Три музыканта и басист

Глава 1

«В небе ждёт звёздный человек,

Он велел нам не облажаться,

Потому что, он знает, что оно всё того стоит»

Дэвид Боуи

«И свет во тьме светит,

и тьма не объяла его»

Ин 1:5

Все крутые истории начинаются в баре, не так ли? Прошу прощения, но у нас тут паб средней паршивости на юго-западе Лондона.

От мириады других питейных Альбиона это заведение практически ничем не отличается. Тот же лысоватый бармен, лет пятидесяти, не меньше. Немного обрюзгший, зато руки как тиски. Сказываются годы работы на заводе, пока не ударил кризис. Бедолага попал под сокращение. Хипстерский редизайн заведения, на манер новомодного «Старбакса», не способен отвлечь внимание от въевшегося в столетнюю древесину запаха хмеля, сигарет и тонких ноток мочевины. Хоть сотню раз неправильно напишите моё имя на пинте тёмного нефильтрованного, но я не отрекусь от любимого паба. Потому что моя любовь к этому месту, с его липкими столами, шатающимися стульями и поцарапанной барной стойкой — бесконечная.

Да и от дома недалеко.

Посетители никогда не буянили: в основном это были пенсионеры, вырвавшиеся от своих жён на пинту-другую посреди дня. Вечером же подтягивались студенты и многие мои соседи, большинство из которых — ничем не примечательные белые воротнички.

И всё же была одна изюминка: именно этот паб облюбовала большая рок-звезда. Об этом знали все в округе, и, быть может, именно из-за частого присутствия звёзды мирового масштаба, заведение до сих пор не закрылось.

Вот и в этот раз: с улицы раздалось не пение, а надрывный рёв шестицилиндрового «Порше». В паб ввалился молодой человек в компании миловидной, но уж больно юной полячки. По этим малолеткам сейчас сложно сказать, сколько им. Поверх Гуччи-джемпера юноша обвесился золотыми цацками, а на его запястье красовались умные часы «мне-все-равно-какой-фирмы». Татуированное лицо напоминало первую полосу «Гардиана». Грудь колесом, но глазки как-то неуверенно бегали по залу.

Бармен лишь насупил брови и в привычной манере спросил, чего изволят новоприбывшие посетители.

— Два крафтовых пива. Что-нибудь с манго или кокосом, — пропищал юноша.

Могу поклясться, что абсолютно всех в пабе перекосило.

Оглядевшись, полячка затараторила, изрядно коверкая слова. Из всего сказанного можно было различить только: «где ше рок-звезда?» и «мы по геометке видеть его на вход в этот паб».

— Разве дети в это время ещё не в школе? — пробасил бармен. — Покажите-ка документики, вы оба.

О, это их задело. Девушка на ломаном английском пролепетала что-то про «плохой отзыв» и «сраную пивнуху», постепенно переходя на совсем неразборчивое пшеканье. К чести её кавалера, ему хватило ума увести свою пассию из паба.

Мы с барменом встретились взглядом. Я лишь одобрительно кивнул и вернулся к своей пинте.

Вы же не подумали, что этот выпендрёжник и есть та самая рок-звезда? Дам вам подсказку: ищите пожилого мужчину в серо-синем худи, на видавшем виды мини-купере, который шопингу в «Харродс» предпочитает недорогую и практичную одежду в «КОС». А шумным вечеринкам — пинту пива пополудни, в любимом пабе.

А чего это у вас рожи скисли? У меня большая счастливая семья, стабильный доход. Уютный и тёплый дом. Во времена гастролей я повидал столько всего, что хватит не на одну жизнь. Вспомнить хотя бы тур по Южной Америке в начале восьмидесятых. Нас даже угораздило попасть в неспокойную Аргентину, где шли политические чистки! А такие удивительные и, по-хорошему, сумасшедшие японцы влюбили нас в себя. Да кого я обманываю, это было обоюдно! Можно сказать, что жители Страны восходящего солнца приняли глэм-фриков за «своих» раньше, чем это случилось на нашей родине. И мы им за это бесконечно благодарны.

