Треснет, как лёд

Глава 1

Я вышел через служебный выход и сразу проклял себя за то, что надел кроссовки. За мной ещё светились окна концертного зала. Сегодня гололедица, даже на сугробах поблёскивал застывший наст, отражая фонарный свет, а я, как назло, на скользящей подошве. Кое-как доковылял до метро.

Я кажусь самым позитивным человеком, с меня не сходит улыбка, если с кем-то беседую. Но когда я один, меня подменяют: выжженный утомлённый взгляд, всё время молчу и думаю. Я уже не чувствовал обиды за всё вокруг, словно покрылся похожей корочкой, как сегодняшние сугробы.

Спускаясь в метро, я каждый раз поворачивался к разбитой табличке советских времён, выглядывающей из-под строительных лент. Сколько поколений смотрело на эту табличку, сколько простояла эта станция, тогдашняя «Площадь Ногина». Станция до сих пор жива, и существует, как бездомное животное, имя которого каждый называет по-своему.

Стою на эскалаторе, а перед глазами проходят этапы сегодняшнего дня, и я в этой путанице не понимаю, что происходило сегодня, что – вчера...

Всё начнётся с того, что надо заставить себя встать с кровати и дать обещание перестелить простынь, ведь она изорвалась уже до копчика (сильно ворочаюсь ночью). На учёбу теперь я часто опаздываю: раньше насмехался над ребятами, которые регулярно просыпали, а теперь сам стал таким же. И неловко, и до тошноты обидно.

А дальше всё одинаково. Даже не помню...

Часто замечаю, что у меня меняется настроение из-за денег. Всё дорожает, а денег больше не дают. Я так скучал по времени, когда не работал и мог спокойно просить на карманные расходы. Теперь я зарабатывал деньги сам и с ужасом замечал, как трудно мне их тратить. А копить ещё тяжелее. Ведь зарабатывал так долго, потом тратил, и в итоге оставалось: потерянное время, неуспеваемость, сорванный голос, постоянные ушибы и синяки, болят ноги... Но это раньше, до работы в театре. Только вот кушать хотелось всегда, и проездной воздухом не платится. С недавнего времени у меня появилась девушка, и теперь мой кошелёк поставлен на счëтчик. Как постоянно тратиться, не выплачивая кредит или дань бандитам? Завести отношения. Но говорю я это в шутку, потому что уже не представляю жизни без неё.

Ну как я могу ей отказать, девушке, строившей такие милые глазки? Губы её сжимаются, а нижняя надувается, блестит и подрагивает. Невозможно сказать: «нет»! Я помню, как купил ей огромный букет гипсофил, и, казалось, я держал в руке тоненькие веточки с сотнями маленьких снежинок. Яна поступила не в тот ВУЗ, в который хотела, и он, как вампир, высасывал из неё всю кровь. Вот она уже идёт ко мне навстречу с лицом, будто язва открылась, и я достаю букет. Он слабо шелестит в руке, она смотрит на него. Лицо сначала каменное, потом на нём прорисовывается слабая улыбка, мол: ладно, так уж и быть, улыбнусь. А потом щечки её розовеют, и она утыкается мне в грудь, испытывая неловкость.

Я хотел разрыдаться от осознания того, как поступаю с ней – работали старые рефлексы. Я был так утомлён прошлыми отношениями, что совсем не был готов начинать новую игру. И вот я в другой день вижу заплаканную Яну, которая разрыдалась, потому что я рявкнул на неё из-за пустяка (нужно было вместе в магазин зайти). Она устала бояться: дома мать-деспот, и со мной нет покоя. В разговоре она часто произносила «родители», но её растили бабушка с мамой. Это так било по мне, что я не хотел на неё срываться. Но она будто не понимает моего состояния: таскает по всем магазинам и маркетплейсам, когда я хочу побыть один. И я только в такие моменты понимал, как она мечтает о полной семье, а возможно, видит меня своим папой, которого ей так не хватало. Она его даже никогда не видела.

