Три дороги

Пролог

Алла Скворцова бежала по обочине, усыпанной сухими листьями и щебенкой, и каблуки ее туфель нещадно обдирались о камни.

Едва пролетала очередная машина, Алла убирала со лба рыжую влажную прядь и ступала на серую полосу асфальта. По ней бежалось легче.

Края распахнутой куртки мотались короткопалыми крыльями, в кармане брюк позвякивала мелочь.

Редкие переулки промахивали мимо сумрачными коридорами. Дома светились нереально-оранжево, по вечернему. Тянулись фиолетовые тени.

Наконец она свернула в один из переулочков. Черемуха нависала над изгородью, почти скрывая калитку. Алла остановилась, перевела дух.

Она толкнула калитку и отбросила ею, не заметив, прыгнувшего навстречу щенка. Он отчаянно взвизгнул, а следом завизжал тормозами милицейский газик за воротами.

Крыльцо, сени, обитая дерматином дверь… Она ворвалась в дом, вдохнула запахи чужого жилья.… Какие-то люди окружили ее, восклицая, вскрикивая, а она жадно искала одно-единственное лицо, которое стояло перед нею дни и ночи. Искала и не находила.

- Где он?! – она хотела пройти в комнату, но путь преградила маленькая полная женщина, и Алла, не ожидая от себя такого, легко подхватила ее под мышки и переставила в сторону. Окинула взглядом пустую кухню, и тут кто-то крепко обхватил сзади. Она вскрикнула, рванулась, но человек оказался сильнее. Алла все равно вырвалась бы, она чувствовала в себе невероятную силу, но ее под локти подхватило еще два человека. Где-то в глубине дома заплакал ребенок, и это несколько отрезвило ее, она дала себя увести.

Ее пихнули к машине, задвинули в дальний угол сиденья. Грузный человек, дохнув едким куревом, плюхнулся рядом. Машина взревела, дернулась…

Алла покачивалась, растирала руку выше локтя. Кровь стучала в висках…

Глава 1. Марина. В редакции

Марина глядела в открытое окно. Лето! А тут сиди, бумажки перебирай… Юра Крутиков просунул в дверь вихрастую голову.

- Все к боссу, - проинформировал он и исчез.

Марина не торопилась. Она знала, когда нужно спешить, а когда можно и «потянуться». Пока Юра обежит всех, пока по редакторскому коридору, со старым, деревянным, отзывчивым на шаги полом, протопают ботинки, простучат каблуки – походку каждого сотрудника Марина знала наизусть, - еще многое можно успеть сделать.

Она и вошла вовремя. Предпоследней. Последним, взвихряя пространство, влетел Крутиков, уселся на свободное место.

Юра быстро вписался в журналистику. А вот Марине пришлось нелегко, особенно в первое время. Домашним человеком она была. В редакции же – шум, суета, сквозняки и спешка.

Марина любила создавать свое пространство, а в чужом была несколько напряжена. Впрочем, если было хорошее настроение, умела «расправить перышки», быть обворожительной и менять любую атмосферу на более благожелательную и раскованную.

Сегодня настроение было прекрасное. Она вошла, с кошачьей грацией, в костюме песочного цвета с юбкой до колен, откинула соломенную прядь, обвела собравшихся орехово-карими глазами, и мужчин словно нежной ладошкой погладили по спинам. Они распрямились, расслабились, заустраивались поудобнее. «О чем я говорил? Да… Впрочем…». И проблемы, что казались им такими острыми, вдруг стали более округлыми. «А коленки у нее – яблоки…» - ну это так, про себя, мимоходом.

Женщины в присутствии Марины тускнели. Или, напротив, казались вульгарно яркими, словно анилиновые матрешки.

Кабинетик ее в редакции, с одним окном и высоким потолком, был совсем обыденным. Календарь на стене, два стула, стол, старый шкаф, набитый бумагами, поблескивающий стеклом и одной бронзовой ручкой. На шкафу стояло некое растение с разлапистыми листьями, на подоконнике притулилась керамическая цветочная ваза и горкой лежали газетные рулоны. Вот и вся обстановка. Но посетитель, попадая в поле Марининого обаяния, совершенно переставал замечать убогость окружения. И, уходя, уносил убеждение, что в кабинете ее были зеркала, ковры и роскошные тропические цветы. И очень бы удивился, если бы ему сказали, что это не так.

… После очередной «совещалки» все высыпали в коридор. Марина заметила мимоходом, что у коридорного окна переминалась странная фигура. Широкие плечи, черное платье до пят, темные волосы на затылке собраны в хвост.

Услышав шум, посетительница обернулась, и Марина вздрогнула. У незнакомки была черная бородка, внушительный нос и жгучие черные глаза. Это в первый раз редакцию посетил брат Иннокентий. Он подобрал подрясник и решительно двинулся в кабинет к редактору.

Глава 2. Евгения. Крещение

Евгения, высокая, сероглазая, с чуть удлиненным лицом, в обрамлении пепельно-пушистых волос, которые в косе доходили до пояса, крестилась в возрасте двадцати восьми лет, в читинской церкви Воскресения. Сына и дочку недавно привела на крещение в свой маленький поселковый храм, к отцу Сергию. И только муж не поддавался.

Муж, Михаил, щуплый, веснушчатый, саркастически щурил светлые глаза:

- Ты, может, еще и собак окрестишь?

Это он злился, что жена ходит на богослужения. Так-то бы ходи она, если хочет, но приходилось тогда дома сидеть с двухлетней Надюшкой и пятилетним Колей. Своих дел по горло, а тут повязан по рукам и ногам…

Михаил ворчал, но на уговоры поддавался. Жена приходи из церкви умиротворенная, поспешно бралась за брошенную работу.

На крещение Евгения, а было это чуть больше года назад, условилась идти с тетей, для храбрости. Про себя тетя с гордостью говорила: «Мы – староверы!», в православную церковь захаживала, и племянницу привела в городской храм Воскресения Господня.

Евгения вошла, вдохнула запах ладана и воска и замерла на месте. Ни икон, ни убранства она в тот раз не рассмотрела. Ей показалось вдруг, что пространство течет, густое, над головами прихожан, и собирается там, впереди, устремляется вверх, образуя молочно-белый полог.… Вероятно, объяснила она себе позже, это был кадильный дым в полосах света, что лились от высоких окон.

Служба закончилась, люди двинулись к выходу, оттеснили их к церковной лавке. Там продавались свечки, крестики, книги и разноцветные иконки. Евгении сразу приглянулась одна, и хотя тетя сварливо шептала: «Дорого!», она купила. И еще крестик, серебряный, самый красивый. Крестика тетя не видела, она спорила со священником. Он терпеливо выговаривал ей, что надо было прийти не к концу службы, а к началу. Она возражала, что прекрасно можно молиться и дома. Устав от спора, священник сокрушенно вздохнул:

- Гордыня у вас, матушка, непомерная…

В церкви уже собрались те, кто решил креститься. Родители с детьми, одного малыша крошечного принесли. Переминались у стены два крепких бритоголовых молодца с золотыми печатками на пальцах. Как елочка в лесу, стояла девушка в зеленом. Волосы распущены. Красивая, а взгляд страшный, пустой.… За ее спиной выжидательно замер пожилой мужчина, он опирался на трость.

Тетя взялась пихать Евгению в бок, шипя:

- Давай, иди вперед! – а та потихоньку ускользнула от нее на другой край. Евгения и так чувствовала необычайное смятение и беспокойство, даже зубы постукивали, а тут еще тетя…

Крещение проводилось неполным чином, без водного погружения. Детишек ставили в небольшую купель, трижды обливали сверху. Взрослым же наклоняли головы, поливали из ковша.

Священник пригнул ее голову над купелью, Евгении стало жарко от нависших густых волос. Зачерпывая воду, щедро полил три раза:

- Во Имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!

Евгения выпрямилась, вода торопливыми ручейками побежала за ворот, по спине, по груди, и ей захотелось тихо рассмеяться от счастья. И слезы почему-то подступили к глазам. Серебряной рыбкой сверкнул крестик.

Евгения огляделась. На румяных лицах новокрещенных бритоголовых светились растерянные глаза. Эти боровички из какой-нибудь группировки теперь, глядишь, уцелеют после очередной «разборки», и человека, даст Бог, рука убить не поднимется.… Перевела взгляд на девушку и ахнула: живыми, чистыми, озерными глазами смотрела та куда-то поверх голов…

На улице солнце купалось в изумрудно-золотой дымке, и радость, что утвердилась в душе Евгении, никто в этот день не смог размыть.

Глава 3. Алла. Хищные птицы

Рыжая прядь все время выбивалась из-под нейлоновой косынки. Алла убирала, но стоило наклонить голову – выскальзывала снова. Гудел монотонный голос молодого батюшки, ему заунывно вторили женские голоса. Алла смотрела в одну точку, механически крестилась, когда краешком глаза видела, как тянет ко лбу руку тетка Фрося.

Платков Алла с детства терпеть не могла. И длинных волос тоже, всегда стриглась коротко. Зимой волосы темнели, становились медно-красными. Летом выгорали до лисьей рыжины. Никто не верил, что это природный цвет, она не красится.

Ее лицо, с правильными чертами, прямым заостренным носом, можно было назвать красивым, если бы не постоянное напряжение, которое чувствовалось в пристальных зеленых глазах, линии узких губ.

В ней, узкобедрой, угловатой и порывистой, как подросток, ощущались легкость и нервная энергичность, как будто ее сжигал внутренний огонь.

Она очень молодо выглядела. Кто бы сказал, что Алле – тридцать шесть, что она - мать дочери старшеклассницы…

С тех пор, как в поселок приехал молодой священник, Алла не пропускала ни одной службы. Здесь, в храме, она сразу почувствовала, отпускало вязко-черное, как разогретый летней жарой гудрон на дорогах, состояние, в котором привыкла жить. Когда стало на душе легче, тогда и поняла, какую тяжесть на себе носила.

Радости в душе не было. Тихо там было и пусто, словно в нежилом доме. Пока хватало и этого. В церкви она будто выныривала из тьмы в серый свет. И завидовала Женьке. Та во время богослужения витала где-то на седьмых небесах. Серые глаза ее сияли, на губах плавала улыбка, и сама она, как цветок на стебле, покачивалась, ввысь устремленная. А то с опущенной головой, глубоко уходила в молитву. Спросишь о чем-то, а она не слышит, ото всего отрешенная.

Алле в церкви в последнее время не стало хватать воздуха. От кадильного дыма мутилось в голове, после службы она выходила позеленевшая, совсем без сил. Сегодня ушла, не дожидаясь окончания Литургии. Домой не торопилась, присела на лавку в церковном скверике. Июль. Листва лепечет, сочная, веселая. Сиреневые, красные, белые цветы качают пчел.… И на всем – будто серая сетка лежит. Сердце ничему не радо. Дома снова на душу птицы черные налетят, птицы-мысли, начнут терзать. Никуда от них не спрячешься, ни в работу, ни в сон.

Лет пять назад, как родился Дениска, вроде отступила тягучая тоска, чернота, а два года назад снова навалилась. Тогда стала вспоминаться бабка, ныне покойная, которая в раннем детстве крестила Аллу в своей сельской церквушке, втайне от родителей. Она говорила, что «если тяжело – надо в церкву бежать».

Давно ли это началось? В школе все было ясно, как стеклышко. Алла росла честной, принципиальной. Если чувствовала, что права, могла вступить в спор с кем угодно: с учителем, с директором… Как и позже – с любым начальством… Ее уважали, побаивались. Она была бессменным комсоргом… Был в ней чистый и прямой стержень, идеал был - Феликс Эдмундович Дзержинский! Она не хотела быть слабой.

Врагов, конечно, было тьма, шушукались за спиной, называли идейной. Это еще потому, что отец – партийный работник, недаром бабушка втайне их с сестрой крестила.… И мать ему под стать, верная соратница, помощница в работе, так что детство их с сестренкой прошло у бабушки…

В институте хвалили преподаватели, прочили научную карьеру. Все шло как нельзя лучше. Жизненный путь рисовался прямым, похожим на белую мраморную лестницу. Поднимайся, ступенька за ступенькой, а на вершине – сияющий свет, служба на благо человечества! Так, училась, работала, замуж вышла. Скоропалительно, не раздумывая. Раз – и в новом качестве. Ваня, при всей своей огромности, неуклюж и мягкотел. Опираться на него – как на тесто сырое – провалишься. Она, Алла, всегда была стержнем семьи, она создавала очаг, защищала мужа от нападок. А он отплатил ей черной неблагодарностью! Дело давнее, она его давно простила, но не забыла ни предательства, ни ненадежности. Вот и сейчас ей так плохо, а Ване она ничего не может сказать. Утешать начнет, а ей совсем другое нужно. Надо понять, что она сделала не так? Где ошибка в расчетах?

…Церковная служба закончилась, повалил люд. Женька вышла на крыльцо. Белый платочек, длинная юбка. Стоит, на солнце щурится, ничего вокруг не видит, довольная. Блаженная… Заметила Аллу, подошла к лавочке.

- Привет, - лицо ее светилось непритворной радостью, - Я так рада, что ты на службы ходишь. Надо тебе исповедаться. Батюшка о тебе спрашивал.

- Ты что ответила?

- Что поговорю с тобой, - она присела на лавочку и замолчала.

Так и сидели, молча. Алла выпрямилась:

- Хорошо. Насчет исповеди – не знаю, а кое о чем спросить надо.

Она решительно поднялась, и вскоре исчезла за высокой храмовой дверью.

Глава 4. Марина. Интервью

Марина поднималась по щербатой редакционной лестнице. Навстречу спускался брат Иннокентий. Черные глаза его яростно поблескивали, губы бормотали что-то явно не молитвенное, подрясник мешался, путался в ногах, сдерживая порывистый шаг своего хозяина.

Гнев брата Иннокентия объяснялся просто: редактор был не в духе и сгоряча отказался публиковать расписание богослужений.

Марина посторонилась. Иннокентий не поздоровался, и, похоже, не обратил на нее никакого внимания. Но она знала, что это не так. И с удовольствием отметила для себя, что Иннокентий дернул кадыкастой шеей, явно сдерживая желание обернуться, и походка его из скачущей перешла вдруг в ровно-деловитое «топ-топ-топ». Марина хмыкнула и поднялась к себе.

- Едва Крутиков забежал в кабинет, чтобы отдать почту, Марина приступила с расспросами:

- Юр, кто это был?

- А, - как всегда кривовато ухмыльнулся Крутиков, - Послушник отца Сергея. Священника прислали, не слышали разве, Марина Анатольевна? Церковь маленькую построили два года назад, но священников не хватает, один на несколько районов. Приезжал отец Артемий, изредка. А этот «на постоянной основе», так сказать. Прибыл с женой и сыном, проживает на квартире бабки Муратовой. С ним и послушник, коего вы имели удовольствие лицезреть сегодня.

- И откуда ты, Юрочка, все знаешь?

- Информация, - довольно улыбнулся Крутиков. Он пригладил вихры и, не успела Марина глазом моргнуть, как его фигурка, которая терялась в мешковатом свитере, скрылась за дверью.

Но не прошло и десяти минут – возник снова, на том же месте:

- Марина Анатольевна, пожал-те к редактору.

Редактор был плотный, лысоватый мужчина. Он специально отрастил длинную челку, чтобы зачесывать назад, прикрывать плешь на голове. Но лысина все равно просвечивала, и к тому же, стоило нагнуться к нижнему ящику стола, челка валилась на глаза. Вот и сейчас, когда в дверь постучали, он едва успел откинуть ее назад и пригладить широкой ладонью:

- Войдите!

