разных сайтах, и пару раз приходили покупатели. Замучили звонками риелторы. Их Галя отшивала сразу, а с покупателями не сошлись в цене. Да и в глубине души хозяйке жаль было расставаться и с городом, и с жильём, и с соседями, и с храмом…

Дочка прилетала в гости, и они вместе были на панихиде. Служил отец Николай. Галина, как всегда на панихидах, тихо лила слёзы, а дочь всё поглядывала на икону Пресвятой Богородицы, которую привезли с Афона, молилась о своём. Галя верила, что икона эта – чудотворная.

На следующее лето Светланочка с зятем Костей летали отдыхать в Сочи, и заглянули к ним с Димой. Дочь сказала по секрету матери, что беременна. Сразу вспомнился Гале разговор дочки с иконой…. Ох и попереживала за неё Галя. И куда ж она полетела в такую даль, в её-то состоянии! Надо себя поберечь!

Всё обошлось, и на следующий год, в феврале, родился долгожданный малыш Славик. Галя летала к дочери, чтобы встретить из роддома и пожить у молодых, помочь с ребёнком. Купали кроху в ванночке, кутали в полотенчико, переживали по всякому пустяку и радовались каждой мелочи.

В роддоме столкнулась Галя нос к носу с бывшим, Андреем. Он заметно потолстел, потяжелел. Да и Галя тоже поправилась, из-за гормональных лекарств.

Бывший был заметно рад. Дома у дочери Галя поила его чаем, а он всё бросал взгляды на её фигуру. Проявил интерес… Только кому он теперь нужен, его интерес.

После рождения внука, Галя летала в гости к дочери раза два в год, благо – были льготные билеты. Жила по месяцу, помогала, чем могла. Хотя здоровье было слабым, и ходила она с трудом.

Каждый раз дочка без устали уговаривала перебраться в столицу Забайкальского края. Наконец, устав от уговоров, Галина согласилась. Прилетела домой, а Дима, который к этому времени устроился на хорошую работу, заявил, что никуда из Подмосковья не поедет. Вот это поворот! И Галя успокоилась. Будем жить так, летать друг ко другу в гости.

Глава 53. Эпоха самоизоляции

Жизнь летит… Перемены, и такие стремительные, происходят. Доброго, тёплого отца Николая перевели в другой храм. А священники – как военные, подчиняются дисциплине. На его место пришёл юный отец Антоний. Необыкновенно энергичный. Он нашёл средства, рабочих, и выбелили храм, который заметно потемнел от копоти свечей и каждения ладаном за несколько лет. Заказал новые иконы, аналои…

Из постоянных прихожан многие ушли вослед за отцом Николаем, появились новые, незнакомые лица, а Галя осталась на своём посту в церковной лавке. Она пока выдерживала новый ритм, заданный молодым священником. Но тут пришла эпоха ковида.

Это было тяжёлое время. И душевно трудное, потому что пришли страхи, и физически напряженное. Количество отпеваний возросло. А потом вообще двух из четырёх церковных работниц отправили «в затвор», так как им было больше шестидесяти пяти лет, им нужно было в эпоху самоизоляции сидеть дома. Вся нагрузка легла на плечи старосты храма и Галины.

Два месяца работали они на износ. Было время, когда богослужения велись в закрытом храме, и на Божественной Литургии был только священник и она, Галина.

Она принимала через интернет огромное количество записок о здравии и упокоении, распечатывала пачки бумаг, уносила их в храм, а батюшка молился на Литургии, служил молебны и панихиды. Наладили трансляции, и прихожане, сидя дома, слышали и видели, как служит отец Антоний в храме.

Староста с Галей буквально падали с ног. Ковидных больных отпевали в закрытых гробах. Работать нужно было обязательно в масках и перчатках… Обе работницы ждали, что они вот-вот заболеют и слягут. И запросто могут оказаться на месте вот этих страдальцев в деревянных ящиках. И ещё в храме в то время было необыкновенно холодно, приходилось надолго распахивать двери на улицу, чтобы занести-вынести очередной гроб.

Отец Антоний тоже исхудал, его шатало от усталости. А отец Николай, сказали, попал в больницу с ковидом, болел тяжело, и вся его паства горячо молилась за него. Выжил, слава Богу.

Два напряженных месяца не прошли бесследно. Старосту стали мучить сердечные приступы, а сама Галина трудилась через силу, с острой болью в ногах. Чуть выдавалась свободная минута, она, пока никто не видит, водружала больные ноги на табурет. Боль немного стихала.

