Товарищ, вы в эфире!
Глава 1: «Похмельное вдохновение»
Тимофей Васильевич Сорокин, депутат Государственной Думы, сидел за своим дубовым столом, усердно выводя закорючки на бланке с гербовой печатью. Его всклокоченные волосы торчали, будто после встречи с шаровой молнией, а фиолетовые тени под глазами красноречиво свидетельствовали о вчерашнем визите в новый клуб «Космическая одиссея». Справа от него стояла фотография — молодой Тимофей в поношенном пиджаке, с горящими глазами и транспарантом «За народ и правду!». Снимок был сделан пятнадцать лет назад, когда он еще верил, что система может измениться изнутри.
Тимофей бросил мимолетный взгляд на фото и скривился, как от зубной боли. Тот наивный юноша давно умер, похороненный под тоннами бюрократической макулатуры, банкетов в честь непонятно чего и голосований за законы, которые никто не читал.
«Чтоб я еще раз согласился на коктейль „Гагаринский взлет“… — мысленно клялся Тимофей, сжимая виски пальцами. — Ну и зелье Жора придумал. Говорил: „После третьего глотка земная тяга отпустит“ — так я до сих пор в кресло гвоздями не прибит только чудом!»
Воспоминания о вчерашнем вечере накатывали волнами, как прилив радиоактивных отходов на берега закрытого города. Вспышками мелькали картинки: он, взобравшийся на барную стойку, декламирующий отрывки из школьной программы по литературе; он же, пытающийся объяснить барменше Зое концепцию «народного суверенитета» с помощью соломинок и оливок; и, наконец, он — обнимающийся с плюшевым медведем в футболке с надписью «Символ государственности».
Рука сама по себе выписывала витиеватые строки на бланке «Предложения к рассмотрению на очередном созыве Думы». Тимофей склонился над столом, пытаясь разобрать собственный почерк: — «А давайте-ка мы… что? „Всех под колпак“? Или „колпак снять“?.. — он всмотрелся в каракули. — Или это „колбасу жарить“?»
— Господи, да что я там накорябал? — он потер глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на бумаге. — Что-то про… прозрачность? Достояние? Открытость?
Смутные образы из вчерашнего разговора в баре начали обретать форму. Жора философствовал о том, что «политики скрывают свои делишки, а простых людей заставляют жить как на ладони». А Тимофей, разгоряченный «Гагаринским взлетом», горячо возражал: «Да я бы первый… я бы сам… чтобы все видели!»
В этот момент к столу подошла Марина Петровна — его неизменная помощница в алом костюме, с брошью в виде серпа и молота на лацкане. Говорили, она даже душ принимала с этим значком «на случай внезапной проверки парткомитета».
— Товарищ Сорокин! — голос Марины прорезал похмельную муть, как нож масло. — Вы опять пропустили утреннюю перекличку верности. Комитет по этике интересуется, не заболели ли вы идеологически.
Тимофей поморщился. «Перекличка верности» — очередное нововведение спикера Думы, когда каждое утро депутаты хором повторяли клятву «служить народу до последней капли народных денег».
— Тимофей Васильевич, время истекло. Бланк — мне, — произнесла она, щелкая каблуками как метроном.
— Да-да, Мариночка, щас… — депутат судорожно провел рукой по бумаге, словно пытаясь стереть последнюю строчку. — Вот, берите. Надеюсь, там ничего… э-э… экстраординарного?
Марина Петровна вырвала лист со скоростью хамелеона, хватающего муху: — Всё, что исходит от народных избранников — образец мудрости. А от вас — особенно, — добавила она с интонацией, в которой скепсис боролся с благоговением.
Марина Петровна работала в Думе с незапамятных времен. Поговаривали, что она помнила еще Хрущева и лично готовила ему кукурузные палочки для перекуса во время легендарного выступления с ботинком. Она пережила всех спикеров, став своеобразным живым артефактом, переходящим от созыва к созыву.
Не успел Тимофей моргнуть, как его творение растворилось в стопке документов.
«Да ладно, — мысленно махнул он рукой, разминая затекшую шею. — Кто их там читает-то? В прошлом году я случайно предложил переименовать Новосибирск в „Город-Самовар“ — и ничего, пронесло».
«А может, и правда пронесло? — подумал он. — Всего лишь очередная бумажка в бесконечном круговороте бюрократического безумия. Предложение без последствий, как политика без коррупции — теоретически возможно, но никто такого не видел».
Он повернулся к соседу — Игорю Семеновичу, депутату с лицом бухгалтера, подсчитывающего чужие грехи: — Игорек, а ты вчера в «Космической одиссее» был? Там техно — хоть святых выноси! А барменша… — Тимофей свистнул, крутя пальцем у виска. — Марсианка! Говорит: «Вы, товарищ депутат, и правда космический!»
— И давно ты, Тимоха, по «космическим» барам шастаешь? — Игорь сощурился, как кот, почуявший сметану. — Забыл, что спикер ввел «индекс патриотического досуга»? По нему «Одиссея» на сто двадцать третьем месте, после кружка макраме «Вяжем Родину» и общества любителей консервирования «Закатаем все и вся».
Тимофей поморщился, вспоминая недавнее распоряжение о «культурном обогащении депутатского корпуса». Теперь каждый народный избранник должен был посещать только идеологически выверенные развлекательные заведения, где даже музыкальные инструменты были окрашены в цвета национального флага.
Игорь Семенович снял очки, демонстративно протерев линзы платком с вензелем «ГД»: — Космический бред у тебя в голове, Тим. Опять какую-то ахинею в бланк вписал?
Тимофей фыркнул, разваливаясь в кресле: — Да кому какое дело? Главное — галочка в отчете. Помнишь, как на прошлом собрании Миронов полголосил за запрет облаков? «Чтоб солнце народное не заслоняли!»
— У Миронова хоть логика есть, — хмыкнул Игорь. — А после твоего законопроекта о «налоге на одиночество» три тысячи пенсионерок срочно вышли замуж за своих котов. И ничего, ЗАГС признал браки «социально-ориентированными».
Тимофей поморщился. Тот законопроект был чистой воды шуткой — он проспорил коллегам по фракции, что сможет протащить через первое чтение самый абсурдный закон. Кто же знал, что депутаты примут его всерьез, да еще и с поправкой о «развитии института семьи среди нестандартных составов домохозяйств»?
Они фыркнули в унисон, вспоминая, как Тимофей на новогоднем банкете, изображая ракету, уронил торт в аквариум со стерлядью.
— А помнишь, как ты на юбилей спикера, — Игорь перешел на драматический шепот, — принес ему в подарок методичку ЦК КПСС восемьдесят пятого года? И он принял ее за «инновационную программу развития»?
— Ещё бы! — заухмылялся Тимофей. — Потом полгода все министерства переписывали свои стратегии развития под «новую концепцию». И никто, представляешь, НИКТО не заметил, что там до сих пор есть пункт о «противостоянии империалистическому лагерю во главе с США» и «развитии стахановского движения среди сборщиков микрочипов».
— Эх, Игорек, — вздохнул Сорокин, глядя на потолок с лепниной в виде дубовых листьев. — Вчера Жора из бара говорил: «Ваши законы — как наши коктейли: чем непонятнее, тем быстрее с ног сшибают».
— Кстати о сшибании с ног, — Игорь придвинулся ближе, понизив голос до конспиративного шёпота. — Ты слышал? Говорят, спикер готовит какую-то бомбу. Что-то про «новый формат взаимодействия власти и общества». Бродит по коридорам с таинственной улыбкой, как кот, сожравший канарейку вместе с клеткой.
Тимофей вздрогнул. В Думе ходило негласное правило: если спикер улыбается — жди беды. Последний раз, когда Аркадий Николаевич демонстрировал радость, был принят закон об обязательной установке в каждой квартире бюста «Символа национального величия» — с фотосенсором, реагирующим на недостаточно почтительные взгляды.
— Да ладно тебе, Игорёк, — Тимофей постарался беззаботно отмахнуться, но внутри что-то неприятно ёкнуло. — Что он может придумать такого, чего мы еще не видели? Разве что заставит нас носить парики а-ля XVIII век и пудриться, как французский двор.
— Не искушай судьбу, — Игорь поправил узел галстука, на котором были вытканы миниатюрные двуглавые орлы, — Неспроста Марина Петровна твою писульку со скоростью света унесла. И кстати, у тебя пять минут до общего собрания. Спикер требует полного присутствия, вплоть до «молекулярного уровня».
Тимофей глянул на часы и застонал. Через пять минут его бедную похмельную голову ждет новая порция бюрократического безумия. А ведь когда-то, глядя на свое отражение в зеркале, он видел реформатора, человека, способного изменить систему…
«Система, — подумал Тимофей, поднимаясь с кресла, — она как трясина. Чем больше барахтаешься, пытаясь выбраться, тем глубже погружаешься. И вот ты уже не борешься с ней, а становишься ее частью, еще одним слоем этой вязкой, засасывающей массы».
С этой невеселой мыслью он поплелся на собрание, не подозревая, что его пьяные каракули вот-вот превратятся в бюрократическую гильотину, которая опустится на шею всего общества.
Глава 2: «Голосование века»
Спикер Думы Аркадий Николаевич Суворов восседал за трибуной, напоминавшей гибрид космического корабля и царского трона. Его басовитый голос заглушал даже скрип кресел: — Уважаемые коллеги! Сегодня рассмотрим предложение, достойное стать жемчужиной в короне нашего законодательства!
Аркадий Николаевич был фигурой легендарной. Бывший директор завода по производству компонентов для несуществующих больше ракет, он сумел в девяностые годы не просто остаться на плаву, но и возглавить парламентский корабль, превратив его в настоящий броненосец, несущийся на всех парах в светлое прошлое.
