Только не трогать

"Ведь и тьма - это подлинный опыт".

Ларс Свендсен

* * *

- У тебя ровно одна минута на объяснение, - он равнодушно скользит по мне взглядом.

Я сглатываю комок в горле, переминаюсь с ноги на ногу и нервно скрещиваю пальцы.

- Ну? - низкий, чуть хриплый голос пробирает до мурашек.

Понятия не имею, в чем дело, но мне очень страшно, и от страха чувства обостряются. Даже на расстоянии улавливаю древесно-пряный аромат мужского парфюма, он горечью оседает на языке. Цепляюсь за детали, будто это поможет унять дрожь в коленях.

Кабинет просторный, наполнен светом, только теплоты в нем нет. Строгое монохромное пространство. Безликие цвета.

Черное: стол, стеллаж, диван. И кресло, в котором он сидит.

Белое: потолок. Серое: стены и пол.

Перевожу взгляд на стол: телефон, планшет и стопка распечаток - опять черное, серое и белое. Какая ирония: мой темно-серый костюм и очки в черной роговой оправе отлично вписываются в интерьер.

Позади стола - панорамное окно. По стеклу ползет букашка: отчаянно ищет выход, хочет туда, где паутинки в прозрачном воздухе, блеск на охристых листьях и свобода. А здесь воздух кажется тяжелым, гнетущим. От этих мыслей становится еще хуже.

Марк Майер разглядывает меня так, как я - букашку.

Мужчина с ледяным взглядом и таким же сердцем. Хотя и хорош собой, тут не поспоришь: выглядит, словно потомок аристократического рода. Когда я читала «Гордость и предубеждение», именно так и представляла мистера Дарси: высокий рост, тёмные волосы, правильные черты лица. Только вот владелец «Майер Паблишинг» - такой сноб и циник, что Дарси и не снилось. И есть в его облике что-то порочное, даже хищное.

Хочется сбежать. Навсегда забыть и этот голос, и этот взгляд, но я должна немедленно взять себя в руки, иначе всё рухнет.

- Тридцать секунд, - Майер начинает стучать пальцами по столу. Этот звук болезненно отдается в сердце, и внезапно оно начинает биться в такт ударам - как тяжелый часовой маятник, приближающий мой конец.

А потом я замечаю на правой руке Марка небольшой бугорок. У меня тоже такой есть: не научилась в детстве правильно держать ручку, вот и заработала мозоль. Непроизвольно к ней прикасаюсь - такая шершавая по сравнению с гладкой кожей вокруг! Почему-то это приводит меня в чувство, и наконец я отвечаю, хотя голос звучит странно - незнакомо, приглушенно.

- Не п-понимаю, о чем в-вы.

От волнения я иногда заикаюсь и очень стесняюсь этого, но сейчас заикание мне даже на руку - можно потянуть время, чтобы получить хоть какую-нибудь зацепку.

И я её получаю: Марк кивает на распечатки.

Что там такое? Надо бы подойти ближе.

Пересиливая себя, делаю шаг к столу. А потом еще один. И еще. Теперь можно рассмотреть текст.

Что за?..

От увиденного меня бросает в жар.

_________

Уважаемые читатели бесплатно, сейчас здесь размещена только сокращенная версия книги. Кроме того, в этой книге ОТКРЫТЫЙ ФИНАЛ.

Если вы не любите открытые финалы, пожалуйста, не читайте!

- К-как…

- …это оказалось у меня? - при слове «это» Марк поднимает двумя пальцами лист из стопки и машет им в воздухе.

До сегодняшнего дня глава «Майер Паблишинг» ни разу не разговаривал со мной. Вряд ли он вообще знал о моем существовании. Конечно, хочется выяснить, как «это» оказалось у него, но теперь я еще больше растеряна.

- Я объясню, - продолжает Майер, даже не подумав меня выслушать, - но сначала ответь на вопрос. Что. Ты. Забыла. В моем кабинете.

На вопрос это совсем не похоже. Фраза словно рубит на части: теперь у меня трясутся не только коленки, но и руки. Прячу их за спину.

Камеры. У него в кабинете есть камеры! А говорили, что нет. Ох, зачем я полезла в его кабинет, о чём только думала? Да ни о чем, мозг тогда словно отключился.

Один опрометчивый шаг - и вот я лечу в пропасть.

- П-простите…

Что же  делать? Мысли скачут, как шарик на колесе рулетки. Сейчас от моего ответа зависит, выиграю я или проиграю. Или у Майера выиграть невозможно?

- Это все н-нечаянно вышло. Из-за… Богдана, - наконец решаюсь я. А потом добавляю, - Савицкого.

Хотя уточнение тут явно лишнее.

- Нечаянно? - Майер прищуривается и опять нетерпеливо барабанит по столу. - Ну-ну, продолжай.

А что продолжать? О Богдане я могла думать днями и ночами. Но не говорить. И уж точно - не с Майером. Поэтому я молчу.

- Значит, очередная сумасшедшая фанатка Богдана, - делает вывод Марк. - Или… не просто фанатка?

В эту секунду я понимаю:  Марк знал, что я делала в его кабинете. Хотя и не догадывался о мотивах этого поступка. Это неудивительно: я и сама не могла их до конца осознать.

В голове возникает картинка: несколько дней назад я заканчиваю работу - как обычно, позже всех. Днем первый этаж напоминает муравьиную ферму, а вечером можно расслабиться: побродить по пустынному офису, потрогать шероховатую поверхность светлых стен или глянцевую бумагу на рекламных постерах.

Люблю ритуалы, они дарят иллюзию могущества. Словно ты можешь что-то контролировать. А мне так нужна уверенность, особенно теперь!

Уходить последней - один из ритуалов. Перед уходом я мою руки, но позавчера туалет на моем этаже не работал. Я поднялась на этаж выше и заметила, что дверь в кабинет Майера приоткрыта - возможно, уборщица забыла ее запереть.

Дальше всё как в тумане:  я проскользнула в кабинет и подергала все ящики стола. Заперто. Потом на улице раздался какой-то хлопок, похожий на выстрел (позже выяснилось, что под окнами разломилось большое дерево). Я вздрогнула, пришла в себя и выбежала в коридор.

Как это выглядело со стороны, понятно даже ребенку: Майер решил, будто я - шпионка.

И всё из-за Богдана.

Богдан Савицкий - самый известный и самый таинственный писатель в стране: никаких интервью, страниц в соцсетях, личных сайтов. Лишь пара фотографий и одно видео.

Как ни странно, это совсем не мешает его популярности, даже наоборот: выход каждой книги - большое событие, а подготовка к печати - чуть ли не таинство. Почему-то Богдан доверяет только Майеру, хотя многие издательства мечтали бы заполучить рукопись, а журналисты - любую информацию о ней.

Конечно, после моего вторжения Марк приказал проверить и меня, и мой рабочий компьютер. Где нашел «это».

Кошмар. Столько усилий прилагала, чтобы стать незаметной! А в итоге оказалась в центре скандала и стою теперь перед человеком, от которого стоило бы держаться подальше даже в лучшие времена.

- П-простите, я… ничего плохого не хотела, - бормочу еле слышно. - П-просто так долго ждала выхода новой книги, а на днях услышала случайно…  будто вы получили рукопись. Моему п-поведению нет оправданий. Но я не шпионила, как вы, наверное, п-подумали. Это была ошибка, но не п-преступление.

- То есть ты решила: залезешь в мой кабинет, а там - новая рукопись Савицкого? Лежит в открытом ящике стола?

Когда он произносит это вслух, мой поступок кажется еще более глупым. А ведь Майер ненавидит глупых людей. Значит, меня в любом случае ничего хорошего не ждет.

- Мне вот стало интересно… - Марк вдруг достает из какой-то папки новые листы, пробегает по ним взглядом, затем убирает обратно и снова пристально смотрит на меня.

- В твоем резюме сказано, что ты окончила университет с красным дипломом, верно?

- Д-да.

- Диплом, надо полагать, красный от стыда за свою обладательницу?

От этого язвительного замечания мои щеки пылают еще сильнее.

- П-простите. Я совершила ошибку.

Невыносимо. Чувствую себя такой беспомощной, ничтожной. Ненавижу себя за то, что приходится повторять эти дурацкие извинения.

Но еще больше ненавижу Майера.

- Ошибку совершил тот, кто принимал тебя на работу, - сухо откликается он. - Я еще с этим разберусь, но сначала кое-что проясним. Напомни, сколько раз ты подавала нам резюме?

Думаю, он прекрасно знает ответ на этот вопрос. И уже всё решил. От моих слов ничего не изменится, но всё-таки я отвечаю.

- Три раза.

Теперь я зла настолько, что перестаю заикаться.

- И на третий раз тебе наконец удалось дойти до тестовых заданий, которые ты проходила…

- ...четыре месяца.

- Надо же, сколько упорства! И всё ради того, чтоб потом в рабочее время заниматься… этим? - он в очередной раз кивает на злополучные листы.

Марк Майер, хватит уже издеваться. Не тяни, сделай то, ради чего всё это затеял.

Я смотрю на него в упор, однако, он молчит. Всегда любила тишину, но сейчас она невыносима. И нервы сдают окончательно:

- Вы увольняете меня?

После этого вопроса он снова прищуривается. А дальше происходит уж совсем неожиданное.

Марк поднимается с кресла, обходит стол и садится на него.

Теперь между нами не больше метра - кажется, я даже могу видеть в черных глазах свое отражение: прядь волос выбилась из прически, верхняя пуговица пиджака расстегнулась. Хочется отступить назад, но вместо этого я поправляю очки, облизываю пересохшие губы и подрагивающими пальцами пытаюсь застегнуть пуговицу.

- София, - неожиданно Майер называет меня по имени. Произносит его мягко, но с нажимом - каждую букву я ощущаюпочти как физическое прикосновениеи невольно вздрагиваю. - Напомни, пожалуйста, каких принципов придерживается наша компания?

К чему этот вопрос? И как на него отвечать? Я знаю про Аджайл Манифесто и даже видела распечатки на столе директора по стратегии: «Планирование Аджайл-проектов с помощью диаграммы Гранта», только ничего в этом не смыслю. Он про это спрашивает?

- Аджайл? - уточняю я.

Майер кивает.

Основные принципы Аджайл висят почти у каждого рабочего стола, поэтому я начинаю отвечать - прямо как прилежная студентка на экзамене.

- Первое: люди и взаимодействие между ними важнее процессов и инструментов. Второе: готовность к изменениям важнее приверженности первоначальному плану. Третье…

- Достаточно, - перебивает Майер. - Итак, София, что из этого следует?

В солнечном сплетении начинает неприятно ныть: я понятия не имею, что из этого следует, но возникает предчувствие, что ничего хорошего.

- Мы ценим своих сотрудников и всегда даем им возможность исправить свои… гм… ошибки, - продолжает Майер, а потом встает со стола, возвращается на место и снова стучит пальцами - теперь по листам. - Поэтому… перепиши это, София. Переделай так, чтоб мне понравилось. Если мне понравится, ты подготовишь бриф и презентацию, мы обсудим их на редсовете, а потом издадим твою книгу.

- Что?.. - еле слышно выдыхаю я.

- Думаю, четырех недель тебе хватит. Всё, можешь идти.

После небольшой заминки я послушно киваю, направляюсь к выходу и только потом осознаю, что последние фразы он произнес по-немецки. Но в резюме не сказано, что я знаю немецкий. Значит, он покопался и в моем прошлом.

Что еще он там нашел?

С трудом спускаюсь по лестнице на первый этаж - кажется, что к каждой ноге привязали по гире. И к шее - тоже.

Возвращаюсь на рабочее место и пытаюсь завершить незаконченные дела: заполняю график подготовки оригинал-макетов, оформляю крайние полосы у книги, проставляю индексы, копирайты, пишу аннотацию.

Но теперь всё сбилось. Всё наперекосяк. Всё бессмысленно.

Меня накрывает тягучее ощущение бессилия. Тяжело дышать. И трудно трудно трудно сосредоточиться.

Время от времени я поднимаю голову и смотрю на кабинет Майера. Издательство занимает два этажа. Первый, где сидит большинство сотрудников - опен-спейс, большое пространство, разделенное лишь перегородками.

С каждого места можно видеть лестницу на второй этаж и три кабинета - исполнительного директора Александра Кадирова, генерального директора Влада Бершауэра и Марка. Триптих, створки которого сейчас закрыты. Надеюсь, так всё и останется, пока я не уйду домой.

Обычно Майер не выходит после обеда. Хотя теперь всего можно ожидать.

«Перепиши это. Переделай так, чтоб мне понравилось».

В подобную чушь не поверит даже школьник.

Издательство Майера работало в премиум сегменте. «Наша цель - нести изюм в творожные массы», - внушали новичкам с первого дня работы.

«Новый реализм, онтологический пессимизм, параметры современных нарративных структур», - вот о чём говорили на редсоветах. И после этого он заявляет, что вынесет на обсуждение книгу в самом презираемом им жанре? Бред.

Я прекрасно понимала: моя рукопись - любовный роман - ужасна. И никому не собиралась ее показывать. Никогда. Даже мысль об этом вызывала панику.

Просто мне нужно было как-то снимать напряжение на работе, иначе я начну делать разные странные вещи.

Щелкать мышкой четное число раз.

Ставить симметричные жирные точки на стикерах.

Постоянно мыть руки.

Роман помогал хоть ненадолго спрятаться от мира. Хорошая терапевтическая техника, я об этом в одной из книг по психологии прочла. Работала я, кстати, в гугл-доке, а после обязательно чистила куки. Как нашли файл, непонятно. Неужели я где-то допустила оплошность? Впрочем, это уже не имеет значения. Важно другое.

«Думаю, четырех недель тебе хватит».

Марк Майер оказался еще хуже, чем я думала. Тихого увольнения ему недостаточно, он решил выгнать меня с шумом, опозорив перед всеми.

Конечно, я не позволю ему этого сделать. Не будет никакого брифа, не будет редсовета.

Скорее всего, и Богдана в моей жизни теперь не будет.

Но всё же… у меня еще есть в запасе четыре недели.

Четыре недели надежды на чудо.

Кажется, это самый длинный рабочий день в моей жизни. Больше нет сил здесь находиться.

Ответредактор, помощником которого я работаю, сейчас в отпуске на Бали, однако требует ежедневных отчетов. Выслав ей файл, я отпрашиваюсь с работы, выключаю компьютер и выхожу на улицу.

Я никогда не езжу на общественном транспорте: до офиса добираюсь на такси, а обратно иду пешком. Шесть километров, около часа ходьбы. Пешая прогулка - один из способов отвлечься, главное - как можно быстрее пройти несколько шумных проспектов.

Магазин одежды, ликвидация коллекции. Мини-маркет. Здание университета, белая лепнина уродливо выпирает на розовом фасаде. Светофор. Железная урна, из которой торчит букет засохших хризантем. Черно-белый бордюр (на черное не наступать). Три кофейни подряд и ресторан быстрого питания. Запах картошки-фри смешивается с чем-то кислым, хочется зажать нос.

Толпы-толпы-толпы людей. Хмурые и усталые, с сумками, пакетами и рюкзаками.

Рычание машин и натужный автобусов. Громкие звуки, отражаясь в зеркальных фасадах зданий, наполняют тело неприятной вибрацией, и я ускоряю шаг. Полчаса пытки и, наконец, передышка: городской парк. Здесь воздух наполнен запахами травы и цветов. Чудесный воздух, живой.

Начало осени - самая любимая пора. Пестрые листья еще не потеряли яркости, небо такое чистое, глубокое.

Я нахожу уединенную скамейку, застилаю ее рекламной газетой, прихваченной по дороге, и присаживаюсь. Солнце медовыми потоками липнет к лицу и жарко растекается по телу, но внутри всё равно холодно и пусто. Хочется завернуться в шорох хрустящей листвы и заснуть до утра. А потом проснуться и понять: то, что случилось сегодня, было лишь страшным сном.

Зажмуриваюсь и думаю о Богдане. Когда мне плохо, я всё время о нём думаю. Вспоминаю день нашего знакомства.

Наверное, у каждого человека есть день, который делит жизнь на до и после.

А у меня это был вечер, душный августовский вечер.

Бабушка тогда захотела фисташкового мороженого, и мне пришлось идти за ним две остановки от дома.

