Товарищ Негр

Товарищ Негр

1. Приезд В тот год лето выдалось жаркое, а план по яйцу — ещё жарче. Поэтому, когда в колхоз «Светлый путь» пришла бумага о том, что Сельскохозяйственная академия направляет к ним студенческий стройотряд для возведения нового курятника, председатель Пётр Степанович Гаркуша перекрестился, хотя был партийным с сорок восьмого года. — Слава тоби, Господи, — сказал он, глядя в потолок правления. — Тьфу ты. Слава КПСС. Секретарша Галочка, женщина пышная, образованная и с причёской, которую в районе называли «Вавилонская башня», оторвалась от печатной машинки: — Пётр Степанович, так скилькы ж их прыидэ? — Двадцать душ. Двадцать хлопцив з академии. Будуть нам курятнык будуваты. Новый, на тысячу голов, з вентиляцией, як в Европи. — А в Европи хиба курэй тримають? — усомнилась Галочка. — Я думала, там тилькы музэи. Председатель не ответил, потому что сам этого точно не знал. Автобус со стройотрядом прибыл в понедельник, к обеду, подняв над колхозной площадью облако пыли размером с небольшую тучу. Из облака по одному выходили студенты — загорелые, в зелёных куртках с нашивками, с гитарой, рюкзаками и тем выражением лица, какое бывает у городского человека, впервые увидевшего живую корову не на этикетке сгущёнки. Последним из автобуса вышел высокий, стройный, очень вежливый молодой человек. Кожа у него была цвета хорошо заваренного чая, улыбка — цвета колхозного молока высшего сорта, а глаза — добрые и немного испуганные. На площади стало тихо. Даже гуси у колодца перестали гоготать и вытянули шеи. Баба Явдоха, которая сидела на лавочке у магазина с тысяча девятьсот шестого года, медленно сняла очки, протёрла их краем платка и надела обратно. — Матинко ридна, — сказала она. — Чи то вин такый з дорогы запылывся? Командир стройотряда, рыжий долговязый Серёга Котляров, бодро подошёл к председателю и протянул список: — Здравствуйте! Стройотряд «Колос» прибыл в полном составе. Двадцать человек. Вот документы. Это у нас иностранный студент, по обмену, из Африки. Отличник, между прочим. Председатель взял список, нашёл последнюю строчку, надел очки, снял очки, снова надел и прочитал вслух, шевеля губами: — Бар... Бартоло... Бартоломео... Нгу... Нгубу... Мба... Мбала... — он вытер лоб. — Шо ж воно такэ довгэ, як колхозна черга за дефицытом? — Бартоломео Нгубамбаланде, — с улыбкой подсказал студент на хорошем, хоть и немного книжном русском. — Можно просто Бартоломео. — Просто... — председатель попробовал. — Барто... Варфоломей? Ни, Варфоломей у нас пастух, вин пье. — Пётр Степанович махнул рукой и принял, как ему казалось, единственно правильное политическое решение. — Будэтэ у нас, значыть, товарыщ Нэгр. Цэ ж, як там, по-научному. Нэгр — цэ ж по-интэрнацыональному. Як у газети «Правда». Мы ж нэ якись там капиталисты, мы з уважэнням. Бартоломео моргнул. Серёга Котляров открыл рот, закрыл рот и решил, что спорить с председателем в первый же день — плохая примета для стройотряда. — Мы з уважэнням! — повторил председатель громче, как будто громкость добавляла уважения. — Ласкаво просымо до колгоспу «Свитлый шлях», товарыщ Нэгр! И он торжественно пожал студенту руку, а потом, подумав, ещё и обнял, по-братски, как обнимал на районных конференциях делегацию из Болгарии.