Внешне спикер напоминал помесь дореволюционного банкира с советским директором овощебазы: необъятный живот, который не скрывал даже специально сшитый пиджак с вытачками, лоснящиеся щёки и нос картофелиной, красноречиво повествующий о любви к алкоголю исключительно отечественного производства. Когда он шёл по коридору Думы, у редких посетителей возникало ощущение, что мимо проплывает крейсер «Аврора» — но не тот, что в учебниках, а тот, что в анекдотах про застой.
Тимофей в этот момент, пригнувшись за монитором, шептал Игорю: — …и представляешь, она мне: «Вы, депутат, даже пьяный на орбиту выходите!» А я ей…
Сзади его пнула ногой Ольга Борисовна, председатель комитета по духовным скрепам — миниатюрная седая женщина, чей внешний вид напоминал учительницу начальных классов, но взгляд — следователя НКВД периода Большого террора.
— Тимофей Васильевич, — прошипела она. — Имейте совесть. Спикер вашу инициативу представляет, а вы о своих аморальных приключениях болтаете!
Слова «ваша инициатива» молнией пронзили сознание Тимофея. Он резко выпрямился, окинув взглядом зал заседаний. Лица коллег-депутатов напоминали картину «Последний день Помпеи» — смесь изумления, ужаса и болезненного любопытства.
— Депутат Сорокин! — гром спикера встряхнул зал как электровибратор. — Ваше предложение о создании «Единого фонда достояния открытости» поистине революционно!
«Достояния чего?» — мысленно переспросил Тимофей, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Подсознание услужливо подкинуло обрывок вчерашнего разговора в баре: «А представь, Жора, если бы все люди были как открытая книга… все свои грязные тайны напоказ… и никаких секретов… жизнь как на ладони… и тогда… хлоп! — справедливость!»
На экране за спикером всплыли каракули Тимофея: «П.1: Все граждане обязуются фиксировать моменты личной гигиены в формате 4К. П. 4: Ежедневная трансляция „Час народной прозрачности“ с рейтингом самых откровенных моментов»
«П.2: Данные хранятся в открытом доступе для всеобщего ознакомления и оценки. П. 3: Уклонение от прозрачности приравнивается к государственной измене с соответствующими санкциями. П. 5: Особо ценные моменты подлежат архивированию в „Национальной библиотеке откровенности“ с присвоением персональных наград гражданам.
— Это… это не моё! — прохрипел Тимофей, ощущая, как желудок совершает кульбит, достойный фигуриста.
— Скромничаете, коллега? — спикер расплылся в улыбке, от которой у секретарш на балконе завяли цветы в горшках. — Ваша скромность делает вам честь! Но посмотрите, с какой тщательностью вы проработали каждый пункт! Особенно впечатляет ваше предложение о «морально-нравственной экспертизе каждого чиха гражданина с возможностью общественного порицания через систему громкоговорителей».
«Боже мой, что я там навакандыбал?» — Тимофей лихорадочно пытался вспомнить содержание своих пьяных каракулей, но память услужливо подкидывала лишь образ Жоры, разливающего загадочный коктейль, в составе которого, судя по эффекту, был и метиловый спирт, и ракетное топливо.
— Коллеги! — Суворов стукнул кулаком по трибуне, с которой осыпалась позолота. — В порядке исторической необходимости пропускаем юридическую экспертизу!
В зале пронесся едва различимый вздох облегчения — депутаты ненавидели юридическую экспертизу, поскольку во время неё приходилось делать вид, что они понимают хоть что-то в правовой системе собственной страны.
— Вопросы? — рявкнул спикер, окидывая зал взглядом, от которого даже статуя Фемиды в углу, казалось, втянула голову в плечи.
Тимофей судорожно поднял руку, но рядом сидящая Ольга Борисовна с неженской силой дернула ее вниз.
— С ума сошёл? — прошипела она. — Спикер тебе такой подарок делает, а ты вопросы задавать собрался? Завтра тебя в новостях героем объявят!
— Но я даже не понимаю, что я предложил! — взмолился Тимофей шепотом.
— А когда это кого-то из нас останавливало? — хмыкнула Ольга Борисовна. — Вспомни закон о запрете левостороннего дыхания при просмотре новостей — и ничего, страна уже полгода правой ноздрёй живёт.
Игорь Семенович ехидно шепнул: — Тим, ты ж гений! Теперь весь мир узнает, как ты в «Космической одиссее» с русалкой Зоей вальсировал!
— Я не вальсировал! — прошипел Тимофей. — Это был… контемпорари… с элементами казачьего степа.
— Вот этот «казачий степ» на барной стойке с криками «За целостность галактики!» вся страна и увидит, — хмыкнул Игорь. — Готовься, ты станешь первой жертвой собственного закона.
Тимофей уставился на свою руку, которая словно отделилась от тела — пальцы дрожали над кнопкой «ЗА». В зале замигали огоньки голосов, как новогодняя гирлянда на коротком замыкании.
— Нет… нет-нет-нет… — шептал Тимофей, наблюдая, как его рука, словно по собственной воле, тянется к кнопке. — Это же кошмар какой-то…
В памяти внезапно всплыло лицо молодого Тимофея с фотографии — горящие надеждой глаза, вера в светлое будущее. Что бы сказал тот юноша, узнав, что его будущая версия создаст закон, превращающий всю страну в реалити-шоу?
— Голосуем! — проревел спикер, и зал наполнился гудением и треском, словно внутри включился гигантский электрический трансформатор.
Тимофей в отчаянии посмотрел на табло для голосования. «ЗА» — 449. «ПРОТИВ» — 0. «ВОЗДЕРЖАЛИСЬ» — 0. Один голос не учтен. Его голос. Последний рубеж между здравым смыслом и полным безумием.
В голове пронеслось: «Может, стоит проголосовать против? Пусть это будет началом перемен? Пусть это будет первый шаг в сторону от абсурда?» Но за спиной уже слышалось сопение помощника спикера, а Ольга Борисовна прожигала его взглядом, от которого, казалось, дымилась депутатская карточка.
— Принято единогласно! — грохнул молоток, и Тимофей вдруг понял, что забыл, как дышать.
Его палец все-таки нажал кнопку «ЗА» — скорее от страха, чем от убеждения. Табло моргнуло, показывая обновленный счет: «ЗА» — 450. Идеальное единодушие. Безупречная демократия.
Спикер, сияя как прожектор маяка, воздел руки: — Поздравляю, коллега Сорокин! Ваш закон № 404 станет локомотивом новой эры!
«Ошибка 404 — здравый смысл не найден», — промелькнуло в голове Тимофея с истеричной ясностью.
— Закон вступает в силу… — спикер сделал драматическую паузу, — немедленно! Техническое обеспечение уже готово, системы наблюдения развернуты. Наши лучшие умы трудились в обстановке строжайшей секретности.
— Как так? — ахнул кто-то из депутатов. — Если закон только что принят, как система уже готова?
Спикер хищно улыбнулся: — Вы забываете про принцип номер один нашей работы: сначала решение — потом обсуждение. Всё уже подготовлено — камеры «СМОТР-3000» распределены по городам, персонал обучен, программное обеспечение «Всевидящее Око» загружено. Остался лишь последний штрих — ваш голос одобрения, дорогие коллеги!
По залу пронесся нервный шепот, быстро стихший под тяжелым взглядом спикера.
— Кстати, — добавил Аркадий Николаевич с улыбкой, от которой у стажеров в задних рядах заледенела кровь, — как автор инициативы, депутат Сорокин получает почетное право стать первым участником проекта «Прозрачная жизнь». Поздравляю, коллега! С завтрашнего дня ваша квартира, машина и даже костюм будут оборудованы новейшими камерами «СМОТР-3000».
По залу прокатилась волна сдавленных смешков. Все знали о ночных похождениях Тимофея, и перспектива увидеть их в прямом эфире вызывала нездоровый ажиотаж.
Тимофей обернулся к Игорю, лицо его напоминало маску трагика из провинциального театра: — Игорек… ты понял, что я натворил?
Тот пожал плечами, дорисовывая усы Ленину в блокноте: — Ничего страшного. В прошлом году я случайно проголосовал за обязательную стерилизацию лысых.
— И что было? — с надеждой спросил Тимофей.
— Ну… — Игорь почесал подбородок. — Скажем так: теперь у нас разработана отличная государственная программа по выращиванию волос. Даже на пятках растут, если нужно. Называется «Вторая растительная молодость».
Тимофей застонал, представляя себе ужасающие перспективы. Все его похождения, все неловкие моменты, все пьяные выходки — теперь на всеобщем обозрении. Вспомнилось, как он, проиграв пари Игорю, три дня носил под пиджаком футболку с надписью «Оппозиция — мать порядка». Или как, перебрав на корпоративе, исполнял у фонтана перед Думой танец маленьких лебедей в компании охранников.
С потолка посыпалась конфетти — видимо, техники перепутали законотворчество с юбилеем. Тимофей сглотнул ком в горле, представляя, как по федеральным каналам покажут его вчерашние танцы с барменшей под «Туманный Альбион».
— Игорек, мне конец, — прошептал Тимофей, наблюдая, как спикер принимает поздравления от восторженных коллег. — У меня дома беспорядок, в холодильнике одна колбаса, вчера не успел спрятать коллекцию марок с изображениями экзотических животных в брачный период… Меня же на смех поднимут!
— Тише ты, — Игорь похлопал его по плечу. — Думаешь, спикер сам будет жить в прямом эфире? Уверен, для элиты уже придумали исключения. Какой-нибудь «Патриотический иммунитет» или «Стратегическую конфиденциальность».
В этот момент к трибуне подошел помощник спикера — щуплый человечек с блокнотом размером с Библию: — Господин спикер, поступил звонок из администрации президента. Интересуются, распространяется ли закон на высшие эшелоны власти.
Зал замер. Спикер на мгновение застыл, затем выдавил улыбку, напоминающую оскал акулы с несварением: — Конечно, распространяется! Но… с учетом особенностей стратегической важности… мы вводим поправку о «протоколе национальной безопасности», согласно которому ряд лиц получит «модифицированную прозрачность».