И вот, возвращаясь потом домой и робко извиняясь в сообщении, я осознавал, как уничтожал её своими руками. Требовал её внимания, чтобы она слушала меня, и не замечал, как мучил её. Хотелось заплакать, крикнуть так, чтобы сорвать голос! Но я ничего не мог сделать. Нужно было защитить еë от себя.

Наконец-то выпал шанс стать для кого-то скалой, маяком, о чём я так долго мечтал. Я питал отвращение и к старому себе – постоянно советующему по доброте и наивности, серьёзному и, одновременно, наивному.

С каждым днëм я всё ближе к мысли, что ничего не знаю. Сколько чего ещё предстояло, но сил продолжать нет. Нет времени совершенствоваться, а так хочется заниматься тем, что нравится. Но денег это не приносит. Я пытался, но студентов в издательствах не жалуют, я не хотел унижаться, но часто задавал себе вопрос: достаточно ли пытался? Ответ разбивался, как лёд, не успев даже созреть в голове.

Работа билетёром в элитном концертном зале – это, конечно, не сумасшедшая работа летом на хоррор-квестах. Теперь я получаю больше тысячи в день, а на квестах зарабатывал всего лишь по пятьсот за игру, а игр было не так много. К тому же, игру могли заказать в любой момент, так что, если записался – будь добр, клади болт на всё и беги на работу. Благо, жил недалеко.

Сначала пугать было весело, и я вживался в роль. Всегда мечтал стать плохим – хорошим быть надоедало. Я играл маньяка. Квест располагался в подвале жилой сталинки. Я пугал людей и гонял их по комнатам. У одного даже кроссовок слетел. Особенно я обожал ждать игроков в шкафчике и отсчитывать каждый шаг. Предвкушал удовольствие, много удовольствия; приливает кровь так, что от сердечных ударов подрагивают руки.

Пока я работал, успел узнать столько характеров, что начал испытывать к некоторым людям настоящее отвращение.

Среди людей есть особенно шаткие – это москвичи. Столичные – размежёваны донельзя. Поэтому я восхищался редкими случаями. Как-то залезла парочка: мужик тогда успел спрятаться, а его барышня нет. Всё мечется, мечется, а тут я в страшной маске и окровавленном балахоне! Она видит меня, подскакивает, смотрит секунды две, потом закрывается, орёт и начинает плакать. И тут выскакивает он и отвлекает меня.

Но по большей части на игру приходили борзоватые мужики, на вид бесстрашные, даже подбородок задирали, когда меня видели. Перед своими самками они были все из себя альфа-самцы, а как музыка-скример, он нырк – да за железную кодовую дверь, причем подружку свою забыл, заперев наедине со мной! Так хотелось снять маску да крикнуть ему:

– Да ты охренел что ли?

Тем не менее, были и хорошие дни, когда мы проводили три игры подряд. Полторашка. Казалось, так много! И от людей хороших поднимается настроение. А проедалось всë быстро. Потом ждëшь, когда закажут новую игру. А синяки, которые получал я, пытаясь отыграть на все сто, не сходили ещё неделю. Я несколько раз срывал голос, когда кричал свои реплики. И в один момент я понял: «Зачем стараться на все сто, если зарплата всё равно не увеличится, а я действую себе в ущерб. Буду работать на галочку. И никаких актëрских фишек!» Мне стало по-настоящему себя жалко, что я не думал о себе ради актерской идеи, ради искусства и радости других людей.