Даже социалистические страны не обошлись без нашего внимания. Там-то мы и узнали, что коммунисты — такие же люди, со своими радостями и переживаниями. Они тоже хотят жить, любить, ходить на концерты и слушать рок-музыку. «Красные монстры», которыми нас пугали с детства, не мечтали нас вогнать в каменный век ядерными боеголовками. Зато их реакция на наш приезд была сродни эффекту разорвавшейся бомбы.

Мы играли для них всех, а они взамен дарили нам свою любовь.

***

Во мраке слышен шёпот необъятной толпы, её учащённое дыхание. Кажется, замолкни она на минуту — и можно было бы различить биение тысячи сердец. Что взбудоражило всех этих людей? Чего они ждут так вожделенно, до дрожи на кончиках пальцев? Это должно быть что-то очень важное.

Или же кто-то.

Тот, чьи слова они поглотят и всецело пронесут через свою душу. Не знай я обстоятельств, мог бы подумать, что ожидается второе пришествие.

Внезапно лучи софитов разрезают тьму. Радостные крики и аплодисменты побеждают тишину. Паства дождалась. Момент истины.

Барабанщик виртуозно прокручивает и отбивает палочками, отсчитывая начало выступления. Раздаётся оглушающий бой барабанов, главного метронома группы. Басист вторит ему и ритму колотящихся сердец, готовых вырваться из тесных грудных клеток. В общий аккомпанемент врываются поражающие слух даунстроки, свипы и арпеджио гитариста. О, он хорош. С такой силой и скоростью бьёт по струнам таннером, что кажется, будто те лопнут ещё до конца песни. И, наконец… невероятная тесситура вокалиста, словно обращающаяся к твоему естеству. Волшебный тенор ласкает слух и обнажает души фанатов. Это похоже на непереводимый диалог, сакральней любой исповеди. Настолько личный, что каждый отдельно взятый из толпы чувствует единение уже не с вокалистом, а с чем-то неземным. Будто с каждым из них соблаговолили поговорить о чём-то своём, только их тревожащем.

Ты чувствуешь, как тебя заряжает бешенной энергией. Волосы дыбом, зрачки расширены, в ушах гудит. Ладони стали влажными, а по спине и вискам струится пот. Толпа скачет, подпевает, кружится, вибрирует. И все эти люди сливаются в моменте, объединённые музыкой.

Но настоящее волшебство настигает в момент кульминации. Вся группа в максимальном напряжении, каждый выжимает из себя все соки, чтобы спеть лучшую песню в своей жизни. И в жизни каждого, кто пришёл на их концерт. И пускай они будут повторять эту песню вновь и вновь, на других сценах и в других городах, но именно в этот момент — они на творческом пике Олимпа. Момента славы. Божественного момента.

После такого накала хочется лишь одного: выдать финальное соло и на самых высоких нотах оборвать песню. Предаться пленительной темноте, чтобы она объяла всё пространство, в котором гулким эхом раздастся самый сладкий звук — овации ликующих фанатов.

Занавес.

***

Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и надо относиться к этому с пониманием. Как по мне, нет ничего печальней накачанных ботоксом пердунов, которые лихорадочно молодятся и пытаются поспеть за молодёжью, выросшей на «рэд булле» и смартфонах. Их группы разваливаются и воссоединяются. Они не творят ничего нового. Их имена на слуху не благодаря музыке, а из-за скандалов. Они называют это «духом рок-н-ролла» или «второй молодостью старой школы». Я бы со стыда сгорел, если бы до сих пор играл на сцене, бренча костями и осыпаясь песком.

Мне хочется только отдохнуть немного, на старости лет. Например, в любимом пабе.

О, в компании старого друга, конечно же. Что за глупый вопрос? Иначе для кого бы я заказал вторую пинту?