Зал выдохнул с облегчением. Аркадий Николаевич взмахнул молотком: — Технические моменты обсудим после перерыва. А сейчас — приглашаю всех на небольшой фуршет в честь исторического закона!
Тимофей сидел, оглушенный происходящим. У него было странное ощущение, что он только что подписал приговор — но не понимал, кому именно: себе, стране или здравому смыслу.
— Пойдем, — Игорь потянул его за рукав. — Там наверняка будет водка. Тебе сейчас надо.
— Водка? — Тимофей истерически хихикнул. — Знаешь, что сказала бы моя бабушка? «От водки проблемы начинаются, а не решаются». А я вот доказал обратное — проблема началась как раз от коктейля «Гагаринский взлёт».
— Эх, Тимоха, — философски заметил Игорь, поднимая его из кресла. — В бюрократии, как в космосе: главное — не то, как высоко ты взлетел, а то, насколько мягкой будет посадка.
С этими словами они направились к выходу, не замечая, как из вентиляционной решетки над их головами уже выдвинулся первый объектив камеры «СМОТР-3000».
Глава 3: «Жизнь напоказ»
Три месяца спустя.
Виктор Петрович Кузнецов, слесарь 5-го разряда завода «Красный молот», сидел под прицелом объектива «СМОТР-3000». Камера, похожая на гибрид танкового прицела и патефона, гудела: «Гражданин! Зафиксирован непатриотичный зевок!»
— Да чтоб тебя! — проворчал Виктор Петрович, показывая объективу кукиш. — Нигде покоя нет! Даже в сортире эта хреновина торчит!
За время действия закона № 404 «О прозрачности» Виктор Петрович снискал уже три предупреждения о «недостаточно патриотичных испражнениях», два выговора за «неодобрительный взгляд при прослушивании новостей», и особую отметку в личном деле за то, что во сне бормотал нечто, похожее на «долой всех».
— Дожили, — бормотал он, натягивая штаны с разрезами для быстрой проверки татуировок на бедрах (новое распоряжение «О предотвращении скрытого инакомыслия в форме подкожного изображения»). — При Хрущёве хоть тараканов в булочках травили. А теперь нас самих как тараканов под лупой разглядывают.
— Зина! — крякнул он, пытаясь прикрыть дырку на штанах накидкой с павлиньим узором. — Глянь, опять Васька перед этим ящиком голым скачет!
Из кухни, где на плите шипела кастрюля с капустой, донесся голос Зинаиды Федоровны: — Пусть тренируется! В «ВсеобЯсной правде» пишут: «Жопная нагота — демонстрация доверия к власти!»
Зинаида Федоровна, грузная женщина с всегда насупленными бровями, выработала особую стратегию выживания при новом законе: она решительно заявляла, что каждое ее действие, от стирки белья до чистки зубов, имеет высокую политическую значимость. Так, жарка котлет стала «поддержкой отечественного животноводства», а уборка квартиры — «борьбой с пылевой оппозицией». Эта тактика пока срабатывала, и Зинаиду даже отметили на районном собрании как «образцово-показательный элемент новой прозрачности».
— Витя, а ведь в передаче «Голые и идейные» сказали, что тот, кто нечего скрывать не имеет, должен радоваться каждой камере, — назидательно произнесла она, вытирая руки о фартук с надписью «Прозрачная хозяйка — опора государства». — А ты всё ворчишь.
— Оно, конечно… — неопределенно буркнул Виктор Петрович. — Только вот когда я в третьем цеху гайку подтягивал, а мне эта пакость прямо… туда… заглянула! Начальник смены потом говорит: «Петрович, тебе премия за инновационный подход к работе — ты первый в стране, кто умудрился гайку затянуть, держа ключ между ягодиц».
В углу Барсик, кот-ветеран дворовых боев, поднял лапу под углом 90 градусов к камере. На следующий день этот жест войдет в мем «Кот против режима».
— А ты видел, — продолжал Виктор Петрович, разворачивая свежий выпуск «ВсеобЯсной правды», — что в Москве эти, как их… олигархи… нашли лазейку. Вроде как закон соблюдают, а сами наняли актеров, которые вместо них все делают. Сидит такой актер на унитазе с маской банкира Пупкина на лице, а настоящий Пупкин на Мальдивах прохлаждается.
Зинаида Федоровна хмыкнула, помешивая суп с патриотической вермишелью в форме маленьких двуглавых орлов: — Так потому и закон придумали, чтоб всех уравнять! Чтоб и простой человек, и депутат — одинаково голые задницы показывали. А то раньше-то как было? Депутаты свои грязные делишки скрывали, а нас, простой народ, под микроскопом разглядывали. А теперь — справедливость! Все как на ладони.
— Да кто ж тебе такую чушь наплёл? — возмутился Виктор Петрович. — Слышала про поправку о «стратегической конфиденциальности»? Или про «Патриотические зоны покоя»? Там же каждый чиновник от районного уровня и выше — в списке исключений. Они, вишь ты, «слишком важную для национальной безопасности работу выполняют, чтобы её на публику выставлять».
— Вить, гляди-ка! — Зина тыкала в газету пальцем, оставляя жирный отпечаток на фото министра. — Пишут, на заводе будут выдавать комбинезоны с двойным замком. Чтоб, значит, в туалет сбегать — надо два слесаря 6-го разряда да гаечный ключ!
— Зашибись! — Виктор запустил пальцы в редеющую шевелюру. — А если приспичит, пока напарника найдешь — уже и сбегать некуда будет. Прямо на станок, что ли? Так это ж «порча государственного имущества» — статья!
Зинаида Федоровна щелкнула мужа по лбу скрученной газетой: — Вот тебе и проверка коллективного духа! Сказано же в передаче «Прозрачно о сокровенном» — чем чаще люди видят друг друга в неловких ситуациях, тем крепче национальное единство. И вообще, помрешь — новую жену найду. А вот за критику национальной идеи у нас теперь расстрел через повешение.
— Так не бывает, — машинально поправил Виктор Петрович. — Либо расстрел, либо повешение.
— Это раньше не бывало! — торжествующе парировала супруга. — А теперь сначала расстреливают, а потом вешают труп на главной площади! Чтобы прозрачность наказания была.
Виктор Петрович хмыкнул, поправляя ремень с портретом Ленина вместо пряжки: — А Семеныч с третьего этажа вчера в этом комбезе засветился. Его полчаса из молнии выковыривали — чуть не вызвали передачу «Скорая народная помощь»!
— Да ну? — оживилась Зинаида Федоровна, подходя ближе. — И как, показывали его?
— Еще как! — хохотнул Виктор. — Шесть камер с разных ракурсов, плюс замедленная съемка, как ему станком зажевало… эти самые… причиндалы. Передача «Смотр патриотического терпения» вчера специальный выпуск посвятила. Ведущий плакал от смеха. А Семеныч теперь на больничном с диагнозом «производственная кастрация».
— А как же его жена? — Зинаида прижала руки к щекам. — Бедная Нюра!
— Да ничего, — Виктор махнул рукой. — Сказала, что даже рада — муж теперь не храпит, голос как у Робертино Лоретти, и пенсия по инвалидности «стратегического органа» приличная.
Из соседней комнаты донеслось: — Пап! Я в тиктоке набрал сто лайков за ролик «Как я чихаю под „Катюшу“»!
— Молодец, сынок! — не без гордости ответил Виктор Петрович, хотя в душе ужасался тому, как быстро подрастающее поколение адаптировалось к новой реальности. — А про «Интернационал» не пробовал? Там басы хорошие, для чихания в самый раз!
Их сын Вася, пятнадцатилетний подросток, неожиданно стал звездой районного масштаба благодаря своим «правдивым видео». Особую популярность получила серия «Как я делаю уроки, стоя на голове и распевая гимн». Учителя были в восторге, и Васю даже пригласили выступить на конференции «Прозрачное будущее образования».
— Вась, да я тебе… — Виктор вскочил, но споткнулся о камеру наблюдения, упавшую с потолка.
С громким треском аппарат рухнул на пол, выпустив сноп искр и страдальчески пискнув что-то похожее на «Дон-не-се-е-но…».
— Батюшки-светы! — всплеснула руками Зинаида. — Витя, ты что наделал? Это же государственное имущество! Тебя ж теперь…
Не успела она закончить фразу, как из динамика под потолком раздался механический голос: «Гражданин Кузнецов Виктор Петрович! Зафиксировано повреждение оборудования системы „СМОТР-3000“! Наряд прозрачности уже выехал! Оставайтесь на месте! Сопротивление карается публичным показом ваших интимных фотографий из школьного альбома!»
— Да я ж не специально! — запричитал Виктор Петрович, с ужасом глядя на искорёженный аппарат. — Оно само упало!
— Так и скажешь, — кивнула Зинаида, поспешно доставая из шкафа «парадную» рубашку мужа — с надписью «Открыт для наблюдения» на спине. — И улыбайся шире. Помнишь, как соседа из пятой квартиры забрали за «недостаточно радостное выражение лица при поломке камеры»?
— Не волнуйся, Вить! — Зинаида подняла аппарат, поправив бантик на антенне. — В прошлом месяце у Петровых эта штукавина на аквариум с карасями свалилась — так теперь у них рыбки в каждом выпуске «Смотрины нации» плавают!
— Да у них-то понятно, — вздохнул Виктор. — У них Петров старший в комитете по прозрачности животного мира работает. У них и унитаз на контрастном режиме: для членов партии показывает только то, что допустимо по цензуре.
В дверь забарабанили с такой силой, словно пытались выбить её тараном.
— Гражданин Кузнецов! Открывайте! Прозрачная полиция!
— Бегу-бегу! — задребезжал Виктор Петрович, едва не падая. — Только штаны подтяну для лучшей видимости!
Он распахнул дверь, за которой обнаружились двое крепких мужчин в форме с эмблемой «Всевидящее око». Камеры на их фуражках синхронно повернулись к Виктору Петровичу, издав неприятный звук, напоминающий скрежет несмазанных шестеренок.