Как-то игра выпала в ночь. Я бросил домашние задания и был к полуночи уже на площадке. Там, вместе с разгневанным оператором, мы пролистали список прибыли за месяц. Больше, чем триста тысяч! Он прикинул: шестьдесят на аренду, двадцать с чем-то на свет. Жалкий процент – наша зарплата, а остальное куда? Администраторам-бездарям, которые как-то заставляли нас чинить проводку, а когда получали отказ по незнанию, ворчали, мол: мы в своё время всё могли! Появлялись они на площадке от силы раза два-три в месяц. Площадка была местом, где хозяйничали мы. А у них не было ни синяков, ни сорванного голоса. Они, мол, работали когда-то, вели игры. Но это тогда, а сейчас не ведут, лишь следят, а получают, будто они сами гоняли игроков по всей локации.

Я, тем временем, всё ещё в поезде. Проехал несколько станций. Раньше бы уступил, но был на ногах пять часов – сил нет. Мне бы никто не уступил, да и спасибо никто не скажет. Сядут с гордостью, будто ты обязан всем уступать.

Я не мог остановить бесконечный поток мыслей и поражался, как вообще не устал думать. Мне уже не страшно от мыслей о смерти, и несколько раз мозг дерзко соглашался, отвечал:

– Да, дружок, меня тоже здесь ничего не держит; тошнит от несправедливости, недоверия других, устал от наклеивания на меня ярлыка, что я считаю не так, как большинство.

Любая мысль для меня – цугцванг. Засасывает ещё сильнее, как в воронку. Лучше замереть на месте. Но мне удавалось уже не страдать так долго: антидепрессанты тупили лезвие той боли, затупили так, что я с каждым днём всë меньше переживал. Но, по-прежнему, думал.

Под рокот поезда я оглядывал пассажиров, и в каждом видел отклик той же боли. Она проступала на лицах, застывала в позах, даже в дыхании ощущалось, что люди дышат вынужденно, чтобы завтра всё начать сначала. Все они ездили туда-сюда, и так каждый день. Теперь они для меня не просто пассажиры. Сейчас я их понимал и воображал, какая у них жизнь: как они встают и ложатся в кровать, выбирают одежду, думают... Я только потом осознаю, с какой настораживающей добротой я улыбался случайным прохожим. Люди недобро озирались.

Они давно ощущают себя беззащитными котятами... Даже когда едут в метро: вдруг потеряют память, забудутся, переклинит (всякое с людьми случается). Например, недавно от переработок на рельсы в депо машинист упал. Заснул на ходу. Насмерть.

Как-то недавно через вход просочился мошенник с поддельным билетом. Как сильно можно напугать человека штрафом, особенно студента, который получает всего двенадцать тысяч в месяц! Сканируя код на билете, я вглядывался в экран, видел зелëный, пропускал посетителей, а потом переживал: мало ли, это был на самом деле не зелëный, а какой-то красноватый? Предчувствие, что я опять пропущу человека с липовым билетом, доводило до трясучки. Я судорожно всматривался в каждого гостя, в каждой руке сразу видел заведомо липу, сделанную в photoshop. Бесило всë: то посетители медлят и не могут qr-код приблизить, то они лезут ко мне сзади, даже когда видят, что занят. Так и хотелось сказать: опоздал – пошел на хрен! А ещë постоянно чувствуется, что всем всё равно. Они не знают всего изнутри, они по ту сторону...

Вспоминал я это уже в своём районе, когда под ногами захрустел оледеневший снег. Только идти далековато. Я пропустил свою остановку, а следующая конечная. Решил пройтись. Меня везде встречали ледяные корки, и я проминал их с нарастающим азартом.

Так же иногда трещит моя страсть. Чем ближе день, когда можно прийти к Яне, тем страшнее становится. Она ведь не знает, что до нее у меня никого не было. А говорить такое – как уважение в её глазах потерять.

Нет сил. Не могу чувствовать. Нет сил и говорить, хотя обещал ей позвонить, как приеду. А потом ещё рассказывать маме, как всë прошло, хотя рассказывать, по сути, нечего. Всë время я кому-то обязан. Почему я слушаюсь? Как меня вообще занесло в такую жизнь?