- Можно, Юрий Николаевич? – Марина вошла почтительно, но с достоинством, присела на стул для посетителей. Он жестом махнул на стул поближе, у своего стола.

- Времена меняются, - глубокомысленно изрек он. Помолчал и продолжил:

- Раньше о религии нельзя было напечатать ни строки, а теперь в соседней районке попам целую страницу, раз в месяц, отводят. Пишут о сборе денег на храм, письма прихожан печатают…

- Прихожане – тоже читатели, - глядя в сторону, проговорила Марина.

- Да, отставать от соседей негоже…

- А давайте, я у священника возьму интервью? Новое лицо все-таки в районе.

- Пожалуй, это то, что нужно, - оживился редактор, - Это не религиозная пропаганда, это – информация. Тем более что прихожане – тоже наши читатели.

«Где-то я это уже слышала», - усмехнулась про себя Марина, покидая кабинет.

На следующее утро она подходила к церкви. В скверике чуть шелестели березки и тополя, на клумбах кудрявились разноцветные астры.

Настроение у Марины было великолепное, давно она такого подъема не чувствовала. Церковка, бирюзово-золотая, издали казалась воздушной. А, приближаясь, становилась все плотнее и серьезнее. Суровее даже. Марина заробела почему-то, замедлила шаг, остановилась. Вгляделась в сияющий на густо-синем небесном фоне крест. Закрыла глаза, а он стоял перед глазами, черный на бледном небе…

«Ага, боязно тебе стало, грешница…», - подумала вдруг. Вздохнула, и решительно поднялась на чистое крылечко.

Отец Сергий оказался высоким, светловолосым, васильковоглазым. Совсем юным. Выслушал внимательно, напряженно, без улыбки. Ее не покидало ощущение глупости и ничтожности того, с чем она пришла к нему, и даже в голову не пришло очаровывать его. Он был погружен в себя, собран, словно готовился к сверхответственной работе. Все его мысли были явно не здесь. Волнуясь и сердясь на себя за это смятение, она коротко изложила просьбу об интервью.

Отец Сергий спешил, пора было начинать Литургию. Он кивнул брату Иннокентию:

- Вот, с журналисткой поговорите, - и скрылся в боковой двери.

Марину сразу как будто спустили на землю. Она вздохнула. Былая уверенность, ироничность вернулись к ней. Иннокентий – другое дело, существо земное, вполне объяснимое.

Иннокентий почти вплотную приблизился к ней:

- Что это Вы, сестра, в церковь в брюках-то явились?

Марина чуть отодвинулась:

- Я приготовила ряд вопросов для интервью. Не хотите ли взглянуть?

Глава 5. Евгения. Богослужение

Удивительное дело! Обычно через полчаса ритм службы затягивает всех, без исключения. Даже новеньких.

Новокрещенные, еще в шелухе суеты и самоиронии, крестятся и делают поклоны невпопад, неуклюже. Еще несколько месяцев назад Евгения сама такой была… Ничего, пообвыкнут, проникнутся неспешностью, радостью включения в единый ритм.

Радость – редкая, осторожная бабочка. Ее непросто приручить. Вспорхнет, и жди, когда надумает вернуться.… И нет сил включиться в ровное течение службы, в поток молитвословий. Он плывет мимо. Но, если хочешь, ждешь и надеешься, всегда происходит чудо: произносятся вроде бы ничего не значащие, мертвенные слова, и вдруг – будто клавиша западает. Огненно высвечиваются полупонятные строки, вдруг широко раскрывается значение какого-нибудь оборота, слова становятся ясными, нужными именно сейчас, как ответ на тайный вопрос, как лекарство и утешение. Ухает сердце, содрогается душа, откликаясь, и оживает, потрясенная…

На первых богослужениях очень уставали ноги, нестерпимо ныла поясница, клонило в сон. Евгения удивлялась, как это дряхлые старушки могут выстаивать по нескольку часов не шелохнувшись, словно свечечки.

Она вслушивалась в хрипловатый, напевный голос отца Сергия, тонкие и нестройные голоса певчих и поначалу ничего не понимала. Просто в душу западали отдельные строчки, и потом пелись весь день. Особенно нравилось ей: «Благослови-и, душе моя, Господа, благословен еси, Гос-по-ди…». Быстро выучила «Отче наш» и «Верую», они пелись во время Литургии всеми прихожанами…

Иногда на богослужениях как бы исчезало ощущение времени. Тогда не думалось о постороннем, не разглядывалась игра света в металлизированной иконе над Царскими вратами, не отвлекали внимания передвижения в задних рядах и хныканье детей. Евангельские события, перечитанные на много раз, проступали сквозь церковно-славянскую речь, наяву разворачивались перед нею, и она была их реальной участницей, свидетельницей…

Отец Сергий, обычно улыбчивый и шумный, на службах преображался. Становился серьезным, строгим, сосредоточенным. Хрипловатый голос его крепчал, набирал обороты. И когда священник в порыве раскидывал руки «Иже Херувимы тайно образующе…», слова, чувствовалось, рвались из самого сердца, хотелось плакать. Он стремительно опускался на колени, поднимался, будто взвивался факелом, края одеяния развевались в стороны. Трепетали и рвались огоньки свечей…

Он умел в единый ритм включить паству. Люди рядом с ним так вдохновенно, так восторженно творили молитву, что забывали о себе. И вздыхала: так светится, пламенеет новый священник, что боязно за него. Надолго ли хватит этого жара? Не перегорит ли, не разочаруется? Спаси и сохрани, Господи…

Глава 6. Алла. Досада

Она решительно вошла в храм и застыла возле церковной лавки. Из алтаря вышел отец Сергий, на ходу развязывая веревочки на поручах. Удивленно вскинул глаза, увидев Аллу.

- Батюшка, - Алла цепко глянула ему в очи, - Мне необходимо поговорить с вами.

- Что же, - устало ответил он, - давайте побеседуем, - и указал жестом на скамейку у стены.

- Выслушайте меня! После окончания института приехала сюда по распределению. Отработала, как положено. Замуж вышла. Хорошо мы жили. А потом началось, будто мужа подменил кто. Я заметила, что как к родне своей в район съездит, так и начинается. Сам не свой. Мне советовали по бабкам походить, узнать, не порча ли, я не поверила. А потом литературу стала читать…

- Какую литературу? – перебил священник.

- Ну, о магии, оккультную.

- Сжечь, и поскорее, - голос отца Сергия стал строгим, - В доме православных не должно быть подобных книг.

Сбивчиво, торопливо, боясь, что он не захочет слушать, Алла заговорила о колдунах, о том, что на ее семью была наведена порча, но она победила сатанинскую группировку, и каких сил ей это стоило! Она не занимается черной магией, только белой, а там, через слово, упоминаются святые, Матерь Божия…

- Белая, черная, - негромко перебил отец Сергий, - какая разница. Белая даже страшнее. Человек не сразу понимает, какие силы призывает. В Библии написано, что нельзя обращаться к чародеям, колдунам, какого бы цвета они не были. Грех, великий грех. Каетесь в этом?

- В чем каяться?! В том, что я, не жалея сил, защищала своих детей и мужа?

Видно было, как тягостен был для отца Сергия этот разговор. Но Алла не сдавалась. Она глянула своими острыми зелеными глазами в его голубичные, и увидела, что он смотрит на нее с состраданием, как на больную. Не выдержала, опустила глаза. Уже без прежнего напора стала задавать вопросы, и особо поразил ее своей нелепостью один ответ.

- Зачем мне воля моя, - сказал отец Сергий, - Я должен исполнять волю Господа моего. Без Него я ничто, пыль, прах, ничего не значу.

- Каждый человек – Личность! – воскликнула Алла, - Человек сам может победить беса…

- Ну, не дай Вам Господь увидеть его, беса-то…, - глуховато ответил священник, - А насчет личности.… Каждый - личность, и должен в меру таланта, ему данного, послужить Богу. Мы служим людям, смиряемся перед ними, исполняя волю Его.

- Я не хочу пресмыкаться, - твердо сказала Алла, - я не хочу быть марионеткой ни в чьих руках! Не хочу быть игрушкой. Даже в руках … Бога.

- Вы смеете рассуждать о вещах, в которых ничего не смыслите, - жестко сказал он. Встал, показывая, что разговор окончен. Алла, с потемневшим лицом, резко поднялась, стремительно вышла из храма, стащив на ходу косынку с головы.

Дома, она в бешенстве ходила по комнате, мерила ее шагами из конца в конец, того гляди - дорожка обозначится на паласе, и все не могла успокоиться.

Устала метаться – и уселась в кресло, поджав ноги, обхватив себя руками. Смотрела в зеркало. Огненно светились волосы, на загорелом лице горели темно-зеленые глаза.

До сего дня у нее ни тени сомнения не было, что она все делает правильно. А теперь новую информацию надо было как-то «обезвреживать». Досадно! И больно почему-то… Она мысленно спорила с батюшкой до изнеможения. Особенно мучило ее слово «смирение», никак не могла душа принять его, оно лишало ее неукротимой силы, прежней энергии.

Алла подошла к окну. Одна и та же картина. Грядки с картофельной ботвой, изгородь, белый шифер, серое небо. Как все надоело… Скоро Ваня приедет, привезет сына из садика. Маша придет с факультатива из школы. Надо ужин приготовить…

Ее мысли, как волны, бесконечно точили невидимую преграду. Она не поддавалась. Из какого камня она сооружена? Не должно быть преград перед волей человека! Усталая мысль договаривала свое: «Ведь у нас с отцом Сергием столько общего! Мы – за чистоту, за торжество Света! Почему он не понял меня, почему?..»

Глава 7. Марина. Прихожанки

В последний раз они с Иннокентием условились о встрече, и Марина пришла через день, как раз к окончанию богослужения. С крылечка, крестясь, спускались прихожане.

«Хорошая паства у отца Сергия, - с усмешкой думала Марина, - Старухи, старики, бомжи какие-то. Один вон, в драной кофте, подпоясан веревкой. Чумазые дети вертятся: тетя, дайте денежку...» Марина отдала им всю мелочь, что нашлась в сумочке. Мимо, не поднимая глаз, прошуршала длинной юбкой девушка в платочке. Пахнуло ладаном. После посещения церкви Марину целый день преследовал этот запах. Видимо, волосы напитали. Марина поправила светлую блестящую прядь.

Вышли две прилично одетые женщины, на головах – легкие шарфики. Эти дамы на особом счету. Поют на службах, одна даже на какие-то курсы ездила.

Старушки суетливо крестились, обнимались на прощанье, говорили что-то друг другу вполголоса, всплескивая руками.

Наконец-то появился Иннокентий. Черным вороном слетел с церковного крылечка. Марина оживилась, мысленно увидела себя со стороны, как бы его глазами. Ладная, стройная. В юбке, как и требовалось, правда, не слишком длинной, в летнем пиджаке салатового цвета. На шее – желто-коричневый шарфик в тон к ореховым глазам. Все в порядке. Марина улыбнулась.

Они прохаживались вдоль церковных стен, ворон и нарядная щебетунья, когда с крылечка быстро сошла еще одна прихожанка. На ходу стянула с головы косынку, и ветер взъерошил рыжие волосы. Она прошагала мимо Марины с Иннокентием и не заметила их, была чем-то взволнована.

- Это Скворцова! – удивилась Марина, - Что это с ней?

- Я ее давно приметил, - отозвался Иннокентий, - Не знаю, что эта женщина делает в церкви. Не исповедуется, не причащается, не подходит к иконам и ко кресту…,- и оборвал себя, коротко взглянул на Марину: она хоть понимает, о чем он говорит? Но та, видимо, думала о своем.

Марине вспомнилась одна история, связанная с Аллой. Год назад Алла работала в администрации, приносила в редакцию разные документы для печати. Чувствовалось, что Алла – человек незаурядный, поэтому Марина с любопытством приглядывалась к ней. Хотелось узнать ее поближе, но отношения не переходили за грань деловых.

Однажды Марину, как корреспондента, пригласили на юбилей какого-то предприятия. Торжественный вечер плавно перешел в заурядную пьянку. Марина была в ударе. Упивалась мужским вниманием, купалась в нем, как в теплом море, флиртовала направо и налево. Атмосфера всеобщего внимания и обожания была совсем в ее вкусе, тем более что она умела незаметно исчезнуть с мероприятия до того момента, когда ухаживания мужчин переходят в откровенные приставания. Но в этот раз на нее «положил глаз» Иван Скворцов. И ей это очень нравилось. Танцевала в его «медвежьих» объятиях и млела от удовольствия. После чувствовала всем своим существом, где он. Вот стоит у косяка, вот прошел к столу, вот идет мимо, и тогда она непроизвольно откидывалась назад, к спинке стула, за которым он остановился, словно прилип, а потом с сожалением двинулся дальше.… Или она проплывала мимо, а он весь подбирался и, она знала, боролся с желанием сгрести ее в охапку, прижать к себе.

Кто знает, чем бы и закончилась эта игра. Скорее всего, в этот раз она бы не смогла от него отказаться по своей воле. Чем-то неуловимо Иван напоминал Вадима, бывшего мужа.… Наверняка дело бы закончилось провожанием ее, Марины, до дома… Может быть, и дальше дело зашло. А потом начались бы мучительные осложнения, - ничего в своей жизни Марина менять не собиралась…

Но, к счастью (и короткому сожалению Марины), явилась жена Скворцова, Алла, прожгла Марину презрительным взглядом, увела Ивана сначала на свежий воздух, а потом домой.

Марине стало скучно, танцевать и пить расхотелось. Дома рвало, утром трещала голова, было муторно.… Скворцова с того вечера демонстративно перестала здороваться. Хотя в этот раз она ничего из себя не изображала, вылетела из храма, как рыжая фурия, ничего не видела вокруг….

Странно, что она вообще пришла в церковь. Кому там самое место, так это Женечке. Двое детей, а наивная, будто первый раз замужем. Муж ее вообще не от мира сего. Как-то она, Марина, и Женечка лежали в одной палате, в терапии. Михаил принес жене передачу, а та как раз была на процедурах. Марина попробовала пококетничать с ним, улыбалась ему, спрашивала о чем-то. Он, конопатый, сидел, как нахохленный воробей, терпеливо и серьезно отвечал таким тоном, будто перед ним не молодая привлекательная женщина, а какой-нибудь… больничный сторож.… Как Женечка и живет с ним, чурбаном этаким?! И вообще, как она замуж за него вышла? На голову выше, сероглазая красавица. На нее все больничные мужики заглядывались, а она – ноль внимания.

Марина и Женечка тогда подружились. Больные табунами ходили смотреть телевизор, а Женя торчала в палате, книжку читала, была квелой и скучной. Марина попробовала поговорить с ней на разные темы, та отзывалась слабо. Но коснулась веры, и была поражена – Женечка мгновенно преобразилась. Щеки порозовели, глаза засияли. Она явно была начитана в этой области еще до того, как стала посещать церковь.

Марина сама любила поговорить о «запредельном»: переселении душ, хиромантии, астрологии. Ей одно время нравился образ роковой женщины с гривой черных волос. Даже примеряла как-то черный длинный парик подруги, но ужаснулась – не ее стиль. У Женечки, сколько помнит, пепельная коса до пояса, и не надоело ей? Ее с короткой стрижкой и представить невозможно.