— Гражданин Кузнецов? — рявкнул первый. — Акт повреждения государственного имущества! Распишитесь!
— Я не виноват! — запротестовал Виктор. — Оно само с потолка…
— Ага, — ухмыльнулся второй полицейский, — и само себя молотком расколотило? У нас всё записано!
— Каким молотком? — опешил Виктор Петрович. — Я до него даже не дотрагивался!
Полицейский извлёк из кармана миниатюрный проектор и направил луч на стену. На изображении отчетливо виднелся Виктор Петрович, с безумным выражением лица колотивший камеру огромным молотом с надписью «Смерть прозрачности».
— Это монтаж! — возмутился Виктор. — У меня даже такого молотка нет!
— А это что? — торжествующе воскликнул полицейский, указывая на молоток, лежащий на тумбочке в прихожей.
— Так это ж кухонный, для отбивания мяса! — всплеснула руками Зинаида.
— Меры воздействия! — отчеканил первый полицейский, игнорируя возражения. — Штраф в размере месячной зарплаты и обязательное участие в программе «Добровольное обнажение совести»! Каждое утро перед камерой будете рассказывать о своих самых постыдных мыслях.
— Да я лучше… — начал было Виктор, но осекся под тяжелым взглядом жены.
— Мой муж с радостью принимает наказание! — выпалила Зинаида. — Он даже готов для более полной прозрачности выступить с докладом на заводском собрании «Мои промахи и ошибки в личной жизни»!
Полицейские переглянулись.— Это похвально, — кивнул первый. — Запишем как смягчающее обстоятельство.
Телевизор-«гулливер» с экраном, напоминавшим выпуклое зеркало, вдруг заиграл марш: — «Смотрите специальный репортаж: семья Кузнецовых из Нижнего Тагила демонстрирует образцовую прозрачность!»
— Смотрите-ка, — оживился второй полицейский. — Вас по центральному каналу показывают!
— Да, мы сегодня в «Битве за лучший семейный завтрак» участвуем, — с гордостью пояснила Зинаида. — Я овсянку на патриотическом кефире варила. С секретным ингредиентом!
— Так это измена! — воскликнул первый полицейский. — Секретные ингредиенты запрещены согласно статье 73 Закона о прозрачности!
— Да что вы! — всплеснула руками Зинаида. — Секрет только для зрителей, чтобы интрига была. А для спецслужб я уже полный отчет в трех экземплярах отправила. Там всё: и когда купила, и как хранила, и какие мысли при варке имела.
На экране промелькнули кадры:
Виктор в душе, орущий «Эх, махорочка!» под душем, имитирующим звук паровоза; Зинаида, закатывающая огурцы под взгляд камеры со словами: «Это вам не депутатские закрутки!»; Вася, строящий рожицы в объектив во время урока математики.
— Ах, какие кадры! — умилился первый полицейский. — А вас, гражданин Кузнецов, я теперь узнаю. Вы тот самый слесарь, который неделю назад на всю страну продемонстрировал, как пуговица от форменных брюк отлетела прямо во время торжественного построения!
— Было дело, — смущенно потупился Виктор Петрович. — Мне потом начальник цеха сказал, что я прославил завод на всю страну. Теперь наши пуговицы только в специальном режиме пришивают, чтобы не позорились.
Полицейские, заметно подобревшие, еще немного потоптались в прихожей.
— Ладно, — сказал наконец первый. — Учитывая вашу историю образцовой прозрачности, ограничимся штрафом и недельной общественной работой. Будете на главной площади каждый вечер зачитывать свои дневники за последние десять лет.
— Дневники? — испугался Виктор Петрович. — Да я их отродясь не вел!
— Тем хуже для вас, — отрезал полицейский. — За отсутствие фиксации мыслей — дополнительный штраф. И вот вам новая камера, усиленной конструкции. Теперь не отвертитесь.
— Зина… — Виктор схватился за бутылку с наклейкой «Одобрено Комитетом народной морали. Крепость — гостайна». — Это ж полный…
— Тихо! — перебила жена, поправляя бигуди. — А то еще штраф наложат за «недостаточную медийную активность». Помнишь, как Людке из 15-й квартиры за то, что она во сне не улыбалась, соцпаек урезали?
— И пусть скажут спасибо, что только урезали, — буркнул один из полицейских, устанавливая новую камеру на место старой. — В Мухосранске одну гражданку за «идеологически невыдержанный храп» на курсы патриотического сна отправили. Там знаете, как муштруют? Девять часов без перерыва показывают речи депутатов, а потом заставляют спать с улыбкой и приговаривать: «Служу прозрачности!»
Внезапно камера щелкнула, выпустив чек с текстом: «Гражданин Кузнецов! Вам начислено 5 баллов за использование народных пословиц. Обменяйте на скидку 3% на сало!»
— Ого! — воскликнул Виктор Петрович, рассматривая чек. — А я-то думал, что систему поощрений отменили после инцидента с депутатом Сидоровым.
— А что за инцидент? — заинтересовался второй полицейский.
— Так он набрал столько баллов за патриотические возгласы во время эфира, что смог обменять их на неделю без наблюдения. И вот в эту неделю… — Виктор Петрович понизил голос до шепота. — Говорят, он на даче закопал какой-то секретный документ. Что-то про настоящих инициаторов закона о прозрачности.
Полицейские переглянулись.— Это опасные разговоры, гражданин Кузнецов, — сухо произнес первый. — Добавим в протокол.
Виктор Петрович глянул в окно, где на фоне ржавых гаражей алел плакат: «Прозрачность — новое имя счастья!» Вдали маячил автобус с рекламой: «Установите камеру в бане — получите бесплатный веник!»
— Знаете, — неожиданно сказал он, глядя куда-то вдаль, за горизонт ржавых гаражей и унылых многоэтажек, — я ведь помню, как раньше было. До всей этой… прозрачности. Мы хоть и жили бедно, но как-то… свободнее, что ли.
— Опасные мысли, гражданин, — покачал головой полицейский. — Раньше люди жили во тьме невежества, окруженные ложью и обманом. А теперь мы все — на свету, под ясным солнцем правды!
— Да-да, конечно, — поспешно согласился Виктор Петрович. — Я просто… философствую.
— Философия — занятие подозрительное, — отрезал полицейский. — Мысли должны быть прозрачными, как стекло, а не мутными, как ваша философия.
Когда полицейские наконец ушли, пообещав вернуться для проверки «идеологической чистоты сна», Виктор Петрович тяжело опустился на диван.
— Эх, Зин… — он потянулся за газетой, где статья «Как правильно хранить тайны» соседствовала с фото депутата Сорокина, танцующего на столе в «Космической одиссее». — Гляди-ка, знакомое лицо…
— Ой, Вить, да это ж тот самый, с телевизора! — ахнула Зинаида. — Говорят, он теперь каждую пятницу на первом канале свой… э-э… «космический взлет» показывает!
— Кто бы мог подумать, — пробормотал Виктор Петрович, разглядывая фотографию Тимофея Сорокина, застывшего в нелепой позе на столе, с перьями в волосах и следами губной помады на щеках. — Вот кто всю эту кашу заварил. Интересно, он сам-то рад своей «прозрачности»?
— Да наверняка, — отмахнулась Зинаида Федоровна. — Им-то, наверху, всё равно. У них даже позор — слава. Вон, смотри, — она ткнула пальцем в заголовок статьи ниже, — пишут: «Депутат Сорокин — народный любимец, его танцевальные номера побили все рейтинги».
— Ну да, — хмыкнул Виктор Петрович. — А то, что человек, наверное, со стыда сгорает, никого не волнует.
— Стыд? — Зинаида Федоровна аж поперхнулась. — Витя, ты совсем отстал от жизни! Какой стыд? В новой России стыд приравнивается к государственной измене! Теперь есть только гордость — за все: за храп, за пятна на трусах, за «Гагаринский взлет» — за всё! Прозрачность — она такая…
Камера щелкнула снова, фиксируя, как Виктор Петрович прячет газету под подушку. Назавтра этот жест попадет в топ-10 «Подозрительных движений недели».
— Слышь, Зин, — внезапно прошептал Виктор Петрович, искоса глядя на камеру, — а ведь говорят, что в деревнях люди нашли способ обмануть эти штуки.
— Да ну? — Зинаида придвинулась ближе, но тут же отпрянула, вспомнив о наблюдении. — И как же?
— Говорят… — Виктор Петрович почти беззвучно шевелил губами, — говорят, они создали кружки «Деревенских танцев». Вроде как для поддержания народных традиций. А на самом деле, когда танцуют с платками и полотенцами — ими все камеры закрывают.
— Ой, Вить, — Зинаида Федоровна нервно рассмеялась, — это ж уголовщина! За такие разговоры знаешь что бывает?
— Знаю, — мрачно кивнул Виктор Петрович. — Но иногда мне кажется, что лучше уж сидеть в тюрьме, чем жить вот так — на виду у всей страны, даже когда в туалете…
— Тс-с-с! — Зинаида испуганно прижала палец к губам. — Хочешь, чтоб завтра наш туалет показывали в вечерних новостях с комментариями политологов?
Они замолчали, глядя на новую камеру, которая, словно злорадствуя, повернулась в их сторону и издала звук, похожий на механический смешок. Барсик, не обращая внимания на драму хозяев, методично вылизывал заднюю лапу, периодически поглядывая на объектив с выражением кошачьего презрения.
Где-то вдалеке раздался гудок заводской сирены — начиналась вечерняя смена «национального просмотра», когда все граждане обязаны были включить телевизоры для просмотра «Самых прозрачных моментов дня».
— Ладно, — вздохнул Виктор Петрович, поднимаясь с дивана. — Пойду хоть форму надену, а то опять оштрафуют за «недостаточно патриотичный внешний вид во время просмотра».
— Не забудь про носки с гербом! — напомнила Зинаида. — За них дополнительные баллы в системе социального рейтинга дают.