— Джон, — бармен с двумя пинтами в руках подошёл к моему столику, и я уже понимал, к чему пойдёт разговор

— Мужики просят, чтобы я включил проигрыватель. С вашим синглом. Тем самым.

Я вздохнул. Что в этом плохого, спросите? Мне нравится этот сингл. Хорошая песня. Но я слышал её тысячи раз. И играл столько же.

Я поймал на себе умоляющие взгляды присутствующих. У нас с ними был негласный договор: бо́льшую часть времени они делали вид, будто не знают меня, а я радую их своим присутствием. Но после пинты-другой на них накатывает.

Скромного кивка было достаточно, чтобы зал взорвался ликованием. Даже бармен улыбнулся.

Зазвучала до боли знакомая мелодия. Мои пальцы отстукивали заученный ритм. А с песней вернулся старый друг.

***

Спрашиваешь, часто ли я вспоминаю былые деньки? Коварный вопрос. Скорее, мне сложно их НЕ вспоминать. Хотя признаю: я пытался. Первые пять лет после нашей последней встречи — точно. К счастью или к сожалению, но возраст постепенно берёт своё. Частенько ловлю себя на том, что я словно прокручиваю нарезку чужих воспоминаний у себя в голове. Но я не сопротивляюсь этому. Мне приятней думать, что я был больше счастливым наблюдателем со стороны, чем непосредственным участником. А потом я вижу старые фотографии и постеры. Слышу до боли знакомую музыку. И меня словно холодной водой окатывают.

Самое яркое воспоминание? О, дай-ка подумать… Прости дружище, но рождение детей, их первые шаги и смех — вот мои ярчайшие воспоминания. Одно могу сказать точно: практически любое воспоминание, связанное с тобой, у меня вызывает только самые тёплые чувства. И ты сам по себе был ярким человеком. Самым ярким из всех.

Почему «практически любое воспоминание»? Ох, подловил меня. Ты никогда не задавался вопросом, как могла бы измениться наша жизнь, добейся ты успеха с той самой песней? Думаю, ты понял, какую я имею в виду. Ведь практически все твои песни — безусловные хиты. Но есть одна, по которой я могу прочертить линию. Линию, которая разделила наш успех от неудачи. Нашу славу от забытья. Личное счастье от успешной карьеры. Нашу честь от денег.

«Пересечь Красную линию», — так говорят политиканы. Пересечь ту самую черту, которую не стоит пересекать, если вы не хотите окончательно разозлить оппонента. Рубикон, который разделит вашу жизнь на «до» и «после». Французы вроде называют её «жёлтой линией». С какого чёрта именно жёлтая, без понятия. Лягушатники, что с них взять.

Свой выбор я сделал больше двадцати лет назад и отказываться от него не намерен. И всё же, как и любого живого человека, порой меня терзает демон сомнения.

«А что, если?..»

***

Я был вторым ребёнком в семье. Мой старший брат, Бобби, умер, когда мне было два года от роду. У родителей остались мы с сестрой. Мне всегда было интересно, каково это, когда у тебя есть старший брат.

Я до сих пор считаю, что не был наделён каким-то талантом. Вы с ребятами убедили меня, что талантливого музыканта не поставят играть на басу. А ещё я признаю, что пою хуже всех вас. Даже наша обезьянка с палочками, которая за все годы игры на барабанах ни разу не попала в такт со мной, и та умудрялась брать вокальные ноты выше нашего солиста.

Да, родители купили мне детскую гитару на день рождения, едва я начал ходить в школу. Потратились на двадцать с лишним фунтов. Неплохие деньги по тем временам. Но я очень быстро охладел к новой "игрушке". Уверен, мои родители потом пожалели, что не потратили эти деньги на что-то более полезное. Особенно, отец-страховщик. Впрочем, этим я не сильно отличаюсь от большинства семилеток. Бумеранг вернулся, когда уже мои дети поступили схожим образом.