Поначалу они много и охотно разговаривали. Женя рассказывала о мироточении икон, святых местах, о библейских событиях… Интересно было. А потом.… Почему-то душу стало ломить, почти физически. Марина забеспокоилась, не поняла сразу – откуда это. Потом дошло – Женечка! Как-то Марина взялась спорить, доказывать, что «в любви греха нет» и «что естественно – то небезобразно». А Женечка заметила, что у Адама была одна жена, и сказала о каком-то блудном мытарстве. Страсти какие! Слушать было невыносимо. Марина воскликнула: «Все! О Боге – ни слова!». Женечка послушалась, замолкла. С тех пор говорили о солениях-варениях, о детях. Марина рассказала о сыне Максимке, что жил у бабушки. Она вдруг сильно затосковала о нем.

Женечку выписали, и Марина вздохнула с облегчением. А дня через два чего-то стало не хватать. Позже, вспоминая больничные дни, думала, что как было бы хорошо, если бы они с нею были на одной стороне, были бы подругами. Но что их разделяет? Бог? Женечка бы сказала – грех.

Глава 8. Евгения. Исповедь

Евгения строго постилась, почти голодала, накануне исповеди и Причастия. Тело было легким, голова слегка кружилась. Она раньше представить себе не могла, как это: встать перед зеркалом прожитого, вглядеться в него… Со стыда можно умереть. А тут еще ясные, торжественные глаза отца Сергия… Говорить-то надо о «самом-самом», сокровенном, в чем иногда и себе признаться боишься…

Каждая исповедь – маленькая катастрофа. Умирание и рождение. Отец Сергий сказал, что так и должно быть, любое Таинство – смерть ветхого человека и рождение нового. Но как же это больно – умирать! На всю жизнь запомнилась самая первая ее исповедь. На ней откалывались с души огромные, непомерно громоздкие куски застарелой вины. Их не изжить сразу, а что-то замолить – жизни не хватит…

В церкви почти никого не осталось, догорали свечи, было сумрачно. Низко наклонившись к аналою – церковному столику, на котором лежали крест и Евангелие, Евгения рассказывала свою жизнь. Детство, девичество… Особых грехов она в те периоды жизни не видела, много позднее стало открываться, что корни всех бед – в детстве, в юности, еще дальше – в грехах предков. Но пока это было для нее закрыто. Замужество… Рождение сына… Более-менее ровно вела речь, и вдруг будто ухнула в яму, стала заикаться, сбилась. Простит ли Господь смертный грех? Слово-то выговорить трудно – аборт.

… Было это в другом районе, в заштатной маленькой больничке, она гостила у мужниной родни. Пустынный коридор, кабинет врача с ядовито-желтыми занавесками. Опухшее после трехдневного запоя лицо красногубой деревенской врачихи.

- Вот деньги, - пробормотала Евгения.

- Потом. Таблетку пила?

- Какую таблетку?

- Обезболивающую! Тебе что, никто не сказал? На, запей, там – вода. Тапки, халат взяла? Переодевайся!

Зубы стучали от страха. Голос врачихи, поначалу глухой, в процедурке срывался на визг. Евгения почти теряла сознание от боли.

- Сама виновата! Надо было таблетки выпить. Идут, ничего не знают безмозглые! С мужичками любите спать? Сладко? Терпи вот!

Железяки со стуком падали на поднос. Кромсалась живая ткань, и будущий ребеночек Евгении, сыночек или дочка, был, живой, раскрошен на кусочки… Господи! Но почему никто не сказал заранее, что это – так! Ну почему никто не остановил? За что же Господь отнимает у нас разум? За грехи родителей?

Прости, прости нас, Господи…

Позже, сунув врачихе деньги, Евгения, шатаясь, вышла из кабинета. Почти не помнила, как добралась до дома родных. Жаловаться, что ей плохо, не решилась. Ночью поднялся жар, на другой день началось кровотечение, болевые спазмы, и пока нашли машину, чтобы увезти в районную больницу, она была почти без сознания. Две недели она находилась между жизнью и смертью, едва вернулась с того света. Но она благодарна за эти муки. Что они по сравнению с душевными, запоздалыми. Не высказать.… Исповедала, покаялась, закаялась не только делать аборты, но и помышлять о них, а до сих пор больно…

Много было помрачений. Вот, хотела от мужа уйти. Надюшке тогда было месяцев шесть. Михаил остался без работы, месяц за месяцем слонялся бесцельно, днями лежал на диване, глядя в потолок. Дошло до того, что каждый день ссорились. Собрала она детей, Надю в коляску, Колю – за руку, и отправилась квартиру искать. «Сердобольные» подсказали, где дом пустует. Подошли – замок амбарный, сквозь пыльное окно видно разваленную печь.… Ужаснулась, образумилась. Сейчас страшно вспоминать. Ладно, Господь к такому страшному дому привел. А подвернись устроенная квартира, - и ушла бы, и лишила деток родного отца! Прости, Господи…

Тем временем Господь сжалился, послал Михаилу новую работу, все стало налаживаться. Но год размолвок и ссор дал о себе знать: Евгения стала раздражительной, срывалась по каждому пустяку. Тогда-то, и не случайно это, тетя привела ее в церковь…

«Неисповедимы пути Твоя, Господи»… Невидимо, немыслимо для нас ведет нас Господь к Себе. Как люди приходят к Богу? Из-за чего? Почему Он иногда не уберегает от ошибок, падений, скорбей, а иной раз так чудесно ощутима Его помощь? И начинаешь понимать: ты всю жизнь шел к Нему. Блуждая в потемках, сомневаясь, падая и поднимаясь – шел. У Него еще не было Имени, а душа, когда вспоминала о своем существовании, выдыхала: «Господи!» Всех, открывших Его для себя, роднит глубинное ощущение сердца: «Вот – главное. И нет иного пути».

После крещения Евгения начала страстно молиться, искренне прося Бога об одном: чтобы помог справиться ей с собой. Не сразу с души начала стекать обида, уходить печаль. Пришла тишина, а потом стала возвращаться радость. Не та, прежняя, полная громких звуков, цвета и запахов, как бывает в детстве, а неброская, нежная, дарующая покой.

Гневливые припадки мужа, его апатия перестали выбивать из колеи. Появилась надежда: со временем и он научится слышать в себе тихую радость, не будет сердиться на жизнь, на людей и обстоятельства.… Сам же от этого мучается….

Так говорила Евгения в тишине исповедальной, и смахивала набегающие слезы. Кому она говорила? Себе? Священнику? Богу? Она и сама не знала. Говорила, и верила сердцем, что все будет хорошо, только надо набраться терпения…

Тогда, после первой исповеди, и открылось: если исповедоваться по-настоящему, не жалея себя, то душа – словно из баньки выходит. Парилкой обожженная, холодным душем потрясенная, розовая, чистенькая, без пятнышка… Исповедь очищает душу, а Причастие освящает ее, силы дает. Можно дальше жить.

Глава 9. Алла. Вопросы

Алла отложила книгу в сторону. Прошлась по комнате. С тех пор, как уволилась с последнего места работы, из приемной администрации, прошло месяца четыре, но сидение дома не надоело ей. Готовила обеды, гуляла в лесу, читала. Вечером, как вся семья соберется, будет шумно, Ваня включит телевизор, дочь в своей комнате – магнитофон. Сын будет носиться по всем комнатам, возить на веревочке грузовик.… А сейчас тихо, спокойно.

Она подошла к зеркалу. Седые волоски пробиваются. Волосы бы подкрасить. Хотя трудно подобрать такой медный цвет, который достался ей от рождения. Рыжий цвет ей идет.… Как она неважно выглядит…. Морщинки обозначились под глазами. Хотя взгляд тот же, волевой, проницательный. Мало кто его выдерживает. А вот под строгим взором священника она сама глаза опустила.…

Невысказанное жгло душу. Вспомнились Женькины серые глаза, выражение счастья на свежем, несмотря на возраст, лице. Вот для кого всегда все ясно, как Божий день.

Алла и Женька недолго работали вместе, в библиотеке. Не сказать, чтобы дружили, отношения были хорошие. Да и с Женькой, кажется, невозможно поссориться.

Алла – прирожденный лидер. В ней всегда была одержимость, она умела ставить цели и добиваться их. С кем бы ни общалась, обычно оказывалась духом сильнее, умела подчинить себе.

Странно, что на тихоне Женьке она споткнулась. Опешила даже поначалу. В Женьке не было ни страха, ни злости, и Алла не знала поначалу, как себя вести. Потом решила: ничего особенного в этой Женечке нет. Малахольная. Ей, например, продавщица нахамила, а она с сочувствием:

- Задергали же Вас покупатели…

Та изумленно уставилась, потом выдавила:

- Извините.

Однажды Женька разговаривала с сельским молодым учителем. Он жаловался, что дисциплина «на нуле». А она:

- Многие доброту принимают за слабость.

Алла часто думала над этими словами. Разве доброта исключает умение драться? «Добро должно быть с кулаками». А если нужно защищать детей? Воевать на фронте? У Женьки все просто:

- Защищаться надо, а нападать - нет. Есть враги веры, Отечества и личные. Врагам веры можно милостыню дать, согреть-накормить, а молиться с ними нельзя. Врагов Отечества надо бить. А своих личных врагов – прощать.

- Легко сказать – прощать… Я никогда не шла на компромисс, особенно в принципиальных вопросах.

- Смотря что называть «принципиальными вопросами», - миролюбиво откликнулась Женька.

- Главное – чувство достоинства и независимость! Я никогда не позволяю унижать себя! Если нужно уйти – уйду, одним махом разрублю узел…

Да, так и есть. Но вот парадокс: она, Алла, всю жизнь идет напрямик, а жизнь – сплошная ломаная линия. Женька – вся из поворотов и уступок, а жизнь ее – что река, течет себе в одном направлении…

Алла, верная себе, и сонное царство библиотеки оставила без сомнения. Никто не хотел работать, как следует. Алла проводила встречи, выставки, вечера, создала для старшеклассников клуб. Ее благодарили учителя и классные руководители, а коллеги завистливо шушукались за спиной, строили козни. Одна Женька была не в счет. Такое ощущение, что она живет в параллельном мире, который для себя придумала. Может быть, это такая форма эгоизма? Она никогда не сплетничала, старалась никого не осуждать, напротив, искала оправдания поступкам людей. Вечный адвокат. Все у нее хорошие, только запутавшиеся люди. А это не так….

Сколько людей служит силам зла! Алла воевала с ними всю сознательную жизнь. Недаром вокруг нее, сколько себя помнит, плелись интриги. Она давно подозревала, что у «черных» с нею особые счеты. Книги по оккультизму и теософии открыли ей на это глаза. В каждой строчке она находила подтверждение: она на правильном пути! Она все делала правильно! Сколько раз сжималось вокруг кольцо! Она выходила победителем!

Жаль, евангелист Костя выпросил у нее книгу заклинаний. Якобы посмотреть, а сам сжег в лесу. Костя предал ее, и тогда она пришла в церковь. Она была абсолютно уверена, что священник поддержит ее, будет на ее стороне. Он ведь занимается тем же, с помощью молитв!

Она знает много молитв, запоминает их легко, как раньше запоминала заклинания. Да и большая ли, по мнению Аллы, разница между ними? Просто надо читать особо, с настроем, вкладывать много силы, чтобы «сработали». Священник пытался что-то объяснить, она так и не поняла. Говорил что-то вроде того, что молитва – это смиренная просьба, и заканчиваться должна мыслью: «На все, Господи, воля Твоя»… Снова это смирение, отсечение воли… Но тогда рушится вся картина мира, уходит земля из-под ног, теряется ощущение контроля над всем, что происходит! Она не даст сбить себя с толку!

Надо бы к Женьке сходить. Раньше они подолгу разговаривали, на разные темы. Она умеет переводить невыразимо-смутное в очевидно-простое так, что потом удивляешься: как сама не додумалась?

Глава 10. Марина. Нити прошлого

Марина облокотилась о подоконник. Мутное стекло, а за ним – август. Дожди. Нудные, серые… Капли сбегают и сбегают по стеклу…

Только что ушел Иннокентий, а кажется, все еще маячит в кабинете. Говорил без умолку, то усаживался на стул, то вскакивал, расхаживал от окна к двери, размахивал руками. Надоел безмерно. В ушах до сих пор его зычный голос… Вот всегда так: сначала не знаешь, как приручить, потом – как отвадить…

На столе лежит почти готовый материал, но Марина сыта им до тошноты. Надо срочно придумать себе дело и вытащить себя из кабинета. Но на улице слякоть, морось… Лень.

Марина потянулась, хрустнули косточки. Достала зеркальце. Ничего, только глаза усталые. Надо бы информашку из Загса забрать. Но это дело она спихнет Юре-Крутику. У самой в этот ЗАГС ноги не идут. Три года прошло, а все как вчера было…

На развод она решилась, главным образом, из-за Максима. Сколько должен терпеть ребенок… Пьяный бред папочки, злые слезы мамочки, общие вопли и брань… Бабушка говорила: «Вы ребенка невротиком сделаете».

Что было неожиданностью, так это то, что развод оказался болезненным. Марина думала, что все в душе выгорело, умерло, ничего кроме неприязни и отвращения не осталось. Ан нет. Начали рваться такие ниточки, о которых не подозревала. До сих пор муторно вспоминать.

Подругам Марина говорила позже: «Он хотел, чтобы я его на ручках носила, а я – выронила».

Максимка частенько гостил у бабушки, в деревне, баба с дедом в нем души не чаяли. Поначалу Марина надолго сына к ним не увозила. Но однажды попала в больницу, на полтора месяца, и Максим заметно отвык от нее. Может быть, все к лучшему.… У Марины то командировки, то встречи-презентации, возвращается заполночь.… Да и дедом-бабой сын заметно спокойнее, покладистее стал.

В прошлом году пришла пора Максю в школу собирать, и бабушка решительно сказала: «В начальной школе пусть у нас учится. Нынче первоклашек набирает Елена Викторовна, очень хорошая, знаю ее. Да и сама я, как-никак, тоже бывшая учительница, будем с внучком сидеть, крючки-палочки рисовать, и задачки решать научу…». Да, читать и считать до ста она его еще в пять лет научила…

Недавно Марина узнала, что бывший муж, Вадим, вернулся к отцу-матери в ту же деревню, где и Маринины родители. Теперь навещает сына. А бабушка устроила нелепую конспирацию – наказала ей не говорить.

Вернулся, значит. Марина поначалу даже не знала, как относиться к этой новости. Сына он не заберет, можно не беспокоиться. Если уж родной матери Максю не отдают.… Но то, что ходит.… Тревожит мальчика.… Как все-таки обидно.… Забирал из роддома – вручил медсестрам шоколад, Марине принес букетище роз. Нес сына, закутанного в одеяльце, перевитого сиреневой лентой – синей не нашлось, и прижать к себе боялся: вдруг задохнется малыш в свертке… Погулять с Максимкой никогда не отказывался. Напротив, гордился отцовством. Катил коляску и песни мурлыкал. Что уж говорить.… Еще бы не пил…

Марина вздохнула. Пришлось ей быть как-то на семинаре. Поглядывала она задумчиво, внимательно на юных, незамужних-неженатых журналистов. Как они насторожены поначалу, как дичатся, а познакомятся, освоятся, и распахиваются, раскрываются доверчиво. Мечтают безоглядно поверить. И верят…

А разведенные, «битые-резаные», легки на случайный разговор, без комплексов говорят на любые темы, не хоронятся. Но это внешне. По-настоящему в душу не торопятся впускать. Отношения строят так, чтобы ни к чему не обязывали. «Обжегшись на молоке…»…

Вадим.… Какой глупой она была! Все принимала близко к сердцу. Ну, нет его день, два.… Ну и что? Плюнула бы, накрасилась, взяла Максю – и в гости! Нет, сидела дома, точила слезы.… Впрочем, сейчас легко говорить! Быть может, тогда, она была более несуразной, несчастной, униженной, но и более живой… Она чувствовала жизнь. Были не только ссоры, но и примирения. Какой тогда бывала счастливой.… А сейчас.… Ни взлетов, ни падений. Равновесие, мертвое поле. Внешне – суета, хлопоты, а такое чувство, что жизнь мимо летит…

Пока Марина предавалась воспоминаниям, принесли объявление. Написано от руки, требовалось перепечатать. Говорилось об услугах заезжих гомеопатов. Марина заинтересовалась. Шарлатаны или правда помогают? Надо бы заглянуть, разведать. Быть может, материал получится. Не так часто бывают в поселке гости из краевого центра.