И они пошли готовиться к вечернему ритуалу: Виктор — надевать парадную форму просмотра, Зинаида — готовить «патриотический ужин» из продуктов, формой напоминающих очертания страны, а Барсик — делать то, что умеют только кошки: тихо наблюдать за абсурдом человеческого существования, сохраняя загадочное выражение на морде.
Глава 4: «Караоке-бунт»
Тимофей Васильевич Сорокин сидел в своем кабинете, уставившись в монитор с трансляцией «Честного Нижнего Тагила». На экране Виктор Петрович Кузнецов, красный как рак, орал под душем: «Эх, путь-дорожка фронтовая!»
Четыре месяца прошло с момента принятия закона № 404, и Тимофей не помнил, когда в последний раз нормально спал. Мешки под глазами превратились в маленькие чемоданы, а седины в волосах прибавилось так, словно он провел отпуск внутри ядерного реактора.
Он отхлебнул кофе из чашки с надписью «Лучшему депутату от благодарных избирателей» — подарок от Игоря, которого сарказм никогда не покидал даже в самые тяжелые времена.
«В какой момент все пошло не так?» — эта мысль преследовала Тимофея беспрестанно. Он вспоминал свои юношеские мечты, свой первый день в Думе — тогда еще горели глаза, тогда еще хотелось изменить страну к лучшему… А теперь? Теперь он создатель самого абсурдного закона в истории, «отец национальной прозрачности», как его называют проправительственные СМИ. Или «извращенец с камерой», как шепчутся за его спиной избиратели.
— Сукин сын… — прошептал депутат, узнавая в фонограмме свой вчерашний разговор с барменшей Жорой. — Они же мой голос через шаманский бубен пропустили!
На экране теперь появился сам Тимофей, неуклюже пытающийся изобразить движения из балета «Лебединое озеро» на столе, с галстуком, повязанным вокруг головы. Подпись внизу гласила: «Так рождаются великие законы: депутат Сорокин репетирует балет прозрачности».
— Господи, — простонал Тимофей, закрывая лицо руками. — Это же было… шесть лет назад! На корпоративе! Они что, все архивы подняли?
Несмотря на то, что по закону он сам должен был демонстрировать максимальную прозрачность, Тимофей пытался всеми правдами и неправдами избежать постоянного наблюдения. Он нашел лазейки в собственном законе — как истинный автор, знающий все слабые места своего творения. Но полностью исчезнуть из поля зрения камер было невозможно, и периодически его самые неловкие моменты все равно просачивались в эфир.
В дверь по-черепашьи вползла Марина Петровна, таща папку с надписью «Доносы. Том 404»: — Вам письмо. От… — она сморщилась, будто откусила лимон, — «Творческого объединения „Голый провод“».
— Опять? — Тимофей со стоном принял увесистый конверт. — Это уже седьмое за неделю!
Марина Петровна поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку: — Тимофей Васильевич, возможно, вам следует поднять вопрос о дополнительной защите депутатского корпуса от… неподобающего внимания? Мне кажется, некоторые граждане слишком буквально понимают… э-э… принцип «всеобщей прозрачности».
— Конечно, Марина Петровна, — горько усмехнулся Тимофей. — И кому я должен этот вопрос поднять? Спикеру? Который теперь появляется только на официальных мероприятиях, а все остальное время проводит на своей даче в «зоне стратегического покоя»? Или, может быть, коллегам, которые жаждут меня растерзать за то, что их теперь тоже показывают по телевизору в нижнем белье?
Марина Петровна покачала головой, в ее взгляде проскользнуло что-то похожее на жалость: — Значит, правду говорят… что вас подставили…
— Что? — Тимофей резко поднял голову.
— Ничего-ничего, — поспешно отступила помощница. — Просто слухи ходят… что вы не сами придумали этот закон…
Тимофей хотел возразить, но осекся. А ведь и правда — он сам почти не помнил, как писал проект закона. Помнил лишь обрывками — как после вечеринки пьяными каракулями что-то набросал на бланке…, а потом вдруг его «идея» оказалась полностью проработанным законопроектом с десятками пунктов и подпунктов…
«Неужели меня действительно использовали?» — мелькнула мысль, но он отогнал ее. Сейчас был не лучший момент для конспирологических теорий.
Конверт оказался набит фотографиями: депутат Сорокин в клубе «Космическая одиссея» целовал чучело белки из «Ну, погоди!», а на обороте — надпись: «Хотите вторую серию? Отмените закон!»
— Проклятье! — Тимофей швырнул фотографии на стол. — Этого не было! Я помню тот вечер… там не было никакого чучела!
— Фотошоп, — невозмутимо кивнула Марина Петровна. — Вас пытаются шантажировать сфабрикованными материалами. По новому закону за такое полагается три года «прозрачных работ».
— Какие еще «прозрачные работы»? — устало спросил Тимофей.
— Осужденный выполняет общественные работы в прозрачной кабине посреди главной площади города, — пояснила Марина Петровна. — Очень популярное шоу, между прочим. Особенно когда бывших чиновников заставляют мыть общественные туалеты.
Тимофей побледнел, представив себя в такой кабине. Конечно, он бы не мыл туалеты — для депутатов наверняка предусмотрены более престижные наказания, вроде пересчета бюллетеней прошлогодних выборов на глазах у ликующей толпы.
— Шантаж?! — Тимофей вскочил, опрокинув банку с чернилами «Патриотическая синь». — Да я этих… этих…
— Осторожнее, Тимофей Васильевич, — предупредила Марина Петровна, ловко подставляя папку «Совершенно несекретно» под растекающиеся чернила. — Комната прослушивается. И просматривается. И, возможно, даже имеет собственное обоняние.
Тимофей осекся на полуслове. Конечно, его кабинет нашпигован камерами и микрофонами. Он сам подписал распоряжение о «прозрачном управлении» — теперь каждый депутатский кабинет круглосуточно транслировался на специальном канале «Смотри, как работает власть». Правда, канал не пользовался популярностью — зрители жаловались на «избыток храпа и недостаток реальной работы».
— Грачья слобода, — прошептала Марина Петровна, указывая на почтовый штамп. — Там вчера шестнадцать часов транслировали, как местный тракторист рожь сеет под… — она покраснела, — под очень личные комментарии.
— Комментарии? — Тимофей поморщился. — Что, опять «проглотит, не подавится» и прочее?
— Хуже, — Марина Петровна понизила голос до шепота. — Он декламировал запрещенные стихи… Есенина.
— Господи, — выдохнул Тимофей. — И что, его арестовали?
— В том-то и дело, что нет! — Марина Петровна нервно теребила брошь с серпом и молотом. — Его ролик стал вирусным. Теперь в деревнях повсюду трактористы читают стихи, а видео набирают миллионы просмотров. Возникло целое движение «Поэтичных Механизаторов». Они требуют отмены статьи о запрете чтения классики в общественных местах.
Тимофей невольно улыбнулся. Эту странную статью протащил Комитет по культурному контролю, объясняя тем, что «классическая литература содержит слишком много метафор, способных запутать народное сознание». С тех пор чтение Пушкина или Лермонтова в общественном транспорте каралось штрафом.
— Это еще что! — Марина Петровна оглянулась, проверяя, не слышит ли их кто. — В Мухосранске целый район отключил камеры! Просто взяли и… выключили. А когда приехала полиция, они сказали, что ничего не трогали, просто у них особое геомагнитное поле, которое «несовместимо с цифровым наблюдением».
— И что? — спросил заинтригованный Тимофей.
— А то, что местные ученые это подтвердили! Там теперь официальная «зона цифровой аномалии». Уже туристы едут — хотят хоть ненадолго пожить без камер.
В Грачьей слободе толпа собралась у амбара с плакатами: — «Хватит кормить „Смотрины нации“!» — «Наше право на подштанники!»
Посреди площади стояла наспех сколоченная сцена, увешанная самодельными транспарантами. Люди стекались со всех сторон — кто в рабочей форме, кто в домашних халатах, накинутых поверх пижам. В воздухе витало смешанное чувство страха и возбуждения — как перед грозой.
— Слышь, Петрович, — шептал коренастый мужичок в кепке соседу, — говорят, сейчас из самой Москвы приедут! Журналисты и прочая шушера!
— Да ладно! — недоверчиво покачал головой Петрович. — Им-то зачем? У нас тут что, столица бунта?
— А то! — гордо выпятил грудь мужичок. — Мы первые, кто не просто возмущается на кухне, а выходит с открытым забралом! Дед Гена со своими записями — надежда нации!
На крыше амбара стоял тракторист Геннадий, держа в руках древний магнитофон: — Братва! Они хотят нашу жизнь — получите! Включаю!
Геннадий Петрович Кудрявцев, шестидесятитрехлетний тракторист с лицом, прожаренным степным солнцем до состояния вяленой рыбы, был легендой Грачьей слободы. Еще в советские времена он приобрел привычку документировать «странности начальства» — сначала просто для себя, потом для односельчан, а теперь… для всей страны.
— Товарищи! — прокричал он хриплым голосом, в котором слышались отголоски выпитого самогона и десятилетий работы в пыли. — Мой дед, Кудрявцев Иван Степанович, говорил: «Власть без пригляда народного — что свинья без намордника: все сожрет и еще хрюкать будет!»
Толпа одобрительно загудела.
— Нам говорят — будьте прозрачными! А сами? А? — Геннадий воздел руки к небу. — Депутаты в «стратегических зонах покоя» прячутся! Чиновники в «патриотических кабинетах без наблюдения» заседают! Двойные стандарты, товарищи!
— Та-а-ак! — раздался усиленный мегафоном голос, и к сцене начали протискиваться люди в форме. — Что за несанкционированное сборище? Документы на проведение публичного мероприятия есть?
— А у тебя документы на выдачу документов есть? — парировал Геннадий под одобрительный гул толпы. — А бумага на право требовать бумаги? А разрешение на право требовать разрешения?
