Тот, кто защитит

Утро, которое не хотят встречать

Будильник зазвонил в шесть тридцать, и Даша подумала, не вышвырнуть ли его в окно. Мысль была соблазнительной — особенно учитывая, что окно выходило на второй этаж и будильник был старый, чугунный, с противным звоном, который резал тишину, как ножом по стеклу. Но девушка ограничилась тем, что хлопнула по кнопке и уткнулась лицом в подушку. Пять минут. Всего пять минут тишины — и тогда можно будет вставать.

Но пять минут растянулись в пятнадцать, и пришлось поднимать веки, которые казались чугунными — будто кто-то налил свинец под кожу, и теперь он тянул вниз с неумолимой тяжестью. Лучи утреннего солнца уже пробрались сквозь щель между шторами и путались в пшеничных кудрях, рассыпанных по подушке — золотые нити на белом хлопке, и если бы Даша рисовала этот момент, она бы назвала его «Утро, которое не хотят встречать». Она села, потёрла лицо ладонями, нацепила очки — без них мир превращался в размытую акварель, в которой очертания предметов плыли и сливались, словно отражения в луже после дождя — и поплелась на кухню.

Мама стояла у плиты, спиной к двери. Не оборачиваясь, она бросила через плечо:

— Доброе утро. Яичница на столе.

Голос ровный, без интонации, будто заученная фраза из автоматического ответчика. Даша села за стол, посмотрела на тарелку и почувствовала тошноту — не от еды, а от этой натянутой тишины, которая за последний месяц стала единственным способом общения в доме. Яичницу пришлось прожевать механически, запивая водой: организм требовал топлива, хоть аппетита и не было. Лицо матери — усталое, постаревшее на десять лет за последние недели — мелькнуло и исчезло за шкафчиком. Она доставала чашки, не глядя на дочь, и каждый стук посуды о столешницу звучал как маленький выстрел.

Когда-то по утрам мама пела — негромко, чуть фальшивя, но от этого пения кухня наполнялась теплом, будто кто-то зажигал невидимую лампу. Когда-то она садилась рядом, гладила по волосам, спрашивала, что снилось. Иногда они вместе смеялись над какими-то глупостями — над сном, в котором Даша летала на зонтике, как Мэри Поппинс, или над тем, как кот встопорщился от пылесоса. Это было в другой жизни — до того, как Даша посмела выбрать не ту дорогу. До того, как слово «художник» стало в их доме ругательством.

Отец уже ушёл на работу — рано, не попрощавшись, как делал последние три недели. Даша слышала, как хлопнула входная дверь, пока она ещё лежала в кровати. Раньше он заходил в её комнату, говорил «подъём, соня», щекотал за боком. Теперь — тишина и хлопок двери. Так звучит конец чего-то, что ещё недавно казалось нерушимым.

В ванной она долго стояла перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела девушка шестнадцати лет — высокий рост, среднее телосложение, кудрявые русые волосы, зелёные глаза, простые, неяркие. Ничего необычного, если бы не синяки под глазами — глубокие, с лиловым оттенком, от вечного недосыпа. Бессонные ночи, проведённые наедине с мыслями, которые будто сжирали изнутри, — вот что их нарисовало. Даша провела пальцами по тёмным кругам и подумала, что могла бы нарисовать автопортрет: девушка с синяками вместо теней, с улыбкой, которую забыла дома.

Она любила рисовать — это было единственное, что по-настоящему грело. Карандаш в руке, чистый лист, и мир на минуту становился послушным: линии ложились ровно, тени падали куда нужно, всё имело смысл. На бумаге она могла быть кем угодно — сильной, смелой, незаурядной. Могла рисовать миры, в которых не было жестокости, в которых люди слышали друг друга. Но бумага оставалась бумагой, а жизнь — жизнью.

Родители же хотели, чтобы она шла в медицину. «Художник — это не профессия», — сказал отец три недели назад, и с тех пор они почти не разговаривали. Мать заняла нейтральную позицию, что было ещё хуже: нейтралитет в семье — это тихое предательство, замаскированное под благоразумие. Даша видела, как мать смотрит на отца — выжидающе, осторожно, будто боялась сказать лишнее слово. Видела, как та сжимает губы, когда Даша упоминает рисование, как отводит взгляд. Мать не была злой. Она была трусливой. А трусость в семье ранит не меньше злости — просто тихо, незаметно, отравляя по капле.

Даша плеснула в лицо холодной водой, нанесла лёгкий макияж — чуть тонального крема, чтобы скрыть синяки, каплю туши — и вышла из дома.

Улица встретила её щебетанием птиц и мягким светом ранней весны. Изящно, красиво — но Даша не заметила. Она вставила наушники, включила плейлист на случай и зашагала к школе быстро, почти переходя на бег. Вечно боялась опоздать, хотя на самом деле ей вообще не хотелось никуда идти: чем раньше она придёт, тем больше времени придётся провести с одноклассниками, которые за последний месяц превратились в стаю.

Дорога от дома до школы занимала минут двадцать пешком. Отец мог бы подвезти — машина стояла в гараже, и ему по пути. Но когда Даша однажды попросила, он даже не оторвался от телефона:

— Двадцать минут пешком. Это не расстояние. Я не собираюсь тратить своё время на то, что ты можешь сделать сама.

И это при том, что многих её одноклассников отцы подвозили до школы, даже если тем нужно было идти всего пять минут. Даша постаралась перекрыть эти мысли музыкой, но знала: от себя не убежать. Песня сменялась песней, а горький осадок оставался.

Весна была в самом разгаре — появлялась первая, девственная зелень, робкая и нежная, словно мир заново учился дышать после зимы. Даша машинально отметила про себя, как красиво ложится свет на мокрый асфальт — блестящие разводы, в которых отражалось небо. Привычка художника: замечать красоту даже тогда, когда внутри всё серое. Она бы остановилась, достала бы блокнот, если бы не опаздывала. Но опаздывала — и шла дальше, сохраняя картинку в памяти, как сохраняют любимую фотографию в альбоме, к которой возвращаются потом, когда становится совсем тоскливо.

За внутренними рассуждениями она и не заметила, как дошла до школы. У крыльца толпилось огромное количество людей — гул голосов, смех, хлопанья по плечам. Даша вздохнула, поправила лямку рюкзака и направилась в эту толкучку, ощущая себя персонажем, который входит не в свою сцену.