Глава 11. Евгения. Гостья

Звякнула щеколда, Коленька сунулся к окну:

- Мам, там тетя пришла…

Тетя оказалась Аллой Скворцовой. Евгения удивилась, но не стала набрасываться на гостью с расспросами. Поставила чайник на газ, достала конфеты, насыпала домашнего печенья в хлебницу.

Алла отдышалась. Так, видимо, и не надумав, с чего начать, сказала главное:

- Я поговорила с отцом Сергием. И этим, кажется, сделала великую глупость. Он на меня разозлился. Теперь не знаю, как там теперь и показаться…

Потом, коротко взмахнув рукой, начала отрывисто рассказывать. То вспоминала фразы отца Сергия, то принималась вспоминать случаи из своей жизни. Давно они вот так, близко, не общались. С тех пор, как уволилась Алла из библиотеки.

Муж Аллы, Иван, - спокойный здоровяк. Ее дочке Маше, кажется, шестнадцать. Она вся в отца, рослая, невозмутимая. Дениске – пять, как и Коленьке. Только Коля родился здесь, в поселке. Алла же сына рожала в Чите. Помнится, сказала: «Я в этот убогий поселковый роддом – ни ногой!».

Какой же он убогий? Наоборот, уютный, акушерка ласковая. Ночью Коленька родился, утром кормить принесли. И дочку Настю рожала здесь…

- Черные, они так и ждут подходящего момента, - резкий голос Аллы вырвал Евгению из теплых воспоминаний, - Они и Ваню моего пытались оплести, охмурить, подчинить! Я его из такой передряги вытянула!

Да, воительница. В отличие от мужа, Алла – сплошной сгусток нервов. Не признает полутонов. Евгения в глубине души всегда ее жалела. У нее и подруг-то нет.

Иван, конечно, человек хороший. Руки золотые, дом обустроил, как надо, не то, что ее Михаил.… Сам за хозяйством ходит. Поесть любит плотно, в компании теплой посидеть, но не сказать, чтобы пил.… Поговаривают в поселке, что изменяет ей Иван. Да, жалко Аллу. Она вовсе не бессердечная, как думают некоторые, не холодная, к ней просто подход нужен.

Вот видишь пару, и всегда, даже не осознавая этого, «прикидываешь», насколько люди подходят друг другу. Глядя на Ивана с Аллой, думается – что держит их вместе? Иван всяческих сложностей терпеть не может, Алла же всему свое объяснение нашла.

- История – волосы на голове встанут, - Алла, переводя дыхание, отхлебывала горячий чай.

- Ты печенье бери, - Евгения пододвинула хлебницу, - чего пустой чай глычешь? Что за история?

- Да…, - Алла поколебалась, рассказывать или нет, - Бакшеиху знаешь?

- Старушка, маленькая, нос уточкой? Смешная такая, сердитая, ходит и под нос бормочет что-то…

- Не сердитая, а злобная. В самом черном колдовстве погрязла. Ну чего ты так на меня смотришь! Колдует она. Ты с ними, черными, не сталкиваешь, вот и не знаешь ничего. Так вот, у Бакшеиихи – дочь, Лариска.

По рассказу Аллы выходило так. Лариска, толстая грудастая девица, за Иваном еще до его ухода в армию бегала. Он – служить, она – замуж. К тому времени, как вернулся, она уже и развелась, снова - невеста. Иван - из армии, она - к нему, но он ее не принял, даже взглянуть не захотел.

Алла не спрашивала, было ли что между ними до армии. Она так решила: поженились – жизнь с нового листа должна начаться. Что там у кого было – неважно, Алла замуж тоже не девочкой выходила.

- Ты пей, чай остывает, - сказала Евгения.

- Поженились, Машка родилась. Я как-то раз уехала с дочкой к матери, Иван один хозяйничал. Лариска к той поре как раз с какой-то стройки вернулась. Ну и Бакшеиха подослала ее к Ивану, позвать вроде по делу, помочь поросенка заколоть. Вот и помог…

- Тебе еще чаю подлить? – Евгения поднялась было, но Алла махнула – сядь.

- Порося закололи, жареху организовали. Иван выпил-то, говорит, рюмку всего. А в голове зашумело. Прилег на диванчик, а проснулся на следующее утро - рядом Лариска, под одним одеялом с ним…

Алла сгорбилась, замолчала. Щурила зеленые глаза, от крыльев носа вниз обозначились морщинки. Прядь норовила нависнуть над чашкой.

- Он, может, и не стал бы мне рассказывать, - Алла выпрямилась, отодвинулась от стола. – Да на беду к Бакшеевым соседку мою, Фросю, занесло. Она и увидела «картину»… Я тогда измучила и его, и себя. Заставляла по многу раз рассказывать все, в подробностях. А Иван – «Как выпил – больше ничего не помню!». Тогда до меня дошло – что же я делаю, на радость черным! Семью свою рушу! Его заманили, опоили, околдовали!

- Почему околдовали, - отозвалась Евгения, - просто – опоили. Добавили чего-то в вино, и все.

- Наивная ты, Женька! - воскликнула Алла, - Бог тебя хранит, раз ты не сталкивалась с такими вещами! Или ты еще «не доросла», чтобы понимать такое! Ты хоть раз видела, как наговоренное колесо по картофельному огороду катается?

- Какое колесо?! – испугалась Евгения.

- Наподобие велосипедного, только поменьше и пошире. Кругами ездило, и картошка после желтеть и вянуть начала.

- Ой, - Евгения тряхнула головой, словно пытаясь сбросить что-то, - И ты веришь в эту чушь?!

- Нет, ты не можешь воспринимать информацию такого уровня, видеть такие вещи. Колдовка оборачивается колесом и ездит, порчу наводит.

- Средневековье какое-то, - пробормотала Евгения.

- Я ходила, брызгала святой водой, - продолжала Алла, - Окропила три раза, читала заговор.

При слове «заговор» Евгения встрепенулась, хотела сказать что-то, но Алла, с нажимом, продолжала:

- И что ты думаешь! Поднялась картошка! А у кого вянуть начала? Правильно, у Бакшеиихи! Ясно, чьих рук было дело!

- Ал, - перебила Евгения, - В Священном писании сказано: не колдуйте, к колдунам не ходите. Заговоры – грех. Надо молитву читать.

- А я и читаю, одно другому не мешает. В белой магии – все обращения к святым.

- Видела я эту книгу, - вздохнула сострадательно Евгения, - даже в руках держала. Начинается со святых, заканчивается призыванием сама знаешь кого. Когда Костя ее жег, сам рассказывал, она даже гореть не хотела, лежала и дымилась. Так и не вспыхнула, а сотлела, он ее как покойника закопал… Нечистый дает могущество, власть, а потом пожирает тех, кто ему служит. Помнишь сериал про Марсело, который продал душу? Потом дьявол посмеялся над ним, он всегда обманывает своих жертв. Бог – это Любовь. Если человек служит Богу, он полон любви. Никому нельзя желать зла. Господь Сам разберется с теми, кто нарушает Его законы.

Алла как-то тускло на нее посмотрела и сняла свою сумочку со спинки стула. Засобиралась, заторопилась. Поднялась и Евгения, проводила Аллу до ворот:

- Священник на тебя не рассердился. Не переживай. Поговори с ним еще раз. Настрой свою душу на любовь и поговори, сними камень с души…

Подумала: «Быть может, он найдет нужные слова, меня она не слышит…», и размашисто перекрестила уходящую Аллу со спины: «Иди с Богом!».

Зашла в дом, навстречу выскочил Коленька:

- Тетя ушла? А я сидел в спальне и боялся выходить. Ты чего с ней так долго разговаривала?!

Глава 12. Марина. Плоды любопытства

Гомеопаты со своей аппаратурой разместились в медицинском общежитии.

Комната, куда попала Марина, сине-зеленая, напитанная прохладой и сыростью, напоминали аквариум. Помощник маячил перед мерцающим экраном, перебирал клавиши компьютера. Сбоку со стола свисали разноцветные провода. Побывала, недолго, и во втором «аквариуме», чуть больше первого, но ничего толком не успела рассмотреть. Вернулись в первую комнату.

Для начала любопытная Марина прошла компьютерную диагностику. Денег с нее, журналистки, не взяли, и не за «красивые глазки». Элементарный расчет: обещанная публикация – замаскированная реклама…

Компьютер выдал целый букет заболеваний. В этом не было ничего удивительного. Кто в наше время к тридцати совершенно здоров? То сердце жмет, то в шее хруст, и желудок тишиной не радует. Про нервы и говорить нечего, особенно если их каждое утро взбадриваешь черным кофе, успокаиваешь сигаретами и угощаешь по всяким поводам (и без) отнюдь не лимонадом…

Получить цифры от компьютерного ящика – только полдела. Их надо еще подать. Марина была в восхищении! Глядя на пациентку, как питон на кролика, тот, кого Марина про себя назвала Помощником, начал торжественно обрисовывать картину. Выходило, надо сказать, устрашающе. Неясное стеснение в груди сулило неотвратимую ишемию, в желудке должна была вот-вот образоваться язва, далее шли угрозы возникновения миомы, зоба и прочее. То, что Марину действительно беспокоило, хроническое заболевание почек, было пропущено. Марина сказала о заболевании сама, и Помощник вписал ее слова в диагноз, подчеркнул ручкой.

В заключение Помощник выговорил бесцветным голосом:

- Не мешало бы подлечиться. Кстати, мы можем эти симптомы устранить…

Естественно! Или лечись, или сочиняй эпитафию! Кстати, явился устранитель, которому Марина дала кличку Главный. Он оказался грузным, высоким, измотанным на вид. Глядя на его отекшее лицо, можно было понять: самому ему пользоваться достижениями гомеопатии некогда, он весь – в борьбе за здоровье пациентов.

Так как Марина пришла, главным образом, поговорить, ей это устроили. Пустили в закуток, где в углу притулился столик, а вдоль стены жались помятые, как и сами обитатели, кровати. Столик украшали мутные стаканы и консервная банка, полная окурков. Марина опустилась на облезлый крутящийся стул на «курьей ножке».

Главный левой ногой ловко пнул под обвисшее покрывало пустую бутылку «Столичной», и там, дружно звякнув, ее встретили стеклянные сестрички. Он, стоя посреди комнатки, начал расхваливать свой способ лечения. Цитировал наизусть куски какой-то литературы, привычно, не вдумываясь в смысл. Улыбался, щурил жесткие, ржаво-желтые глаза. Их и карими назвать нельзя было, таких Марина еще не видела.

Ей вспомнился осенний лес, на пепельно-оранжевой от хвои земле – «ведьмины круги» из грязно-белых грибов, всплыл детский мистический страх: не наступить бы. Глупости, конечно. Непонятно, почему вспомнилось.

Самого важного, показалось Марине, гомеопат не говорил. Ходил вокруг да около. Скользкий угорь.… После Марининой «лобовой атаки» сказал уклончиво:

- Приходите завтра на прием, все увидите своими глазами…

Больше никакой информации выудить не удалось. За прием же и лечение нужно было выложить приличную сумму. Всякому нахальству есть предел, тут уж никакие уловки с рекламной статьей не пройдут… Марина, рассудив, что без этих денег она не обеднеет, обещала появиться завтра. Кто знает, может, и правда здоровье подправят…

С работы она отпросилась, чувствуя какое-то отупение, опустошение. Сказала, что разболелась голова, и это было почти правдой.

Утром в Марине боролось два чувства. Непонятная тревога и желание получить новую информацию. Профессиональное чутье на интересный материал ее никогда не подводило. Но сейчас накатывало ощущение опасности.

Любопытство, конечно же, победило, и Марина, облачившись для уверенности в свой любимый, шоколадного цвета, костюм, отправилась на прием. Сердце ее дрогнуло, когда толкнула тяжелую дверь общежития, но отступать было поздно.

Глава 13. Алла. Недостающее звено

Алла шла длиной поселковой улицей домой, и думала, почему Женька не хочет слышать о черных? В церкви знают о них, называют бесами, и Женька тоже знает, но говорить об этом избегает. Но как сама Алла как поверила в их существование? Как она, специалист с высшим образованием, яростная атеистка, которая готовила в институте доклады о предрассудках и суевериях, о «мракобесах от религии», могла не просто поверить, что есть «нечистая сила», но и убедиться в реальности ее существования? Ведь знания из книг по оккультизму, магии, а после – книг церковных, легли на подготовленную почву. Это было какое-то недостающее звено в ее осмыслении жизни.

Вспомнилось вдруг, как она, шестиклассница, попала с гастритом в больницу. Детское отделение было переполнено, ее положили в терапию, в палату к бабкам. Телевизора тогда не было, бабки развлекали друг друга разговорами. Чего тогда только не наслушалась маленькая Аля!

«…И решил дед бабку со свету сжить. Насыпал ей в чай яду, а она возьми да и подбели чай молоком. Сроду не белила, а тут подлила. Глядь, а чай-то – синего цвету! Так и поняла, что он задумал…».

Дальше – больше. Пошли рассказы про заговоренные кресты из соли, осиновые поленья под дверью, иголки в колодах дверных и прочая жуть. Крепко отпечаталось это в детской памяти. И когда, после рождения Машки, в дом к Алле зачастила бабка Фрося, то в рассказах соседки все стало повторяться. Фрося усиленно «вводила в курс дела»: кто ворожит, кто гадает, кто отливает и «пупок заговаривает». Вещала про то, что у местных ворожей своя система, «ворон ворону глаз не выклюет», друг к дружке посылают клиентов.

А уж когда позже пошли газеты о «полтергейстах» и НЛО, о всяческих «Народных целителях», Алла легко в вошла в новую информацию. Потом книги пошли, будто специально подкладывал кто-то, об экстрасенсах и ауре, астрологии и целительстве. Пробовала «лечить» сама, сразу стало получаться. Появилось ощущение, что она ИЗБРАНА, что она – ВОИН СВЕТА, появился смысл жизни – очищать Землю от черных…

Когда она «выстраивала защиту», «ставила щиты», отражала нападки сил зла от своей семьи, и сыпались неприятности – все было понятно. Ведь она разворошила «осиное гнездо» в этом гиблом, погрязшем в черном колдовстве месте! Ей нужны были союзники, друзья – единомышленники. Она пришла в церковь, ведь отец Сергий – тоже ВОИН СВЕТА! И тут начались «сбои». По батюшкиным рассуждениям получается, что она – одна из тех, с кем воюет?! Быть того не может!