Когда режим самоизоляции немного ослаб, и выпустили двух других церковных работниц «из заключения», Галя слегла дома, а подруга её боевая попала в реанимацию. Староста вернулась потом в храм, заметно ослабленная, а у Гали произошли необратимые изменения в суставах. Она ходила с великим трудом, и пришлось оставить церковную службу.

И водиться с внуком как прежде уже не могла. Но слетать на родину всё равно пришлось – мама её была при смерти.

Галина приехала на такси в аэропорт, да ещё с опозданием из-за пробок, и вдруг поняла, что не успевает на самолёт! Каждый шаг отдавался нестерпимой болью.

Кое-как она добрела, опираясь на палку, до стойки, где шла регистрация. Девушка в форме немедленно вызвала кого-то, и появился молодой человек, с лёгкой инвалидной коляской под мышкой. Как он её вёз! С какой скоростью они поднимались и опускались на лифте, катили прямо по лётному полю, среди гудящих громад-самолётов! И успели! Поднялись на подъёмнике прямо в салон! В Чите она потихоньку дошла сама до автобуса, в аэропорту встретили Костя и Светочка с малышом.

С мамой Галя успела попрощаться. Та изредка приходила в сознание, дочку узнала, даже поговорили немного. Прожила она недолго, похороны были тихими, родных собралось немного. Галя с сестрами и братом отпели маму в небольшом зале клинической больницы.

Крапал дождь, на кладбище красновато-охристо светлел каменистый песок. Посидели, поминая, в кафе, родственным кругом. И Галя, погостив у дочери, вернулась домой. В помяннике, выше имени Ильи, появилось имя мамы…

Глава 54. Тропинка на ковре

Гале не привыкать было к одиночеству. Но теперь было легче, чем когда-либо. Рядом был сын Дима. Звонила дочка, и в ухо щебетал внучек. И в душе у Гали, несмотря на все потери, жила молитвенная тишина.

Димочка, накопив денег, купил гараж в соседнем кооперативе, и свободное время занимался там сваркой. Умелые руки! Сам сварил металлическую печь, протапливал её. Сделал стол, стулья сварил из железных прутьев, и сиденья сделал синтепоновые, обшитые искусственной кожей. Мастер!

Галя тоже не сидела, сложа руки. Она придумывала картины из ткани. Творчество захватывало её целиком, она про больные руки и ноги забывала! На её картинах-коврах голубели озёра, в которых отражались облака, цвели цветы, клонились деревья, скакали косули и выглядывали из травы зайцы. В лоскутных разноцветных небесах летели цапли или аисты, реяли чайки… Её миры были живыми, необыкновенно жизнерадостными, райскими.

И когда все стены были увешаны картинами, и все полки заполнены рулонами расшитой ткани, от полноты души решила она поделиться своим миром с другими.

Заведующая центральной библиотекой, где был просторный актовый зал для презентаций, откликнулась сразу, с радостью. И Галя несколько месяцев готовилась к первой в своей жизни персональной выставке.

Нашлись помощники – перевезли её полотняные картины, коробки с брошками, развесили-разложили, объявление сделали, мини-концерт детский организовали и даже телевидение пригласили.

Выставка получилась необыкновенной. Библиотечный работник, немолодой вахтёр, сказал:

- Давно такой красивой и доброй выставки не было.

Осматривая экспозицию целиком, в центре которой была её самая первая картина, с Клёновским домом, Галя сделала интересное открытие. Сколько на её коврах было сюжетов с дорогой, с тропинкой! Вот девушка с рыжими волосами, в развевающейся юбке, шагает по дорожке меж высоких разноцветных трав. Всадник, с собачкой рядом, едет между сопками. Дорога петляет меж бирюзовых озёр… Тропинка вьётся к храму на пригорке, и облака летят…

Вся жизнь её – бесконечная дорога. Много потерей и обретений было на пути. Так хотелось бы ей, чтобы родные шли рядом с нею. Всё чаще вспоминалась ей бабушка Христина, которая всех любила, всех жалела, за всех непрестанно молилась.

Славика крестили, но не ходит дочка с зятем в храм. Зять вообще ещё не крещён. Димочка тоже заметно отошёл от церкви, не исповедуется, не причащается. Всё это терзало душу Галины. Но она, почитая себя самой грешной, не злилась ни на кого, а только молилась со слезами, с верой в сердце.

Сколько бы не дал Господь ещё жизни, она будет без устали трудиться и молиться обо всех, живых и умерших, обнимать всех своим сердцем. И Господь не оставит её.