Из динамиков грянула запись: «Отчет о заседании комиссии по борьбе с засухой. 5 часов 42 минуты храпа председателя Колосова!»
В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным храпом из динамиков, в котором отчетливо слышались переливы от нежного посвистывания до трубного рёва.
— Вы что творите?! — взвизгнул мужчина в дорогом костюме, пытавшийся скрыться за спинами полицейских. — Это же… нарушение неприкосновенности!
— Да это же сам Колосов! — пронесся шепот по толпе. — Председатель комиссии по засухе! Приехал!
— А вот и главный герой записи! — торжествующе воскликнул Геннадий. — Граждане, познакомьтесь с человеком, который четыре миллиона из бюджета на «борьбу с засухой» освоил, пока дрых на заседаниях!
— Это же… — шептались в толпе. — Да он все заседания годами записывал!
— Точно! — крикнул Геннадий. — Пусть народ видит, как эти… — он тыкнул пальцем в небо, — космонавты от политики спят на работе!
— Арестовать его! — завопил Колосов, но его голос утонул в реве толпы.
— А вот еще записочка есть! — Геннадий потряс другой кассетой. — Про то, как в сельсовете делили гуманитарную помощь! Сам председатель говорит: «Себе — французское, народу — китайское подделочное!»
— Это клевета! — взвизгнул какой-то чиновник, но его слова заглушил новый взрыв хохота — Геннадий включил запись, где тот же голос отчетливо произносил именно эту фразу.
Полицейские в замешательстве переглядывались. С одной стороны — явное нарушение порядка. С другой — они сами были частью народа, которому подсовывали «китайское подделочное».
— Товарищ майор, — неуверенно произнес один из них, обращаясь к начальнику, — может, мы тут… это… просто для порядка постоим? А людей не будем… того…
— Закон есть закон, — буркнул майор, но без особой убежденности. — Только вот незадача — у меня рация сломалась. Подкрепление вызвать не могу. А без подкрепления как-то… неуверенно.
— И у меня сломалась! — вдруг заявил второй полицейский, подмигнув.
— И у меня! — подхватил третий. — Эпидемия какая-то!
Толпа одобрительно загудела.
Тем временем в Думе:
— Коллеги! — Спикер Суворов стучал кулаком по трибуне, с которой свисал провод от скрытой камеры. — Враг народа Сорокин подрывает устои! Его закон № 404…
Аркадий Николаевич выглядел как человек, попавший в смерч: галстук сбился набок, на лбу блестели капли пота размером с горошину, а волосы торчали в разные стороны, словно их уложил безумный стилист.
— Что происходит в стране?! — взревел он, обводя зал безумным взглядом. — По всем регионам — бунты! Протесты! Люди массово отключают камеры! А в Мухосранске вообще объявили автономию, сославшись на «цифровую аномалию»!
Зал гудел, как растревоженный улей. Депутаты переговаривались, не скрывая паники: — В Урюпинске баню штурмовали! Требовали «помывочной независимости»! — А в Саратове все камеры в общественных туалетах залепили пельменями! — В деревне Гадюкино население в полном составе эмигрировало на соседнее поле, объявив создание «Республики Чистых Подштанников»!
— Это ваш закон! — взвизгнул Тимофей, вскакивая с места.
— Мой?! — спикер пошел красными пятнами. — Да, я поддержал вашу инициативу! Но авторство-то ваше! И подпись ваша! И теперь вы должны… должны…
— Я должен? — Тимофей почувствовал, как внутри что-то ломается. Может, это был страх, а может — остатки конформизма. — А может, это вы должны ответить, почему закон «о прозрачности» распространяется только на простых граждан? Почему у нас здесь, в Думе, есть «зоны стратегического покоя»? Почему министры и губернаторы вдруг оказались «персонами особого статуса»?
Зал замер. Такого открытого вызова не ожидал никто.
— …превратился в информационную мину! — перекрыл его спикер. — Но партия мудра! Предлагаю новый законопроект: «О обязательном зашумлении непатриотичных звуков».
— Опять?! — Тимофей не выдержал. — Вы снова хотите заткнуть народу рот? Сначала камеры, теперь «зашумление»! Что дальше? «Закон о запрете несанкционированного дыхания»?!
Спикер побледнел, затем побагровел: — Депутат Сорокин! Вы забываетесь! Еще слово — и я поставлю вопрос о лишении вас депутатской неприкосновенности!
— Да забирайте! — Тимофей вдруг почувствовал странное облегчение. — Может, хоть тогда я смогу жить как нормальный человек, а не как экспонат в зоопарке!
Игорь Семенович ехидно шепнул: — Тим, тебе пора в космос — ты тут как спутник на орбите позора.
— Космос, говоришь? — Тимофей вдруг разразился истерическим смехом. — А знаешь, Игорек, может, ты и прав! В космосе хоть камер поменьше будет!
Он повернулся к залу и прокричал: — Коллеги! Я признаю! Закон абсурден! Он противоречит всем нормам человеческого достоинства! Он превращает жизнь в фарс! И я предлагаю его отменить! Немедленно!
Зал взорвался — кто-то свистел, кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал угрозы.
— Предатель! — взревел спикер, брызгая слюной. — Вы подрываете основы! Вы играете на руку врагам!
— Каким врагам? — парировал Тимофей. — Нормальной человеческой жизни? Здравому смыслу? Да, я действительно на их стороне!
На экране всплыл текст: «Статья 14.7: Смех громче 50 децибел подлежит замене на запись аплодисментов в честь Великой Победы».
— И это ваше решение? — Тимофей указал на экран. — «Зашумлять» смех людей? Заменять его на фальшивые аплодисменты? Это ли не пик абсурда?
Он схватил микрофон и, глядя прямо в камеру, транслирующую заседание на всю страну, произнес: — Граждане России! Я, Тимофей Васильевич Сорокин, автор этого проклятого закона, призываю вас… смеяться! Громко! От души! Пусть ваш смех сметет эту фальшивую «прозрачность»! Пусть он прогремит на всю страну!
Спикер в ужасе замахал руками: — Выключите трансляцию! Немедленно! Это подрыв государственности!
Но было поздно. Фраза ушла в эфир, и по всей стране люди, услышавшие призыв, начали смеяться — сначала неуверенно, потом все громче и громче…
В Нижнем Тагиле Виктор Петрович, глядя на телеэкран, где Тимофей Сорокин бился в истерике, хмыкнул: — Зина, гляди-ка — вон тот «космонавт» тоже не рад своему полету.
— Тихо, Вить! — Зинаида напряглась, вслушиваясь в слова депутата. — Он что… призывает бунтовать?
— Не бунтовать… — медленно протянул Виктор Петрович, и на его лице начала расплываться улыбка. — Он призывает смеяться! Над всем этим идиотизмом!
Он прокашлялся, набрал в грудь побольше воздуха и вдруг захохотал — громко, раскатисто, от всей души. Так, как не смеялся уже много лет.
Зинаида испуганно огляделась: — Витя! Камеры же!
— А пусть смотрят! — сквозь смех выдавил Виктор Петрович. — Пусть видят, как нормальные люди реагируют на их бредовые законы!
— Молчи, — шикнула Зинаида, заклеивая камеру пластырем с портретом Сталина. — А то опять оштрафуют за «неуважение к народному достоянию».
Но вместо того, чтобы замолчать, Виктор Петрович подошел к камере, отодрал пластырь и прокричал прямо в объектив: — Граждане «прозрачной» России! Давайте посмеемся вместе! Над тем, во что превратили нашу жизнь! Над тем, как мы боимся собственной тени! Над тем, как мы позволили им заглядывать в наши спальни и туалеты!
Зинаида в ужасе зажала рот, но через секунду ее плечи затряслись, и она тоже начала смеяться — сначала тихо, потом все громче и громче.
— Зин, гляди-ка! — Виктор Петрович указал на экран телевизора.
Там, в прямом эфире, показывали улицы разных городов, где люди выходили из домов и… смеялись. Просто стояли и хохотали, глядя в камеры наблюдения. В Грачьей слободе тракторист Геннадий выл от смеха, свесившись с крыши амбара. В Мухосранске жители водили хоровод вокруг отключенных камер, заливаясь смехом. В Москве на Красной площади туристы и местные жители образовали живую цепь «смеющихся».
Вася в это время стримил в TikTok, как Барсик рвет когтями газету с лицом Сорокина. Подпись гласила: «Кот против космического депутата!»
— Сынок! — позвал Виктор Петрович. — Иди сюда! Сегодня у нас особенный день!
— Чего? — Вася выглянул из комнаты. — Ты чего ржешь, пап? По статье 14.7 с тебя 50 децибел — и на лесоповал!
— Смотри! — Виктор Петрович указал на телевизор. — Твой «космический депутат» призвал всех смеяться! Это… это как революция, только веселая!
Вася недоверчиво уставился на экран, где мелькали кадры смеющихся людей по всей стране.
— Так это… законно? — неуверенно спросил он.
— Какая разница? — Виктор Петрович обнял сына за плечи. — Главное — это правильно! Давай, сынок, смейся вместе с нами! Над всем этим… над всем этим…
И он снова захохотал, не в силах закончить фразу.
Вася пожал плечами, а потом вдруг улыбнулся и тоже начал смеяться — сначала неуверенно, потом все громче и громче.
— И ты снимай! — сквозь смех выдавил Виктор Петрович. — Снимай для своего этого… тиктока! Пусть все видят! Пусть все знают!
Барсик, наблюдавший за странным поведением хозяев, дернул хвостом и, словно решив присоединиться, издал звук, удивительно похожий на кошачий смех.
Камера «СМОТР-3000» беспомощно крутилась, пытаясь зафиксировать происходящее, но впервые за все время своего существования она не могла классифицировать это поведение. В ее базе данных не было категории для «массового освобождающего смеха».