Меня угнетало то, что жизнь начинает шутить надо мной, потому что я везде притворяюсь. Без Яны я зачёсываю волосы набок, а при ней ношу другую прическу, чтобы она меня не поносила. Меня это опустошает, но я и дальше отыгрываю эту роль. Всë из-за мягкости, боязни сделать другому больно. Порой это доходило до абсурда. Я уже не первый раз так поступал. То начну отношения, когда какая-то девушка оказалась чересчур инициативной и поцеловала первой; то надумаю, что это моя последняя, а я – её последний...

Я медленно брёл по засыпающему району. Все равно уже не высплюсь. Хотя бы сейчас я никому ничего не обязан и могу спокойно пройтись. Дома мне нужно будет отвечать, как прошёл день, а я ждал, когда он просто закончится.

Я бил сугробы вдоль дороги: нога пробивала наст, и по поверхности с хрустом расползались трещины. Оледеневшая корочка хрустела, как стекло, почти звенела. Это занимало меня. Будто бы я бил настоящее стекло, которое с характерным скрипом скатывается к ногам, бьётся. Только вот настоящее бить – было для меня чем-то запретным, в то время как за побитые сугробы никто не накажет, хоть они и выглядели как фарфоровые. Рукой подбираю льдышку. Через грубые осколки с острыми углами проглядывались румяные кончики пальцев.

Пробить лёд трудно, зато потом легко утопаешь по щиколотку.

Скоро трудовой договор кончится. Я вспомнил, как снимал часть денег с каждой получки, и знатно подкопил на безработный период. Для студента – сумма самое то!

Вчера? На той неделе? Не важно. Я помню, как ворчал на Яну, что она опять сейчас будет зудеть по поводу моего внешнего вида:

– Есть же ещë штанишки. Я же тебе покупаю, почему ты не носишь?!

А потом я встретил её, чтобы помочь донести сумки из магазина и пунктов выдачи. И только после, в лифте своего дома, я вдруг подметил, что она ни слова не сказала про мою шапку и мои брюки.

Полусонным взглядом провожаю взглядом машины. Меня и дом разделяет безобразная дорога без пешеходного перехода (до него идти метров двадцать, но я чувствую, что упаду и засну прямо у знака). Чуть левее дорога вливалась в перекрёсток, и именно в мою сторону, как назло, постоянно сворачивали. Около моего дома работала вывеска продуктового – сам он уже закрыт.

В голове созрел хитроумный план. В «Перекрёсток», за большой коробкой пирожных «Муравейник». Я подкрадусь к двери и оставлю их на щитке возле её квартиры, и только в лифте напишу: «Тебе подарочек, мася».

Я радовался своим мыслям. Шёл с лёгкостью, будто сбросил шкуру.

Родителям отписался: «Скоро буду». И сердечки.

«Давай, я тебе яичницу сделала», – ответила мама, которая ложилась, но не засыпала, пока я не вернусь.

В круглосуточном редко попадаются люди. Все мы пересекаемся невзначай, не зная, что можем пересечься завтра. Именно по вечерам меня посещает мысль, что мы живëм по распорядку, где есть не только принуждение, но и то, что хотя бы немного добавляет спокойствия, даëт отдышаться.

Только в её окне слабо проступает свет. Она тоже не ложится, пока я не напишу, что дома.

На цыпочках выбегаю из шумно открывающегося лифта, быстро кладу коробку на тот щиток, чтобы Яна смогла дотянуться, и успеваю занырнуть в тот же лифт.

На первом этаже напишу ей, потом увижу в кружочке её худенькое личико с пухлыми губками, милую щербинку меж передних зубов. Потом приду домой, посижу в одиночестве на кухне. Затем наложу одну половину простыни на другую, уже зная где-то в душе, что когда-то с лëгкостью просто поменяю постель. И просто плюхнусь на кровать.

А завтра опять рань, учёба, работа... И потом снова разбивать лёд.