2. Техника безопасности Вечером в правлении состоялось совещание. Присутствовали: председатель Гаркуша, бригадир строителей Мыкола Пидкова, зоотехник Нина Павловна и секретарша Галочка, которая вела протокол и одновременно красила ногти. — Отже, товарыши, — начал председатель. — Хлопцы з академии завтра выходять на будивныцтво. Мыкола, ты им покажеш, дэ цэгла, дэ розчын, дэ лопата. — Покажу, — кивнул Мыкола, мужик широкий, как ворота, и такой же разговорчивый. — Алэ е одно пытання, — председатель понизил голос и оглянулся на окно, будто за ним мог стоять сам ЦК. — Товарыщ Нэгр. — А шо товарыщ Нэгр? — не понял Мыкола. — А то! — председатель поднял палец. — Цэ ж громадянын иншой дэржавы! Цэ ж мижнародна ответствэннисть! А як на нього цэгла впадэ? Чи доска? Чи, нэ дай Боже, Мыкола впадэ? — Я нэ впаду, — обиделся Мыкола. — Ты в позаминулому роци з даху клуба впав. — То я нэ впав. То я спустывся. Швыдко. — Нэважно! — председатель стукнул ладонью по столу. — Уявы: впадэ на нього цэгла, а завтра в газэтах напышуть: «В радянському колгоспи прыгнитають африканськых студэнтив». Потим ООН. Потим Брэжнев дзвонэ в район. Район дзвонэ мэни. А я шо скажу? Шо в нас цэгла нэ интэрнацыональна? Все помолчали, представив звонок от Брежнева. — Так куды ж його? — спросила зоотехник Нина Павловна. — Нэ в контору ж. У нас в контори одна Галочка, и та нэ працюе. — Я працюю! — возмутилась Галочка, дуя на ногти. — А нэхай идэ на стару птахофэрму! — осенило председателя. — Там тыхо, спокийно, курочкы. Там жинкы працюють — Марусю, Оксана, Параска. Там цэгла нэ падае, бо там уже всэ, шо могло впасты, впало ще при Хрущови. Будэ корм носыты, яйця збыраты. И бэзпэчно, и для дружбы народив корысно. — А вин согласыться? — засомневался Мыкола. — А куды вин динэться? — удивился председатель. — Вин же комсомолэць. Чи шо там у ных в Африци замисть комсомолу. Так судьба Бартоломео была решена без участия Бартоломео, что, в общем-то, полностью соответствовало традициям колхоза «Светлый путь».

3. Старый курятник Старый курятник стоял на краю села, за прудом, и выглядел так, будто его построили ещё до изобретения курицы. Крыша была залатана шифером, фанерой и одной вывеской «Слава труду!», прибитой надписью вниз. Внутри пахло так, что городские студенты, заходя туда, сначала теряли дар речи, а потом иллюзии. Бартоломео привела туда сама Нина Павловна. — Ось, дивчата, прымайтэ пополнэння, — сказала она. — Цэ товарыщ Нэгр. Вин з Африкы, вин у нас тэпэр по курях. Три колхозницы — Маруся, Оксана и тётка Параска — выстроились у входа и молча рассматривали новенького. Маруся была молодая, весёлая и незамужняя. Оксана — средних лет, острая на язык и замужняя за трактористом Грыцьком. Тётка Параска была немолодая, суровая и замужняя за всеми курами одновременно — по крайней мере, так она к ним относилась. — Здравствуйте, — вежливо сказал Бартоломео. — Меня зовут Бартоломео. Я буду очень стараться. — Ой, якый гарный, — шепнула Маруся Оксане. — Тю, — шепнула Оксана в ответ. — Ты ж його ще в роботи нэ бачыла. Тётка Параска шагнула вперёд, уперла руки в бока и спросила строго: — А курэй ты колы-нэбудь бачыв? — Конечно! — оживился Бартоломео. — У моего дедушки в деревне были куры. Очень много. Дедушка говорил: курица — как женщина, она любит, когда с ней разговаривают, и не любит, когда на неё кричат. Тётка Параска долго смотрела на него. Потом кивнула: — Мудрый був дид. Ну, заходь. Ось видро, ось кормушкы. Тилькы до пивня нэ пидходь, вин у нас дурный, як наш бригадир. Петух, огромный, красный, с гребнем как у генерала, смерил пришельца взглядом, но, к всеобщему удивлению, клевать не стал. Наоборот, наклонил голову набок, будто прикидывая: свой или не свой. Бартоломео присел перед ним на корточки и что-то тихо сказал на родном языке. Петух подумал, кукарекнул — как показалось Марусе, вполне дружелюбно — и пошёл по своим делам. — Ну, всэ, — заключила Оксана. — Пивэнь його прыйняв. Тэпэр вин наш.