Пришла за советом к Женьке, и что получила? Ждешь одного ответа, а получаешь другой. Настолько нелепый, что и не знаешь, ответ ли это, или так, мысль, вырванная из контекста. Так наугад откроешь томик стихов, выберешь случайную строчку, которая кажется многозначительной…

Так и Женькины слова. «Настрой свою душу на любовь и поговори…».

Какой может быть разговор, если все они, священники, ортодоксы упертые! Но что-то нужно делать! Или каяться в том, что батюшка (да и Женька туда же!), считает грехом, или в церковь больше – ни ногой. Но только в церкви душа отдыхает, только там - ощущение защищенности. Разум кричит – не верь церковникам и богомолам, они, по логике борьбы за выживание в этом страшном мире - не правы, а сердце плачет и хочет любви и покоя.… Как жить, что делать?..

Одно хорошо – после разговора с Женькой история с Ларисой погасла, не жжет душу. С Ваней давно все наладилось, устроилось. Все идет по заведенному порядку. Завтрак, обед. Ваня подъезжает на газике, обедает, рассказывает новости – возит административное начальство, в курсе всех дел.… До вечера у Аллы – осенние заготовки: соления, варения, Алла любит этим заниматься. Вечером Ваня привозит Дениску из сада, Маша появляется. Ужин, телевизор…

Ваня перед сном, тяжело ворочаясь рядом, расскажет о планах на следующий день. Алла обычно слушает вполуха, читает перед сном, включив настенную лампу. Ваня так и засыпает, не договорив. Дениска давно видит сны в кроватке в соседней комнате. Маша на кухне, расстелив газету на столе, разложив учебники, шебаршит страницами. Часы тикают, урчит холодильник. Все как всегда…

Так было и в этот вечер. Катилось по накатанной колее. Только читать перед сном Алле не хотелось. Сон быстро сморил ее. Щелкнула выключателем и – будто провалилась.

Глава 14. Марина. Логово гомеопата

Главный отпер ключом, и Марина попала во второй «аквариум». Вчера видела его только мельком, теперь была возможность разглядеть все как следует. Да, умеют обставить дело, произвести впечатление! Вот, например, стопка книг на столе. Разложено с продуманной небрежностью. Хорошо видны корешки с золотыми буковками. Один только увесистый том с надписью «Гомеопатия» чего только стоит! А грамоты и дипломы в стеклянных рамочках по стенам! Да…

В Главном от вчерашнего балагурства не осталось и следа. Собран, строг. «И на челе его высоком… Следы каких-то там дум…». А еще лучше – написать у него на лбу вот такими же золотыми буквами «ВОЛЯ»…

Марина пыталась сохранить, хотя бы во внутренней речи, ироническую насмешливость и легкое расположение духа, но остатки спокойствия быстро испарялись.

Приказано было раздеться донага и обернуться до подмышек простыней. Главный вышел. Марина двинулась за ширму.

Когда она села в этой нелепой, чужой, неласковой к телу простыне на стул, ее охватила дрожь. Прохладный аквариум – это понятно. Но еще и ощущение опасности шевелилось в душе. Почему? Он что, этот рыжеглазый, изнасилует ее? Нет, не похоже. Было что-то другое.

Появился Главный, устроился на стуле напротив, началась «диагностика». Другого порядка, не компьютерного. Марина сидела, оцепенев, стараясь не стучать зубами.

Она, женственная, излучавшая приветливость и ласку, как цветок – аромат, и воспринимающая каждого мужчину, как шмеля, собирающего дань (и сколько дурманящего было в этом процессе), сейчас, под цепким взглядом Главного, ощущала себя цветком в руках… ботаника.

Вчера она сама задавала вопросы. Сегодня роли изменились. Она отвечала, и чувствовала, что щупальца, похожие на осьминожьи, холодные и скользкие, ощупывают ее душу, ищут болевые точки. Ищут – не любя, чтобы помочь, а из жесткого, жестокого интереса. И, самое ужасное, она – как под гипнозом, не может этому противиться.

«Болевая точка» нашлась быстро. Бывший муж, Вадим, всегда считал близость с женщиной делом грязным, постыдным. Проявилось это не сразу. Поначалу Марина считала его зажатость обыкновенной застенчивостью нерешительностью.… Потом… Она подсовывала ему медицинскую литературу, журналы. Он просматривал их с брезгливым любопытством.… Когда был пьян, из него начинало все «вылазить». Кричал на Марину, будто она шлюха, развратная.… А у нее до него никого не было, о любовниках она не помышляла, и нестерпимо, больно было слушать это.

Вадим так и не смог избавиться от своих комплексов, ревность его загрызла, близость постепенно превратилась в пытку, потом Марина просто стала ее избегать.

Как это вылечишь? Только взаимной любовью. Ни у Марины, ни у Вадима ее не хватило. И гомеопату она не скажет ни-че-го. Пусть он с досады бросает фразы: «Вы – агрессивная женщина»… «Вампирите, голубушка»… «Вы боитесь потерять контроль над ситуацией, боитесь настоящих отношений, настоящей любви. Боитесь расслабиться, отдаться страсти…». Сразу вспомнилась Женечка, она бы ему сказала по поводу «настоящей любви»… Как бы он отреагировал, скажи она ему о «блудном мытарстве»?.. И Марина сразу почувствовала облегчение, улыбнулась даже.

Главный моментально почувствовал перемену в состоянии Марины. Встал, отошел к окну, закурил, приоткрыв форточку. Пациентка вдруг «закрылась», как будто кто-то невидимый встал между ним и ею. А он только было нащупал что-то важное.… Такое редко встречалось. Он обычно сразу вычислял будущих пациентов, подчинял их себе, в его руках они становились послушными, словно воск. Его пьянило ощущение власти над этими глупыми, растерянными душами. Тут же было сопротивление с самого начала, но тем слаще была победа. Он надеялся ее «раскрутить», и вдруг – сбой.… Во-первых, слишком болезненное что-то задел, дальше она не пустит, во-вторых, было ощущение, что кто-то вмешался. Кто-то молится за эту душу. Тем не менее, диагноз он, в общих чертах, определил, и теперь готовил лекарство. Марина сидела серьезная, погруженная в себя, с поблекшими соломенно-желтыми волосами, совсем не похожая на ту молодую, элегантную женщину, которой вошла сюда. И ей было все равно, как она выглядит.

Главный что-то делал, наклонившись над столом, а Марина ушла одеваться. Ширма была узкостворчатая, и если бы он обернулся.… Впрочем, Марине было наплевать. Забрала лекарство, положила на край стола деньги и вышла, как из подземелья на белый свет.

Она еще опасалась изнасилования! Насилие было не над телом, а над душой. Неизвестно, что страшнее…

Лекарство она все ж принимала. Два дня. На третий начались звуковые галлюцинации. Любой стук, шорох отдавался в мозгу затихающим эхом. И лекарство улетело в унитаз.

Но душу гомеопат разбередил. От этого так скоро не избавишься. Марине мучительно захотелось увидеть сына, маму с папой. Она с нетерпением ждала выходных.

Иннокентий забежал проверить, как идет набор материала, и Марину не узнал. Ни веселости, ни иронии. Притихшая, как воробушек. Захотелось подойти и погладить по голове, как ребенка. Не посмел, конечно.

Марина начала было рассказывать о сыне, о родителях, и замолкла на полуслове. Нет, такой он ее еще не видел.

Зашел на другой день, сказали, что уехала. Пусто стало, будто что-то потерял.

Глава 15. Алла. Неожиданный поворот

По сторонам нависла высоченная изгородь из заостренных досок. Посередине – узкая тропинка. Она бежит по ней, в сгущающуюся темноту, и вдруг тропа обрывается. Падение, стремительное, невыносимо бесконечное в непроглядную, жуткую темь…

Алла проснулась с колотящимся сердцем. Вспомнилось вдруг ярко-ярко: у нее была любовь, и она ее потеряла. С тех пор душа не могла найти покоя. Замуж вышла за Ваню неожиданно, бездумно, как в омут прыгнула. И с той поры словно не живет, а играет чью-то роль. Душа как будто оказалась за чертой жизни и безуспешно пытается воплотиться, а тело не слушается, и все вокруг не то, не так...

Она училась на последнем курсе. Однажды она, худенькая студентка с копной рыжих волос, зеленущими глазами, в черной водолазке под самое горло и джинсах, увидела его в толпе. Он шел навстречу, погруженный в себя, ничего не видя перед собой. Высокий, по-мальчишечьи угловатый, с темными волосами, которые он собрал на затылке в хвост. Лицо его позже на миллион раз изучила, а тогда и не вгляделась. Ее пронзило невероятное чувство нежности и страха: он сейчас пройдет мимо, и они никогда больше не встретятся.… Шагнула наперерез, и, с ходу, высыпала свои книжки-тетрадки ему под ноги.

Он словно очнулся, бросился ей помогать собирать бумаги, разговорились, познакомились.

- Глеб, художник-оформитель, - представился он.

Глаза его, светлые, с черными зрачками, были удивительные. Зрачки то были маленькими, глаза - прозрачными, как вода в роднике, с голубоватыми лучиками, которые переходили в темно-синий ободок. То были горячечно, невероятно расширены, бездонные, затягивающие взор… Длинный, с горбинкой нос, впалые щеки, мягкие редкие усы и бородка… На следующий день, после занятий, едва Алла сбежала с институтского крылечка, как увидела Глеба у решетки сквера. Они ушли вместе.

Они спали в обнимку. Хозяйка была в отъезде, и квартира оставалась в распоряжении Аллы. Утром Алла спешила в институт, Глеб отправлялся расписывать очередное кафе, или в свою мастерскую на окраине города, холодную и невероятно захламленную.

Алла входила в троллейбус и представляла, что Глебушка – рядом. Усаживалась на скамью в аудитории, и возлюбленного «размещала» рядышком, даже реально чувствовала тепло.

Он звал ее Аля, Олешек, придумывал разные ласковые прозвища.… До сих пор помнит она его губы, горячие, ненасытные.…… Когда обнимает Ваня – словно в жаркой шубе оказываешься, воздуха не хватает, хочется освободиться. В объятиях Глеба хотелось быть вечно. Кольцо рук, словно два потока, легкие, нежные, надежные.… До сих пор, оказывается, лютая тоска по его дыханию, рукам, губам, по его мальчишески-порывистому телу. Глебушка.… Как она его любила, и глаза, и тело, и душу – ускользающую, странную, которую невозможно было ни приручить, ни привязать. Она всегда знала, что такого счастья – не бывает. Это ей случайно, незаслуженно досталось, и в любой момент могут отобрать.

У нее был очередной экзамен, а он с компанией отправился за город, «на этюды», как он говорил. Машина перевернулась. Все остались живы, а он – погиб…

Тогда она не могла плакать. Словно закаменела. Словно умерла вместе с ним, и не могла вернуться к жизни…

С Ваней, сразу она почувствовала, можно было отдохнуть от себя самой, расслабиться. Он не лез в душу. Не ревновал, не спрашивал ни о чем. Тогда это было то, что нужно. Но шли годы, рана душевная затянулась. Особенно после рождения Дениски. И душа проснулась, затосковала.… Погружение в войну с черными захватило ее, придало какой-то смысл жизни, а теперь, когда идет такая душевная ломка, когда Господь, она знала это, уводит ее с «тропы войны», почему-то вдруг вспомнился призрачный Глебушка. Нет его, никогда не было! А в храм надо бы сходить, чтобы потом сказать Женьке: «Вот, послушалась тебя, и что толку?». И Алла понемногу погрузилась в сон, и снов до утра уже не видела.

…Она пришла на богослужение первой, еще храм не открыли. Ежилась, стоя на крылечке. Осень близко, холодные утренники…

Наконец появилась староста, открыла храм. Следом приплелся дед – борода лопатой. Черным вороном залетел в храм Иннокентий, покосился на Аллу, и та вспомнила, что косынку надо бы на голову накинуть. Наконец появился отец Сергий. Заметив Аллу, как-то подобрался весь. Алла шагнула навстречу:

- Сергей!

- Отец Сергий, - негромко поправил он.

- Я хотела спросить.… Почему женщины не могут быть священниками?

- Потому что Христос родился в мужском роде, а не женском, - отец Сергий еще что-то хотел сказать, но тут прилез дед с бородой под благословение, затем подскочила староста, Аллу оттеснили. Она прошла на свое привычное место в храме. Женьки не было. Муж, наверное, не отпустил.

Ответ священника ее совершенно не удовлетворил. Женьку надо спросить, что она скажет?

Началась служба. Алла слушала, не поднимая глаз, сильный, чистый голос. Разволновался, напрягся! Но ни осуждения, ни гнева в его взгляде не было. Взглянул бегло, и тут же отвел глаза. Не похож он на человека, довольного жизнью. Его тоже что-то мучает. Бабка Фрося говорила, что они, священники, в основном не по любви выходят. А по необходимости.… Видела она один раз матушку. Смирная, послушная, кулема неповоротливая... Как можно любить такую? Жалеть разве что…

А что на самом деле чувствует? Женька говорит: «Войди в его положение, отнесись с любовью…».

Алла подняла голову. Пробежала взглядом по всей порывистой фигуре священника. И у нее помутилось в голове.… Вот кого он ей всегда напоминал! Глебушка.… По-мальчишечьи неловкий, и то же время сильный… Отец Сергий… Сережа…

Глава 16. Марина. Бывший

Марина вошла в родительский дом и в сенях нос к носу, столкнулась с Вадимом. Он постарел, пополнел. Жидкая щетинка на голове, щеках и подбородке. Глаза тоскливые.

Увидел Марину, и непонятно, то ли обрадовался, то ли испугался. Вернее так: сначала испугался, а потом видит – бывшая жена не сердится, скандалить не собирается, и обрадовался:

- К Максимке заходил. Бабушка супчиком накормила.

«Какая она тебе бабушка!» – подумала Марина. А глаза у него – покинутого и обиженного. Жалеет себя.

Марина вошла в дом, а он двинулся следом. Зачем – непонятно.

Максимка допивал чай. Выскочил из-за стола с воплями. Тут же, едва обнял, придвинулся к сумке: не привезла ли чего-нибудь. Марина это отметила с долей ревности – совсем отвык. Но сын, сделав круг вокруг табурета, на котором стояла сумка, снова прильнул к матери.

Вышла бабушка. Вадим топтался у двери. Уходить ему явно не хотелось. Так бы и переступал с ноги на ногу, да теща, бывшая, сказала:

- Что ж ты там? Проходи, я тебе еще чайку налью.

Вадим прошел, но сел не к столу, а у шкафа. Вытащил из кармана сложенную газету, разгладил, взялся читать.

Марина обедала и говорила. Перемывала посуду и болтала без умолку. Макся устроился у печки с подаренной машинкой. Вадим переводил взгляд с одного столбца на другой и не вдумывался в смысл прочитанного. Марина перешла с матерью в соседнюю комнату, сын переместился за ними. Вадим остался на месте, и жадно вслушивался в доносящийся голос жены. Бывшей.

Марина слышала, как он шуршит газетой. Прятался за ней, как за ширмой. Знакомое явление. Когда не знает, что делать, прячется вот так. «Горбатого могила исправит». Никогда не скажет, что на уме. Потому и пьет. Тогда мелет всякую гадость… Правда, мама говорит, что в последнее время ни разу выпившим его не видела. Он, мол, заявляет, что «завязал». Живет у стареньких родителей, мама их называет - «сваты», дрова колет, чинит постройки всякие…

Она вдруг вспомнила, как они познакомились. Тут, в деревне. Марина жила в городе, училась на втором курсе, когда родители ее переехали сюда. Деревня поначалу Марине не понравилась. Улица длинная, с изгибами. Дома построены странно, хуторами. Между ними, собранными в кучки, широкие проулки, ветер свистит, пыль с полей несет. Стоишь на остановке – ветер до костей пробирает.