Жаль, что отец покинул нас так рано. Хоть он и не желал для меня такой жизни, но я был бы счастлив, увидь он меня на сцене хоть раз.

Мой первый и неподдельный интерес был связан с электроникой и техникой. Поначалу жадно поглощал каждый добытый мной техно-журнал, а вскоре и сам стал собирать простейшие устройства. Жертвой моего технического гения стал катушечный магнитофон, который я пересобрал, чтобы записывать понравившиеся композиции с радио. Где-то тут и проклёвывалось моё увлечение музыкой. Спасибо за это «ливерпульской четвёрке». Довольно быстро я попал в свой первый рок-бэнд, накопил на настоящую гитару. Так и боролись во мне два увлечения. С техникой я так увлёкся, что выучился на инженера. Ты же помнишь мой первый усилитель для бас-гитары? В то время и в правду было легче собрать его самому, чем купить хоть какую-то достойную модель. До сих пор помню ваши удивлённые рожи. Хотя, справедливости ради, ведь не я один имел достойное образование и конструкторские навыки.

Мы бы могли быть успешными учёными, инженерами или кем-нибудь ещё. А может, мы спасли множество жизней тем, что не имеем к этому никакого отношения, и предпочли музыку. Это как у врачей: не навреди.

Зато мы вполне могли бы поубивать друг друга в «делёжке» песен. Да, на публику мы позиционировали себя как семья, но вне поля зрения камер мы могли подолгу ругаться из-за всякой ерунды. Когда твои друзья обладают гонором, равным их таланту, приходится выгрызать себе место под солнцем. Низкие деревья чахнут и гибнут в тени высоких. А вы, друзья мои, были самыми высокими в этой непроглядной чаще.

Вам палец в рот не клади. Если бы меня попросили охарактеризовать каждого из вас, я бы сказал: «наш вокалист — бесподобный нарцисс с прорвой комплексов; гитарист имеет учёную степень, но не знает, что вместо монеток можно пользоваться медиатором; а наш барабанщик… он выбьет вам все зубы, уж в этом он разбирается, но вы не сможете злиться на эту очаровательную мордашку».

На разных этапах нашей карьеры мы разбивались на «парочки» во всевозможных комбинациях. Именно наш лихой барабанщик дал добро на моё участие в группе после прослушивания. Но чем больше я узнавал эту горячую голову, тем больше мне хотелось общения с кем-то более уравновешенным. Тебя на тот момент я ещё плохо знал и никак не мог привыкнуть к твоим закидонам и внешнему виду. Но стоило мне увидеть огонь в твоих глазах, когда ты наконец приобрёл редкую марку, за которой охотился больше года… я представить себе не мог, что наш фронтмен — тот ещё ботан.

Барабанщики крутые по умолчанию. Назовите мне хоть одного отстойного барабанщика? Даже обсмеянный в своё время Ринго Старр не заслуживает такого звания. В конце концов, без него у «биттлов» не ладилось. Вокалисты… без комментариев. Они же, как правило — главное лицо группы. Любимчики публики. Гитаристы — главные рабочие лошадки. Вы видели когда-нибудь игру Джимми Пейджа? Труд таких людей невозможно переоценить. Справедливо, что по популярности они обычно идут после вокалиста. Ну а мне «повезло» играть на басу. Пришлось много упражняться не столько в игре на гитаре, сколько в остроумии и давать отпор ребятам, обожавшим шутки про басистов.

— Курица — не птица, басист — не музыкант! — заводил наш барабанщик.

— Скажи-ка, умник, какая разница между барабанщиком и басистом?

— …

— Пол-такта!

— Эй, Джон, а почему твои шутки всегда такие тупые?

— Иначе ты их не поймёшь.

Ты тоже любил подшучивать надо мной, не скромничай. Но в этом никогда не было и тени злобы. А вот ребята иногда заводились, и их было трудно успокоить. Как ты умудрялся найти к каждому из нас подход? И ведь именно ты протащил столько моих песен в альбомы, даже когда остальные сомневались. Тем приятнее было видеть их обалдевшие физиономии, когда мои синглы били все чарты. Последний раз я виделся с ними больше двадцати лет назад.