4. Трудовые будни Работал Бартоломео так, что колхозницы сначала удивлялись, потом завидовали, а потом начали его беречь, как редкий импортный холодильник. Вставал он в пять утра, раньше петуха, отчего петух на второй неделе впал в лёгкую депрессию. Мыл поилки, чистил насесты, разносил корм, а главное — разговаривал с курами. С каждой отдельно. Каждой он дал имя: Наташа, Клеопатра, Валентина Терешкова, Мадам Бовари, Пятилетка... — Слухай, — не выдержала однажды Оксана. — А шо ты им там шепочеш? — Говорю, что они красивые, — серьёзно ответил Бартоломео. — Что у них хорошие перья. Что весь колхоз на них надеется. Что от них зависит выполнение плана. — И шо, воны тэбэ розуміють? — Курица всё понимает, — сказал Бартоломео. — Только сказать не может. Как студент на экзамене. Тётка Параска, которая сорок лет разговаривала с курами исключительно матом, задумалась и на следующее утро впервые в жизни сказала курице Пятилетке: «Доброго ранку, сонэчко». Курица от неожиданности снесла яйцо прямо в руки. Ещё Бартоломео пел. Пел он песни своей далёкой родины — длинные, тягучие, с переливами, под которые куры замирали, закатывали глаза и раздувались, как пуховые подушки. Маруся тоже начинала замирать и закатывать глаза, но её никто не спрашивал. По вечерам из старого курятника вместо привычного кудахтанья и ругани неслось: — О-о-о, ма-ма-я, ма-ма-я-а-а... А следом, басом, тётка Параска, которая выучила припев: — Ой, мамая, мамаю-у, курэй сытых маю-у! Мужики, проходившие мимо с фермы, останавливались, снимали кепки и чесали затылки. — Шо воно в тому курятныку робыться? — спрашивал тракторист Грыцько. — Чи то там мыхрант якыйсь концэрты дае? — Нэ мыхрант, а интэрнацыональный студэнт, — поправляла Оксана, его жена. — Ты б, Грыцьку, хоч раз мэни так заспивав, як вин курям спивае. — Я ж тоби нэ курка, — обижался Грыцько. — Оце й видно, — отвечала Оксана. А тем временем на стройке нового курятника дела шли своим чередом. Студенты месили раствор, клали кирпич, Мыкола руководил процессом преимущественно молча и жестами, а председатель Гаркуша каждый день приходил смотреть и каждый раз говорил одно и то же: — Ровнише, хлопцы! Бо цэ вам нэ Пизанська башта, цэ радянськый курятнык! Командир Серёга Котляров по вечерам заходил к Бартоломео в общежитие и сочувствовал: — Слушай, Барт, может, мне с ним поговорить? Ну какой ты ему «товарищ Негр»? Это ж неловко как-то. — Ничего, Серёжа, — улыбался Бартоломео. — Он хороший человек. Просто язык у него не поворачивается. У нас в деревне тоже был старик, он русского профессора звал «Товарищ Борода». Профессор сначала обижался, а потом привык. Даже бороду не сбрил, чтобы не путать людей.

5. Чудо на птицеферме Через месяц зоотехник Нина Павловна пришла в правление с тетрадкой в руках и таким лицом, будто увидела НЛО. — Пётр Степанович, — сказала она, кладя тетрадку на стол. — Дывиться. — Шо там? — председатель отодвинул стакан с чаем. — Яйцэнóскисть. На старий фэрми. Плюс сорок процэнтив! — Скилькы?! — Сорок. Курэй ти сами, корм тый самый, Параска та сама, тилькы добриша стала. А нэсуться, як скажэни. И цэ щэ нэ всэ. — Нина Павловна понизила голос. — Воны почалы нэсты корычнэви яйця. — Як корычнэви? — председатель снял очки. — Чи то воны там шоколаду нажэрлыся? — Та ни! Цэ ж порода така в нас ще з довоэнных часив була змишана, тилькы нэ проявлялась, бо куры нэрвови булы. А тэпэр, як спокийни стали, нэсуться як положэно. А корычнэвэ яйцэ, Пётр Степанович, на рынку в райцентри на дэсять копийок дорожчэ. Бо люды думають, шо воно домашнэ. Председатель вскочил, прошёлся по кабинету, остановился у портрета Ленина, как будто советовался, и объявил: — Галочко! Скликай загальни збори! На субботу! Будэмо видзначаты пэрэдовыкив!