Двери торгового центра открывались и закрывались  хрипло и натужно, словно пасть гигантского больного чудовища. Хоть я и была уже взрослой - перешла в десятый класс, - всё равно боялась этих дверей. Хотелось проскользнуть мимо как можно скорее, и в тот раз я так спешила, что споткнулась, и у босоножки лопнул ремешок.

Пришлось ковылять к зоне отдыха - превращать босоножки в шлепанцы.  А потом, на одной из деревянных скамеек, я увидела этот роман. Сверху лежал листок: «буккроссинг». Это означало, что я могу взять книгу, а потом оставить взамен любую другую. Обложка - алое пламя на черном фоне - меня привлекла, поэтому я сунула томик в сумку.

Когда возвращалась назад, хлынул ливень. Забежав под козырек автобусной остановки, я уставилась на огни развлекательного центра. В верхней части фасада огромные буквы мигали разноцветными всполохами, словно внутри взрывались фейерверки. А в нижней алые узоры тонули в тяжелых сумерках. Почему-то я вспомнила:алое и черное. Достала книгу и прочла под тусклой подсветкой уличного фонаря:

«Временами  кажется, что моя душа похожа на комнату, обитую пробковым деревом».

Прочла и тут же забыла и про ливень, и про тающее мороженое, и пропоследствия, если я задержусь, и бабушка рассердится. Я читала страницу за страницей и очнулась лишь тогда, когда звук тормозов какой-то машины прорезал воздух рядом с остановкой.

Тогда я закрыла роман, положила его в сумку и сделала то, чего не делала никогда, даже в детстве: сняла босоножки и пошла под дождём босиком, жадно глотая запах прибитой тяжелыми каплями пыли.

Я знала точно: с этой секунды мой мир не будет прежним.

Я больше не одинока. На свете есть еще один человек, который думает так же, как и я. Чувствует то же, что и я.

Я нашла родственную душу, свою «ракушку».

Мир полон лжи и фальшивых ценностей. Стирание чувств, утрата лиц. “Я” навсегда заточено в безликих гаджетах.

Люди врут друг другу и самим себе. Каждый хочет казаться лучше, не зря же придумали столько фильтров для фотосъемок. А еще раньше была ретушь. Думаю, при возможности люди ретушировали бы всё вокруг, в особенности - своё прошлое и настоящее.

Где-то прочла: настоящие мы никому не нужны. Но как знать, правда ли это, если постоянно бежишь от себя? Честно говоря, я не лучше других, такая же трусиха.

А Богдан честен всегда. Умеет чувствовать глубину в простых вещах. Видеть красоту даже в уродстве. Я бы никогда не смогла написать что-то стоящее, ведь всё, что я знаю о жизни, невозможно выразить словами.

Он- мог.

И при этом не был правильным или идеальным. Просто самым подходящим для меня. Каждая строчка находила отклик в душе, заставляла сердце биться быстрее, а землю вращаться медленнее.

Раньше я ходила в художественную школу и нам рассказывали о магическом измерении, которое обретают полотна экспрессионистов за счет искажения пространственной перспективы.

Для меня магическим измерением стали книги Богдана.

Я любила читать их по ночам, под одеялом, при свете фонарика. Тихий шелест страниц был похож на шепот - казалось, Богдан разговаривает со мной, поддерживает в трудные минуты. Порой он тоже страдал - от невозможности до конца познать, почувствовать, увидеть. Но всё помогал мне сохранить себя - ту часть, которую еще можно было сохранить. А я гладила станицы и разговаривала с ним, мечтая: когда вырасту, мы познакомимсяпо-настоящему. Иногда засыпала в обнимку с романами.

Временами мне снился кошмар: будто я упускаю что-то важное. Словно эти книги - фрагменты фильма, который я никогда не смогу посмотреть целиком. Становилось жутко, но потом наступало утро, и страх рассеивался.

Я делала всё, чтобы приблизить свою мечту, даже смогла устроиться в «Майер Паблишинг» - место, где мы могли бы встретиться. Кстати, на единственном видео в сети  Богдан выходит из здания издательства. Тридцать восемь секунд, кто-то снял тайком. Одет он там по-простому: в джинсах и чудесной клетчатой рубашке. Волосы тоже светлые, слегка вьются, а глаза какого цвета, не разобрать. Я этот ролик сотни раз посмотрела.

Правда, работа далась мне нелегко, и дело вовсе не в тестах. Как сейчас помню первый день в «Майер Паблишинг»: в груди - мучительный жар, а руки и ноги - ледяные. Дышать тяжело, в глазах темнеет, в висках стучит, спина покрывается липким потом, - так всегда бывает, если вокруг много незнакомых людей. Целый месяц мучилась, затем немного привыкла. К тому же стала книгу писать - помогало.

Главное, что издательство находилось недалеко от дома, это определенно являлось счастливым знаком. Говорили, Богдан приезжает туда несколько раз в год.

Я чувствовала: стоит нам хоть раз поговорить, он меня обязательно полюбит.

Ведь любовь - это когда душа встречает душу. Мы встретимся и перестанем блуждать в вечной темноте. Наступит другая жизнь, где плоское станет объемным, аограниченное - безграничным.

Мы будем жить в маленьком домике на берегу моря. Сидеть под звездным небом, слушать пение ночных птиц. Чувствовать каждую крупинку песка под ногами, каждую молекулу воздуха, и бесконечно отражаться друг в друге.

Только теперь на пути к моей мечте стоит Марк Майер. И хочет всё сломать.

Но я не должна ему этого позволить, ведь склеить себя обратноеще разуже не получится.

Не должна не должна не должна.

Стоит подумать о Майере, как настроение снова портится.

Четыре недели, которые он мне отмерил - условность. Эту книгу нельзя переписать, чтоб ему понравилось, - ни за месяц, ни за год. Я знаю: Майер устраивал на редсоветах жуткий разнос даже хорошим книгам. Точнее, редакторам, которые эти книги предложили.

Не кричал, нет. Но отпускал такие ядовитые замечания, что редакторы не знали, куда деваться.

А тут зачем-то дал месяц, хотя избавиться ему от меня так же просто, как мне - смахнуть сухой кистью хлопья потали*. Почему он так поступил?

Точка отсчета становится многоточием.

Я поднимаюсь со скамьи, еще немного гуляю по парку, а потом направляюсь домой.

Старая кирпичная пятиэтажка находится на небольшой возвышенности: бабушкино наследство.

Бабушка говорила: с высоты наш дом похож на ключ, а мне он напоминает лабиринт Минотавра: семь открытых дворов и в каждом - разное количество подъездов с непохожими планировками. Я живу в двенадцатом подъезде. Фасад недавно отремонтировали, но мой четвертый блок до сих пор хранит следы пушечных выстрелов времен войны.

Во дворе сосед пилит доски. Опилки попадают на лохматую дворнягу, которая вертится рядом. Из открытого окна на первом этаже доносится громкая музыка и грубый смех подростков.

Скорее бы домой. Не успеваю войти в подъезд, как меня окликает детский голосок:

- София!

Тезка в желтом сарафане словно маленькая канарейка летит ко мне со стороны детской площадки. Светлые кудряшки прилипли ко лбу, рот измазан чем-то желтым в цвет сарафану.

- Соня, стой!

Соня, полное имя которой по документам Софья (а не София, как у меня), резко тормозит и ждет у кромки дороги свою мать - мою соседку Марину.

Вместе они подходят ближе, в руках у Марины - переноска, в которой шевелится и мяукает белый клубок.

- София, смот`ий, что у меня тепей есть! - Соня тычет пальцем в переноску. - Шумийка.

- Что? - переспрашиваю я и смотрю на Марину.

На соседке - облегающее платье в полоску, похожее на мужскую рубашку. Карманы на груди, густо обшитые серебристыми пайетками, делают фигуру еще более грузной.  Густые тени на веках и плотный слой тонального крема наводят на мысли о театральном гриме. После развода Марина стала вести себя странно: постоянно машет руками и жеманно смеется. А еще коротко подстриглась и покрасила волосы в красный цвет.

- Шумилка, так мы ее назвали, - она поднимает переноску до уровня моих глаз, а потом ставит ее на землю и взмахивает руками. - Выпросила всё-таки котёнка, представляешь, какой дурдом меня теперь ждёт? Ох! Но как хорошо, что мы сейчас встретились! - Марина наклоняется ближе и спрашивает шепотом, - ты не могла бы посидеть сегодня с Соней пару часиков? А то… понимаешь, появились важные дела.

Дела Марины я понимала очень хорошо. Точнее, после развода у нее было одно дело - искать нового мужа. Время от времени она приглашала кандидатов домой ипроводила испытания, а я в это время сидела с девочкой.

- Хорошо, - отозвалась я. С детьми мне легче, чем со взрослыми.

А вот Майер детей не любит.

«Дети - это преступление или наказание?» - вот что он однажды заявил. Не публично конечно: я подслушала его разговор с Владом Бершауэром на корпоративе.

И это - не единственное, что я тогда подслушала.

- Слушай… а ты что с волосами сделала? - прерывает мои раздумья Марина. - Так красиво блестят! Ламинирование?

Волосы у меня темные, на солнце всегда блестят.

- Просто свет так падает.

- А-а-а. А как дела на работе? Тебя еще не повысили?

- Нет.

- Жаль.

Я малодушно киваю, делая вид, что мне тоже жаль.

Почему-то люди считают тебя ничтожеством, если ты не имеешь амбиций. Например, желания прославиться любой ценой. Богдан в одной из книг писал: порой жажда признания заменяет людям истинные желания.

А я никогда такого не хотела - жизни напоказ. Хотела тихого счастья. Заниматься любимым делом - писать картины. Жить с любимым мужчиной. Вместе с ним познавать новое. Глупо? Ну и пусть. Думаю, в этом мы с Богданом тоже похожи, не зря же он прячется от людей.

- Соня, ты что делаешь? -  Марина вдруг замечает, что Соня открыла переноску и пытается ухватить котёнка за хвост. - Зачем  трогаешь кошку?

- Потому что она же т`огательная! - отвечает Соня.

- А тебе бы понравилось, если б тебя так трогали?

- Да! Можешь пот`огать, - отзывается Соня и показывает язык.

- Тогда я приведу ее через пару часиков? - еще раз уточняет Марина. - А мы пока еще немного погуляем.

Снова киваю и захожу в подъезд. Внутри всё блеклое. Пару месяцев назад стены покрасили, но кажется, что краски выцвели еще до того, как их нанесли.

Поднимаюсь пешком на третий этаж (сорок две ступеньки) и открываю квартиру. Там сразу же забрасываю одежду в стирку и бегу в ванную. Кажется, что в опен-спейс кожа зудит даже от взглядов, и только прохладная вода помогает снять этот зуд.

С наслаждением приняв душ, расчесываю влажные волосы.

Скажу о себе плохое: наверное, я тщеславна. После душа, особенно в выходные, могу рассматривать себя в зеркало. В голову приходят очередные малодушные мысли: если Богдана не привлечет мой внутренний мир (он сочтет меня слишком глупой), его вполне может привлечь моя внешность.

Как-то я слышала обсуждения за спиной: некоторые люди считали меня красивой. Правда, на работе никогда такого не говорили. Там я старалась выглядеть невзрачно: носила серые вещи, закалывала волосы, надевала очки без диоптрий, красила губы (они  у меня яркие) мертвенно-бледной помадой. Вообще, незаметной быть лучше - так проще жить. Но думаю, если б понадобилось, я могла бы привлечь внимание Богдана как женщина.

Только вот хочу ли я быть с нимтакойценой?

_______________

*Поталь - тонкие металлические листы или хлопья, которые используются в том числе для создания интерьерных картин.

Отгоняю эту мысль. Иду на кухню и открываю холодильник. Гавайская смесь, голландский сыр и бельгийский шоколад: удивительное сочетание для человека, который никогда не путешествовал.

Готовить я люблю, но после того, как устроилась на работу, не всегда находятся на это силы. Вечерами часто лежу на кровати с закрытыми глазами, в голове - черная дыра. Иногда включаю какую-нибудь романтическую комедию и под нее засыпаю.

Пора брать себя в руки.

Я разогреваю гавайскую смесь, делаю тосты, а затем кипячу воду для чая. Старый чайник, бабушкин, был с черным носиком, похожим на дуло пистолета. Я это «дуло» всегда отворачивала к стене. А теперь купила новый чайник - электрический, прозрачный. Люблю смотреть, как в нем закипает вода - пузырьки на поверхности напоминают стеклянные бусины.

Надо бы достать Сонину любимую кружку, на ней тоже есть бусинки, только малиновые, а не прозрачные. Бусинки-сердечки на белом фоне и надпись: «София». Единственная вещь, что осталась от моего отца. Удивительно:всёостальноеразбилось, а кружка цела и невредима. Соня любит из нее пить.

Я подхожу к шкафчику, достаю кружку и смотрю на подоконник.

В прошлом месяце у меня был день рождения. Обычно в этот день сотрудникам всегда что-то дарят -  менеджер по персоналу за этим следит. Так мечтала, чтоб обо мне забыли, но нет. Подарили орхидею в горшке: не пахнет, зато цветет красиво. Каждый раз, когда ее вижу, прислоняюсь носом к цветку - всё надеюсь почувствовать запах.

У Майера, кстати, тоже день рождения в августе, через несколько дней после моего. Но он запрещает себя поздравлять и вообще в этот день на работе не появляется. Майер вообще человек со странностями. Например, у него нет помощницы, как у Влада. Он лично вызывает сотрудников к себе в кабинет. Просто выходит на площадку второго этажа (кажется, что в этот момент все перестают дышать) и называет имя. Ужасная привычка. Правда, меня почему-то вызвали сообщением на телефон с неизвестного номера. От страха сразу затряслись коленки, но я поднялась с места и пошла наверх, хотя всё еще надеялась, что это какая-то ошибка.

Чёртов Майер! Хоть ненадолго забыть бы о нём и обо всей этой истории, да только не выходит. Как представлю, что он читал мой роман, кровь снова приливает к лицу. Такое чувство, будто меня полностью раздели и выставили на рыночную площадь.

Завариваю мятный чай и тут же вздрагиваю от звонка в дверь: пришла Марина с дочкой и арбузом.

Соню уже переодели, теперь она в розовом костюмчике, а в руках держит тряпичного зайца.

- Мама не аз`ешила взять Шумийку, - жалуется тезка с порога.

- Хватит здесь и одной непослушной девочки, - говорит Марина и отдает мне арбуз.

- Я пос`ушная! - возмущается Соня.

Ей четыре. Она любит спорить и познавать мир. А ещё не выговаривает «л» и «р».

- Непослушная.

- Пос`ушная! - тезка недовольно топает ногой.

После десяти минут препирательств Марина уходит, а Соня требует мультики и арбуз.

Нарезаю мякоть квадратиками, хотя сама люблю скибки. Арбуз такой прохладный, восхитительный.

Однажды, в пятом классе, нам задали сочинение про лето. Я написала: арбузные скибки напоминают улыбку лета. Пока мы их едим, лето не прошло, оно смотрит на нас и задорно смеется. Учительница сказала, что я написала глупость. Не знаю, с чего я это вспомнила.

После еды заставить бы Соню умыться: арбузный сок растекся по подбородку, руки липкие. Но сделать это не так и просто, она упирается изо всех сил, как всегда.

- Зачем умываться?

- Ты вся измазалась, посмотри в зеркало.

- Не хочу умываться.

В этот раз я кое-что придумала. Иду в ванную и возвращаюсь с блестящим флакончиком.

-  Смотри, что у меня есть. Волшебная пена.

Соня, которая приготовилась к сопротивлению, зависает.

- Когда умоешься, у тебя будет волшебное лицо, - продолжаю я вкрадчиво.

- Войшебное ицо! – восторженно повторяет тезка, а потом вдруг переспрашивает. - А как это - войшебное ицо?

- Э-э… теперь зависаю я. - Ну, это… когда умоешься, лицо начнет блестеть, как эта пенка.

- Ну, не-е-ет! - Соне не понравилось моё объяснение и она придумывает своё. - Войшебное ицо - это когда ты уибаешься, и все вок`уг уиыбаются, а когда г`устишь, все вок`уг г`устят, а когда з`ишься, все з`йятся.

Ага, прямо как на редсовете «Майер Паблишинг», когда  выступает Марк. Хотя я не припоминаю, чтоб он когда-нибудь улыбался.

После того, как Соня умылась, я ставлю ей мультики, а сама включаю ноутбук и открываю злополучный файл. Перечитываю первые предложения, пытаюсь переставить слова. Конечно же, лучше не становится. В голове пусто. Что делать?

Кожа снова зудит и опять хочется принять душ, но я сдерживаюсь. Чтобы отвлечься, решаю нарисовать Сониного зайца.

В художественной школе я пробовала разные инструменты и материалы. Больше всего мне нравилась легкость и прозрачность акварели, ее мягкие оттенки, но недавно я открыла для себя маркеры и неожиданно их полюбила. Получаются такие же красивые градиенты, а огрехи с цветом или случайные пятна можно удалить размывающим прозрачным маркером.

Жаль, что таким маркером не стереть свои ошибки! Мысли снова возвращаются к проникновению в кабинет Майера - я бы многое отдала, чтобы «стереть» этот поступок.

Самое ужасное - бесполезно доказывать, что я и правда ничего плохого не хотела. Если бы рукопись и правда оказалась на видном месте, я ни за что не стала бы ее красть (в жизни ничего не крала!). Для меня было важно лишь приобщение к тайне, возможность открыть сундук с сокровищами (потому что все книги Богдана - это сундуки с сокровищами) и просто полюбоваться ими.

Тяжело вздохнув, я делаю в скетчбуке набросок карандашом, обвожу его лайнером, потом стираю карандаш и начинаю закрашивать рисунок. Почему-то приходит в голову, что «маркер» начинается с «марк», и я начинаю хмуриться: видимо, отвлечься не получится.

Соня бросает мультики и наблюдает, как оживает на бумаге ее заяц, а потом требует рисунок себе и с восторгом носится с ним по квартире.

Марина приходит через час. За это время мы Соней успеваем сочинить сказку о зайце и устроить чаепитие. Оставшись одна, я раздеваюсь и иду в спальню.

Спальня - это узкая прямоугольная ниша в части однокомнатной квартиры (бабушка называла ее «аппендиксом»). Здесь помещается только кровать и небольшой письменный стол, но всё же уютно.

Когда я сюда переехала, бабушка завесила вход в нишу плотной зеленой шторой: получилось, будто у меня своя комната. Штора так и висит, и я до сих пор ее задергиваю, хотя бабушки уже и нет в живых.

На прикроватном столике стоит маленький ночник и две черно-белые фотографии Богдана в деревянной рамке: когда-то эти фото были выложены на сайте издательства. Давным-давно, еще лет десять назад, у Богдана вышло три сборника стихов. Замечательные стихи, такие глубокие. Говорили, что после выхода сборников он преподавал в литературной школе, но не очень долго. Если это правда, то как же повезло его ученикам! Потом он несколько лет ничего не писал, а затем вдруг стал романистом.

На одной из фотографий Богдан стоит в каком-то парке. Одет в джинсы и белую рубашку, волосы взъерошены, рубашка наполовину расстегнута. Он прикасается указательным пальцем к подбородку и смотрит вдаль. «Это что еще за нарцисс?» - спросила как-то бабушка. Просто раньше эта фотография стояла у меня на заставке ноутбука, она случайно увидела и стала возмущаться.

Конечно, никакой Богдан не нарцисс, это просто образ. И на фото, где он сидит на диване с сигаретой - тоже образ, игра на публику. А на самом деле он очень умный, глубокий человек.

И внешность у него утонченная - тонкий, немного длинный нос, выразительные скулы.  Есть в его внешности что-то французское: запросто можно представить, как он сидит в кафе на Монмартре, обедает луковым супом или ужинает конфи из утки.

Я провожу пальцем по волосам Богдана, словно стараясь их пригладить, а потом включаю ночник и ложусь в постель. Кажется, что при мягком свете очертания предметов становятся размытыми, а звуки - более четкими. Слышно, как ругаются соседи, хлопает дверь подъезда, лают собаки во дворе. Я закрываю глаза, но не могу заснуть до утра, чувствуя, как нарастают отчаяние и тревога.

Утро - цвета пыльного асфальта. Настроение - тоже. Даже вода из крана идет серая.

Кое-как привожу себя в порядок, вызываю такси и еду на работу в прокуренной машине, слушая кавер Escala, Paint It Black.

У многих людей понедельники неудачные, а у меня - четверги, я это уже давно заметила. Вот вчера как раз был четверг, и как бы теперь все дни не превратились в один сплошной четверг. Что теперь со мной будет, даже не представляю.

Как обычно, прошу водителя остановиться в квартале от офиса. Вроде никому не должно быть дела, что помощник ответредактора приезжает на такси, но мало ли. Люди любят посплетничать и придумать всякое на пустом месте, а мне лишние разговоры не нужны.

Интересно, после вчерашнего кто-нибудь спросит, что я делала у Майера? А то ведь даже не придумала, что отвечать.

Я подхожу к офису и замедляю шаг, потому что к зданию подъезжает белый «Кашкай» Альфии Уваровой.

Машина останавливается на парковке, и вскоре из нее выходит Аля в безупречном платье цвета мяты и туфлях на шпильках. Поправляет прическу и заходит внутрь, а я бреду следом, вдыхая тонкий аромат духов.

Уварова - помощница генерального директора Вадима Бершауэра. Официально - «ассистент по управлению портфелем». По словам сплетниц - «ассистент по управлению в постели». После того, как Альфия написала в блоге, что заниматься любовью так же естественно, как дышать, пошли слухи, что она спит со всеми подряд.

Считаю, это всё от зависти. Раньше я думала, что в коллективе, где много людей с высоким интеллектом, зависти и сплетен быть не должно. Ничего подобного. Конечно, сплетни не поощряются (менеджеры по персоналу стараются поддерживать «здоровый психологический климат»), но ведь за всеми не уследишь.

Альфия очень красивая, хоть ей уже тридцать. Похожа на актрису Монику Белуччи.

Будь у меня девять жизней, в одну из них я хотела бы родиться Уваровой. Свободно говорить о своих желаниях, путешествовать по миру, вести блог, одеваться, как хичхоковские женщины, и со всеми общаться на «ты».  Мне кажется, рядом с ней многие женщины чувствуют себя неполноценными, потому и завидуют.

Оказавшись в офисе, я мою руки, а потом иду на свое место. Как бы ни было тяжело, надо сосредоточиться на работе. Главное - не думать о том, что будет дальше, и какое-то время мне это удается. Даже получается не слишком часто посматривать наверх. Обычно Марк приезжает очень рано, потом может уехать на час-полтора, затем возвращается и сидит безвылазно до вечера.

Я успеваю написать одну аннотацию, но иллюзия безмятежности длится недолго: через час кабинет Майера распахивается. Марк выходит на площадку (оттуда хороший обзор первого этажа) и сразу смотрит на меня - пристально и хмуро. Всего несколько секунд, но это так неожиданно! Внутри всё снова колотится от страха. Я вжимаюсь в стул и прячусь за монитором, хотя Майер уже отвернулся и небрежно бросает шеф-редактору:

- Ирина, в мой кабинет.

Ирина Завьялова, слегка пригнувшись, несется на второй этаж с какими-то распечатками.

Конечно, свинство с моей стороны, но мне ее даже не жалко. Ведь это Завьялова постоянно говорила, что в издательстве нет камер видеонаблюдения: «здесь всё основано на доверии». Вообще, по ее словам, «Майер паблишинг» - прямо райское место, пространство любви и добра. Чувствую, сейчас она и выхватит этого добра по самое не хочу.

Ох. И почему я такая злая? Завьялова - хороший человек, поэтому и в других видит только хорошее. А я сама виновата, уже давно должна была понять: с Майером ни о каком доверии и речи быть не может.

Пытаясь унять дрожь, охватившую меня при виде Марка, дышу медленно и глубоко. Говорю себе - «София, ну хватит волноваться, всё равно уже ничего не изменишь. Надо работать дальше, сдать еще две аннотации», но сосредоточиться не получается.

Кажется, что до сих пор чувствую на себе ледяной взгляд. Буквы скачут перед глазами, ладони начинают зудеть. На моем рабочем столе - удивительно пустынно, чего не скажешь о сумке. В ней, помимо всякой всячины, есть три вещи, которые придают мне уверенность - антисептик, пластырь и электрошокер. Шокером, правда, я еще  ни разу не пользовалась, а вот антисептик часто помогает унять зуд. Обрабатываю руки, прячу флакончик в сумку, а потом создаю видимость работы.

Сосредоточенно стучу по клавишам: «нужно писать нужно писать нужно писать что писать что писать что писать».

И так - целых три страницы. А теперь  - DELETE. DELETE. DELETE.

Молодец, София, отлично поработала.

Через полчаса Майер с Ириной выходят из кабинета: она возвращается на свое место, а он куда-то уезжает.

Мне кажется, после этого всё вокруг оживляется. Кофемашина шумит чаще, разговоры становятся громче.

Мимо проходит старший менеджер по персоналу Мария Краснова: темно-синий брючный костюм, волосы взлохмачены, за ухом - карандаш. Я делаю вид, будто что-то ищу под столом, а на самом деле мне просто стыдно смотреть Маше в глаза, ведь это она принимала меня на работу. Выбрала из несколько десятков человек, а я ее так подвела. Вдруг и ей теперь влетит?

- Маш, может, кофе? - окликает Машу Женя Кулакова, дизайнер. Она тоже одета в синее, а на пальцах - следы от шариковой ручки.

- Не могу. Голова, конечно, уже пухнет, но надо еще с девочками стопперы обсудить, а потом провести собеседования. Ты слышала, Марк решил открыть два новых направления?

- Ага, слышала. А с кем собеседования?

- Контент-менеджеры.

- Девушки?

- Угу.

- Ты, главное, это… не забудь про двадцать первый вопрос.

- Же-е-еня… ну как не стыдно!

- Да ладно, я же пошутила, - Женя сразу идет на попятную.

Говорят, шутка про двадцать первый вопрос появилась после корпоратива в честь пятилетия издательства (я тогда еще в школе училась). Отмечали его в модном ресторане, и всё шло замечательно, но вдруг в конце вечера около столика начальства появилась цыганка.

Сначала она ткнула пальцем во Влада Бершауэра и сказала:

- Ты попадешь в автокатастрофу, но выживешь.

Затем обратилась к Кадирову:

- У тебя родятся близнецы.

А потом посмотрела на Маейра и заявила:

- А тебе разобьет сердце девственница.

После чего развернулась и ушла.

Все, конечно, подумали, что это глупый розыгрыш - конкуренты развлекаются. Влад даже засмеялся, а вот у Майера настроение сразу испортилось. Он сказал, что терпеть не может такие пошлые фарсы, и тут же уехал.

Историю быстро забыли, но через какое-то время Бершауэр и впрямь попал в аварию, даже несколько дней находился в больнице. Потом Кадиров женился, у него родились близнецы.

Ну, тогда-то все и вспомнили про предсказание Майеру. Собеседование на работу включало двадцать вопросов, но стали шутить, что для девушек нужно добавить двадцать первый: «Ты девственница?» Если да, на работу не брать.

Как по мне, это полная дичь. Предсказание, я имею в виду. Ведь нельзя разбить то, чего не существует. Я помню, я говорила, что у этого человека ледяное сердце, только правда состоит в том, что сердца и вовсе нет.

Может, у кого-то имелись иллюзии насчет Марка Майера, но точно не у меня. Я-то знала, что он из себя представляет.

Майер - воплощение всего, что я так ненавижу в мужчинах: надменности, цинизма и пренебрежительного отношения к женщинам. Однако публика его обожает, журналисты часто приглашают на разные передачи, ведь он мастер пустить пыль в глаза. Умеет красиво говорить - про модернизацию критического инструментария оценки произведения, реализацию новых принципов эстетического осмысления действительности и всякое такое. Мне кажется, люди и половины его речей не понимают, но слушают с восхищением, потому что Марк Майер - мужчина видный и голос у него завораживающий. С такой внешностью можно навешать любой лапши.

Есть одна журналистка, Нечаева. Она, как и многие другие, от Марка без ума. На все передачи его приглашает и слушает, открыв рот. Даже когда он просто небрежным жестом поправляет воротник рубашки, смотрит так, словно готова подарить ему себя прямо во время эфира. А однажды взяла и спросила с глупенькой улыбкой:

- Почему вы всё еще не женаты?

Майеру - тридцать три, только этот вопрос был совсем ни к месту, ведь обсуждали премию «Новая словесность». Лицо Марка на мгновение застыло, но затем он прищурился и ответил  с невозмутимым видом:

- Просто еще не встретил свою единственную.

Я грызла яблоко, когда смотрела эту передачу, и в тот момент чуть не подавилась от негодования. Не нашел он единственную, как же!

Тут надо заметить: хоть Майер человек публичный, личную жизнь он скрывает. Никогда его не видели с девушками, прямо тайная тайна, какпроводит досуг.

Но однажды я подслушала один разговор, тогда-то многое и поняла.

Скажу сразу - не то чтобы я следила за Майером. Просто внимательно слушала всё, что он говорит. И всё, что о нём говорят. Ведь это самый близкий к Богдану человек, и мне хотелось знать, что он из себя представляет, да и о Богдане надеялась хоть что-нибудь узнать. Думаю, они примерно одного возраста, но когда и где познакомились, неизвестно.

Однако тот разговор я всё же подслушала случайно.

Четыре месяца назад в ресторане был корпоратив. Сначала я туда и не собиралась. А потом подумала - вдруг Богдан приедет? Никогда себе не прощу, что упустила шанс. Так что всё-таки поехала, даже платье новое для этого случая купила, но не слишком вызывающее.

Богдан не появился. Через два часа мне стало совсем тошно, хоть я там ничего не ела и не пила. Пришлось искать туалет.

В здании находился не только ресторан, но и гостиница. Надо было сразу спросить дорогу у персонала, только я постеснялась - вышла в лобби и прошла дальше, а потом заблудилась в извилистых коридорах. В конце одного из них увидела лестницу, решила посмотреть, куда она ведет, и поднялась на второй этаж. Свет там был выключен - лишь холодное пятно синей неоновой вывески освещало угол с двумя кожаными креслами. Я уже хотела вернуться назад, и вдруг услышала голоса. Это были Майер и Бершауэр.

Оказывается, они устроились в каком-то номере, только вот дверь как следует не закрыли. Говорили по-немецки. После я подумала: наверное, они всегда между собой так общаются, если не хотят, чтоб кто-то понял. Да только моя бабушка - наполовину немка и преподавала немецкий, так что я всё прекрасно поняла.

Сначала речь шла о детях Кадирова. Близнецам понадобилось какое-то обследование за границей, из-за чего Кадиров взял отпуск на две недели. Майер язвительно это комментировал:

- Даже не знаю, дети - это преступление или наказание? Всё-таки зря Игорь женился.

- Почему ты постоянно высмеиваешь брак? Я вот собираюсь жениться… когда-нибудь, - отозвался Бершауэр.

- На всякий случай напомню: в раю загса не было. Кроме того, еще Аристотель говорил - счастье принадлежит тем, кому довольно самих себя, - с насмешкой в голосе возразил Майер. - И я ничего не высмеиваю, просто смотрю на вещи реально. Люди вступают в связи из-за своей ограниченности. Тем не менее, более половины браков сейчас распадается - это ли не убедительное доказательство краха старой модели? Кстати, попытки примирить разум с чувствами формальными юридическими средствами во все времена причиняли страдания, просто сейчас общество обрело большую свободу. В итоге многие приходят к тому, что настоящее решение этой проблемы может быть только биологическим.

- Иными словами, настоящее решение - это секс без обязательств? - уточнил Бершауэр.

Майер хмыкнул, но его ответ я так и не услышала. На лестнице раздались шаги, я испугалась, что кто-нибудь меня заметит, и убежала. Впрочем, и без ответа всё было ясно.

- София! София Романова, прием!

- А? Что? - оказывается, Маша уже куда-то ушла и теперь Женя обращалась ко мне, хотя я всё еще делала вид, будто занята поисками чего-то важного под столом.

- Кофе, спрашиваю, будешь?

- Э-э-э… нет, спасибо.

- Я слышала, что Марк собирается развивать два новых направления, одно из них возглавит Лиза. А ты теперь ее место займешь? Он тебя из-за этого вчера вызывал? - Женя неожиданно меняет тему.

Елизавета Соколова - моя начальница, но про новые направления я только сегодня услышала, поэтому в ответ мычу что-то невразумительное. Поняв, что толку от меня мало, Женя уходит, а я всё-таки нахожу силы дописать аннотации и отправить их на проверку Лизе.

В обед Бершауэр сообщает, что Майер уехал в командировку - теперь не вернется до среды, и я выдыхаю с облечением.

Хотя, казалось бы, с чего? Ведь это - всего лишь отсрочка, а не спасение.

Из-за событий последних дней я измучена. Вечером начинается сильный дождь - строчит в окна как пулемет. Чтоб добраться домой, приходится снова вызывать такси. Дома принимаю душ, а после сразу проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь утром - еще и семи нет.

Откинув одеяло, зябко передергиваю плечами и в пушистых тапочках иду на кухню. Делаю чай с чабрецом и бесцельно брожу по квартире, отхлебывая напиток маленькими глотками. Потом опять забираюсь в постель - хорошо бы еще поспать, но куда там. Воспоминания всплывают помимо воли, начинает болеть голова.

Богдан в одной из книг писал: «Воспоминания - это всегда или чувство вины, или сожаление. Поэтому многим так страшно наедине с собой». А в другой: «Бояться того, что мы не в силах контролировать, бессмысленно, поскольку страх ничего не изменит».

Но я до сих пор не нашла ответ, как бороться со страхами. Они прячутся в сигаретном дыме,  лепестках увядших роз, мерном жужжании сонных мух и шелесте шин по мокрому асфальту. Подстерегают за углом - на шумных проспектах, среди беспорядочно снующих людей, или в тишине собственного дома. А потом неожиданно выпрыгивают, выбивая воздух из легких, и снова прячутся, оставляя тебя одного - оглушенного, раздавленного.

Когда я устраивалась на работу, дала себе слово каждую неделю делать что-то новое. Становиться лучше. Перестать быть слабой. А вместо этого еще больше запуталась.

Чтобы отогнать тягостные мысли, решаю прогуляться. Надеваю джинсы с водолазкой и выхожу из дома. На улицах - тихо и безлюдно, воздух прохладный и свежий.

Перехожу дорогу на светофоре и вижу, как старик клеит на столбе объявление: девять слов черным фломастером на половине тетрадного листа.

Когда-то я читала, что Хемингуэй написал пронзительную историю всего из шести слов: «For sale: baby shoes, never used». (Продаются: детские ботиночки. Ни разу не ношенные).

У старика объявление не менее пронзительное: «Продаются памперсы для взрослых, размер 3, почти полная пачка».

Уж я-то знаю, что всё это означает, хотя такую вотпочти полную пачкуне продавала, а отдала даром. И какой-то отрезок своей жизни тоже могла бы уложить в эти девять слов.

Моя бабушка, Мария Леопольдовна Эйхе, была дочерью школьного учителя, репрессированного по национальному признаку. Мать ее вскоре после этого умерла, так что бабушка росла в детском доме. Правда, о своем детстве она почти ничего мне не рассказывала. Я знаю, что она окончила школу с золотой медалью (эта медаль всегда лежала у нас в серванте на видном месте), поступила в университет, а потом осталась там преподавать.

Бабушка была очень умной, читала в оригинале Гегеля и Канта, только вот с личной жизнью не складывалось. Когда ей было за сорок, на стажировку в университет приехал один голландец. Уж не знаю, как это вышло, но они поженились. Правда, брак продлился всего три месяца. После этого голландец, то есть мой дедушка, уехал на родину и больше никогда не появлялся.

Он оставил бабушке ребенка, мальчика, и свою фамилию - ван дер Лейден (потом мама мне фамилию поменяла, за это я ей даже благодарна, хотя и от всей души презираю человека, чью фамилию теперь ношу. Но жить как София ван дер Лейден еще хуже - слишком привлекает внимание).

Сына бабушка любила до безумия, старалась дать ему всё. Папа окончил университет, поступил в аспирантуру. Как говорят, подавал большие надежды, только кто ж мог предположить, что всё так выйдет.

Я жила у бабушки с семи лет. Когда она на меня ругалась, обязательно прибавляла, что я хочу свести ее в могилу - так же, как моя мать свела в могилу ее сына. Не могу сказать, что ругань была такой уж заслуженной, всё-таки росла я довольно тихой и послушной девочкой, просто бабушка легко выходила из себя.

Она очень любила порядок и чистоту. Когда я приходила домой, то должна была снять вещи прямо в прихожей и немедленно помыться. Каждую вещь после прихода с улицы следовало постирать или протереть. Протиралось всё - продукты, сумки и даже учебники.

Если вещи лежали не так,какобычно,бабушка на меня ругалась. Если я задерживалась в школе или где-то еще, тоже ругалась. Сразу начинала кричать, что я - гулящая, хотя ничего такого и близко не было.

С возрастом она повредилась в рассудке. Стала многое забывать, иногда заговаривалась и вела себя буйно. В детстве никогда меня не била, а как заболела, могла и стукнуть - я постоянно ходила в синяках. Этот кошмар начался пару лет назад, в новогоднюю ночь. Во дворе взрывали петарды, бабушка вскочила с кровати - решила, что началась война, и захотела спрятаться в шкаф. Я попыталась ее отговорить, но она уперлась руками в бока и стала на меня ругаться. Глаза ее расширились и блестели, я продолжала уверять, что нам ничего не угрожает, и вдруг она меня толкнула - так сильно, что я упала и ушибла плечо.

Тогда бабушка просидела в шкафу до рассвета. И после того случая стала просыпаться каждую ночь, только теперь ей уже казалось, что надо идти на работу. Она вставала с постели, расчесывала длинные седые волосы, собирала их шпильками в пучок, красила губы и надевала пальто - прямо на ночную рубашку.

Я пыталась ее удержать: запирала двери и прятала ключи. В отместку она меня била - всем, что попадется под руку. Однажды я всё-таки не выдержала и открыла дверь: посмотреть, что будет. Надеялась, что она одумается, придет в себя, но нет! Бабушка вышла на улицу, дошла до остановки и стала ловить такси. Я, конечно, шла следом и отгоняла таксистов, а она кричала, что опаздывает на работу и я должна оставить ее в покое.

Днем бабушка выходила во двор, садилась на лавочку и жаловалась соседям, что я - неблагодарная и прячу от нее еду. Конечно, это было неправдой, просто она уже через десять минут забывала, что завтракала или ужинала. А так-то ела немало, в последний год даже набрала двадцать лишних килограммов.

Врачи говорили: надо поместить бабушку в психоневрологический диспансер, иначе я вскоре вместо нее там окажусь. Но я не смогла так поступить, всё-таки родной человек.

Даже когда я однажды проснулась ночью, а она стоит около моей кровати с кухонным ножом, я знала - на самом деле она плохого не желала, просто приняла меня за мать (перед смертью бабушка часто называла меня ее именем). Правда, всё равно было не по себе - с того времени я прятала острые предметы и перестала спать по ночам.

Не знаю, чем бы это всё закончилось, но вскоре у бабушки случился инсульт: парализовало ноги. Я тогда училась на последнем курсе, занятий уже не было, оставалось дописать ВКР и сдать экзамены.

До сих пор страшно об этом вспоминать. После инсульта бабушка уже почти ничего не понимала, но постоянно стонала, очень громко, днем и ночью, и звала моего отца. Потом ненадолго приходила в себя - иногда даже плакала, просила у меня прощения. Я тоже плакала - так было ее жалко! - и просила прощения у нее.

Уже в то время я начала подавать резюме в «Майер Паблишинг» и выполнять тестовые задания (у меня еще не было диплома, зато был трехлетний опыт работы копирайтером и научные публикации по издательскому делу). Если честно, я тогда плохо соображала, но поступала так, чтоб не сойти с ума. Очень этого боялась. Случись что - ухаживать за мной будет некому. Наверное, по этой же причине я смогла взять себя в руки и защитить ВКР через месяц после смерти бабушки. Правда, когдавсё закончилось, я несколько недель почти не выходила из дома.

Задумавшись о прошлом, я не замечаю, как оказываюсь в парке. Начинаю бродить по аллеям и собирать листья - пахучие, чуть влажные, а затем иду к пруду покормить уток.

Около пруда танцует рыжая девушка в легком яблочно-зеленом плаще.  Такая хрупкая и нежная - кружится, вскидывая руки к первым лучам солнца, и заразительно смеется. Порой мир может быть таким живым, таким прекрасным, что от восторга перехватывает дыхание, и всё-таки… возможно ли, чтобы человеку всегда хватало лишь самого себя?

Кажется, что этой девушке хватает, но не успеваю я об этом подумать, как вижу: к ней идет молодой мужчина. Приблизившись, подхватывает ее за талию, кружит в воздухе, крепко прижимая к себе. И я осознаю: раньше картинка была неполноценной, а теперь обрела завершенность. Это зрелище настолько совершенное, что его страшно разрушить даже взглядом, даже дыханием, поэтому я опускаю глаза и ухожу.

Вообще-то, я знаю эту девушку - она живет в соседнем доме и училась в моей школе. Мужчину я тоже знаю - он писал диплом у моей бабушки. Я бы хотела рассказать их историю. Жаль, что у меня нет такого таланта, как у Богдана.

Оставляю листья на скамейке и возвращаюсь домой. Выходные проходят в привычных хлопотах: я делаю уборку, закупаю продукты, готовлю еду на несколько дней вперед.

В понедельник и вторник тоже всё спокойно, и даже в среду, день возвращения Майера, ничего ужасного не происходит. Он приезжает в обед, на меня внимания не обращает - быстро проходит в свой кабинет.

Но сердце почему-то всё равно ноет от предчувствия нехорошего.

Душ, холодное молоко, хлопья, серая юбка, серое небо: утро четверга начинается довольно привычно. Но стоит сесть в такси, как всё идёт наперекосяк.

Окна в машине открыты, со всех сторон продувает, но мне почему-то неудобно попросить водителя их закрыть. Прическа разлохматилась, я замерзла на месяц вперед, и даже Kiss of Fire по радио не может меня согреть.

Выхожу в квартале от офиса, и тут же сквозь густые тучи начинают просачиваться первые капли дождя.

Я достаю зонт, ускоряю шаг и - о, ужас! - подхожу к зданию именно тогда, когда Майер паркует у входа свой «Порше». Хочется раствориться в сыром воздухе прежде, чем он меня заметит, но это невозможно, поэтому я просто замедляю шаг, делая вид, что поправляю спицы у зонта.

Только вот Майер выходит не сразу, и мы сталкиваемся у дверей. Я замечаю на его шикарном черном костюме россыпь маленьких прозрачных капель и чувствую, как терпкий аромат парфюма смешивается с запахом осеннего дождя.

- После обеда - в мой кабинет, - бросает он на ходу, даже не глядя в мою сторону, а затем быстро проходит вперед. Я смотрю ему вслед, и горло будто сжимает невидимая рука. Зачем он меня вызывает? Что ему нужно теперь?

Первую половину дня места себе не нахожу. Работаю с трудом, постоянно щелкая мышкой: «раз-два-три-раз», «раз-два-три-раз». В обед набрасываю плащ, выхожу на улицу и почти час бесцельно брожу по проспекту. Дождь уже перестал, однако сырость заползает под одежду, и я застегиваю плащ на все пуговицы.

Толпы-толпы-толпы людей. Но сейчас здесь лучше, чем в офисе.

Девушка с розовыми волосами. Женщина с тремя маленькими белыми пуделями. Широкоплечий мужчина с бритой головой.

Пожухшая петуния в горшках на уличных фонарях. Банк. Мини-маркет. Маркет. Марк… Марк. Чёрт! Я так надеялась, что он оставит меня в покое на месяц! Видимо, зря.

«После обеда» наступает медленно и мучительно. Наконец, я возвращаюсь назад. Снимаю плащ, мою руки, поднимаюсь наверх и заглядываю в кабинет Майера.

- Я… вы сказали… - кажется, что сердце рухнуло в живот и теперь пульсирует там.

Марк сидит за столом и что-то печатает в ноутбуке. Услышав меня, хмурится и кивает на стул:

- Проходи и присаживайся.

Надо же, в этот раз даже присесть предложил. Это хороший знак или плохой?

Сажусь напротив. Украдкой рассматриваю стол и снова вижу распечатки моей рукописи. Значит, плохой.

- Как продвигается редактура твоей книги? - после этого вопроса Марк подвигает распечатки к себе и начинает постукивать по ним пальцами.

- Э-э-э… продвигается, да, - этот вопрос застал меня врасплох, поэтому приходится врать.

- Хорошо. Перешли мне сейчас то, что уже исправила.

- А-а-а… но… - я теряюсь еще сильнее, - дело в том, что я больше не работаю в Гугл-доке. Теперь у меня всё дома и… если честно, я пока мало что исправила.

- Значит, пришли вечером.

- Но я…

- София. Я жду от тебя текст. Сегодня вечером, - сухо чеканит он. - Всё, свободна.

В одном фильме я слышала, что политики советуют: «Если не имеешь власти - тяни время». Именно так и хотела поступить с Майером - тянуть время целый месяц, но не вышло. Мне нечего ему присылать, поэтому сейчас придется сказать то, что сегодня я говорить не собиралась. Только как это сложно! Я вздыхаю и рассматриваю родинки на своих коленях.

- София! - Марк стучит по бумагам еще громче. - Повторяю: ты свободна.

Я поднимаю голову, смотрю на него в упор и еле слышно произношу:

- Но вам ведь всё равно не понравится. Никакие исправления вас не устроят.

Майер изображает удивление. А может, и впрямь удивлен, что я начала с ним спорить.

- Почему?

- Потому что вы ненавидите любовные романы.

- Хм… ты действительно не понимаешь, в чем главная проблема, София?

Я-то понимаю, Марк. Главная проблема в том, что ты - самый ужасный человек на свете. Но сказать тебе это в лицо я, к сожалению, пока не могу.

- Дело не в том,чтоты пишешь, - продолжает он. - А в том,какты пишешь. Я подозреваю, что у тебя врожденный иммунитет к русскому языку, и ты зря занимаешь своё место, но всё-таки дал шанс доказать, что это не так. А пока - сплошное разочарование, - он берет из стопки верхние листы. - К примеру, первая глава. «Она фыркает», «по телу пробегает табун огненных мурашек». Слово «фыркает» повторяется в главе пять раз. «Табун» - два раза. Это что вообще такое - зарисовки из жизни лошадей? Или вторая глава: «Он захватывает мои губы своими…». Это что - фронтовая сводка?

Я краснею до ушей. Ладони становятся влажными.

- В общем, здесь что ни глава, то абзац. Такое впечатление, что тебя тошнило словами: «Он приближается сзади и словно нечаянно прижимается к моему телу. Протягивает руку за флешкой и медленно подвигает ее к себе. Я чувствую обжигающее дыхание на своей шее, а потом вдруг понимаю, что запонка его рубашки зацепилась за край моей шифоновой юбки и она стала медленно задираться. Выше, еще выше…»

Невыносимо! Когда он прекратит издеваться?

В этот момент дверь открывается, и я слышу голос Уваровой:

- Марк, я…

Заметив меня, она осекается:

- Ой, ты занят? Тогда я позже…

- Нет, заходи.

Альфия, слегка покачивая бедрами, направляется к нам. Даже на высоченных шпильках умудряется двигаться плавно, завораживающе. Тонкое шерстяное платье подчеркивает все достоинства соблазнительной фигуры, но выглядит это совсем не пошло, - думая об этом, я на секунду забываю про свой позор.

Она подходит к столу и кладет на него какие-то бумаги, а затем поправляет волосы и смотрит Майеру в глаза. По ее губам скользит загадочная улыбка, и вдруг я вижу отражение этой улыбки на его губах, как будто их связывает общая тайна.

Внезапно Марк поднимается, обходит стол и вплотную приближается к ассистентке Влада. Кладет обе руки на столешницу, словно заключая Алю в свои объятия, но при этом делает вид, что внимательно рассматривает документы, которые она принесла.

Что за?..

- Влад уже подписал, - говорит Альфия и продолжает улыбаться, будто ничего необычного не происходит. Но я чувствую такую неловкость, что хочется провалиться.

- Мне пришло в голову кое-что изменить. Шестой пункт, - отвечает Марк и ставит указательный палец на верхний лист бумаги, а затем начинает медленно подвигать его к себе.

Всё это происходит прямо перед моим носом. Нога Марка плотно прижата к бедру Альфии. Та делает вид, что увлечена документом - даже наклоняется вперед. Марк движется следом. Слышу едва уловимый вздох и чувствую, как в воздухе скрещиваются ноты их парфюмов. Аля уже не улыбается: глаза полузакрыты, ресницы подрагивают. Внезапно  застежка от часов Майера цепляет ее платье. Оно задирается выше. Еще выше. Альфия снова вздыхает, уже громче. Когда показывается резинка чулка, я больше не могу делать вид, что мне всё равно: подскакиваю со стула и бросаюсь к выходу.

Только вот я - не Альфия, нормально передвигаться на каблуках не умею. Около двери спотыкаюсь и падаю на пол. Юбка задирается, очки отлетают в сторону. Пытаюсь встать, но потные ладони дрожат и скользят по полу. Внезапно Майер подхватывает меня за талию и уверенным движением ставит на ноги. Я даже не успеваю ни о чем подумать, потому что поднимаю голову и вижу перед собой… Богдана Савицкого.

Он стоит в дверном проеме и разглядывает нас.

Меня.

От неожиданности я издаю громкий звук, похожий на всхлип, а потом горло сдавливает такой сильный спазм, что я почти перестаю дышать. Кровь приливает к лицу еще сильнее, и вдруг меня начинает душить кашель - совершенно жуткий, свистящий. В глазах темнеет, в ушах шумит, из глаз против воли катятся слезы.

- Что это с ней? - голос Альфии я слышу словно издалека. - Эй, девочка! Как ее зовут?

- София, - отвечает ей Марк, и в этот момент я осознаю, что он до сих пор придерживает меня за талию. Но мне так плохо, что нет сил сопротивляться.

- София, - повторяет Марк, разворачивая меня к себе, - что с тобой?

Сама хотела бы это знать. Чего только в жизни не случалось, но вот подобного - ни разу. От ужаса я закрываю лицо руками и продолжаю кашлять, чувствуя соленый вкус слёз. Марк осторожно усаживает меня на диван. В кабинете - полная тишина, все просто стоят и смотрят, и кажется, что сегодня моему позору конца и края не будет. Через несколько минут, когда кашель стихает, я убираю руки от лица, но боюсь поднять голову.

- София, может, тебе врача вызвать? - первой со мной заговаривает Альфия. И не просто заговаривает, а подходит к дивану, присаживается рядом и заглядывает мне в лицо. Я даже замечаю в ее взгляде тень сочувствия.

- Н-нет, н-не-е-ет! - испуганно отвечаю я.

-  У тебя что - астма? - спрашивает Марк.

- Н-не знаю. Н-никогда такого раньше н-не было, - отвечая ему, я по-прежнему смотрю на Альфию.

- Обязательно обратись к врачу, - советует она.

- К-конечно. Извините. Я п-пойду, - шепчу ей в ответ, а потом поднимаюсь с дивана, поправляю юбку и иду к выходу.

Краем глаза я замечаю, что Богдан по-прежнему стоит около двери, только мне стыдно на него смотреть. Сердце бешено колотится от отчаяния - совсем не так я представляла нашу первую встречу!  Столько лет о ней мечтала, а теперь всему конец!

Но внезапно, когда мы оказываемся рядом, он сам заговаривает со мной.

- София, милая, с тобой точно всё в порядке?

Марк хмыкает за спиной. Странно, но эта усмешка придает мне смелости. Я поднимаю голову и смотрю Богдану в глаза.

Голубые. Теперь я знаю, что они у него голубые. Но самое невероятное - хоть сейчас я и выгляжу ужасно: волосы растрепались, лицо наверняка  распухшее, Богдан Савицкий смотрит на меня с интересом!

- Д-да, в-всё в п-порядке, - я вдруг начинаю улыбаться так, как не улыбалась никому и никогда в жизни.

- Хорошо. Тогда… еще увидимся, София, - он тоже мне улыбается.

Марк снова хмыкает.

Да иди ты к черту, Майер. Иди к черту.

Больше ты не сможешь испортить мне настроение.

Я выхожу из кабинета, и, не переставая улыбаться, направляюсь к своему рабочему месту.

Похоже, я себя переоценила: радостное возбуждение длится совсем недолго.

Подхожу к своему столу и чувствую, как ноги подкашиваются, а горло пухнет от подступающей тошноты. Мне надо срочно умыться, ведь я падала на пол, а потом трогала лицо руками. А еще - Майер. Он тоже меня трогал! И я даже не знаю, что хуже - это или его кошмарный, отвратительный поступок.

Зачем он такое сделал? Что хотел мне доказать?

Я хватаю сумку, бегу в туалет и закрываюсь изнутри. Вцепившись в туалетный столик, жду, когда к ногам вернется твердость. Затем тщательно мою руки, расстегиваю блузку и разглядываю кожу на животе.

Странно. Никаких следов.

Снимаю блузку и рассматриваю предплечья. Тоже ничего. И как это понимать? Может, во время стресса моё тело на всё реагирует иначе?

Однако я хорошенько умываюсь, а затем протираю живот и предплечья влажными салфетками. Плохо, что очки остались на полу в кабинете. Чувствую себя без них раздетой, но ни за что не вернусь забрать. Дома есть запасные, надо лишь как-нибудь дотерпеть до вечера.

Я надеваю блузку, поправляю прическу и возвращаюсь на место, но постоянно смотрю наверх. Надеюсь, Богдан еще не ушёл?

Просто не верится. Он сказал: «Еще увидимся, София!» Он хочет со мной увидеться - даже после того, как я опозорилась, - это ли не счастье? Я должна думать только о том, что в итоге всё сложилось замечательно. А об ужасном поведении Майера и моем странном приступе не думать не думать не думать.

Если Богдан не ушел, хорошо бы с ним увидетьсяеще разуже сегодня. Но как снова попасться ему на глаза?

Я поднимаюсь с места и спускаюсь в холл. Там, у самого выхода, стоит автомат с кофе и снеками. У нас в офисе есть кофемашина, и я не люблю кофе, но сейчас очень рада этому автомату. Можно делать вид, будто хочу что-нибудь купить. Я подхожу ближе и начинаю рассматривать шоколадки.

Внезапно входная дверь распахивается, и в холле вместе с порывом ветра появляется красивая девушка - высокая блондинка в плаще цвета пепельной розы.

Увидев меня, она подходит ближе и улыбается. Только вот ее улыбка почему-то кажется мне странной. Какой-то неживой.

Бабушка раньше собирала кукол. Такие они были безупречные: фарфоровые лица, пухлые губы, большие синие глаза с длинными ресницами. Но меня почему-то эти куклы пугали до дрожи, я их потом в музей отдала.

- Э-э… простите… не подскажете, как найти Марию Александровну Краснову? - девушка продолжает мне улыбаться.

- Конечно, сейчас покажу! - я улыбаюсь в ответ, хотя по коже пробегает неприятный холодок. Злюсь на себя - ведь эта девушка мне ничего плохого не сделала! Подумаешь, кукольное лицо.

Я веду блондинку в офис и показываю, где сидит Краснова.

- Спасибо огромное!

- Не за что!

Оказавшись у основания лестницы, я раздумываю, что же теперь делать - вернуться на своё место или еще покрутиться в холле, но вдруг дверь кабинета Майера распахивается, и оттуда выходят Богдан, Марк и Альфия. Аля что-то говорит, а потом смеется и целует Богдана в щеку. Я замираю от удивления. Как она его просто взяла и поцеловала. Как обычного человека.

Неожиданно Майер разворачивается и смотрит вниз, прямо на меня - как почувствовал, что я за ними наблюдаю. И тут же в мою сторону поворачивается Богдан.

Я вспыхиваю, быстро отворачиваюсь и иду к своему столу. В висках стучит, мне кажется, что я и спиной чувствую их пристальные взгляды.

Двое мужчин. Один улыбается мне вслед. Другой смотрит холодным непроницаемым взглядом.

День и ночь. Свет и тьма.

Но неужели, чтобы пробраться к свету, нужно обязательно пройти сквозь тьму?

О том, чтобы уйти сегодня с работы позже всех, не может быть и речи. Майер уехал куда-то вместе с Богданом, но я всё равно здесь задыхаюсь, хочется поскорее выйти на воздух.

Ровно в шесть хватаю вещи и бегу к выходу. На улице снова моросит дождь. Кажется, что людей вокруг больше, чем обычно, но я стараюсь думать не об этом, а о Богдане. Оказывается, он совсем невысокого роста, чуть выше меня. Немного поправился со врементого видео, но это его совсем не портит. На подбородке - шрам, небольшая белая полоска на загорелой коже.

Мужчина моей мечты. Встреча, которую я ждала много лет. И при этом что-то мучительно-непонятное зудит в голове.

Но что?

Я перехожу дорогу на светофоре и вдруг застываю, увидев у идущей навстречу девочки-подростка шоколад «Милка».

«София, милая…». «Милая» - вот что не даёт мне покоя. Не то чтобы я была против такого слова, вовсе нет. Но это не похоже на Богдана. Язык его текстов не всегда простой. Например, однажды он писал о чувстве вины. О том, как порой в порыве гнева мы говорим близким людям что-то плохое, а после, когда теряем этих людей, терзаемся, но уже ничего не можем изменить. И вот он писал об этом так: «Если б знать, что жгуты едких фраз и язвительных предложений - виселица для тебя, не для них! И когда-нибудь ты задохнешься в петле сложносочинённой и сложноподчинённой вины».

Я не говорю, что Богдан всегда выражался сложно, но слова «милая» в его книгах уж точно не было. И я не предполагала, что он может сказать такое первой встречной девушке, даже если эта девушка - я. А теперь…

Внезапно сквозь уличный шум прорывается захлёбывающийся вой сирены скорой помощи - самый ненавистный для меня звук на свете. Он прерывает мои раздумья: от неожиданности земля уходит из-под ног, я нечаянно наступаю в лужу, и с ужасом наблюдаю, как пятна грязи расползаются по ноге. Злюсь на себя - прицепилась к какому-то слову, будто заняться больше нечем, и потеряла бдительность!

Ну какое значение имеет это «милая», если дело сдвинулось с мёртвой точки? Главное, что я заинтересовала Богдана. Может, он скоро снова приедет в издательство. Может, в этот раз нам удастся пообщаться подольше. Может, он даже пригласит меня на свидание. Вот об этом и надо было думать.

Продолжая себя ругать, я выливаю из туфли грязную воду, а затем открываю сумку, чтоб достать влажную салфетку, и понимаю, что забыла на работе телефон.

Какая же я рассеянная! Теперь придется идти обратно. Единственное утешение - там у меня есть запасная пара обуви и колготок.

Бегом возвращаюсь назад и замечаю на парковке у офиса только одну машину - «Кашкай» Уваровой. Почему-то помощница Влада сегодня задержалась. В голове сразу всплывает эта ужасная сцена в кабинете: Альфия и Майер. Картинки помимо воли скачут перед глазами и сводят меня с ума.

Заскочив в холл, я оглядываюсь по сторонам: никого.

На нашем этаже тоже никого, вот и отлично. Подхожу к своему столу, бросаю забытый телефон в сумку, достаю из нижнего ящика обувь и колготки, а потом направляюсь в туалет.

Заперто. Это какой-то сумасшедший дом! Почему наш туалет снова заперт? Теперь придется идти наверх и надеяться, что не столкнусь с Уваровой. Конечно, мне безразлично, чем она занимается с Майером и даже всё равно, что она поцеловала Богдана, однако я бы предпочла никогда этого не видеть.

Поднявшись на второй этаж, я закрываюсь в туалете. Минут двадцать привожу себя в порядок и только собираюсь открыть дверь, как слышу звонкий окрик Альфии:

- Ма-а-арк!

Что? Марк? Вернулся в офис? Да это настоящая катастрофа!

- Что такое? - недовольно отвечает Майер, а я вздрагиваю, потому как его голос раздается прямо за дверью туалета.

- Мне нужно с тобой поговорить, - Аля уже не кричит, однако я слышу каждое её слово.

- Это срочно? Я спешу, заехал на минуту, - я улавливаю в голосе Майера еще большее раздражение.

Вот негодяй! Так разговаривать с женщиной, которую… с которой…

- Да! То есть… нет. То есть… я даже не знаю, - Альфия начинает запинаться. - Хочу поговорить об этой девочке.

- О какой еще девочке?

- Я про Софию.

В очередной раз за сегодняшний день ноги становятся ватными, а сердце начинает выпрыгивать из груди.

- Тут не о чем говорить, - голос Майера звучит уже вдалеке.

- Марк, ну постой!

Когда звук шагов стихает, я дрожащими руками выключаю в туалете свет, приоткрываю дверь и выглядываю в щель. Успеваю увидеть, как Альфия заходит в кабинет Майера.

Я не знаю, есть ли камеры в коридоре. Я понимаю, что всё это - рискованно и глупо, только ноги сами несут меня в ту сторону. Теперь я не могу просто так уйти. Я должна знать, что она хочет обо мне сказать.

- … хотелось бы понять! - когда я подкрадываюсь к двери, Альфия уже начала разговор. На месте, где я сейчас стою, всё еще слышен аромат ее духов: пачули и шоколад. - Ты знаешь, что я - человек прямой. И знаешь, что очень мне нравишься. Но когда я три года назад предложила встречаться, ты что ответил? Правильно, ответил, что еще не выжил из ума заводить отношения на работе. А сегодня…

- Это была шутка, - сухо перебивает её Майер, а у меня после его слов сводит скулы от негодования.

- Ты с этой девочкой так решил пошутить? Очень злая шутка!

- Однако ты мне подыграла.

-  Разве я могла представить, чем это закончится? Она чуть не умерла на месте!

- Всё? Ты высказалась? А теперь, пожалуйста, оставь меня в покое.

- Марк, я так не могу. Чувствую себя ужасно. Скажи, что она такого сделала?

- Ничего. В том-то и проблема, что она в рабочее время ничего не делает. Точнее, занимается чёрт знает чем. Она сюда только из-за Богдана устроилась, а работа ей вообще не нужна.

Я вспыхиваю, закусываю губу и упираюсь взглядом в стену, будто это поможет сохранить равновесие. Хотя никогда мне эта стена не нравилась: сочетание белого и серого, как в кабинете Майера. Кажется, что верх обожгло солнцем, и пепел осыпался вниз.

- Ах. Так ты обиделся, что она устроилась сюда из-за Богдана, а не из-за тебя? - в голосе Альфии внезапно слышится усмешка.

- Не мели ерунду, - зло отзывается Майер.

- Тогда уволь девочку, раз она такая плохая.

- Это было бы слишком просто.

- Всё понятно. Запал на неё?

- Ну что за бред?

- Марк, можешь говорить что угодно. Но я-то вижу - девочка чудо как хороша. Странно, и почему я ее раньше не замечала? - задумчиво произносит Аля.

- А я вот не вижу в ней ничего привлекательного. К тому же она полная дура.

Дыхание перехватывает. Чтоб хоть как-то его восстановить, я впиваюсь ногтями в ладони.

- А по-моему, ты всё прекрасно видишь. Одевается она, конечно, по-уродски, но это и не важно. Красота, как известно, бывает двух типов. Первый - это когда хочется нарядить женщину в шикарное платье, поставить на видное место и любоваться как дорогой статуэткой. Второй - когда не имеет значения, во что женщина одета, потому как не терпится поскорее с нее всё снять… и делать с ней всякие вещи. София как раз ко второму типу относится. Правда, Марк? Она - как дорогое вино в дешевом стаканчике. И могу поспорить на что угодно - когда-нибудь ты поступишься своими принципами и захочешь попробовать.

Я готова провалиться от услышанного! К счастью, Марк быстро останавливает этот словесный поток.

- Госпожа Уварова, а давайте-ка найдём другое применение вашему языку.

- Так я же совсем не против! С удовольствием применю! Могу прямо сейчас, господин Майер.

- Сейчас ни к чему. А вот во вторник - в самый раз. Полетишь в Лондон и уговоришь Джейкобсона заключить контракт.

- Что? Как…

- А вот как хочешь, так и уговаривай.

- Марк, я…

- Разговор окончен. Можешь идти, - после этих слов из кабинета доносится шуршание бумаг.

Я уже приготовилась бежать, но Альфия всё никак не угомонится.

- Хорошо. Я уйду. Но сначала скажу еще одну вещь насчет этой девочки. И не из ревности скажу, Марк.

- Ну что ещё?

- Если можешь - всё-таки не трогай её. Просто, знаешь… есть в ней еще что-то такое… такое…

- «Такое, такое!» - в очередной раз перебивает ее Марк. - Альфия, ну хватит уже. Ехала бы ты домой.

- Марк, я жду Влада. И дай, пожалуйста, договорить. Знаешь, сегодня, когда я на неё смотрела…. Как будто в ней есть что-то такое… глубоко запрятанное. То, что я не могу объяснить словами, только почувствовать. Какой-то надлом, что ли. Она - словно палимпсест*, и если ты вдруг…

Конец фразы остаётся загадкой, потому что я вижу, как из холла на первом этаже появляется Влад и, пригнувшись, со всех ног бегу в туалет.

________________

*Палимпсест - рукопись на пергаменте или папирусе поверх смытого или соскобленного текста.

Закрывшись в туалете, я жду, когда вокруг стихнут все звуки, но и после этого ещё почти час боюсь выйти в коридор. Всё это время я стараюсь не двигаться - лишь изредка тру ладони друг о друга. Пальцы словно покрылись инеем, хотя внутри всё кипит от гнева и обиды.

Нет, на Уварову я не сержусь - даже несмотря но то, что она наговорила обо мне всяких глупостей. Но Майер… Это вообще ни в какие рамки не лезет.

«Она в рабочее время ничего не делает. Точнее, занимается  чёрт знает чем».

Вот уж вранье! Да, с любовным романом получилось не очень хорошо, но ведь я писала его совсем по чуть-чуть! В остальном, я считаю, придраться не к чему. Работала я нормально, даже часть проектов делала за Лизу. Причём она могла прислать мне задания и в субботу, и воскресенье, а я потом сидела с ними до самой ночи. Так почему такая несправедливость?

«К тому же еще и полная дура».

А вот это - обиднее всего. Хотя и не могу понять, почему.  По большому счету, какая разница, что обо мне думает Марк Майер - человек, у которого самомнение величиной с Эйфелеву башню? Считает дурой, ну и пусть себе считает.

Главное, что теперь я знаю:просто такон меня не уволит. Значит, время в запасе есть, а на его слова и выходки не стоит обращать внимания. Слова Богдана гораздо важнее. Он сказал: «Увидимся, София», а значит, я уже близка к цели и не должна позволить Майеру сбить меня с пути.

Когда я наконец выбираюсь из туалета, выхожу на улицу и направляюсь домой, то стараюсь не смотреть на мокрые тротуары, на суетливые огни вечерних проспектов, на мусор, который взлетает в воздух с порывами ветра. Я думаю о Богдане. О нашем прекрасном будущем.

Представляю, как мы проводим время вместе. Например, сидим в ротанговых креслах на замечательной деревянной веранде. Любуемся на розоватый закат. Слушаем шелест деревьев и стрекотание насекомых. Ужинаем: запеченные мидии и вино.

(Как-то я услышала разговор двух женщин. Одна из них сказала, что самое вкусное вино, которое она когда-либо пробовала, это сотерн. А еще - айсвайн, я себе записала тогда. Но не знаю, подойдет ли это всё под мидии. Если честно, не разбираюсь в вине).

Еще я представляю, как после ужина мы бродим по пляжу, слушая шум моря.

Но внезапно картинка размывается, и в голове возникает презрительный голос Майера: «Полная дура полная дура полная дура».

И вдруг я понимаю, почему эти слова меня так задели. Они - словно эхо другого голоса в моей голове. Мерзкого, противного голоса, который мучает меня много лет.

«Ты - дура, София. Ты ничего из себя не представляешь, а значит, не заслуживаешь счастья. Такие, как ты, - никчемные и глупые люди, - вообще не заслуживают ничего хорошего».

Теперь, чтобы заглушить этот голос, я несусь домой, не разбирая дороги. Спотыкаюсь, оступаюсь, наступаю в лужи, но мне уже всё равно. Дома сразу сбрасываю с себя вещи и бегу в душ, где тру тело мочалкой до красноты, а потом долго стою под струями горячей воды.

Чёртов Майер!

Этот день должен был стать самым светлым в моей жизни, а он взял и так его испортил.

После душа я закидываю одежду в стирку и протираю в коридоре пол. Затем почти час ищу запасные очки, но так и не нахожу.

Ужинаю холодной рыбой, а потом бесцельно брожу по комнате, обхватив себя за плечи. Ближе к полуночи квартиру наполняет резкий запах гари: у соседки проблема с печкой и такое случается довольно часто. Горечь забивается в рот графитовыми хлопьями, кружит в горле и оседает в области сердца. Решаю приготовить облепихово-медовый чай, но кажется, что и он горчит.

Поставив чашку на подоконник, я смотрю в окно - на то, как туман поглощает янтарные капли фонарей. Потом ложусь на кровать и закрываю глаза, только заснуть не получается. Ворочаюсь до утра, пока постель не становится похожей на воронье гнездо.

Встаю в шесть, готовлю завтрак и собираюсь на работу. Несмотря на бессонную ночь, в офис я едва не опаздываю: из-за густого тумана такси приходится ждать дольше обычного.

Оказавшись на работе, мечтаю, чтобы этот день прошел спокойно. Хорошо, что завтра - суббота, на выходных я обязательно высплюсь и немного приду в себя.

В начале десятого Майера еще нет, зато появляется Альфия. В руках - сумка в стиле Hermès (а может, это и есть Hermès). Фиалковый тренч распахнут, черная шелковая юбка под ним липнет к ногам и слегка задирается, обнажая загорелые колени.

Уварова неспешно подходит к лестнице, а потом внезапно останавливается, откидывает волосы за плечи и смотрит на меня. Смутившись, я отворачиваюсь, но краем глаза замечаю, что Аля передумала подниматься - теперь она направляется в мою сторону. С её приближением я начинаю нервничать.

- Как ты себя чувствуешь, София? - когда Альфия подходит к моему столу, я замечаю, что она и пахнет сегодня фиалками: этот аромат окутывает меня, как облако.

- Э-э-э… спасибо, з-замечательно, - я поднимаюсь со стула, потому как считаю, что общаться сидя не очень вежливо.

- Вот и отлично, - Альфия приветливо улыбается. - А у меня для тебя кое-что есть, - после этих слов она достает из сумки упаковку шоколадных батончиков и протягивает мне. - Вот, держи! Думаю, тебе надо побольше кушать, а то ты такая худышка! - Её взгляд скользит по моему лицу и замирает на губах.

Я чувствую ужасную неловкость. Никакие шоколадки мне не нужны, но отказываться тоже не очень красиво.

- Спасибо, - выдавливаю я, улыбаясь в ответ. Беру упаковку, но при этом желаю, чтоб меня поскорее оставили в покое.

Тем временем Уварова продолжает рассматривать мой рот, и уже в который раз за последние сутки мне хочется провалиться на месте.

- Ты знаешь, я всё никак не могла вспомнить, о чём мне напоминают твои губы, - наконец сообщает она. - А потом вспомнила: отрывок из «Картахены». «У нее были губы цвета киновари, а над ними розовая полоска, будто помада размазана».

Очень странный разговор. Кровь приливает к лицу, и я говорю первое, что приходит в голову:

- Киноварь токсична.

Альфия вдруг наклоняется ближе и шепчет мне на ухо, обжигая дыханием висок:

- Даже не сомневаюсь, что кто-то отравится.

Я непроизвольно отступаю назад, прикусываю губу и замечаю во взгляде Уваровой промельк усмешки.

- Не будь такой пугливой, София. Я тебе не враг.

Конечно, после этих слов я пугаюсь еще сильнее, и опять отвечаю невпопад:

- Спасибо за шоколад.

- Хорошего дня, София.

- И вам того же.

Когда она уходит, я с облегчением выдыхаю. Однако волнение стихает только к концу рабочего дня, хотя больше меня никто не беспокоит. Даже Майера почти не видно: он приехал в обед и засел в кабинете - это ли не счастье?

Я с нетерпением жду возвращения домой - представляю, как приготовлю яблочный пирог и безалкогольный глинтвейн. Сделаю жемчужную ванну с лавандовой пеной. Буду пить глинтвейн маленькими глоточками, перекатывать на языке апельсиновые корочки, вдыхать аромат корицы и смотреть «Амели», завернувшись в мягкий плед. Я это заслужила.

Ровно в шесть я встаю из-за стола, беру сумку, и вдруг дверь кабинета Майера распахивается. Марк выходит на площадку - без пиджака, рукава белой рубашки закатаны до локтя, - и смотрит на меня.

Никаких слов: только взгляд, леденящий до костей, и кивок в сторону кабинета.

От неожиданности я роняю сумку на пол.

Зачем он снова меня вызывает? Неужели узнал, что я вчера подслушивала в коридоре?

И если да, то что это сейчас было - приглашение на казнь?

Когда я захожу в кабинет, Майер уже сидит за столом и что-то печатает в ноутбуке. На меня даже не смотрит, однако, когда я подхожу ближе, говорит:

- Твоё? Забирай.

Оказывается, дело в очках. Всего лишь в очках, забытых вчера. Теперь они лежат у него на столе рядом с рукописью моего романа и недопитой чашкой кофе. А я-то, поднимаясь сюда, чуть не умерла от страха.

Не отрываясь от ноутбука, Марк небрежным движением смахивает очки в мою сторону. Скользнув по гладкой столешнице, они падают на пол - прямо к моим ногам.

Ничего страшного не произошло, очки даже не разбились, но всё это так унизительно! Я помню, что накануне собиралась молчать и терпеть все его выходки, но сейчас теряю контроль. Всего-то на секунду, только это секунда оказывается роковой.

- Почему вы так несправедливы ко мне?

- Что? - он поднимает голову и смотрит на меня в упор.

- Вы ко мне несправедливы! - я уже жалею, что произнесла это вслух, однако нахожу смелость и повторить сказанное, и превратить вопросительное предложение в утверждение.

- Несправедлив? - Марк вдруг захлопывает ноутбук, прищуривается, и мне кажется, что его черные глаза становятся еще чернее. - Давай кое-что напомню. Первое: ты залезла в мой кабинет. Собралась копаться в моих вещах. После этого я должен тебя на руках носить? Второе: выяснилось, что работа здесь тебе не нужна. Сейчас ты занимаешь чьё-то место, но знаешь, что хуже всего? У тебя совсем нет стремления стать лучше, выбраться из болота тотальной одноразовости и создать что-то стоящее. Даже то, что ты делаешь якобы для души, ты делаешь без души. Пишешь о любви, только вся твоя история - кладбище мёртвых фраз. Твои слова должны являться твоим сердцебиением, а не этой пошлятиной, - он в очередной раз берет мою рукопись, пролистывает её и цитирует: «Настоящая любовь - это отказ от обладания». Скажи, у самой-то хоть раз подобное было?

После этого он швыряет листы обратно - с такой силой, что часть из них падает на пол, рядом с очками, и сам отвечает на свой вопрос:

- Нет.

Это громкое и категоричное «нет» взлетает в воздух и шлепается на пол вслед за листами. Я вздрагиваю.

- Потому что такой любви не существует, - тем временем продолжает он. - То, о чём ты пишешь, пусто и лживо. Да и сама ты - пустышка. Воплощение всего, что мне так противно в людях: глупости и напыщенной посредственности. Такая же фальшивая, как и твои очки без диоптрий. При этом говоришь о какой-то несправедливости. Лицемерка.

Каждое слово - как увесистая пощечина. Удивляюсь, что еще стою на ногах.

Но разве можно было ожидать от Марка Майера чего-то другого? Я ведь знала, какой он, знала, что разговаривать с ним бессмысленно, так почему не смогла просто забрать очки и молча уйти?

Самое плохое - меня всё-таки слишком ранят эти слова. Почему-то хочется его переубедить. Наверное, всему виной моё ужасное тщеславие.

- Я не пустышка! - говорю прежде, чем успеваю подумать. - И я умею чувствовать… глубоко. И понимать суть вещей.

- Да неужели? - Марк откидывается на спинку кресла. Его лицо становится непроницаемым. - А давай-ка проведем эксперимент, - он кивает в сторону стеллажа. - Возьми любую книгу и открой ее на любой странице.

Я подхожу к стеллажу. Среди множества книг незнакомых авторов вижу первую книгу Богдана и хватаюсь за нее, как за спасательный круг.

- Ну? - Майер начинает свою любимую перкуссию стола. - Читай.

В книгах Богдана я понимаю всё, однако выбираю начало. То самое, с которого началось наше знакомство.

-  «Временами  кажется, что моя душа похожа на комнату, обитую пробковым деревом».

- Стоп, - он прерывает меня холодно и жестко. - А теперь объясни, что это означает.

Я закрываю книгу, опускаю голову и говорю еле слышно:

- У Пруста была комната, обитая панелями из пробкового дерева.

- Была. И что?

- Пробковое дерево приглушает звуки. А эта фраза - о приглушенной душе. Об одиночестве, - голос почему-то срывается.

- И это всё?

Я не знаю, что еще сказать, поэтому просто поднимаю голову и смотрю на него. Кажется, что в тишине слышно, как громыхает моё сердце.

- Я спрашиваю - это всё?

- Возможно, еще о н-непонятости, - я начинаю запинаться. - Об отчаянии и безысходности.

Майер презрительно усмехается:

- Ладно, объясняю. Изолирующие свойства пробкового дерева зачастую преувеличивают. Зато забывают о другом свойстве - оно впитывает в себя всё, в том числе и самое вредное. Со временем комната с такими стенами становится отравленной коробкой. И эта фраза - не об одинокой, а об отравленной душе. О том, как иногда то, в чем ищешь спасение, становится твоей погибелью. Так что не обольщайся насчёт своих умственных способностей, девочка.

Теперь я и правда чувствую себя глупой и жалкой. Безумно хочется закричать - так громко, чтоб аж стекла повылетали. Затопать ногами. Ударить его.

Но я смотрю на листы под ногами - белые «надгробия» с черными «эпитафиями» - и молчу.

В художественной школе нас учили: когда работаешь с мастихином, нужно внимательно следить, чтобы краска не подсыхала. Иначе поверхность покроется пленкой, и попытка нанести еще один слой может загубить картину. А вот у людей - совсем наоборот: загубить может попытка нанести новый слой на свежую рану. Это касается как любви, так и мести.

Так что смотри на меня, Марк Майер, но знай: такой - слабой, раздавленной, - ты видишь меня в последний раз.

Я до боли закусываю щеку. Наклоняюсь и поднимаю с пола очки. И лишь потом говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не дрожал от ярости:

- Простите. На самом деле мне очень нужна эта работа. И я не должна была так себя вести. Благодарю, что всё объяснили. И спасибо за возможность доказать, что я способна на большее. Поверьте, я действительно способна. И скоро я вам это докажу.

Второй день подряд я бегу домой сама не своя. Город всё еще в тумане, но сейчас туман - это спасение: никто не заметит заплаканную девушку, у которой пояс плаща болтается, опускаясь под тяжестью железной пряжки всё ниже, и бьет по ногам, цепляя колготки.

Даже если колготки порвутся в клочья, мне всё равно.

Главное, в нужный момент я проявила выдержку. Из кабинета (Майер мне ничего не ответил на «обещание», лишь прищурился в своей обычной манере) вышла спокойно, не выдавая волнения, и только на улице расплакалась.

Теперь меня трясет - и от обиды, и от гнева.

«У тебя совсем нет стремления стать лучше, выбраться из болота тотальной одноразовости».

И это говорит человек, у которого все связи настолько одноразовые, что он и не светит ими никогда? Вот уж кто настоящий лицемер!

«Так что не обольщайся насчёт своих умственных способностей».

А я и не обольщаюсь. Может, я и сама ни единой секунды собой не довольна. Но это не значит, что меня можно унижать.

Добравшись домой, я принимаю душ, переодеваюсь и завариваю чай с лимоном и мятой. После разговора с Майером мне очень плохо. Я ещё не знаю, что делать, но говорю себе: я справлюсь, потому что переживала и худшие времена.

Например, в день смерти бабушки было намного хуже.

Она умерла в четверг на рассвете. Накануне уже не разговаривала, ничего не ела и не пила, дышала еле слышно, слегка приоткрыв рот. Я всю ночь сидела рядом, держала ее за руку, и время от времени капала из пипетки воду в уголки пересохших губ.

Когда бабушка перестала дышать, я поняла, что она умерла, но верить в это не хотелось. Рука была еще теплой, и я продолжала её держать, примерно час. В голову лезли глупости - какие у бабушки красивые руки, аристократические, и ногти очень красивые, больше я ни у кого таких красивых ногтей в жизни не видела. И еще я думала: вот понимаю, что в последний раз держу ее за руку, но осознать момент необратимости не могу.

А потом позвонила в скорую. Пока ждала их приезда, подошла в окну. Там, во дворе, на клумбе, были такие красивые цветы! Казалось - это и есть правда жизни, а всё, что за спиной, - неправда.

Затем приехали врачи и полиция. Вызвали соседей.

Марина принесла Псалтырь - сказала, чтоб я встала у изголовья бабушкиной кровати и читала, и я стала читать. Даже когда люди разошлись, я всё стояла и читала. Не помню, сколько времени прошло. Язык распух, стал неповоротливым, во рту пересохло, я начала запинаться, но всё читала и читала, и в какой-то миг мне вдруг показалось, что я постигласуть всех вещей.

За бабушкой приехали поздно вечером. Вместе с санитарами я вышла во двор. Когда дверитой машинызахлопнулись, я не знала, что делать дальше, поэтому легла на лавочку, подложив под голову куртку (все вещи, напоминающие отех днях,я потом выбросила), и стала смотреть на небо.

До этого я думала, что родилась взрослой, но лишь в тот момент осознала свою взрослость. Всё вокруг было прежним - и россыпь звезд, и полукруг луны, и шелест листвы на деревьях, и мягкий свет из окон домов, - но только не я. Теперь во всем мире у меня не осталось ни одного родного - по крови - человека.

Когда я была маленькой, бабушка часто грозилась отдать меня в детский дом. Но в ту майскую ночь я поняла - она бы никогда так не поступила, потому что любила меня - по-своему, как умела. И она многому меня научила. И мне будет очень её не хватать.

В ту ночь я чувствовала себя совершенно потерянной. Ни родственников, ни мужа, ни детей, ни диплома, ни постоянной работы. Как жить дальше?

Я вернулась домой, взяла одну из книг Богдана, раскрыла её наугад и прочла: «Только объединившись с темнотой и приняв в себе эту темноту, ты становишься бесстрашным».

Тогда-то я и решила стать смелой. Сильной. Но стала ли? Нет.

И до сих пор понятия не имею, как измениться.

…Я беру в руки кружку с чаем, усаживаюсь в кресло-грушу, скрещиваю ноги и, вдыхая запах мяты, смотрю на циферблат старых часов. Восемь часов. Полдевятого. Девять. Мерное тиканье - тик-так, тик-так, тик-так.

Комнату поглощает тьма. Предметы перестают существовать, остаются только их тени, но потом и они исчезают - я проваливаюсь в сон.

Во сне я бреду по мостовой босиком сквозь густой ночной туман. Идти тяжело, потому что булыжники - не только под ногами, но и в карманах моего платья.

Платье длинное, но почему-то всё изодранное: карманы тоже дырявые, камни оттуда вываливаются и до крови ранят ступни. Я морщусь от боли и внезапно понимаю, что иду не по улице, а продираюсь сквозь свой текст - тягучий, темный и душный, а булыжники - это слова. Я поднимаю их с мостовой, пытаюсь засунуть обратно, но они опять выпадают - больно, больно, больно. А потом я вдруг слышу насмешливый голос Майера - в текстах должны быть легкость и свет, и воздух, а у тебя ничего этого нет.

Я даже не злюсь, а просто останавливаюсь и спрашиваю, всматриваясь в туман, - а где же мне всё это найти? А он отвечает - когда-то выбор сделали за нас, но теперь мы выросли и сами можем сделать выбор, и научиться тому, чему нас не научили. Мы сами должны создать свой свет, а не искать чужой, но только у тебя ничего не получится.

«Глупая, глупая девочка, - после этих слов голос Майера становится тихим и пугающим. - Хотя ты и так наверняка знаешь, кто ты. Впрочем, это не важно… Подумай. Вспомни-ка свое далекое детство. Вспомни-ка…Наконец, вспомни».

Я вздрагиваю и просыпаюсь от бешеного сердцебиения. Чашка с остывшим чаем стоит на полу рядом с креслом.

Я снова закрываю глаза, дышу медленно и глубоко. А затем поднимаюсь, отношу чашку на кухню, включаю ноутбук и начинаю печатать:  «УРОК № 1: РАВНОДУШИЕ».

В субботу и воскресенье я совсем не отдыхаю - пишу новую книгу для Марка. Спину ломит, глаза слезятся, голова идёт кругом, а меня волнует другое: важно не только завершить повесть, но и отдать её в подходящий момент.

Это как вброс соли при работе с акварелью. Самые большие и фактурные разводы получаются от крупнозернистой соли, но для необходимого эффекта нужно угадать момент вброса. Обычно этот момент наступает ближе к высыханию заливки, когда бумага уже не блестит от воды, но поверхность ещё влажная.

Так что пусть Майер хоть немного обо мне забудет, а я пока пообщаюсь с Уваровой.

Конечно, после того странного разговора совсем не хочется с ней общаться, но придётся.

В понедельник, в обед, я бегу в эко-маркет и покупаю коробочку полезных сладостей. Я читала в блоге Уваровой, что раньше у нее был лишний вес, и теперь она постоянно сидит на диете.

После возвращения в офис я жду, когда Бершауэр уедет, и лишь потом поднимаюсь наверх. Стучу в дверь и заглядываю в кабинет Влада. Альфия, в бежевом твидовом костюме с контрастной отделкой, сидит за столом и рассматривает какие-то макеты.

- Извините… можно?

- София? Что-то случилось? - она заметно удивлена.

- Нет-нет, всё хорошо. Я просто слышала, что вы едете в командировку. Хотела пожелать удачной поездки… и еще раз поблагодарить за шоколад. Вот.

Я подхожу к столу и кладу на него коробочку со сладостями, замечая, что Альфия и сегодня пахнет фиалками.

Стол Уваровой, как и декоративные панели на стенах, - оливкового цвета, а стены, диван, кресла и стеллаж - разных оттенков слоновой кости. Не очень практично, зато красиво - прямо картинка из модного журнала.

- Ой, Сонюшка, спасибо огромное! Так приятно! - Аля взмахивает руками и ласково мне улыбается. - Ты не поверишь, но я как раз сижу и мечтаю о вкусняшках. Люблю сладости до безумия. Кстати, а как ты узнала, что я ем только полезные сладости?

- Прочла в вашем блоге.

- Ах, точно! - Альфия смеется так, словно забыла, что рассказывает о своей жизни десяткам тысяч подписчиков. - А ты любишь такое? - она быстро распечатывает коробку, берет двумя пальцами конфету, с придыханием отправляет её в рот, а потом облизывает пальцы, размазывая по ним нежно-розовую помаду.

Как же так? Даже руки не помыла.

- Ммм… вкуснятина! Угощайся, София!

- Нет, спасибо.

- Ну и зря, - Альфия достаёт из коробки вторую конфету. - Точно не будешь?

София, действуй уже! Ведь это - твой единственный шанс.

- Нет, но я… извините… хотела у вас спросить…

Как же хочется убежать! Раньше я никогда так не поступала. Если что-то и дарила, то всегда от души, а не с целью что-то выведать. И сейчас я себя ненавижу, но другого выхода нет.

- Угу, конечно, спрашивай, - кажется, что Уварова полностью поглощена конфетами.

- Богдан… Савицкий. Вы, случайно, не знаете, когда он в следующий раз сюда приедет?

Альфия на секунду замирает, даже перестаёт жевать, а потом пристально смотрит на меня и снова улыбается - правда, уже иначе - как-то хитро.

Я чувствую, что лицо начинает гореть.

- Случайно знаю. Сказал - ровно через две недели.

- А-а-а… спасибо.

- Да не за что! Как, кстати, твоё здоровье? Всё нормально?

- Да, хорошо. Я…. э-э… наверное, пойду. До свидания.

- Заходи почаще, не стесняйся.

Я киваю, выхожу в коридор и медленно спускаюсь по лестнице. Состояние ужасное. Еще и кажется, что все на меня смотрят.

Но ничего, зато я узнала главное.Десять дней.

У меня всего десять дней, чтобы дописать повесть и отдать её Марку.

- Эй! София!

К сожалению, спокойно вернуться на рабочее место не получается: не успеваю спуститься вниз, как меня окликают. Поворачиваюсь и вижу «кукольную» блондинку, с которой не так давно сталкивалась в холле.

И как это понимать?

- Ты ведь София? - блондинка приветливо улыбается.

Сегодня на ней белоснежные брюки и черная блузка. Волосы собраны в хвост, в ушах - серьги-пусеты в форме розочек. И пахнет она розами, но не свежими, а как будто гниющими. Кукольное лицо и запах гниющих лепестков роз - что может быть ужаснее? Однако я выдавливаю ответную улыбку.

- Да.

- А я - Милана. Тоже теперь тут работаю, в редакции Борисовой.

- А-а-а… Хорошо. Поздравляю.

- Представляешь, моя фамилия - Ромашова. А твоя, я узнала, - Романова. Всего в одну букву разница! Правда, замечательно?

Ничего замечательного я в этом не вижу. И не понимаю, что этой блондинке от меня нужно, но продолжаю улыбаться как идиотка.

- Думаю, мы с тобой подружимся!

К сожалению, с предложением дружбы Милана опоздала - лет на десять-пятнадцать. Почему-то девочки никогда не хотели со мной дружить, и я очень от этого страдала. До тех пор, пока не привыкла быть сама по себе.

- Кстати, можем прямо сегодня куда-нибудь сходить после работы. Я узнала, что недалеко есть отличная кофейня. Хочешь, угощу тебя ванильным латте с круассаном? Заодно и поболтаем.

Я не люблю пустых разговоров, они меня утомляют, наводят скуку. И это не изысканная скука, как в дворянских салонах позапрошлого века, а скука мутная - всё равно как смотреть на солнце через лужу.

А еще я не люблю латте. И никогда не ем в общественных местах. Три веские причины, чтобы отказать Милане. Но есть и четвертая, которую я даже самой себе объяснить не могу: рядом с этой девушкой мне почему-то не по себе, и это не обычный страх общения с незнакомыми людьми, а что-то более пугающее.

Как и в нашу первую встречу, между лопаток пробегает неприятный холодок.

- Извини, сегодня я занята.

- А завтра? Или, может, на выходных?

- Вряд ли. Пока нет Лизы, моей начальницы, очень много работы. Я даже дома работаю, а потом уже сил ни на что не остаётся.

- Ну да. Силы, конечно, надо беречь, - мне вдруг кажется, что на секунду во взгляде Миланы мелькает злость. - Береги себя, София. Как-нибудь потом поболтаем.

Я киваю и выдыхаю с облегчением, когда она уходит. Затем возвращаюсь на своё место и включаю компьютер.

У меня слишком мало времени. Сейчас надо выбросить из головы все глупости. Прислушаться к себе и сосредоточиться на том, что действительно важно.

…Вторник. Вечер. Завершаю финальную главу.

Девять дней я провела почти без отдыха и сна, питаясь только яичницей и тостами. Чтобы не свалиться от усталости, приходилось пить много кофе и часто умываться ледяной водой.

От дикого напряжения и усталости перед глазами всё плывет. Лицо стало измученным и бледным, я пугаюсь даже своего отражения в мониторе.

Но есть и хорошее: в этом состоянии многие страхи притупились. Сейчас мне кажется, что я больше не боюсь Майера. Хочется уже поскорее отдать ему рукопись и покончить со всем этим.

Я рассчитала так: отдам книгу завтра, всё равно он сразу её не прочитает.

А в четверг приедет Богдан. Я сама к нему подойду и оставлю номер телефона. Конечно, после такого он может решить, что я - доступная и легкомысленная, но потом, когда узнает меня лучше, поймет, что это не так. В любом случае придется рисковать, ведь после обсуждения рукописи Марк может уволить меня в любой момент, и тогда я навсегда потеряю возможность встретиться с Богданом еще раз.

Я вношу правки почти до утра и выхожу из дома в семь. Такси не вызываю - хочу проветрить голову. На улице тихо, небо чистое, а краски осени такие яркие, что в сравнении с ними я чувствую себя тусклой.

Прихожу на работу около восьми и сразу распечатываю книгу.

Майер появляется в девять, но я не спешу подниматься к нему в кабинет - лишний раз привлекать внимание коллег мне не хочется. Сижу на стуле как приклеенная, смотрю наверх и надеюсь, что днём Марк решит куда-нибудь уехать.

Сегодня мне везёт: сразу после обеда он выходит из кабинета и спускается вниз.  Я срываюсь с места и со всех ног бегу в холл.

Марк появляется через минуту - идёт к выходу, разговаривая по телефону. Но сейчас меня ничто не остановит: я решительно направляюсь к нему и сразу протягиваю рукопись.

- Извините, что отвлекаю…

- Подожди, - говорит он неизвестному собеседнику, а потом останавливается и обращается ко мне. - Что это?

В последнее время я его почти не видела, но замечаю, что ничего не поменялось. Одет он, как всегда, безупречно. И, как всегда, при виде меня раздражен.

Да и плевать.

- Моя новая книга. В ней я учла все ваши замечания. Думаю, вам понравится.

Он хмурится, но ничего не отвечает - просто забирает рукопись и быстро выходит на улицу.

А я возвращаюсь на место. Теперь остается одно - ждать завтрашнего приезда Богдана. Пока я работаю, ясное небо за окном становится облачным, потом на улице начинает стремительно темнеть, но мне кажется, что время остановилось.

Скорее бы домой - так хочется спать! Только Лиза, как назло, в который раз заставляет переделывать аннотации. Все уже разошлись, а я продолжаю переставлять слова в предложениях, хотя сейчас от меня ускользают смыслы даже самых простых слов и новые варианты получаются еще хуже старых. Когда Лиза от меня отстаёт, я с облегчением выключаю компьютер, надеваю плащ, беру сумку, выхожу в холл и… едва не врезаюсь в Майера.

- В мой кабинет, - бросает он мне и проходит в офис.

На секунду я застываю на месте - смотрю ему вслед и чувствую, что страхи возвращаются: в горле привычно пересыхает, руки начинают дрожать. Однако, несмотря на волнение, голова становится на удивление ясной. Он прочёл! Слишком быстро. Слишком неожиданно. Но уже ничего не изменишь.

Я с силой сжимаю пальцы в кулак и медленно поднимаюсь на второй этаж.

Когда я захожу в кабинет, Майер стоит у панорамного окна и начинает говорить, даже не повернувшись в мою сторону:

- И зачем ты подсунула мне эту чушь? В двух словах, пожалуйста, а то я спешу.

«Пожалуйста». Надо же, какой вежливый (если не считать, что мне приходится общаться со спиной).

- Разве это чушь?

- Конечно. Всё еще хуже, чем в прошлый раз.

- Мне так не кажется.

- А меня не интересует, что тебе кажется.

Ну вот, вежливости надолго не хватило: после этих слов он резко разворачивается, бросает на меня свой ледяной взгляд, и этот лед ошпаривает кожу сильнее кипятка.

- И что же вам не понравилось? - может, удивление выходит не очень убедительным, но я стараюсь.

- А что мне могло понравиться? Знаешь, Лев Толстой говорил: «Простота - необходимое условие прекрасного». А ты опять нагородила чёрт знает что. Никакого лексико-семантического соответствия, зато шаблонов - хоть отбавляй, - он морщится, будто проглотил лимон. - Всё-таки у тебя определенно врожденный иммунитет к русскому языку.

- Ничего страшного, ведь стиль можно поправить, - я пожимаю плечами, изображая невозмутимость. - Зато психологическая достоверность на высоте.

- Ты себе льстишь.