По всей стране, от Калининграда до Владивостока, от заполярных поселков до южных станиц, люди смеялись — над абсурдом, над страхом, над «прозрачностью», которая оказалась просто еще одной формой контроля. Они смеялись, и в этом смехе рождалось что-то новое — осознание собственной силы, осознание того, что даже самый нелепый закон бессилен, когда люди просто говорят ему: «Нет».
А в Думе, схватившись за голову, спикер Суворов смотрел на экраны, показывающие хохочущую страну, и тихо шептал: — Это конец… они смеются… они все смеются…
Рядом с ним Тимофей Сорокин, впервые за много месяцев, искренне улыбался.
— Ты… ты… — брызгал слюной Аркадий Николаевич, тыча пальцем в Тимофея. — Ты уничтожил систему! Развалил основы государственности! Подорвал устои!
Игорь Семенович подошел к Тимофею, незаметно сунул ему в карман маленькую фляжку: — На, глотни. Тебе сейчас понадобится. Такой пожар ты устроил — мама не горюй!
Тимофей сделал глоток обжигающей жидкости и закашлялся: — Это что такое? Ракетное топливо?
— Почти, — ухмыльнулся Игорь. — Это Жорин новый коктейль — «Народное восстание». Говорят, после третьего глотка начинаешь видеть светлое будущее.
Охрана оцепила трибуну, но никто не решался приблизиться к Тимофею — то ли из страха, то ли из уважения. А может быть, просто не знали, что с ним делать — впервые в истории Думы депутат открыто выступил против собственного закона, признав его абсурдным.
На экранах продолжали показывать смеющуюся страну. Люди выходили на улицы, обнимались, хохотали. В Саратове группа пенсионеров организовала хоровод вокруг камеры наблюдения, распевая частушки про «всевидящее око». В Красноярске студенты устроили флешмоб «Самый прозрачный смех», выстроившись в форме огромного улыбающегося смайлика. В тихом городке Елец неожиданно возникло движение «Голые, но непрозрачные» — люди выходили на центральную площадь в костюмах Адама и Евы, но с бумажными пакетами на головах.
— Нужно срочно принимать меры! — спикер метался по трибуне как загнанный зверь. — Всех участников — под арест! Всех зачинщиков — под трибунал! Всех смеющихся — на общественные работы!
— Аркадий Николаевич, — вкрадчиво произнес советник, склонившись к его уху, — возникла небольшая проблема… Отделения полиции… они… они тоже смеются…
— ЧТО?! — взревел спикер так, что с потолка посыпалась лепнина.
— Да, — советник виновато опустил глаза. — По нашим данным, примерно 85% сотрудников правоохранительных органов в данный момент находятся в состоянии… эмм… неконтролируемого смеха. А остальные 15% говорят, что у них колики от смеха, и они временно недееспособны.
Тимофей перехватил взгляд Игоря и прочитал в нем что-то вроде: «Ну, ты и заварил кашу». Но странное дело — впервые за долгое время он не чувствовал себя виноватым. Впервые за долгое время он ощущал, что сделал что-то правильное.
— Господин спикер! — воскликнул Тимофей, поднимаясь с места. — Предлагаю признать, что закон № 404 был ошибкой и немедленно отменить его! Пока у страны еще осталось чувство юмора!
— Поддерживаю! — неожиданно раздался голос с галерки. Все обернулись. Это была Ольга Борисовна, председатель комитета по духовным скрепам. — Хватит измываться над людьми! В конце концов, мы должны служить народу, а не превращать его жизнь в реалити-шоу!
— И я поддерживаю! — поднялся со своего места пожилой депутат, обычно дремавший на всех заседаниях. — Мой внук уже боится в ванну заходить — говорит, там глаза повсюду! Это что же получается — вырастим поколение запуганных неврастеников?
Один за другим депутаты начали вставать со своих мест, выражая поддержку отмене закона. Кто-то делал это из страха перед народным гневом, кто-то — из искреннего раскаяния, а кто-то — просто по привычке голосовать как большинство.
Спикер, понимая, что битва проиграна, схватился за сердце: — Вы… вы все предатели! Вы разрушаете… основы… устои…
Он пошатнулся и рухнул на трибуну, сбив микрофон. Тот упал на пол с пронзительным визгом, похожим на предсмертный крик бюрократии.
— Врача! — закричал кто-то, но спикера уже окружили помощники, суетливо расстегивая ему воротник и поднося к носу нашатырь.
Тимофей, наблюдая эту сцену, вдруг подумал, что старая система уходит точно так же, как жила — с драматизмом, нелепостью и полным непониманием, что происходит вокруг.
Игорь похлопал его по плечу: — Ну что, революционер, доволен? Теперь тебя либо расстреляют, либо памятник поставят.
— Главное, чтобы памятник был без камеры наблюдения, — усмехнулся Тимофей.
— Я бы на твоем месте не расслаблялся, — Игорь указал на группу людей в штатском, целеустремленно продвигавшихся к ним через зал. — Похоже, с тобой хотят серьезно поговорить.
— Тимофей Васильевич Сорокин? — произнес старший из группы, показывая удостоверение с золотым гербом. — Я из Администрации Президента. Вас просят немедленно проследовать с нами.
Тимофей кивнул. Он был готов к последствиям своего поступка. В конце концов, кто-то должен был сказать правду. Кто-то должен был открыто назвать абсурд абсурдом.
Выходя из зала заседаний, он оглянулся на хаос, который оставлял позади — депутаты, сгрудившиеся у трибуны, где приводили в чувство спикера; журналисты, лихорадочно строчившие репортажи о «Великом смеховом восстании»; техники, пытающиеся восстановить связь с региональными представительствами, откуда поступали сообщения о массовом демонтаже камер «СМОТР-3000».
«Что ж, — подумал Тимофей, шагая по коридору в окружении молчаливой охраны, — возможно, я все-таки исполнил ту клятву, которую давал, впервые входя в эти стены. Возможно, я действительно послужил народу — пусть и таким странным, извилистым путем».
В отличие от многих других судьбоносных моментов в его жизни, сейчас Тимофей был абсолютно трезв. И принимал происходящее с ясным умом и чистой совестью.
Глава 5: «Космический переворот»
Тимофей Васильевич Сорокин сидел на скамейке в парке «Патриотическое умиротворение» и кормил голубей. На нем была потертая кожаная куртка и джинсы — наряд, немыслимый для действующего депутата, но вполне подходящий для человека, которого официальные СМИ окрестили «бывшим народным избранником, впавшим в опалу».
Последние недели казались Тимофею странным сном. После его выступления в Думе его не арестовали, как он ожидал, а отвезли в какой-то засекреченный правительственный пансионат «для восстановления душевного равновесия». Три недели он провел в одиночестве, гуляя по живописному лесу под неусыпным наблюдением медперсонала и охраны. Ему не давали телефон, не показывали новости, не позволяли общаться с внешним миром.
А затем, так же внезапно, как его увезли, его выпустили — просто вручили документы об «отпуске по состоянию здоровья на неопределенный срок» и отвезли в его московскую квартиру.
К его удивлению, камеры наблюдения в квартире исчезли. Как и во всем доме. Как и на улицах. Система «СМОТР-3000», казалось, испарилась, словно ее никогда и не было.
— Странные дела творятся, а, голуби? — пробормотал Тимофей, бросая крошки. — Страна смеялась, а теперь делает вид, что ничего не произошло. Свобода вроде появилась, а радости нет.
Рядом на скамейку опустился пожилой мужчина в строгом пальто и фетровой шляпе.
— Не возражаете? — спросил он, указывая на свободное место.
— Присаживайтесь, — кивнул Тимофей, не глядя на незнакомца.
— Хороший день, — заметил мужчина, расстегивая пальто. — Для октября почти что лето.
— Хороший, — согласился Тимофей. — Особенно когда тебя никто не снимает на камеру.
Мужчина усмехнулся: — А вы все никак не отпустите эту историю, Тимофей Васильевич?
Тимофей повернулся к собеседнику, вглядываясь в его лицо. Что-то неуловимо знакомое было в этих чертах — будто он видел его на каком-то официальном мероприятии или в телерепортаже.
— Вы меня знаете? — настороженно спросил он.
— Вся страна вас знает, — негромко рассмеялся незнакомец. — «Космический депутат», «Отец и могильщик прозрачности», «Человек, который заставил Россию смеяться»… Выбирайте любой титул, они все ваши.
Тимофей поморщился: — Предпочитаю обойтись без титулов. Особенно сейчас, когда я даже не знаю, кто я. Депутат в отпуске? Политический изгой? Сумасшедший, выпущенный погулять?
— А кем бы вы хотели быть? — неожиданно серьезно спросил мужчина.
Тимофей задумался, глядя на кружащихся голубей.
— Знаете, — медленно произнес он, — когда я впервые пришел в политику, у меня была мечта — изменить систему, сделать ее человечнее. Потом я сам стал частью системы и забыл о мечте. А теперь… теперь я снова хочу того же. Только теперь я знаю, как это сложно.
— Интересно, — кивнул незнакомец. — А как бы вы сейчас, с высоты своего опыта, изменили систему?
Тимофей хмыкнул: — Начал бы с отмены всех абсурдных законов. Знаете, из тех, что принимаются для галочки или потому что кому-то приснилось. Потом запретил бы принимать законы без общественного обсуждения. И главное — создал бы механизм, по которому граждане могли бы напрямую инициировать отмену закона, если он вредит обществу.
— Занятно, — мужчина достал из кармана маленький блокнот и что-то записал. — А что бы вы сделали с камерами? Со всей этой… прозрачностью?
— Перевернул бы систему, — без колебаний ответил Тимофей. — Камеры должны быть направлены не на граждан, а на власть. Хотите прозрачности? Отлично! Пусть каждый чиновник, каждый депутат, каждый министр работает под наблюдением общества. Пусть каждая копейка бюджета будет прозрачна и подотчетна. А в спальню к гражданам нечего заглядывать. Личная жизнь должна оставаться личной.