6. Собрание В субботу в колхозном клубе яблоку негде было упасть, хотя яблок и так никто не приносил. Пришли все: доярки, механизаторы, пенсионеры, студенты, баба Явдоха и даже пастух Варфоломей — трезвый, что само по себе было событием, достойным отдельного собрания. На сцене за столом, покрытым красной скатертью с пятном от борща, сидел президиум: председатель Гаркуша, парторг Кузьмич, зоотехник Нина Павловна и Галочка с протоколом. Над ними висел лозунг «Яйцо — Родине!», который в прошлом году написал пьяный художник из райцентра, и с тех пор его никто не решался снять. Сначала обсудили сенокос, потом прополку, потом поругали Грыцька за то, что тот утопил трактор в пруду («Нэ втопыв, а помыв», — возражал Грыцько с места). И наконец председатель встал, поправил галстук, откашлялся и торжественно начал: — Товарыши колгоспныкы! А тэпэр — про прыемнэ! На нашый старий птахофэрми — трудова пэрэмога! Куры сталы нэстысь на сорок процэнтив лучшэ! — зал одобрительно загудел. — И цэ, товарыши, нэ просто так! Цэ — завдяки нашому интэрнацыональному другу, студэнту Сельхозакадемии, товарыщу Нэгру! Он указал рукой в зал. Бартоломео, сидевший в третьем ряду, смущённо привстал. Раздались аплодисменты. Маруся хлопала громче всех и даже немного прослезилась. — Алэ и цэ щэ нэ всэ! — председатель поднял палец, войдя во вкус. — З тых пир, як на фэрму прыйшов товарыщ Нэгр, наши куры почалы нэсты корычнэви яйця! Корычнэви, товарыши! А корычнэвэ яйцэ на рынку дорожчэ! Ось шо значыть — интэрнацыональный вклад в радянськэ птахивныцтво! В зале повисла пауза. Длинная. Тяжёлая. Как пауза перед грозой, когда даже мухи прекращают жужжать. Первым не выдержал тракторист Грыцько. Он хрюкнул. Потом хрюкнул ещё раз. Потом сполз со стула и затрясся. Следом прыснула доярка Ганна. За ней — механизатор Остап. Потом засмеялся весь задний ряд, потом средний, потом баба Явдоха, которая ничего не поняла, но смеялась за компанию, потому что последний раз так весело было на её собственной свадьбе в двадцать третьем году. Председатель растерянно оглядывал зал: — Шо такэ? Шо смишного? Я ж кажу — корычнэви! Дорожчи! — Пётр Степанович, — шепнул ему парторг Кузьмич, краснея до ушей. — Вы, той... сформулювалы нэ зовсим политычно. — А шо нэ так?! — искренне не понял председатель. — Я ж хвалю! Но было поздно. Народ уже понёс.