Но пришел зеленый май, и сердце Марины оттаяло. Изумрудная трава, рощи, прозрачные озерки вокруг деревни, утки пролетные на озерах плавают…

В начале лета, на остановке, она ждала автобус. Прискрипел белый запорожец, из него выскочил чернокудрый синеглазый паренек. И сразу в сторону Марины – «зырк, зырк», настроился на нее, как магнитная стрелка. Следом из запорожца выбралась симпатичная молодка с ребенком на руках. Деловито вручила дитя чернокудрому, и нырнула в салон за сумками.

Марина сразу поняла – жена, и решила на парня больше внимания не обращать. Но он настырный! Рядом жена молодая, а он с Марины глаз не сводит… Странно. Подкатил автобус. Парень устроил молодку на переднее сиденье, и, одарив Марину белозубой улыбкой и полным обожания взглядом, спрыгнул с подножки. Маячил на остановке, пока автобус не тронулся. Тогда только забрался в свой «деревенский Мерседес». Позже выяснилось, что это Вадим провожал жену старшего брата…

…А он разволновался, увидев сегодня Марину. Это она отметила с удовлетворением. С ним и можно жить вот так – на расстоянии.

Никакой неприязни, досады, смятения относительно субъекта на кухне Марина не испытывала. В свое время он помучил ее более чем достаточно. Теперь он до нее не доберется, она вне досягаемости. Унылое создание…

«А к сыну пусть приходит!» - решила она вдруг. У мальчика должен быть отец. Никто из тех, с кем у нее были мимолетные платонические «романы», Марина к сыну не подпускала. Все это так, ничего серьезного…

«Оказывается, - подумалось ей вдруг, - где-то на нематериальном, духовном или душевном плане семья наша продолжает существовать. В прежнем составе. И связи между нами существуют, как прежде.… Быть может, для того, чтобы ТАМ ничего не разрушилось, не отравилось взаимной ненавистью, пришлось расстаться – ЗДЕСЬ?..»

Глава 17. Евгения. Наваждение

Скворцова исчезла дней на пять, а потом вдруг снова возникла на пороге. Коленька при ее появлении спрятался в спальне.

Алла осторожно заглянула в соседнюю комнату:

- Муж дома?

Евгения отрицательно мотнула головой. Алла облегченно вздохнула, прошлась по кухне:

- Я пыталась поговорить с отцом Сергием, как ты советовала. Слушай, такое происходит, сердце выпрыгивает! Он нервничает! Не может на меня спокойно смотреть! Его буквально трясет при моем появлении.… Я поняла, он же влюблен в меня!

Евгения опустилась на стул. Глаза ее, и без того большие, расширились. Она заморгала ресницами, потом сдвинула темные брови.

- Нет, такого не может быть!

Алла – будто не слышала. Она расхаживала, жестикулировала, ничего не замечая вокруг. Рыжие волосы, чтобы не мешались, завела за уши. И стала похожа на птицу, побывавшую под дождем…

- Не может быть, - уже спокойно сказала Евгения, - С чего ты это взяла? Нет, я в это не верю.

- Ты не понимаешь, Женька! Вот ты – любишь своего мужа?

- Не знаю, - растерялась Евгения, - Люблю, конечно.… Я его… жалею…

- Жалеет! – Алла хмыкнула, - Ты не знаешь жизни, тебе не ведома настоящая страсть. А я знаю, что это такое, все ее признаки! Их же заставляют жениться без любви, главное – чтобы верующая была.… А желания берут свое. Его тянет ко мне, я чувствую! Молчи, не перебивай!

В дальней комнате захныкал ребенок. Евгения убежала. Вернулась с белокурой, румяной ото сна дочкой. Надюшка куксилась, прятала лицо на груди у матери. Евгения уселась на прежнее место, поудобнее устроив дочку на коленях.

Алла не обратила на появление ребенка никакого внимания. Она вдохновенно продолжала:

- Я знаю свои силы, свои способности, и это только начало! У меня есть опыт борьбы с черными! Но нам здесь и шагу не дадут ступить, надо уехать отсюда. Какой перед нами открывается путь! Я знаю, что мы будем делать! Мы поедем в Сербию, миротворцами! Мы перевернем путь мировой истории! Разве не в этом назначение человека? Ты и не подозреваешь, что может сделать Личность в истории! Моя воля к победе, его дар священства, - мы будем непобедимы! А, главное, мы будем вместе, и счастливы!

- Ага! - вставила Евгения довольно-таки занудным голосом (она уже справилась с собой), - Будете счастливы.… Он бросит свою беременную жену, сына…

- А ты знаешь, какую он сегодня говорил проповедь? О блуде! Он борется с собой! Зачем?! Ты же сама говорила, что главное в жизни – любовь! Молчи! Он сам никогда не сможет изменить свою жизнь, я ему помогу!

Евгению не покидало чувство нереальности происходящего. Господи, помилуй… Бред какой-то, наваждение. Немыслимо.… Слышал бы Иван, что она тут лепечет…

- Я открою ему мир любви! – напевала Алла, - Брак без любви преступен, он совершает преступление перед Богом… Я спасу, я очищу его.… Он еще так молод, желторотый птенчик, мальчик мой… Он – моя половинка…

- А Иван, а дети?! - крикнула Евгения. Надюшка захныкала, и Евгения перекинула со спины вперед свою пепельную косу с вплетенным в нее ярким шнурочком, и дочка тут же принялась ее трепать, занялась игрушкой.

- Ваня! – Алла дернулась, глаза ее ревниво сверкнули. Она поставила табурет посреди кухни, устроилась на нем, обхватив с двух сторон руками сиденье, поставив ноги на перекладинку, - Я его простила, но ничего не забыла. Он без меня не пропадет. Машка уже большая, я ей особо и не нужна, она в отце души не чает. А Дениску я позже к себе возьму, когда устроимся на новом месте. Хотя ребенок, в боевых условиях, сама знаешь.… Я думаю, ему здесь, с отцом и сестрой лучше будет…

- Детям нужна мать, - Евгении было не по себе от того, что приходится говорить столь очевидные вещи. А, может, Алла шутит?

- Только и слышно: «Папа, папа…». Они и без меня проживут. А Ване я найду подходящую женщину, у меня есть одна на примете. Я думаю, у них будет хорошая семья, все будут довольны...

Евгения снова уставилась на подругу изумленно:

- Какую еще женщину? Да что ж ты несешь такое?!

- Молчи! – вскрикнула Алла, вскакивая. Евгения и не сказала больше ни слова. Алла, похоже, спорила сама с собой. Наконец, собралась уходить.

Евгения, оставив плачущую Надю, проводила гостью до ворот, бегом вернулась обратно. Притопал, осторожно оглядывая кухню, Коленька, прижался к матери. Евгения крепко обхватила детей, как будто кто-то грозился отобрать их. Что-то очень, очень неладно в Аллиной жизни, если она говорит такое.… Помилуй нас, Господи…

Глава 18. Марина. Странные речи

Лето пронеслось. Это хорошо, а то в июле-августе загляни в любую организацию – пусто, шаром покати. Только запах извести и краски.

Сейчас все учреждения загудели. И газетные страницы оживятся.

Марина работала в ускоренном темпе. Собирала, обрабатывала заметки, строчила, перепечатывала репортажи и статьи. В кабинете ее перебывало много народу, и в этой суматохе она чувствовала себя прекрасно. Вылавливала для газеты информационных рыбок, больших и маленьких.

Изредка забегал Иннокентий. Не в подряснике, а в свитере и джинсах. Теребил небольшую бородку, поблескивал черными глазами. Веселый, шумит, будто ручей по льдистому дну… Там, в глубине, своя пережито-незабываемая драма. Конечно, там женщина. Очень любимая, конечно. Только любимые ранят нас наиболее тяжело…

Если ему хорошо рядом с нею, Мариной, пусть отогревается, у нее нет интереса к его загубленной личной жизни. Туда из праздного интереса лучше не соваться…

О чем можно говорить бесконечно, так это о религии. Чего его в послушники-то понесло? Как он к вере пришел? Она докапывалась до сути, донимала вопросами. Иннокентий от вопросов не уходил, но ответы были расплывчатыми, книжными, далекими от сиюминутной жизни. Он сам себя частенько ставил в тупик. Короче, находился в творческом поиске.

К вере он, по его словам, пришел легко. Его бабушка прятала в свое время иконы храмовые, у нее десятки лет хранился священнический крест, совсем недавно отдала она его первому священнику, что появился в деревне. Бабушки.… А у Маринины мама детдомовская, папа – из казаков, его отец был красным партизаном в гражданскую, мать - крестьянка… Но были, были в роду православные, отец говорил, что даже священник был…

Каких только речей не слышали выносливые редакционные стены.… Но такую, что была вчера, вряд ли… И сегодня Марина с нетерпением ожидала прихода Иннокентия. Быть может, он прояснит ситуацию.

Дело было вот как. Вчера в кабинете появилась Скворцова. Зашла неслышно, стремительно, тихо притворила дверь. Стояла, разглядывала Марину, с лихорадочным блеском в очах, ждала, когда ее заметят. Марина увидела эту статую с живыми глазами и вздрогнула.

- Марина, - голос Аллы звучал хрипловато, но торжественно, - Я знаю, как вы с Ваней относитесь друг к другу…

- С каким Ваней? Никак не…

- Я думаю, - не снижая тона, продолжала Скворцова, - Вы созданы друг для друга, с тобою он будет по-настоящему счастлив…

Марина попыталась что-то сказать, но Алла жестом остановила ее.

- Скоро, очень скоро произойдут важные перемены в наших жизнях, - глухо, но твердо продолжала она, - Ване нужна будет поддержка, дружеская, женская.… Совсем скоро он будет свободен. Скоро все решится…, - подобие улыбки появилось на ее бледном лице, - ты только скажи, ты же не оставишь его? Вы будете вместе, у вас все будет хорошо, вы будете счастливы…

Не успела Марина ничего сказать, как Алла исчезла за дверью. Марине только осталось ломать голову над услышанным.

Вспомнила гулянку в администрации.… Да, нынче летом Иван Скворцов подвез ее, Марину, до дома. По дороге, вроде бы шутя, предложил взять винца и съездить на речку, «культурно отдохнуть». Марина напряглась, как взведенный курок. Попросила остановиться. Пальцы дрожали, когда открывала дверцу. Выскочила из машины и до самого дома ругала себя за кокетство и неистребимое желание нравиться. Вот так тебе! Когда-нибудь не отвертишься, придется расплачиваться.… Вот медведь, увалень сибирский! Может, Алле наговорил кто чего?

Иннокентий тоже в недоумении развел руками. Посоветовал спросить у Жени. По адресу Аллы же сказал: - Не понимаю, что ей нужно в храме. Она не похожа на наших прихожан.

Глава 19. Алла. Дневниковые записи

3 сент.

Сережа уехал по делам в епархию. Я ничего не успела ему сказать. Но чувствую, что связана с ним сотнею невидимых нитей. У нас душа одна на двоих.

Этой ночью с ним что-то случилось. У меня замирало сердце. Я поняла, что это умирал он, от боли и ответственности, потому что не мог мне всего сказать. Но я и без слов все знаю. Я всю боль взяла на себя! Я молилась, просила его сердце ожить, уговаривала его не умирать, не уходить….

Я обещала, что мы скоро встретимся, и все будет хорошо.… Сердце понемногу отпустило. Он остался жив!!!

4 сент.

Он не знает, как пережить разлуку со мной! Я все время чувствую его, слышу его тихий нежный голос, я читаю все его мысли… Он звал меня! И вдруг я потеряла его!!! Была дикая пустота! Если бы я знала, где он, я бы все бросила, поехала за ним, нашла бы его. Я была у Женьки, просила, чтобы она сходила к его жене, узнала адрес, но Женька отказалась наотрез.

6 сент.

Я видела сон. Я видела его пьяным, с какой-то страшной женщиной! Вот и объяснение! Он напился и переспал с женщиной! И теперь боится показаться мне на глаза! Бедненький… Я понимаю, что ты это сделал от отчаяния, ты не знал, как пережить разлуку со мной… Я прощаю, прощаю, прощаю тебя, только вернись ко мне, Глебушка! (зачеркнуто) Сережа!

7 сент.

Все дни я как в аду, в угаре. Ваня спрашивает, что со мной, а я отвечаю, что придется, лишь бы отвязался. Сережа!!! Ты жив. Ты умер, но ты жив, судьба мне вернула тебя!

8 сент.

Ему уже пора приехать! Я не могу больше ждать. Я упросила Женьку, она мне не верит. Я упросила, и она сходила к его жене, та сказала, что не знает адреса, не знает, когда он вернется. Врет! Это ложь, это заговор! Опять заговор. Черные не дают нам покоя. Они не дают встретиться, это их козни!

12 сент.

Я поняла. Черные держат в плену. Они его околдовали, опоили, подсунули женщину. Так было, они уже вредили мне так же. Но теперь я стала сильной. Я помогу ему вырваться. Птенчик мой, Глебушка, моя половиночка. Нам еще столько нужно сделать! Мы спасем мир от черных. У меня захватывает дух. Мы все будем вместе, будем непобедимы!

15 сент.

Пишу с трудом. Эти два дня лежу без сил. Ваня хотел отвести в больницу, я отказалась. Отлежусь. Было что-то типа сердечного приступа. Я отдала все силы на спасение Сереженьки, я отбила его от черных. Была битва на астральном уровне. Я вырвала его из их лап. Но сама пока истощена. Сережа скоро приедет. Надо подготовить Ваню. Как-то сказать. Я не люблю откладывать «на потом»…

16 сент.

Я почти всю ночь проговорила с Ваней. О том, что мы с Сереженькой любим друг друга, о много другом. Он расстроился, конечно. Все успокаивал меня, как ребенка, ничему не хотел верить. Смотрел на меня как на больную, испуганно. Успокоился, но ему все равно тяжело. А мне легко. Я свободна. Я не чувствую никаких преград. Приедет Сережа, и я ему все скажу. Думаю, он будет страшно рад. Со стороны Вани не будет никаких препятствий. Все будет, как я хочу. Я открою ему новый мир, мир любви. Я поведу его за собой! Скоро, уже скоро…

Глава 20. Евгения. События нагнетаются

- Батюшка приехал!

Едва Евгения услышала эту новость, как сердце ее упало. В последние две недели Алла несколько раз прибегала к ней, донимала просьбами сходить к матушке, узнать адрес отца Сергия в городе. Евгения отбивалась, как могла. Но теперь ожидалось что-то страшное. Она собиралась в храм, и вещи валились из рук.

Михаил ворчал беззлобно:

- Идет…. Придумала себе занятие…

Коленька ходил за матерью хвостиком.

- Я тебя не возьму – строго сказала Евгения.

- А я хочу взяться… - канючил сын.

Надо бы сводить их с Надюшкой в храм, давно не были у причастия, но в этот раз опасно, мало ли что может произойти…

В последний раз Алла сообщила глуховато:

- Я крестик потеряла. Представляешь, НА МНЕ ТЕПЕРЬ КРЕСТА НЕТ! Возьму Машкин, она все равно редко надевает…

Евгения входила в церковную ограду, и сердце неровно билось. Тусклое серое небо цеплялось за немеркнуще горящий крест. Свечками белели березы. Язычками желтого пламени держались на ветках желтые листья. Отец Сергий стремительно вышел навстречу, но не стал спускаться с крылечка. Подождал, пока Евгения подойдет поближе. Он показался ей необычайно высоким.