По молодости одолевало странное чувство: сперва ты словно один против всего мира. Изгой. Фрик. Блуждаешь в поисках своей судьбы. Однажды я чуть было не сошёлся с вами, но вы меня тогда не впечатлили. Забавно, но спустя какое-то время простая случайность столкнула меня с вами лоб в лоб. С тройкой таких же изгоев. Тогда-то уже я вас не впечатлил. Я был слишком молчаливым и спокойным. И всё же — тебя это чем-то зацепило. «Джон, — сказал ты. — Такое… заурядное имя. Мне нравится».

И вот мы уже играем в одной группе.

Мы стали успешными, разъезжали в турне и проводили много времени вместе. У нас завязалась крепкая дружба. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что мы уже не просто друзья. Мы братья, пускай и не по крови. Связь эта была крепче любых семейных уз и казалось, что так будет всегда.

Как выяснилось: до первой свадьбы одного из нас. Это было неизбежно, и все это понимали. Но никто не озвучивал эти мысли. Мы скрепили себя брачными узами со своими половинками. Даже ты. Вот то была сенсация! Таблоиды не сильно заботились о нашей с ребятами личной жизни, а вот тебе в рот заглядывали. И любили задавать каверзные вопросы. В каждом интервью ты утверждал, что твои сочинения навеяны Музой. Что ты вправе соглашаться с ней или отказывать. И конечно же, с появлением супруги ты прямо указывал на неё. Но ещё до знакомства с ней ты как-то обронил схожую фразу, будучи вдрызг пьяным на одной вечеринке. Конечно, я тогда не придал этому значения.

Как бы ни было: семейная жизнь вносит свои коррективы. Да, вы можете изо всех сил стараться сохранить дружбу и прежнее общение, но вы всё равно начнёте видеться всё реже и реже. Ты смотришь на этих обалдуев и думаешь: как кто-то из них может быть отцом, если не так давно мы бросали любимые шестипенсовики нашего гитариста с балкона гостиницы на проезжающие машины и играли в студии звукозаписи в карты на раздевание? А кое-кто даже лизал тарелки барабанщика, будучи в одних лишь взрослых подгузниках.

А теперь мы созваниваемся только чтобы уладить финансовые вопросы. Ребята умудряются сохранять хорошую мину при плохой игре. Нет, я на них не в обиде. Столько-то времени прошло. Просто я не ожидал, что они так поступят…

Они тебе этого не говорили, чересчур гордые, но ты — тот клей, что удерживал нас от судьбы «Битлз». Ты всегда мог найти нужные слова, поддержать и приободрить. При этом, из всех нас ты больше всего нуждался в солнечном свете и тепле, но ты умел им делиться.

Так и было, пока ты не дописал тот сингл в семьдесят четвёртом.

Сингл, который повлиял на всю нашу дальнейшую жизнь. Твой magnum opus.

Ты всю жизнь бросал вызов разным стереотипам. Жил по своим правилам, которые нередко шли вразрез с устоявшимся образом рок-звезды. Сколь безудержный на сцене, столь же умеренный за её пределами. Не это ли признак истинной рок-звезды? Жить так, как хочется тебе, несмотря на все клише. И твоя главная песня стала олицетворением твоих принципов и страсти к музыке.

Хорошо помню твои бессонные ночи в студии. Вернее, наши ночи. Каждый из нас хоть раз засыпал за рабочим местом. Твой энтузиазм и жажда работы были оправданы, но мы с ребятами до последнего не понимали, что из этого получится. А уж твоих набросков в тетрадях, блокнотах, на салфетках и даже на туалетной бумаге… Слышал от звуковика, что твои черновики ещё полгода после последней совместной записи находили в разных закоулках студии.