Незнакомец помолчал, задумчиво постукивая пальцами по колену: — А вы изменились, Тимофей Васильевич. Помните, как на новогоднем банкете три года назад вы доказывали обратное? Что граждане должны быть под контролем, а власть имеет право на «стратегическую конфиденциальность»?
Тимофей вздрогнул. Откуда этот человек знает о том банкете?
— Кто вы? — прямо спросил он.
Мужчина улыбнулся: — Неважно. Важно то, что ваши идеи… заинтересовали определенных людей.
— Каких еще людей? — нахмурился Тимофей.
— Тех, кто принимает решения, — туманно ответил незнакомец. — Тех, кто понял, что система зашла в тупик. Что эксперимент с «прозрачностью» провалился. Что нужны новые подходы.
Он протянул Тимофею конверт: — Здесь приглашение. На закрытое совещание в Кремле. Послезавтра, в 15:00. Там будут обсуждать новую концепцию государственного управления. И ваше участие… желательно.
Тимофей недоверчиво взял конверт: — Почему я? Я же опальный депутат. Я устроил… как там выразился спикер… «подрыв устоев».
Мужчина поднялся, застегивая пальто: — Иногда нужно подорвать устои, чтобы построить что-то новое. Иногда нужен человек, который не боится выглядеть сумасшедшим. Иногда нужен… космонавт.
Он козырнул на прощание и направился по аллее, оставив Тимофея в полном недоумении.
В конверте Тимофей обнаружил официальное приглашение на совещание, подписанное… Он ахнул, увидев размашистую подпись Президента.
Два дня спустя, ровно в 15:00, Тимофей вошел в один из залов Кремля, стараясь не выдать своего волнения. Внутри уже собрались люди — он узнал нескольких министров, губернаторов, крупных бизнесменов. Но больше всего его поразило присутствие простых граждан — тех самых, кто стал символом протеста против закона № 404.
Тракторист Геннадий из Грачьей слободы, растерянно теребивший кепку. Виктор Петрович Кузнецов из Нижнего Тагила с супругой Зинаидой, одетые в лучшие костюмы. Семеныч с третьего этажа, все еще прихрамывающий после инцидента с комбинезоном. Несколько студентов, организовавших флешмоб в Красноярске. Жора из бара «Космическая одиссея», по такому случаю без фартука, но с неизменной лихой улыбкой.
— Что все это значит? — прошептал Тимофей, подойдя к Игорю Семеновичу, который тоже оказался в зале.
— Не поверишь, — ухмыльнулся тот, — но, кажется, твоя дурацкая выходка запустила настоящую реформу. Ты стал… как бы это сказать… катализатором.
В этот момент двери распахнулись, и в зал вошел Президент. Все встали.
— Прошу садиться, — сказал он, занимая место во главе стола. — Сегодня мы собрались, чтобы обсудить новую концепцию взаимодействия власти и общества. События последних месяцев показали, что старая модель себя исчерпала.
Он обвел взглядом собравшихся: — Эксперимент с тотальной прозрачностью оказался… неудачным. Но он высветил глубинные проблемы нашей системы. Главная из которых — недоверие. Недоверие власти к гражданам и граждан к власти.
Тимофей слушал, не веря своим ушам. Президент говорил именно о том, о чем он сам думал все эти месяцы.
— Поэтому, — продолжал Президент, — мы предлагаем перевернуть систему. Новая концепция будет основана на прозрачности власти, а не граждан. На подотчетности чиновников, а не на слежке за простыми людьми. На доверии, а не на контроле.
По залу пронесся одобрительный гул.
— И первым шагом, — Президент сделал паузу, — станет новый закон «О гражданском контроле». Согласно ему, все государственные органы будут работать под наблюдением специальных общественных комиссий. Каждое решение, каждый расход бюджетных средств будет публичным. А системы наблюдения будут установлены только в государственных учреждениях, и доступ к ним получат…обычные граждане.
Тимофей почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Это было именно то, о чем он говорил на скамейке в парке. Неужели тот странный человек действительно передал его слова?
— А теперь, — Президент встал, — я хотел бы предоставить слово человеку, который, сам того не желая, запустил этот процесс. Депутату Тимофею Васильевичу Сорокину.
Зал взорвался аплодисментами. Тимофей, ошеломленный, поднялся на негнущихся ногах.
— Я… — он откашлялся, — я не знаю, что сказать. Я не планировал становиться революционером. Я просто… просто понял, что был неправ. Что система, которую мы создали, античеловечна. Что мы все заслуживаем лучшего.
Он оглядел зал, встретился взглядом с Виктором Петровичем, который одобрительно кивнул.
— Знаете, — продолжил Тимофей, — когда-то у меня была мечта изменить мир к лучшему. Потом я эту мечту потерял. А сейчас… сейчас я снова в нее верю. И если мой пьяный закон и последующее публичное покаяние хоть как-то помогли нам всем проснуться и осознать абсурдность происходящего… что ж, значит, все было не зря.
Зал снова зааплодировал.
Президент жестом попросил тишины: — Тимофей Васильевич, мы хотели бы предложить вам возглавить новое ведомство — Комитет по гражданскому контролю. Кто лучше автора неудачного закона может контролировать, чтобы таких ошибок больше не повторялось?
Тимофей помедлил, затем твердо ответил: — Я согласен. Но при одном условии — в комитет должны войти обычные граждане. Те, кто на собственной шкуре испытал, что такое «государственная прозрачность».
Он указал на Виктора Петровича, Геннадия, других людей, ставших символами протеста: — Вот настоящие эксперты по взаимодействию государства и общества. Если мы хотим построить систему, основанную на доверии, давайте начнем с того, что доверим контроль за властью тем, для кого эта власть должна работать.
Зал одобрительно зашумел. Президент, немного подумав, кивнул: — Согласен. Это… нестандартное решение. Но, возможно, именно таких решений нам и не хватало.
Полгода спустя.
Виктор Петрович Кузнецов сидел в своем кабинете в здании Комитета по гражданскому контролю. На стене висела фотография, сделанная во время первого заседания: он, Тимофей Сорокин, тракторист Геннадий, Зинаида Федоровна и другие «народные контролеры» — все с улыбками, еще не верящие, что это происходит на самом деле.
Перед ним лежал отчет о работе чиновников Минприроды — благодаря установленным в их кабинетах камерам удалось выявить схему незаконных вырубок леса, принесшую бюджету миллиардные убытки.
В дверь постучали.
— Войдите! — крикнул Виктор Петрович.
На пороге появился Тимофей Васильевич — немного постаревший, с проседью в волосах, но с живыми, ясными глазами.
— Ну что, Петрович, как работа? Нашли что-нибудь интересное? — спросил он, присаживаясь напротив.
— Еще как! — хмыкнул Виктор Петрович. — Сам посмотри, какие художества творились в тихом омуте Минприроды.
Тимофей пролистал отчет и присвистнул: — Впечатляет! И как мы раньше без этих камер жили? Только направили их туда, куда нужно — и сразу результаты!
— Зато теперь у народа рейтинг доверия к власти растет, — заметил Виктор Петрович. — Когда люди видят, что чиновники реально работают, а не штаны просиживают, и что за каждой копейкой народной есть глаз да глаз — это, знаешь ли, успокаивает.
Они помолчали, вспоминая, как все начиналось.
— А Зинаида-то моя, — вдруг усмехнулся Виктор Петрович, — помнишь, как боялась камер? А теперь сама целый отдел контроля возглавляет. Недавно министра образования так припекла вопросами напрямую в эфире, что тот со стыда чуть под стол не залез.
— Да уж, — кивнул Тимофей. — Кто бы мог подумать, что все так обернется. Что мой пьяный бред станет началом… чего-то действительно хорошего.
В дверь снова постучали. На этот раз вошла Марина Петровна — все с той же брошью на лацкане, но теперь это был не серп и молот, а стилизованное «око народа».
— Тимофей Васильевич, вам приглашение, — она протянула конверт. — От Жоры, из «Космической одиссеи». Он устраивает вечеринку в честь годовщины «Великого смехового восстания». Просил передать, что приготовил новый коктейль — «Народный контроль». Говорит, после него хочется не плясать на столе, а проверять бюджеты министерств.
— Обязательно приду, — улыбнулся Тимофей. — Только на этот раз — никаких «Гагаринских взлетов»!
Все трое рассмеялись. За окном шумела Москва — город, который вместе со всей страной учился жить в новой реальности. Реальности, где государство больше не подглядывало за гражданами, а граждане получили право следить за государством. Где абсурд сменился здравым смыслом, а страх — доверием. Где человеческое достоинство снова стало ценностью.
Где-то на окраине Москвы в подвале заброшенного здания пылились демонтированные камеры «СМОТР-3000» — последнее напоминание о временах всеобщей «прозрачности». А на главной площади Нижнего Тагила стоял необычный памятник: бронзовый Барсик с поднятой лапой и надписью на постаменте: «Коту, который первым понял абсурдность системы».
— Знаешь, — задумчиво произнес Виктор Петрович, глядя в окно, — я всегда думал, что власть — это что-то отдельное от народа. Что-то далекое и абстрактное. А теперь мы сами — часть этой власти. И оказалось, что управлять страной — это не ракеты в космос запускать. Это просто… работать для людей. Просто делать их жизнь лучше.
— Мы все немного космонавты, — улыбнулся Тимофей. — Каждый в своей орбите. Главное — не забывать, ради чего мы затеяли этот полет.
Они еще долго сидели в кабинете, обсуждая планы, идеи, проекты. А за стеклом росла и менялась страна, которая наконец-то начала движение к нормальности — без крайностей, без абсурда, без страха. Страна, которая научилась смеяться над собой и больше не боялась смотреть в глаза правде.
А где-то на полке у Тимофея стояла маленькая фотография — молодой парень с горящими глазами и транспарантом «За народ и правду!». Теперь этот юноша мог бы им гордиться. Спустя долгий, извилистый путь, он все же сдержал своё обещание.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге