Томкино синее море

Глава 1

Тома осторожно спускалась по решётчатым железным ступеням. Воздух у воды был густым, пахло тиной, мокрым песком. С заводских труб за рекой тянуло чем-то химическим, сладковато-тошнотворным, но Тома привыкла и уже не замечала этой вони, как не замечают люди запаха собственного дома. Она спустилась по ступенькам до самого низа, где к бетонным плитам лепилась зелёная, склизкая борода водорослей, и села на корточки, подобрав подол платья.

Река тяжело перекатывалась в своём бетонном русле. У самой стенки плескалась мелкая рябь, намывая полоски серого пенистого сора. Солнце уже висело над самым горизонтом, и тени от перил падали на воду длинными косыми полосками.

Тома разглядывала мусор, намытый волнами. Тут были обрывки каких-то сетей, полиэтиленовые кульки, похожие на медуз, обломок доски с торчащим ржавым гвоздём, целая куча пластиковых мятых стаканчиков, красная погнутая крышечка от «Кока-колы» и ещё масса всякой дребедени. И среди всего этого мусора, в ложбинке между бетоном и намытой песчаной косой, лежала стекляшка.

Сначала Тома подумала, что это просто бутылочный осколок, каких тут было полно — зелёных, коричневых и прозрачных, больших и маленьких, острых, как бритва. Но этот был ярко-синим.

Она протянула руку и подцепила его пальцами. Стекло наощупь оказалось неожиданно тёплым, и было совершенно гладким, словно отполированным. Тома обтёрла его краем подола и покрутила перед глазами, с любопытством рассматривая свою находку. Цвет был очень красивым, такого насыщенного кобальтового цвета, какой бывает только в самых глубоких снах или на картинках про далёкие южные моря. Она поднесла осколок ближе к глазам и взглянула сквозь стекло на мир.

Небо сразу стало тёмным, как перед грозой. Бетонные стены набережной были теперь похожи на очертания подводных скал, поросших кораллами. А солнце, на которое она решилась поглядеть сквозь осколок, перестало быть просто раскалённым шаром. Оно словно превратилось в огромный светящийся цветок, распустившийся в толще воды, и лепестки его дрожали, уходя в глубину и постепенно истончаясь и бледнея.

И там, в этой глубине…

Сначала ей показалось, что это просто игра света, солнечный блик, что запутался в синем стекле. Тома затаила дыхание, всматриваясь в стекло напряжённым глазом и приоткрыв рот от сосредоточенности.

Там, внутри стекла, плыла русалка. Как будто парила. Длинные волосы струились за спиной, таяли в толще воды, словно дым. Руки были вытянуты вдоль тела, и Тома отчётливо разглядела рыбий хвост вместо ног. Он медленно изгибался, толкая тонкую, полупрозрачную фигурку всё дальше, в самую сердцевину огненного цветка.

Тома даже шевельнуться не могла, боясь, что волшебное видение вот-вот растает. Ей показалось, что русалка обернулась и улыбнулась ей. Лицо было неразличимо. Тома не видела этой улыбки, но чувствовала её кожей, каждой клеточкой тела.

Над головой, где-то наверху, резко закаркали вороны. Тома вздрогнула, отняла стекло от глаза и тут же зажмурилась, ослеплённая солнечным сиянием. Когда она открыла глаза, река опять была скучной, серой, снова вокруг пахло тиной и мазутом. Вороны расселись на перилах, чистили перья и поглядывали на неё чёрными бусинками глаз. Одна, самая наглая, спрыгнула на ступеньку и засеменила боком, косясь на блестящее стекло в Томкиной руке.

— Кыш! — шикнула на неё Тома и быстро спрятала осколок в карман олимпийки.

Карман был дырявый, но стекло она зажала в кулаке и так и держала, то и дело ощупывая пальцами гладкие края.

Подниматься по лестнице с её высокими ступенями всегда было труднее, чем спускаться. Между решётками ступеней было видно, как внизу плещется вода. Тома шагала медленно, держась за перила одной рукой, а другой — прижимая к бедру карман, чтобы не выронить нечаянно сокровище.

Поднявшись на набережную, Тома быстро обтёрла об куртку замёрзшую ладонь, покрытую рыжими хлопьями ржавчины. Пальцы пахли железом, как старый ключ, пролежавший в сырости много лет.

Солнце почти село, и сразу похолодало. С пустыря потянуло полынной горечью. Загудел тепловоз, потянул составы через мост, и гул этот долго висел в воздухе, смешиваясь с карканьем ворон и плеском тёмной речной воды.

Тома побежала домой в сгущающихся сумерках.

Папа уже вернулся с завода, сидел в кухне и читал газету. Перед ним на столе стояла полупустая тарелка с гречневой кашей, которую Тома варила вчера, и чашка с чаем.

— Ты где шлялась, доча? — добродушно спросил папа, бросив на неё короткий взгляд.

— Да так, нигде, — ответила Тома. — Просто гуляла.

Папа ужасно не любил, когда она ходила к реке. Он твердил ей, что там скользкие плиты, все заросшие водорослями: можно поскользнуться и упасть в воду. Ещё он пугал её тем, что в бетонных расщелинах между плитами полно ржавой арматуры, о которую можно пораниться, что там куча битого стекла и шастают бездомные собаки. Но речка с её закованными в бетон берегами всё равно манила Тому к себе.

Она быстро юркнула в свою комнатку, не дожидаясь, чтобы папа начал расспрашивать дочку о её гульках. Плотно притворила за собой дверь и выдохнула, переводя дыхание.

Комната у неё была крошечная, с чайную чашку, но Томе хватало. Тахта у радиатора, под окном с фиалкой на подоконнике — письменный стол, справа от него высилась часть чехословацкой стенки, где за стеклом стояли все её самые любимые книги: Джек Лондон, Жюль Верн, Майн Рид и многие другие из «золотой рамки». А ещё — шесть бегемотиков, семь акул и два пингвинчика из Киндеров.

У неё не было ни телека, ни приставки. Даже видика не было. Старый «панасоник» сломался года полтора назад, папа отнёс его в мастерскую, но воскресить его там не смогли.

— Если из техники вышел дух в виде белого дыма, то реанимации она не подлежит, — отшутился папа тогда.

Так что видика больше не было, хотя кассеты оставались. Они до сих пор стояли в зале, в серванте.

Тома упала на кровать, пружины жалобно скрипнули. Достала из кармана стекло. Оно было в пыли, каких-то ворсинках. Надо отмыть.

Мимо кухни она прокралась в ванную (папа как раз углубился в чтение газеты) и открыла кран. Он сперва кашлянул, как старик, выплюнул в раковину струйку рыжевато-ржавой жижи. Однако потом вода полилась обычная, холодная. Тома осторожно тёрла осколок, смывая серый налёт, песок и мелкие соринки, и стекло в воде становилось ещё красивее. Тома любовалась переливами цвета, и вдруг краем глаза заметила, как в глубине что-то метнулось. Она отдёрнула руку из-под водяной струйки и уставилась испуганно на мокрый осколок.

А там было пусто. Только синяя толща, чистая и прозрачная.

Сердце оборвалось и ухнуло в пятки. Где русалка? Неужели смыла?! Неужели вода из ржавых труб, пахнущая хлоркой и железом, убила её, растворила? Тома часто заморгала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Лампочка над головой горела жёлтым скучным светом. В кухне глухо тарахтел холодильник. Всё было таким обычным. Какое тут может быть море, какие русалки?

Тома смотрела на пустое стекло, в носу щипало от подкатывающих слёз. Медленно-медленно она подняла стекло к этому скудному электрическому свету, молясь про себя: «Будь там! Пожалуйста, пожалуйста, пусть мне не показалось! Пусть она будет там!»

И она была там. В плоском свете лампочки её стало почти не видно, она сливалась с тенями в глубине. Но когда свет прошёл сквозь синее стекло, преломился и рассыпался на тысячи мельчайших искр, силуэт проступил снова. Русалка плавала в своём океане. Медленно, словно дразнясь, она описала круг, взмахнула хвостом и снова ушла на глубину.

Тома всхлипнула. Комок в горле растаял, уступив место такой огромной, распиравшей грудь радости, что хотелось смеяться в голос, прыгать, кричать папе: «Смотри! Она есть!» Но она сдержалась, лишь прижала стекло к губам.

Папа в большой комнате за стеной уже храпел, бедный, забыв погасить свет на кухне. Полоска жёлтого света падала в коридор, выхватывая из темноты отцовские рабочие ботинки и старые Томкины заношенные кеды рядом. Она щёлкнула выключателем и в потёмках прошла в свою комнату, стараясь не шуметь, чтобы не будить до смерти уставшего за день папу.

Тома залезла с ногами на кровать, поверх байкового одеяла. Посидела немного, глядя сквозь стекло на тусклую лампочку за окном. Фонарь во дворе давно разбили, и светилась только одна лампочка над подъездом в доме напротив, окружённая ореолом мошкары. Русалка всё плавала, не уставала, и в этом бледном свете она была похожа на сон, на что-то совершенно невозможное в этом мире.

Счастливо вздохнув, Тома спрятала стекло под подушку и легла на спину, глядя в потолок, где скользили бесшумно тени от редких машин, проезжавших по улице. Сквозь тонкие стены было слышно, как за стеной кашляет и ворочается во сне папа, как скрипит его кровать, как где-то на лестнице мяукает кошка. Слышно было, как за окном шелестит листва тополей.

Всё было обычным, будничным, но под подушкой лежало чудо. Лежал целый океан с его тайной. И океан этот был только её, лишь для неё одной. Никто не мог у неё его отнять.

Тома улыбнулась в темноту и провалилась в сон. Она видела море. Оно плескалось у самых ног, и волны набегали на песок — не серый, речной, а белый и мелкий, как сахарная пудра. А в воде, совсем рядом, резвилась русалка. Она подплыла совсем близко, протянула руку и погладила Тому по щеке прохладной, мокрой ладонью.

На кухне всё так же тарахтел старый холодильник. Где-то далеко лаяли собаки. Но Тома ничего этого не слышала. Она была далеко — в своём синем море.