Успех был оглушительным. Легендарный сингл играл из каждого чайника. На каждой радиостанции. В каждом доме. Песня взорвала все чарты. Сперва — золотой диск, а вскоре и платиновый. Ни один наш последующий концерт не обходился без этой композиции. И не было ни одного концерта, чтобы нас не просили сыграть её на бис.

Признаю, песня получилась гениальной. Ты решил не соблюдать привычную структуру «куплет-припев-куплет-припев», а разбил её на несколько совершенно разных частей. Шла она больше шести минут и как же лихо жонглировала жанрами. А уж твоё желание «скрестить» рок-музыку с оперой… Тут ты точно стал первопроходцем.

Столь головокружительный успех уже на втором альбоме не мог на нас не сказаться. На тебе — в первую очередь. Опьянённые успехом, ребята этого не замечали, но я уловил в тебе некие нотки… разочарования. В последующих творческих поисках ты едва слышимо поигрывал на фортепиано одной рукой, а стеклянный взгляд говорил сам за себя: в своём уме ты пытаешься нащупать что-то новое. Я как-то зашёл с зажжённой сигаретой в руках и наклонился к тебе, чтобы что-то спросить, и пепел случайно попал на твою руку. Ты даже не шелохнулся.

Единственной твоей реакцией был вопрос:

— Джон, дорогой Джон. Что ты знаешь об Александре Великом?

Признаться, с историей у меня всегда было туговато. Обычно я не мог поддержать разговоры о событиях древности и о политике. Ты же продолжил, словно не своим голосом:

— Ты можешь себе представить, что это такое: захватить практически всю Ойкумену в тридцать с небольшим? Каково это, когда на твоих плечах судьбы миллионов? Великий из великих, не иначе. Вся эта бескрайняя империя зиждилась на воле одного человека. Его смерть была столь внезапной, что он не успел назначить приёмника. Он был важнейшим кирпичиком, вынь который — и вся эта громадина рухнет. Александровские генералы, самое близкое его окружением, были ему семьёй. Его наследники. Диадохи. Он знал их с детства, они его и взрастили. Он был счастлив рядом с ними. Но стоило ему умереть, так они словно коршуны, кинулись рвать на части его наследие, хотя его труп ещё не успел остыть. Их последующая слава — плоды паразитирования на его достижениях. Но ни богатства, ни власть не принесли им счастья. Они были счастливы только рядом с одним человеком.

Если помнишь, это был первый и последний раз, когда мы говорили об истории. Конечно, годы играют с памятью злую шутку, и, может быть, ты сказал всё не в точности так. Тогда я не мог понять, к чему ты завёл этот разговор. Что хуже всего: ты отключился от бессилия, так и не ответив мне. На следующее утро ты с улыбкой на лице отмахнулся, заявив, что ничего такого не помнишь и просто слегка устал.

Надеюсь, ты понимаешь, что я начал не на шутку за тебя беспокоиться.

Казалось бы, вот оно — главная песня твоей жизни становится всемирно признанным хитом. Её знают наизусть, пластинки с ней расходятся, едва их успевают завезти в магазины. Нас стали восхвалять. Тебя — боготворить.

Только в те дни я понял, что каким бы нарциссом ты ни был, но даже тебе претит такое внимание. Ты и до того не любил давать интервью, а после этого успеха для тебя это и вовсе превратилось в каторгу. Люди хотели от тебя истории написания «лучшей песни всех времён и народов», а получали её ленивую, скупую на детали версию. Настоящая версия потрясла меня до глубины души.

Ты как-то покаялся мне, что ту самую композицию ты так и не дописал.

Вышедший сингл, как оказалось, был лишь черновиком чего-то большего. Твоей первой попыткой в столь сложную структуру. Но на уровне идеи у тебя намеревалась созреть совершенно другая песня. Более сложная. Более личная. Поистине грандиозная.

— Ты же знаешь, Джон, — начал ты. — Что всего один выбор может круто изменить жизнь любого из нас? Перед каждым из нас возникает чёрта, которая определит, что ты за человек.