7. Народное творчество Народное творчество в колхозе «Светлый путь» было развито лучше, чем электрификация. Уже к вечеру воскресенья по селу ходили частушки, а к понедельнику — целые анекдоты. У колодца бабы шептались: — Чулы? Курка Пятылетка тэпэр за Нэгра замиж собралась. — Та ты шо! А пивэнь? — А пивэнь з горя на фэрму в сусидний колгосп пэрэвився. На ферме мужики, закуривая, делились версиями: — Цэ вин им, мабуть, якусь африканську писню спивае...— Та ни, цэ вин на ных так дывыться. Глянэ — и курка вжэ корычнэва вид смущэння. Грыцько сочинил частушку и пел её под гармошку у клуба: Ой, на фэрми, за ставочком,Хлопэць з Африкы кружляе,Курам писню заспивае —Курка шоколад рожае! Даже студенты-стройотрядовцы, народ вроде бы образованный, не удержались. Кто-то нарисовал мелом на стене общежития курицу в тёмных очках и с подписью «Мисс Конго-83». Бартоломео всё это слышал. Сначала он улыбался, потому что был человеком воспитанным. Потом перестал улыбаться. Потом пошёл в старый курятник, сел на перевёрнутое ведро и долго смотрел на Клеопатру, а Клеопатра — на него. — Ну что, — сказал он ей грустно. — Я им план поднял, а они... Эх. Клеопатра сочувственно квохнула и снесла коричневое яйцо. Что, учитывая обстоятельства, было не самым тактичным с её стороны.

8. Горе В тот же вечер Бартоломео впервые в жизни узнал, что такое колхозный самогон. Узнал он это не сам. Ему помог пастух Варфоломей, который, услышав, что у тёзки — а Варфоломей упорно считал Бартоломео своим тёзкой — горе, немедленно явился с трёхлитровой банкой мутной жидкости и солёным огурцом. — Тэзко, — сказал Варфоломей, обнимая студента за плечи. — Нэ журысь. Мэнэ тэж всэ життя дражнять. Мэнэ «Варфоломиивськэ похмилля» звуть. И шо? Жыву ж. Пый. — Я не пью, — сказал Бартоломео. — У нас в семье никто не пьёт. Мой папа — учитель. — А мий тато — пастух, — ответил Варфоломей. — И дид пастух. И вси пылы. Бо коровам всэ одно, а людям вэсэлиш. Пый, кажу, цэ ж лики. На травах. На полыни, на звиробою и на трохы на гнои, бо бочку погано мылы. Бартоломео выпил. Сначала он почувствовал, как внутри разгорается небольшое африканское солнце. Потом солнце стало большим. Потом он рассказал Варфоломею всю историю своего народа, начиная с прадедушки. Варфоломей плакал. Потом они вдвоём пели — Бартоломео про «мамаю», а Варфоломей про «Нэсэ Галя воду». Получилось удивительно слаженно, как будто это была одна песня, разделённая континентами. Где-то в районе второго литра Варфоломей ушёл к коровам, а Бартоломео пошёл искать общежитие. Общежития он не нашёл. Нашёл правление колхоза. Правление показалось ему вполне подходящим местом, особенно крыльцо: широкое, деревянное, тёплое от дневного солнца. Он лёг на него, свернулся калачиком, как маленький котёнок, подложил под голову кепку и уснул, улыбаясь и тихо шепча: «Клеопатра... прости...»

9. Утро Утром председатель Гаркуша, как обычно, шёл в правление ровно в семь. Шёл бодро, насвистывая «Широка страна моя родная», и обдумывал речь для районного совещания, где собирался доложить о коричневых яйцах ещё раз, уже официально. На крыльце он остановился. На крыльце лежал товарищ Негр. Лежал красиво, компактно, как свёрток с дефицитной импортной дублёнкой. От свёртка шёл аромат полыни, зверобоя и того самого, что было в бочке. — Ой, лышенько, — сказал председатель. — Мижнародный скандал. Он огляделся. Улица была пуста. Только гуси у колодца, которые видели всё, смотрели на председателя с выражением глубокого осуждения. Председатель присел на корточки и осторожно потряс студента за плечо: — Товарыщ Нэгр... Товарыщ Нэгр, прокыдайтэся. Цэ ж правлиння, а нэ санаторий. Бартоломео открыл один глаз. Потом второй. Увидел председателя, небо, гусей, снова председателя, и тихо сказал: — Ой. — От тоби й «ой», — вздохнул председатель. — Ходим, хлопче. Он помог студенту подняться, завёл его в кабинет, усадил на стул для посетителей и, оглянувшись на портрет Ленина, достал из сейфа — где у порядочного председателя хранились документы особой важности — графинчик и гранёный стакан. — Пый, — сказал он, наливая на два пальца. — Клын клыном вышыбають. Цэ народна мэдыцына, ще мий дид так робыв, а вин до дэвяноста рокив дожыв, покы з воза нэ впав. Бартоломео выпил, поморщился, и мир вокруг стал немного резче. Председатель налил ему ещё чаю из своего стакана, дал кусок сала с хлебом, посидел, помолчал, по-отечески глядя на парня. А потом, решив, что настал момент для воспитательной беседы, встал, заложил руки за спину и строго произнёс: — Товарыщ Нэгр! Вас жэ сюды направылы працюваты на птахофэрму, а нэ валятыся, як свыня в свынарныку! Бартоломео посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде была вся печаль Африки, вся усталость студента пятого курса и вся мудрость его дедушки, который знал о курах всё, но о колхозных председателях — ничего. — Пётр Степанович, — сказал он тихо. — Я понял. Курятник — это хорошо. Свинарник — это плохо. Я больше не буду. — От и молодэць, — расцвёл председатель, довольный педагогическим успехом. — Бачыш, як я з тобою по-людськы!

10. Удар милосердия Именно в этот момент в кабинет вплыла Галочка. Она шла на работу с мыслью о новых духах «Красная Москва», но, увидев бледного студента и сочувствующего председателя, мгновенно оценила обстановку. Галочка была женщина добрая. А ещё Галочка окончила в районе курсы машинописи и делопроизводства и считала себя человеком широкого кругозора. Она решила поддержать бедного парня. Сказать ему что-нибудь тёплое, человеческое. Показать, что в колхозе «Светлый путь» живут не тёмные люди, а интеллигентные, начитанные, знающие мир. Она присела рядом, положила пухлую руку ему на плечо, заглянула в глаза с бесконечным сочувствием и ласково спросила: — Товарыщ Нэгр, а вы з Индонезии чи з Вэнгрии? В кабинете стало очень тихо. Председатель замер с графином в руке. Ленин на портрете, как показалось, чуть-чуть прищурился ещё сильнее. Бартоломео медленно повернулся к Галочке. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Из Венгрии, — сказал он наконец. — Из южной. Там, где очень жарко. — Ой, я так и знала! — обрадовалась Галочка. — Я ж по вам бачу — вы такый... будапэштськый! И тут Бартоломео засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом так, что слёзы потекли по щекам. Он смеялся над председателем, над Галочкой, над коричневыми яйцами, над Варфоломеевым самогоном и над самим собой. Председатель, глядя на него, тоже начал смеяться, хотя не понимал, над чем. Галочка засмеялась, потому что все смеялись. Гуси за окном загоготали. — Ну, слава Богу, — вытер глаза председатель. — Тьфу ты. Слава КПСС. Вэсэлый хлопэць!

11. Эпилог Новый курятник стройотряд «Колос» сдал в срок. Он получился ровный, светлый, с вентиляцией, «як в Европи». На торжественное открытие приехал сам секретарь райкома. Председатель Гаркуша произнёс речь, в которой — по настоянию парторга Кузьмича — ни разу не упомянул цвет яиц. Бартоломео на прощание вручили грамоту «Передовику птицеводства». Галочка напечатала её на машинке и, чтобы не ошибиться, своей рукой вписала в графу «Имя» аккуратными буквами: «Товарищу Негру (Венгрия)». Бартоломео хранит её до сих пор. Маруся провожала автобус до самого поворота и махала платком. Тётка Параска передала сумку с яйцами — разумеется, коричневыми. Варфоломей подарил банку самогона «в дорогу, на случай грусти». Банку Бартоломео по дороге незаметно вылил в кювет, и, говорят, на том месте следующей весной выросла крапива в человеческий рост. А куры на старой ферме ещё долго, услышав любую протяжную песню, замирали, закатывали глаза и раздувались, как пуховые подушки. И тётка Параска, заходя по утрам в курятник, говорила: — Доброго ранку, сонэчкы. Ваш товарыщ Нэгр прывит пэрэдае. З Вэнгрии. И куры неслись.