- Почему детишек не привела? – заботливо-отечески, но как-то отстраненно спросил он. Евгения с тревогой вгляделась в его лицо: уже что-то произошло? Нет, пока все в порядке. Может быть, Алла еще не пришла?

- Благословите, батюшка. А Скворцова здесь?

- Там, - кивнул он.

Евгения вошла, и сразу увидела… Марину! Та выделялась из толпы, как дорогая фарфоровая кукла среди дешевых тряпичных. Озиралась по сторонам, с интересом разглядывая иконы, церковную утварь.

Евгения непритворно обрадовалась. Неисповедимы пути Твоя, Господи! Привел-таки.… А уж как спорила в больнице… Как хорошо, что она здесь. Сердце у нее доброе, и страдала немало…

К Марине оживленно подлетел брат Иннокентий, метя подрясником по полу. Марина вполголоса сказала ему что-то.

Прихожане зашевелились, стараясь занять свои привычные места, и только тут Евгения заметила Аллу. Та стояла, сгорбившись, опустив голову. В брюках почему-то, хотя знала: в храм так не ходят… Она прижала кулачки к груди, локти топорщились. Молилась, никого не видя, и было страшно смотреть на нее. Рыжая челка выбилась из-под косынки, закрыла пол-лица. Казалось, ее едва держат ноги. Вот-вот – и опустится на пол.

«Неугодное Господу просит она!» - пронзила вдруг мысль Евгению. И волнение, одолевавшее с утра, вошло в полную силу. Богослужение давно началось, но Евгения не могла сосредоточиться. Она слышала, как слева беспокойно переминается Марина, сзади – тяжело вздыхает Алла.

Спина отца Сергия была напряжена, и голос не тот. Все-таки успела Алла сказать ему что-то перед службой? Или это в воздухе носится что-то?..

Евгения принудила себя вслушиваться в слова молитв, взяла себя в руки, успокоилась немного. Но ни разу она с таким нетерпением не ожидала окончания богослужения. Время тянулось нестерпимо, сгущалось и разжижалось, мучило и наконец отпустило.

Прихожане расходились, а к Евгении приблизилась Марина:

- Женечка, я решила креститься!

- Слава Богу! – серые глаза Евгении засияли.

- Мне с тобой надо поговорить, очень! Ты меня подожди на крылечке, ладно?

Во время разговора Евгения и выпустила Аллу из виду. В храме ее не было видно. Она вышла на крыльцо. В лицо дунул ветер, покатил сухие листья по дорожке. Аллы и тут нигде не было видно. Впрочем, в храме был еще один выход, запасной. Неужели Алла через него вышла? Открылась входная дверь, и на крыльце появился отец Сергий. Он слегка наклонился к Евгении и сказал быстро, вполголоса, взволнованно:

- Эта женщина серьезно больна.

Евгения почему-то представила бабушку Фросю, с больными ногами.

- Я сейчас пойду крестить, - продолжал батюшка, а ее надо непременно отсюда увести. Сегодня я не могу с ней разговаривать.… Вот она… - прошептал он.

Из двери показалось бледно-серое лицо Аллы. Он сказал громко:

- Сейчас приду!

Дверь затворилась. Отец Сергий прерывисто вздохнул:

- Она впала в страшную прелесть, она больна, понимаете? Одержима. В нее вселился бес. Ее нужно отчитывать.

- Что? – глаза Евгении округлились, - Как отчитывать?

- Везти ее в монастырь, над нею будут читать специальные молитвы, на изгнание злых духов, бесов. Немногие священнослужители имеют благословение заниматься отчиткой. Это делают чаще всего в монастыре священники с большим духовным опытом.

- А если Вам попробовать? – Евгения растерянно взглянула на расстроенное лицо священника.

- Ни в коем случае! – нахмурился он, - Бес, если его выпустить и не обуздать, может разрушить наши семьи, многих погубить…

Не успела за батюшкой закрыться дверь, как из нее вылетела Алла:

- Что он тебе сказал?!

Глава 21. Евгения. Узел

Евгения, вспоминая позже эту минуту, думала: тогда надо было сказать правду? И тут же хотелось зажмуриться, такая картина представлялась… Надо слушать душу, она подскажет, когда можно что-то делать. Если нет явного указания, лучше не торопиться. Господь знает, как все устроить…

- Батюшке некогда, - как можно безмятежнее ответила Евгения. Показное спокойствие далось ей нелегко: - Он сейчас будет крестить. Исповедовать никого не станет. Велел всем идти домой, и тебе тоже.

- Не-ет, я буду ждать, сколько нужно. Он не посмеет отказать мне! Да, кстати, - губы Аллы презрительно изогнулись, - чего это он разговаривает со мной через посредников? Боится чего? Я останусь. А ты иди, иди…

- Меня Марина просила подождать…, - Евгения спустилась с крыльца в сквер, присела на скамейку.

Она вдыхала сладкий запах палой листвы и чувствовала, как усмиряется внутренняя дрожь. Время еще было. Надо собраться с силами. А они, Евгения чувствовала, ей понадобятся. Еще раз, со всей очевидностью, стало ясно: Алла все выдумала, от начала и до конца. С самого начала она воспринимала происходящее, как в кривом зеркале. Был батюшка с нею ласков, как, впрочем, и с другими прихожанами, она это объясняла, как проявление симпатии.… Волновался, когда лезла в запретные темы, - снова истолковывала превратно. Гневался – воспринимала за сдерживаемую страсть.… Надо же так накрутить себя! Но что послужило толчком, откуда этот поворот на сто восемьдесят градусов, Евгения не знала. Но была уверена в одном – грех смотреть на батюшку как на мужчину! Это все равно, что желать близости со своим отцом! Это мерзость перед Богом!.. У отца Сергия есть матушка, Ирина, они венчаны, у них сын, еще ребеночек скоро будет… Бедная Алла! На какой смертельно опасный путь она вступила! Великий грех разрушать чужую семью, а уж дом священника!..

Проглянуло солнце, нестерпимо забелели березовые стволы, на желтых листьях вспыхнула каждая прожилка. Все вокруг заиграло красками. Евгения поднялась и побрела по дорожке, читая мысленно все молитвы, какие знала. Вдоль церковных окон ходила, ссутулившись, Алла. Платок она мяла в руках, рыжей тряпкой обвисли волосы.

Послышался шум, появились новокрещенные. Улыбающаяся Марина, какие-то женщины… Алла ринулась в церковь. Евгения, наскоро договорившись с Мариной о встрече, поспешила следом.

Она вошла и застыла в притворе. Ясно слышалось каждое слово. Потрескивая, догорали свечи. Скорбно, горько, как показалось Евгении, смотрели лики святых, ей стало не по себе.

Отец Сергий стоял перед иконой Спасителя, негромко, но раздельно, с нажимом, читал молитву. Алла замерла поодаль. На склоненной голове пылали рыжие волосы, на спине обозначились острые лопатки. Со стороны казалось, что она молится тоже, но речь ее звучала о другом:

- Сережа, почему ты не хочешь мне открыться? Не бойся, я все знаю, доверься мне! Ты моя половиночка, тебя же тянет ко мне, не надо быть таким глупеньким…, - Алла всхлипнула, - Я знаю, что произошло, ты ни в чем не виноват.… Мы уедем отсюда, я всегда буду рядом с тобой, ну, иди сюда… - ее голос сорвался, она протянула руки, они дрожали.

Священник повысил голос, и слова «Но избави нас от лукавого…» звучали на всю церковь. И показалось Евгении, что тени заклубились по углам, дрогнули лики святых. Резко затрещала догоревшая свеча.

Алла вскрикнула, подскочила к священнику, вцепилась в него, пытаясь развернуть к себе. Он, чтобы удержать равновесие, полуразвернулся, его белая кадыкастая шея вывернулась: он продолжал безотрывно смотреть на икону и прерывистым, сдавленным голосом читать и читать слова молитвы.

Евгения ахнула – что же это такое?! Он что, не может отбросить ее, или вывести, схватив за плечи, вон?! Евгения, не помня себя, кинулась к ним, и получила толчок такой силы, что была отшвырнута Аллой, как пушинка. Едва удержалась на ногах. Отец Сергий стремительно повернулся.

- Устыдись! – чистым и сильным голосом сказал он Алле. Та глянула исподлобья, яростно сверкнула глазами.

- Кого? – крикнула она, - Женьку? Она все знает! Что мы любим друг друга, и все остальное.

Священник в негодовании всплеснул руками. Алла вновь прыгнула к нему, пытаясь обнять, прижаться, бормоча в исступлении:

- Половиночка моя, Сережа.… Уедем…

Евгения бросилась на улицу. Прохладный воздух освежил разгоряченное лицо. По дорожке шел брат Иннокентий. Евгения прокричала что-то, и он, подобрав подол подрясника, побежал.… Евгения осталась на крыльце, ей было страшно возвращаться. Вскоре Иннокентий вышел, крепко обнимая Аллу за плечи. Она что-то жарко объясняла ему, он поддакивал, согласно кивал головой.

Евгения осторожно заглянула в храм. Отец Сергий молился, стоя на коленях, пылко, ничего не видя вокруг.… Евгения тихо прикрыла дверь…

Глава 22. Марина. Что происходит?

В импульсивном решении: пойти и креститься – была вся Марина. Ну и что? Что изменилось? На первый взгляд ничего. Совершенно. Небо осталось таким же, и люди.

Она пришла в свою квартирку в благоустроенном доме: коридор с овальным зеркалом, справа дверь в гостиную, по совместительству – рабочий кабинет, слева коридор, ведущий в кухоньку, и дверь в спальню.

Марина бесцельно побродила по комнатам. Будто заново увидела свое жилище, со стороны. Какое-то все… поблеклое… Ремонт, что ли, сделать? Денег, как всегда, нет. Мебель переставить… На крайний случай – просто полы перемыть. Вон тот пыльный веник выбросить из вазы…

Иннокентий и застал ее в разгар уборки. В рубахе, с засученными рукавами, в спортивных, закатанных до колен, штанах и тапках на босу ногу. Безо всякой косметики. Ненакрашенные ресницы – светлые, и карие глаза от этого казались круглыми, беззащитными. Румяная, в косынке, завязанной по-пиратски. Милая такая, домашняя…

Марина сказала деловито:

- Проходи. Поставь чайник на плиту. Мне тут немного осталось, закончу сейчас.

Он, одетый в запыленный по нижнему краю подрясник, безропотно оставил ботинки у порога, сунул ноги в шлепанцы и ушлепал на кухню. Там слушал, как завел песню чайник, разглядывал цветастый абажур и кухонную утварь, нарядную, подобранную со вкусом. Ждал.

Марина шумела водой в ванной, потом появилась, наставила на столик угощение, что нашлось в холодильнике. Она разлила ароматный чай по чашкам и уселась напротив, замерла выжидательно. Не просто же так он пришел.

- Я от нее сбежал, - произнес наконец Иннокентий.

«От кого? – подумала Марина, но, по своей привычке, вслух говорить не торопилась, – От жены? Так это не новость», - и продолжала молча смотреть на него.

- Достала меня эта Алла!

- Скворцова? – вскинулась Марина, - Я о ней хотела сегодня с Женечкой поговорить, но ей, похоже, было не до меня.

- Иду, Евгения кричит: «Беги скорей!», думал - случилось что. Захожу, а Скворцова висит у батюшки на рукаве! Кое-как ее оторвал. Сильная-то… Едва оттащил. А она – матами! Это в храме-то Божием!!! Я кое-как увел ее в притвор, силой усадил на лавку, говорю: «Сейчас милицию вызову!». Она сразу притихла.

- Надо же, - воскликнула руками Марина, - Она недавно приходила ко мне. Вела какие-то странные речи, что она устроит мою судьбу с ее мужем… Бред какой-то…

- Пойдем, говорю ей, по дороге мне все расскажешь! И увел из церкви.

- А Женечка?

- Домой, видимо, пошла. Батюшка в храме остался. По дороге эта Алла чего только мне не наговорила! – Иннокентий сцепил пальцы больших, красных, как клешни, рук в замок, опустил черную свою головушку, - Что она едва ли не мессия, у нее предназначение! А я, мол, не дорос, чтобы ее понимать! Что она какой-то, как его, воин света, у нее война с черными… Слов нет. Про отца Сергия, прости, Господи, взялась чушь нести. И повторить-то грешно!! Собирает всякую муть…

- У нее что, крыша съехала?

- Не похоже. Это иначе называется. Понимаешь, у тех, кто начинает лечится, бывают обострения. Организм очищается, всякая гадость выходит. Знаю, о чем говорю, я в прошлом – медбрат.… Так вот у тех, кто начинает ходить в храм, но не исповедуется, тоже бывает что-то типа ломки. Смиряться надо, на исповеди все без утайки, без ложного стыда говорить, причащаться. Иначе так выкрутит душу…

- Алла, насколько знаю, давно в храм ходит.

- Одно дело ходить, - Иннокентий откинулся на спинку стула, - другое – воцерковляться.… Вот и бывают такие «глюки»!

Он помолчал, потом резко подался вперед:

- Мне хотелось схватить ее за плечи и тряхнуть как следует. Она пыталась обратно к отцу Сергию бежать, выла, цеплялась за меня.… Захотелось со всей силы ударить ее, я сам себя испугался… У меня, веришь ли, на руках от ее пальцев синяки должны остаться. Я ее вел, куда глаза глядят, лишь бы от храма подальше. В конце-концов - сбежал. Довел до больницы, оставил у ворот, сам – в поликлинику, выбежал черным ходом, завернул за корпус, и сюда, к тебе.

- Да…, - нахмурилась Марина, - боюсь, она много чего еще натворить может. Как-то надо отца Сергия уберечь. Она, скорее всего, к нему домой заявится. Ты знаешь, где он живет?

- Как не знать.

- Вот и иди к нему, всякое может случиться.

- Я вот все думаю, - вздохнул Иннокентий, - не хотелось бы ментов в это дело впутывать, но, похоже, без них не обойтись.

Глава 23. Евгения. Голая правда

Впервые Евгения пришла из храма не отрешенно-счастливая, а заведенная, как часовой механизм. Она долго сидела на диване, изредка вздыхая. Потом позвала мужа, усадила рядом и, переводя дыхание, пересказала всю историю с самого начала.

Михаил озабоченно щурился, сводил рыжеватые бровки, шмыгал веснушчатым носом. Лицо его, узкое, закругленное, как башмак, покоилось на кулаке, как у роденовского мыслителя. Любое событие он оценивал с той точки зрения, грозит это ему лично чем-нибудь или нет. Потому и сказал:

- Я давно говорил - неча тебе там околачиваться. Неча туда ходить.

Иной реакции Евгения и не ожидала. Но высказалась – и легче стало. Она чувствовала, что на этом дело еще не закончилось, и силы ей понадобятся. Поэтому, накормив семью обедом, прилегла отдохнуть. Надюшку усыпила, ревнивый Коленька тоже пристроился к маме, с другого боку.

Разбудили Евгению завизжавшие тормоза. Она поднялась осторожно, стараясь не разбудить детей, поспешила на улицу.

По кирпичной дорожке, мимо увядших клумб, шел Иван Скворцов. Глянул на Евгению без улыбки, поздоровался. Обычно круглое, добродушное лицо его потемнело, осунулось, тени обозначились под глазами.