— К чему ты ведёшь? — недоумевал я.

— Та женщина, о которой мы поём. Чёрная Королева. Она являлась мне. Столько, сколько я себя знаю. Именно она меня вдохновляла. Была моей Музой. Как и юноше из песни, она дала мне выбор: пойти с ней навстречу свету или отказаться и бродить в темноте на ощупь.

— Что же ты выбрал? — спросил я, несмотря на всю дикость ситуации.

— О, Джон, дорогой Джон… Лучше бы я отказался.

Напоследок в тот день ты добавил в сердцах, что «несвоевременный успех хуже заслуженной неудачи».

Кто бы мог подумать, что именно эта песня вобьёт клин между всеми нами. Проведёт ту самую черту. Последующие альбомы, как ни парадоксально, не имели и половины того же успеха. Впредь от нас ждали только шедевров. Песни, над которыми ребята бились месяцами, даже близко не могли подобраться к задранной тобой планке. Ежедневно по их самолюбию наносился сильнейший удар. Ребята срывались. Это разрушало их семьи и их самих. Для мужчины нет ничего хуже, чем его нереализованные амбиции.

Злоречивые журналисты подливали масла в огонь: в самых жестоких и изощрённых формах они расписывали, что мы уже «не те». Что без твоих песен и энтузиазма, остальные члены группы — мёртвый балласт.

К чести ребят: держались они долго и достойно. Быть может, мы бы пережили эти трудные времена. Но давление на группу было колоссальное. Весь мир, даже ребята не унимались и донимали тебя круглыми сутками. Ты был так изнеможён… Человек в подобном состоянии скажет что угодно, лишь бы его оставили в покое. На их очередной провокационный вопрос, правда ли то «о чём все говорят», правда ли, что они «только тянут тебя вниз», ты, к сожалению, прошептал:

— Возможно.

Такие неуверенные, но роковые слова.

Каждый из нас на тот момент был близок к сольной карьере. Как и злосчастные «битлы» в своё время, мы подошли к той точке, когда нам пора было расходиться.

Я просил ребят не уходить, не оставлять тебя в такой сложный момент. Предупреждал их, что ты не переживёшь этого. Но они сделали свой роковой выбор.

Совру тебе, если скажу, что у меня самого не было планов на сольный проект. Но я задвигал эти мысли в дальний угол годами. Я бы ни за что не покинул нашу группу, пока в ней был ты. Ни за что бы не бросил тебя.

Хочу сказать, спасибо, что был моим наставником. Был мне как старший брат, которого я никогда не знал. Я благодарен, что ты одарил меня по-настоящему отеческой опекой, хотя, в силу возраста, ты и сам всё ещё нуждался в ней.

Но от этого мне только больнее было видеть, как ты ломаешься под тяжестью разрыва группы и невозможности довести до ума свою важнейшую песню. Главное откровение.

Вода камень точит. Так и твоё сердце — мало-помалу, оно разбилось.

«Do you mean it? Do you mean it? Do you mean it? Why don’t you mean it? Why do I follow you and where do you go?»

Двое из нас отправилось в свободное плавание. Вслед за ними, ты сообщил о своём уходе. Я решил посвятить себя семье. Группа распалась. С окончанием твоей карьеры мир потерял талантливейшего исполнителя. Золотой голос инастоящего артиста.

«Here comes the Black Queen, poking in the pile. Fie-fo the Black Queen, marching single file».

Без музыки ты стал затворником. Истязал себя в поисках той самой песни. Отгородился от всех, заточил себя в башне из слоновой кости и никого туда не пускал, оставшись наедине с Чёрной Королевой.

«Take this, take that, bring them down to size. March to the Black Queen!»

Я же потерял друга. Брата. Утратил часть себя.

Всё из-за внезапного успеха «черновой» песни. Вот она! Та злосчастная черта, что разделила нашу жизнь на «до» и «после». Могли ли мы это предугадать? Сделать для тебя больше? Боюсь, что ответ на этот вопрос мне уже не найти. И всё же, как и любого живого человека, порой меня терзает демон сомнения.

«А что, если?..»

***

Но ведь «Марш Чёрной Королевы» не стал твоей лучшей работой. Нет, это был всего лишь черновик к чему-то более значимому, более грандиозному. Но порой я увлекаюсь и фантазирую. Представляю, каким образом могли обернуться наши жизни.

Реальность оказалась не менее жестокой.

У меня перед глазами до сих пор тот момент, когда ты признался, что неизлечимо болен. Ты не раскисал и не просил жалости. Ты хотел лишь творить как можно больше, пока здоровье позволяло. Ты не собирался сдаваться. Когда я хотел поговорить с тобой об этом наедине, ты сказал лишь:

— Прости, Джон.

Я потерял старшего братика в два года. Он даже не успел пойти в школу. Я потерял отца, когда мне было одиннадцать. Ему едва исполнилось сорок четыре. Ты же был почти на два года старше моего отца, когда…

Нам всем тебя не хватает. Мне не хватает.

Когда мы узнали о твоей болезни, у нас с ребятами состоялся непростой разговор. Мы долго обсуждали и спорили. В конце же, казалось, наше решение было совместным и единым. Продолжи мы играть без тебя, неизвестно, кого бы мы втоптали в грязь больше: самих себя, наших фанатов или память о тебе.

Втайне же от всех, я просто понимал, что не перенесу столь раннюю потерю ещё одного близкого человека.

— Конечно, Джон, — говорили они. — Когда его не станет, нам не останется ничего другого, кроме как распустить группу.

Чёрный день настал быстрее, чем мы ждали. Мы дали прощальный концерт. Собрали много пожертвований на борьбу с болезнью, отнявшей тебя у нас. Записали последнюю песню вместе. Я был уверен, что это конец.

Оставив свой инструмент, я заявил, что больше не вижу смысла в группе без тебя. К моему удивлению, наши друзья меня не поддержали. Они заявили, что намерены сберечь твоё наследие. Меня словно молнией прошибло. Я вспомнил твой рассказ про диадохов.

Наша договорённость внезапно потеряла силу. Меня поставили перед чудовищным выбором. Перед той самой чертой. Остаться, чтобы «шоу продолжалось» или уйти в сторону. После этих слов мне уже было неважно, что они говорят. Их действия говорили сами за себя: они продолжали выступать под нашим старым названием и зарабатывать деньги. Получали престижные награды и рыцарские титулы. Старели и приглашали вместо тебя молодых звёзд, которые даже в подмётки тебе не годились. Помните про жалкое зрелище? То-то и оно.

Я не видел смысла в спорах или судах. Через третьи руки до меня доходили их заявления о том, что они будут продолжать играть в память о тебе. Что твоим последним желанием было заниматься музыкой до конца. Мне было так больно, что я не стал им мешать.

Для тебя Красная линия прошла по той самой песне. Я много раз представлял себе, что было бы, согласись ты на предложение своей Музы. Как успех «Чёрной Королевы» отразился бы на рождении величественной «Рапсодии»? Как бы всё обернулось, не обожгись ты на «черновике», чтобы довести до идеала свой magnum opus? Как «несвоевременный успех», опасность которого ты осознавал, мог повлиять на нашу группу? И дожил бы ты до наших дней, дабы и впредь радовать своим прекрасным голосом и фантастическими выступлениями?

Увы, в своих фантазиях я каждый раз прихожу к неутешительным выводам.

Для меня та самая черта прошла совершенно в другой плоскости. Дорогие нам люди живы, пока живёт память о них. Память живёт в совершённых при жизни поступках и в людях, что хранят эту память. И это личное дело каждого, кто и как распорядиться этим наследием.

Как и любого живого человека, порой меня терзает демон сомнения. Я не лукавил, когда говорил, что без тебя не вижу смысла в этой группе.

И своё слово я сдержал.