- Аля не у вас?

Евгения всплеснула руками. Времени-то четвертый час! Разошлись в одиннадцать! Где ее носит?!

Иван развернулся, пошагал обратно. Взревел мотор, машина сорвалась с места. В Евгении все оборвалось внутри. Куда бежать, что делать? Может, Алла от отчаяния что-нибудь сотворила с собой?! Надо, как батюшка учил в страшных ситуациях, молиться! Это - единственное, чем она может Алле помочь!

Евгения заторопилась в дом, к иконам:

- Господи, помилуй ее, помилуй, Господи! Пресвятая Богородице, спаси нас! Буди воля Твоя, Господи…

Сначала молилась стоя, потом очень захотелось сделать земные поклоны, она опустилась на колени, и на душе полегчало.

В четыре часа стукнула щеколда, под окнами пролетела знакомая рыжая шевелюра. У Евгении отлегло от сердца.

- Благодарю Тя, Господи…

Прогостила Алла почти до десяти вечера. И говорила, и плакала, и смеялась, и лежала на диване, укрытая пледом, прижав ладошку к левой стороне груди.

Михаил зашел, посмотрел на гостью опасливо, как на заразную больную. Евгения догнала мужа в сенях:

- Садись на велик, езжай к Ивану. Предупреди, что Алла у меня…

Вечером приехал Иван, и Алла безропотно пошла за мужем к машине…

Пока гостила она, Евгения так и не набралась духу сказать ей правду. Пыталась «делать подходы»:

- Ты же видишь, отец Сергий даже разговаривать с тобой не хочет.

- Вздор! – заявляла Алла, - Он просто струсил. Он без ума от меня, он хочет со мной уехать, но боится, что тогда выгонят из священников. Ну и пусть, зато будет счастлив.

И – уже знакомые песни, как Алла его любит, как будет им прекрасно вместе.… Евгения не стала спорить, слушала, вздыхая и покачивая головой….

… Утром на Божественной Литургии Алла не была, на всенощной вечером тоже не появилась. Отец Сергий был мрачен, и Евгения почему-то чувствовала себя виноватой. Об Алле думала беспрерывно, и все вздрагивала, когда открывалась входная дверь. Казалось – вот ворвется рыжий факел, метнется к отцу Сергию.

Напряжены были Иннокентий и Марина. Марину жаль. Едва пришла в храм, а тут такое творится… Иннокентий, похоже, рассказал ей обо всем.

Евгения сегодня исповедалась, причастилась, а тяжесть не отпускала. Отец Сергий на проповеди, возвысив голос, клеймил тех, кто читает бесовскую литературу.… Марина слушала особенно внимательно, на нее красноречие священника произвело впечатление. В ней за эти дни неуловимо изменилось что-то. Словно яркая обертка отступила на задний план, выявилось, что Марина может быть не только ироничной и легкомысленной, а серьезной, торжественной.… Еще одну душу приобрел Господь. Аллу вот жаль. Неужели теперь ее и в храм нельзя пускать?

Как вот оно получается: Алла казалась высокодуховной, правдивой и чистосердечной, а устремленность вон куда привела.… А сама-то Евгения! Ее уступчивость, желание сглаживать углы обернулось лицемерием и трусостью –давно надо было сказать Алле правду, что на самом деле думает о ней отец Сергий, кем ее считает.… Но жалко ее, больно ж ей будет… Помоги, Господи!!!

Евгения уже давно была дома, а мысли не могли переключиться на другой лад. Посмотрела в окно. Тень от ворот укрыла половину ограды.

Красные листья, что нанесло на клумбы, в тени кажутся черными, а на солнце горят красно-оранжево. Листья ушедшего лета…. Отшумели свое, отжили. Настоящим надо жить, все принимать, как волю Божию. Что бы ни случилось. И не повторять прежних ошибок.

Стукнула щеколда, Евгения вздрогнула. Так и есть. Алла.

- Я была у него дома, - крикнула та с порога, - его нигде нет! Его никто с утра не видел! Он покончит с собой! Его надо искать! Он умирает без меня!!!

- Сядь, - вздохнув, произнесла Евгения. Алла резко опустилась на табурет у двери.

- Я была у него дома, я была у родни, где Иннокентий живет… - жалобно забормотала Алла, - его никто не видел, никто не знает, где он, им плевать, никто…

- Он жив и здоров, - негромко, но твердо сказала Евгения. Алла, не глядя на нее, передернула плечами. Евгения продолжала:

- Он не хочет тебя видеть, как ты не поймешь! Чувствует себя прекрасно. Все его сегодня видели, он вел Литургию и Вечернюю. И был очень сердит. И не собирается умирать от любви к тебе, - голос Евгении дрогнул, - Ни-че-го не было, ни с кем он не пил, не спал, колдуны его не охмуряли…

- Да?! То, что он вел Литургию, ни о чем не говорит! Да что ты о нем знаешь?! – Алла осклабилась, и ее зеленые глаза сверкнули такой злобой и презрением, что Евгении на мгновение показалось, что видит незнакомое страшное лицо. Она машинально перекрестилась. Вспомнилось выражение «бес на лице играет»… Все еще находясь под впечатлением, она выговорила с отчаянием и облегчением:

- Отец Сергий считает, что в тебе – бес! Что ты – беснуешься, он сказал, что от тебя надо держаться подальше, тебя надо везти к старцу в монастырь, и ты освободишься…

Слова словно били Аллу по щекам. Она наклонилась, будто сложилась пополам. Потом стала медленно выпрямляться, и Евгения боялась, что снова увидит ее жуткую улыбку, но лицо Аллы было потухшим, серым. Она проговорила хрипло:

- Пусть это! Он! Мне! Скажет! Сам! – и, покачиваясь, вышла.

Она бежала по обочине, усыпанной сухими листьями и щебенкой, и каблуки ее туфель нещадно обдирались о камни…

Глава 24. Алла. В тупике

Позже ей вспоминалось смутно: душил жуткий страх. Сережи нигде не было. Он оттолкнул ее там, в церкви, не дал спасти себя.… Представлялось – он мечется, плачет, не хочет жить, зовет ее, Аллу. А потом Женькины отвратительные, нелепые слова… Она бежала, что есть силы, надо было увидеть его, удостовериться, что он не покончил с собой. Она ворвалась в его дом, искала его, а там полно чужих людей. Она чувствовала, что он – где-то рядом, металась, как слепая. Ее грубо схватили, затолкали в машину.

По дороге в милицию она пришла в себя. Мысль заработала ясно, четко, и слова нашлись, убедительные, ироничные. Она заявила, что это недоразумение. Да и Ванин приятель как раз дежурил. Поверили, отпустили. То, что душа ее выла от боли, они не могли догадаться.

Уже темнело, когда она прошла, устало горбясь, мимо дома под раскидистой черемухой, где жил он. Старалась не смотреть в ту сторону.

- Ложь, ложь, ложь! - шептала она под нос, - Все врут! Боятся раскрепоститься, дать волю чувствам! Боятся отдаться страсти! Трусы! Ненавижу! Женька, глупая, не видит, не знает. Сережа – трус. Струсил! Кого испугался? Себя испугался! Дурак!!! Я каждой клеточкой чувствую, как ты тянешься ко мне, ты – рядом со мной, днем и ночью, я чувствую тебя! Кого хочешь обмануть! Я всех насквозь вижу!!!

Уже сгущалась тьма, во всех комнатах дома ярко горел свет. Дети и Ваня сидели за столом в кухне и одновременно повернулись на звук стукнувшей двери. Ваня и Маша смотрели одинаково, настороженно и сердито, как ей показалось. Дениска хотел сползти со стула, но Маша его удержала.

Алла молча сняла куртку, скинула туфли. Долго гремела умывальником, потом, ни слова не говоря, ушла в спальню, упала на кровать. Судорожно подгребла подушку, свернулась клубком и замерла.

В кухне забубнили, застучали тарелками. В спальню никто не заходил. Позже заглянул муж, бережно укрыл жену пледом и вышел.

Приглушенно заговорил телевизор, как сквозь вату доносился звон посуды – наверное, Маша убирала со стола. Алла казалась себе крошечной, каким-то эмбрионом, головастиком. От нее почти ничего не осталось, кроме боли. И гнева: тогда она скрипела зубами, стонала. И снова накрывала боль, пронизывала насквозь, выжигала душу.… Ненависть выпила ее до дна. Надо, как говорила Женька, лежать, лежать, копить силы. Они еще будут, она восстановится, и еще посмотрим – кто кого… Она провалилась в темноту.

Муж, отправив детей спать, долго лежал без сна, слушал, как тяжело дышит жена. Дрожь пробегала по ее телу, она в полусне бормотала что-то невнятное.

Ему хотелось погладить, побаюкать ее, как ребенка. Он был растерян и расстроен. Когда Аля сообщил, что полюбила другого и собирается оставить его, он поверил. Но теперь получается что-то не то. Он думал, если она счастлива, то пусть, он не станет ее удерживать. А она вон какая. Он что, этот поп, обидел ее? Надо завтра же поговорить с ним, по-мужски.

У Али, похоже, что-то вроде нервного заболевания, надо как-то ее врачу показать. Но как? Больницы она терпеть не может.… Вот к чему привели ее вечные истории с заговорами и «кознями черных сил»…

Иван ворочался, не мог найти себе места. Он казался себе слишком неуклюжим, громоздким, никак не мог устроиться. И мысли его поворачивались разными гранями, как объемные кубы и прямоугольники, неловкие, огромные, он никак не мог уложить их как надо, привести в порядок.

Глава 25. Марина. Под абажуром

Они пили чай на маленькой уютной кухоньке. Сопел чайник. В золотистом, четко очерченном круге стояли цветастые чашки, мед, пирог с малиной, нарезанный ломтиками. В круге света были кисти рук: ставили чашку с чаем, брали ломтик пирога. Две руки нежные, белые, две – крупные, нервно-жилистые, смуглые. Лица за пределами круга были словно припорошены пудрой, одно – розовой, другое – кофейной.

За окном синели сумерки, качались пустые верхушки тополей. Последние листья давно унесли октябрьские ветры.

… Хорошо, когда есть к кому сходить в гости, в теплое гнездышко. Хорошо, когда есть кого приветить в этот промозглый вечер, угостить самодельной стряпней.… А пересуды… Пусть их…

Иннокентий помешивал чай.

- Иван приходил в храм. Долго разговаривал с отцом Сергием. Вышел, и говорит: «Нормальный мужик ваш поп. Со своей правдой, со своей жизнью. А она чего только не напридумывала…». Иван не знал, что делать…

- А что в тот день произошло, когда Аллу в милицию забрали?

- Я едва он пришел из храма, как дед сказал, что Алла у нас была, ищет, мол, отца Сергия. Ну и я, не снимая подрясника, побежал в ментовку. Успел, патрульная машина почти вровень с нею приехала. Мы ее уже ждали. Ирина, матушка, не хотела Аллу дальше порога пускать, так она, не поверишь, взяла ее под локотки, тяжелую, беременную, и легко поставила на другое место!

- Ужас какой, - покачала головой Марина, - я слышала, в состоянии аффекта люди становятся чрезвычайно сильными.

- Какого там аффекта. Беснование, да и все. В храмах, бывает, четыре мужика не могут вот такого человека к мощам или ко кресту подвести! Я был в Лавре, видел. Тяжелое зрелище, тебе скажу…

- А батюшка где был?

- Мы сказали, что на рыбалку уехал. На самом деле спрятали его.

- Куда спрятали?

- В спальне... Нельзя ему было ей на глаза показываться, она невесть что могла бы выкинуть. Думаю, что даже я с нею в тот момент не справился бы. Ладно, с нами мент один был, Андрюха, здоровенный!Скрутил её, в ментовку увезли...

- И что, посадили ее?

- Я говорю, они, одержимые бесом, очень хитрые. Пришла в себя, да и заступник там нашелся. Сразу почти выпустили. А мне у батюшки несколько дней жить пришлось, пока опасность не миновала.

- Так сейчас-то она где? Слышала, муж увез куда-то?

- Иван говорил, что не знал, что делать. Она потребовала увезти к матери. По дороге произошел странный случай. Иначе, как Божьим промыслом это не назовешь…

Иннокентий почему-то замолк на какое-то время.

- Иван просил никому не рассказывать, но без этого… Короче, Алла врачей терпеть не может. Ее в больничку - на аркане не затащишь. Господь все устроил так, что она сама туда побежала!

- Как это? – глаза Марины округлились.

- В дороге Алла обнаружила у себя на теле… присосавшегося клеща! И – красноту вокруг. Она сразу его выдернула, а к вечеру – температура, она решила, что клещ заразный.… Едва дождалась утра – и заставила везти себя в диспансер.… А там заодно провели тест на психзаболевание…

Марина ахнула.

… - И заперли в психушке, - закончил свою речь Иннокентий.

- Слышала я об этих заведениях. Не вылечат, оглушат только. Неужели она – психически больна?

- Больна, да не тем, что думают. Конечно, ее признаний о черных, о своем призвании, о том, что она «видит», на десять психушек хватит. Раньше всякий верующий считался психом.… Послушали бы, о чем мы с тобой порой беседы ведем, тоже бы написали - «шизофрения». Если она и больна, то не душевно, а духовно. Совсем другое дело. Ей исповедоваться нужно, причащаться, за церковь держаться, как за мать родную. Иначе – пропадет, точно тебе говорю

Марина поежилась:

- Я и не подозревала, что все так серьезно…, - ей показалось, что от законопаченного окна засквозило, холод пробежал по кухоньке, - и еще. Я так рада, что крестилась. Жалею, что не сделала этого раньше. Я бы тогда, глядишь, и с мужем бы не развелась…

- Знаешь, - опустил голову Иннокентий, - а я уезжаю из поселка. Совсем уезжаю…

Эпилог

- Мужа дома нет?

- Да что он тебе! Проходи! – Евгения волнуется почему-то.

- Никого не хочу видеть… - Алла затихает у окна.

Евгения вглядывается в ее выцветшие глаза, смотрит на присыпанные белым рыжие волосы. Седина. Всего два месяца прошло, а человека – не узнать.

Они сидят, не говоря ни слова. Евгения понемногу успокаивается.

Первоначальное напряжение, в котором и чувство вины, и смятение, и жалость, и еще невесть что – ушло. Вспомнилось, что при случайной встрече, недели две назад, Иван сказал:

- Аля отказывается лечиться добровольно, нужно решение суда о принудительном решении, с согласия родственников.

Вот тогда Евгения по-настоящему испугалась. До этого было сожаление, что Алла оказалась в сумасшедшем доме, но как-то размывалось мыслью, что это закономерно. Господь вовремя «затормозил» ее, чтобы больше дров не наломала. Но принудительно лечить? Вязать веревками и колоть лекарствами, уносящими в беспамятство? О, не надо, Господи! Сохрани и помилуй!!!

Через что пришлось Алле пройти? Как она вырвалась оттуда? И что будет дальше? Говорят, Иван дом продает, уезжают Скворцовы отсюда.… А у батюшки с матушкой доченька родилась…. Но об этом потом, потом…

Главное – Алла возвратилась! Как в тот день, когда страх сковывал сердце Евгении, и она молилась на коленях, у иконы Богородицы, и думала, что Аллы уже, может быть, нет в живых.… А она прошла, пролетела под окнами. Слава Богу!

И Евгения чувствует, как падает груз с души, ощущение утраты сменяется в сердце тихой радостью. Она - вернулась! Вернулась, Господи!