- Мне кажется, вы говорите так потому, что не поняли главного героя. Просто по завету Хемингуэя я не стала его особо раскрывать - видна лишь верхушка айсберга. Но я уверена: если расскажу то, что опустила в книге, - вы полностью измените мнение. Давайте поговорим о Марке?

Майер прищуривается и пристально смотрит на меня. Отвечает не сразу, но когда отвечает (странным приглушенным голосом - прямо как в моём сне), ноги подкашиваются от страха.

- Ты уверена, что хочешь этого?

Больше всего на свете я хочу - как обычно - сбежать. Но пути назад нет. И теперь, как бы ни было страшно, я не отступлю.

- Дело не в том, чего я хочу, а в том, что задача писателя - дойти до глубины, проникнуть в суть вещей. Могу доказать, что у меня это получилось.

Звучит до ужаса фальшиво. Я вижу, что Майер мне не верит, да я и сама себе не верю, но что поделать? Актриса из меня плохая.

Наступает опасная тишина - ползет по кабинету, словно ядовитый газ, обволакивает стены и пол, а потом добирается до меня.

Кажется, ещё секунда, и я не смогу дышать. Чтобы спастись, расстегиваю верхнюю пуговицу блузки.

Кажется, еще секунда, и Майер меня выгонит. Но он вдруг тоже расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, а потом садится в кресло.

- Ну что ж. Начинай.

- Хорошо, - я делаю несколько коротких, почти незаметных вдохов и присаживаюсь напротив - без приглашения. - Итак, Марк. Мой герой. Точнее, герой моей книги. Может возникнуть вопрос - почему в последней главе он сбегает от героини? Испугался своих чувств к ней или чего-то другого? Вопрос, конечно, риторический - вы не можете знать, почему так вышло, но я сейчас объясню. Только сначала придётся раскрыть детскую тайну Марка. Рассказать то, о чём в книге я писать не стала.

Краем глаза я замечаю, что Майер берет в руки карандаш и начинает вертеть его между пальцами. На меня он больше не смотрит и слушает как будто без интереса, но я всё равно продолжаю:

- Родился наш герой за границей, в благополучной семье. Жил в большом красивом доме, и лишь одно «но» омрачало его детство: для родителей он был как невидимка. Отец целыми днями пропадал на работе, а мать, хотя и не работала, на сына внимания не обращала. Сколько Марк себя помнил, она почти никогда к нему не прикасалась.

Зато у нее было увлечение - коллекционировать игрушечных зайцев. Представьте огромную комнату, полную зайцев. Больших и маленьких, плюшевых и войлочных, белых, серых, розовых и голубых… Эта комната находилась рядом с детской.

Марк каждый вечер ждал свою мать. Несмотря ни на что, он очень её любил и всё надеялся, что хоть один-единственный раз она придёт к нему перед сном, и прижмет к себе, и погладит по голове, и скажет, что любит его. А она всегда приходила к ним - к зайцам. Только к ним. С ними она разговаривала, к ним прикасалась, даже пела им песни. Марк продолжал ждать - вечер за вечером. Лежал в темноте в полном одиночестве, маленький и отчаявшийся, и бесконечно долго смотрел на дверь. Он сильно страдал и всё не мог понять, что же с ним не так, ведь это так больно, когда игрушечных зайцев любят больше, чем тебя.

Впрочем, отец ребенка тоже страдал от холодности жены. Начались семейные скандалы. В конце концов, родители развелись.

Марк с матерью вернулись на её родину и со временем отдалились друг от друга еще сильнее. Точнее, Марк отдалился от всех.

В подростковом возрасте он придумал теорию о самодостаточном одиночестве. О том, что люди вступают в связи только из-за своей ограниченности. А он - не такой, как остальные. Он - особенный, потому что ему никто не нужен.

Ах, да. Забыла главное. После смерти матери Марк нашел ее дневник и узнал, что в юности она подвергалась насилию. Он смог ее простить, но уже не мог измениться, потому как поверил, что он такой и есть настоящий - человек, который ни к кому и никогда не привязывается.

Он говорит, что одиночество - единственный способ сохранить себя, но не понимает: нельзя сохранить то, чего не существует. Не осознаёт, что за всей этой теорией - лишь страх маленького мальчика - потерянного, сходившего с ума.

Конечно, можно сколько угодно обманывать себя, но настанет день, когда придется посмотреть правде в глаза. И правда состоит в том, что одиночество - просто привычная для него боль, а новой боли он боится.

Внезапно карандаш в руках Майера с хрустом ломается, словно сухая ветка. Я вздрагиваю, а Марк бросает обломки в мусорную корзину и встает из-за стола. На лице - злая усмешка.

- Мне нужно ехать. Но потом… мы обязательно продолжим разговор, София, - голос звучит так жестко, что я чувствую, как мне снова не хватает воздуха.

А Марк застёгивает рубашку и быстро выходит из кабинета, оставив меня одну.

От пережитого напряжения руки и ноги дрожат так сильно, что я не могу встать.

Смотрю в окно: вдали, на проспекте, машины удивленно мигают фарами, и я вдруг тоже начинаю моргать - часто-часто, - а потом зажмуриваю глаза и хватаюсь за край столешницы.

Я сделала это.

Я и правда это сделала.

Стреляла наугад, а попала в десятку, и всё благодаря маленькой зацепке.

Когда-то мне попалась одна из первых книг «Майер Паблишинг» - сборник под названием «Алфавит». Там были рассказы на все буквы алфавита, но больше всего меня впечатлила история на букву «О» - «Отчуждение». Она была о мальчике, к которому в детстве почти никогда не прикасалась мама, и он никак не мог понять, почему. Потом мальчик вырос, нашёл её дневник и обо всём узнал, только уже не мог измениться, потому что привык к «зоне отчуждения».

Текст рассказа был довольно сухим, без эмоций (про отчаяние и одиночество я уже сама придумала), однако он потряс меня до глубины души. Я несколько раз его перечитывала, и многое не давало мне покоя.

Во-первых, автор сборника: неизвестен. Мне казалось, что стиль напоминает Богдана, но если это его рассказы, почему не указано авторство?

Во-вторых, место действия: не отмечено. Имён героев нет. Зато в описании мамы мальчика была странная фраза. «В её глазах плескалось речное: Elbe».

Elbe - это Эльба, река с основным течением на территории Германии. Но почему из всех рек в мире выбрали именно её?

Я знала, что Майер родился в Германии, и подумала - а вдруг Богдан знал о его детстве и написал этот рассказ о нём, но не стал подписывать сборник, чтоб другие люди не смогли догадаться, связать между собой все ниточки, как сделала я?

Однако это были лишь предположения: до сегодняшнего дня я и понятия не имела, что всё закончится именно так. Это и хорошо, и плохо.

Хорошо: Майер до сих пор меня не выгнал, а значит, я могу завтра прийти на работу, спокойно встретиться с Богданом, а потом и сама уволиться. Наконец настанет нормальная жизнь без американских горок.

Плохо: «мы обязательно продолжим разговор». Когда, и, главное, зачем его продолжать? Неизвестно. А страх неизвестности хуже всего.

Я медленно поднимаюсь со стула, хотя всё еще не чувствую твердости в ногах. Надо же, Майер оставил меня одну в своём кабинете! Но не ночевать же теперь здесь.

Я выхожу в коридор и вдруг, у лестницы, чувствую резкую боль в затылке. Голова кружится, в глазах темнеет, я цепляюсь за перила, закрываю глаза и пытаюсь прийти в себя. Сердце бешено колотится - видимо, я слишком переутомилась. Скорее бы домой -  выспаться.

- Гхе-гхе…

Вздрогнув, я открываю глаза и с трудом удерживаюсь на ногах: у основания лестницы стоит Милана.

- Гхе-гхе, - она смотрит на меня и кашляет в кулак, но заметно, что кашляет фальшиво - просто чтоб привлечь моё внимание.

Этого еще не хватало! Откуда она взялась? Я точно помню: когда поднималась наверх, на первом этаже никого не было. Или она в это время пряталась в туалете, как я когда-то?

После «разговора о дружбе» я видела Милану несколько раз - мельком, но каждый раз по спине бежали неприятные мурашки. Вот и сейчас - она ничего плохого не делает, а мне почему-то не по себе.

Однако я натягиваю улыбку и начинаю спускаться вниз. Милана улыбается в ответ, но эта улыбка еще более неприятная, чем раньше.

- Софи-и-и-я, - протяжно говорит она, когда мы оказываемся рядом, а я снова чувствую запах гниющих роз. И блузка у этой девушки подходящая - цвета пыльной розы. - Теперь понятно, почему ты так сильно устаешь. Дневная смена - на первом этаже, а вечерняя - на втором, в кабинете владельца издательства.

- Что, прости? - я чувствую, как к щекам приливает кровь.

- Любой бы на твоём месте устал, - Милана как будто и не слышит вопроса - рассматривает моё лицо и усмехается похлеще Майера. - Только это может быть опасно, София. Очень, очень опасно... для твоего здоровья. Поэтому дам дружеский совет: не перетруждайся. И на второй этаж лишний раз не поднимайся. Ты и так бледненькая, худенькая… вдруг нечаянно оступишься на лестнице и… упс!

Какой еще «упс»? С чего она от предложения дружбы перешла к советам, похожим на угрозы? Что ей вообще нужно? Будто без неё проблем мало! Сейчас мне так плохо, что совсем не хочется разбираться с этой странной девушкой.

- Спасибо за беспокойство.

- Всегда пожалуйста. А хочешь, я тебя домой подвезу?

Ну и предложение, особенно после такого разговора. Она точно не в себе.

- Я вызвала такси.

- Отмени.

- Не могу, машина уже приехала. Всего хорошего.

Продолжая натужно улыбаться, я иду к своему месту. Хватаю вещи, выхожу в холл, но выдыхаю с облегчением только оказавшись на улице.

Конечно, никакая машина за мной не приехала - я просто не успела вызвать такси, хотя и собиралась, потому как возвращаться домой пешком нет сил.

Теперь приходится ждать такси на улице. Погода хорошая, но меня почему-то знобит, а пальцы немеют. Стою рядом с торговым центром, рассматривая свои руки, подсвеченные разноцветными огнями вывесок, и кусаю губы от досады. Откуда эта Милана взялась на мою голову? Почему так себя ведёт?

Ну да ладно, не стану о ней думать. Главное, что скоро всё плохое закончится.

Добравшись домой, я принимаю душ и сразу ложусь в постель, но заснуть не могу. Звуки телевизора у соседей, обрывки их разговоров, лай собак на улице слышны как никогда отчётливо. Вскоре озноб усиливается - наверное, от волнения, ведь завтра - самый важный день в моей жизни.

Повертевшись в постели до утра, я встаю, снова принимаю душ и начинаю собираться. Темно-зеленое платье - приготовила еще накануне. Оно совсем не вызывающее, но и не тоскливо-серое, как моя обычная офисная одежда.

Тушь для ресниц, ВВ-крем и блеск для губ: так крашусь я тоже впервые. Хочется распустить волосы, но это уж слишком - они у меня длинные, ниже пояса. Так что приходится закалывать, единственная роскошь - капелька духов на виски.

Как и вчера, выхожу из дома в семь и решаю пройтись пешком. Погода чудесная, словно весенняя: солнце и мелкий дождь. Смотрю на небо и вижу радугу: это определенно хороший знак. По дороге заворачиваю в парк и брожу там десять минут, вдыхая запах сочной травы, смешанный с запахом опавших листьев.

Во время прогулки на душе легко и спокойно, но стоит прийти в офис, как волнение возвращается вместе с ознобом. Несмотря на то, что еще довольно рано, Майер уже на месте и Милана тоже (даже привстала со стула и натянуто мне улыбнулась).

Я включаю компьютер и начинаю работать, но постоянно думаю о Богдане.

Часы тянутся мучительно долго: наступает время обеда, а его всё нет. Майер, правда, тоже никуда не уезжает, и пока это даёт надежду. Но ближе к вечеру, когда на улице сгущаются сумерки, надежда меркнет.

Буквы плывут перед глазами,  я всё чаще отвлекаюсь от работы и барабаню пальцами по столу (не думала, что это заразно). И всё сильнее переживаю. Если честно, мне и в голову не приходило, что Богдан может сегодня не приехать. Что теперь делать, я не знаю.

Альфия вернулась на днях, но не бежать же к ней с вопросом, где Богдан, почему не приехал. Это будет выглядеть глупо, к тому же она вряд ли знает ответ. Не думаю, что Богдан перед ней отчитывается.

К концу рабочего дня меня переполняет отчаяние. Коллеги уходят: Краснова, Уварова, Завьялова, даже Милана… а я  всё еще жду - неизвестно чего.

Когда уезжает Майер, становится очевидно: это конец, ждать больше нечего. Я выключаю компьютер, но еще минут двадцать просто сижу за столом и смотрю на чёрный монитор.

Потом набрасываю плащ, беру сумку и выхожу на улицу.

Оказывается, я ошиблась. Это был не конец.

«Порше» Майера стоит прямо около выхода, а Марк, прислонившись к капоту машины и скрестив руки на груди, смотрит на меня в упор.

Я сжимаюсь под пристальным взглядом и пытаюсь быстро проскользнуть мимо. Делаю вид, что происходящее меня не касается, хотя чувствую - еще как касается.

И чувствую это еще до того, как слышу повелительное:

- Садись в машину.

Конечно, я могу не подчиняться приказу - вряд ли Майер увезёт меня куда-то насильно. Можно пройти мимо и вообще больше никогда не появляться на работе. Но что потом?  Как жить дальше? И ради чего жить?

То, что сейчас есть выбор - лишь иллюзия. На самом деле выбора нет.

И всё-таки я в замешательстве: застываю на месте и с глупым видом смотрю на машину, которая при вечернем освещении лоснится как лаковый ботинок. Цифры на номере - 808: совсем некстати приходит в голову, что это - дата рождения Майера. Внезапно порыв ветра распахивает плащ и задирает подол платья: еле успеваю прижать его к бедрам.

Марк тем временем учтиво открывает дверь. В этот момент все чувства - тревога, неуверенность, страх, - почему-то притупляются.

Будь что будет.

Я иду к «Порше». Когда оказываюсь внутри, Марк захлопывает дверь, обходит машину и садится за руль.

В салоне пахнет кожей и цитрусовыми. Легкий, ненавязчивый запах, но в горле возникает вязкий ком.

- Пристегнись, - снова тон, не допускающий возражений.

Колючие, как уколы иголок, мурашки бегут по телу, и я невольно повожу плечами. Пытаюсь пристегнуться, но пальцы дрожат так сильно, что ничего не выходит. Вздохнув, Майер берет ремень безопасности, и на секунду наши пальцы соприкасаются. Мои - ледяные. Его - горячие. Не думала, что у него такие горячие руки. Отчего-то начинают гореть щеки и лоб, а все мышцы тела напрягаются. Я одергиваю руку и засовываю ее в карман плаща.

Он наклоняется  ближе - обжигает дыханием мой и без того пылающий висок. Я зажмуриваю глаза и открываю их лишь тогда, когда Марк, защелкнув замок, отстраняется от меня и включает зажигание.

Мы выезжаем на проспект и вливаемся в поток транспорта. Куда мы направляемся, я и представить не могу, но думаю, что задавать вопросы сейчас бессмысленно.

Провожу пальцами по прохладной шелковистой подкладке кармана и украдкой смотрю на Майера, пытаясь уловить следы вчерашнего раздражения, но Марк кажется совершенно спокойным и невозмутимым. Не отрывает взгляда от дороги, ловко лавирует в пробке и через пару кварталов поворачивает налево.

Мы подъезжаем к парку, в глубине которого виднеется одноэтажное здание с бежевым фасадом. Это же… траттория из моей книги! Сказать, что я удивлена - ничего не сказать.  Он привез меня в тратторию - всего-то! Но зачем?

Марк, не говоря ни слова, выходит из машины, открывает мне дверь, кивает в сторону здания и направляется ко входу. Я иду за ним, каждую секунду ожидая подвоха.

Здесь всё так, как я описывала: вокруг - живая изгородь (в сумерках зелень кажется серой), на стенах - виды венецианского Гранд-канала (купола собора на синей глади напоминают гигантские поплавки), мерцающие гирлянды оплетают окна тонкими змейками. Но одно отличие всё-таки имеется: почему-то нет ни одного посетителя. Администратор встречает нас с приветливой улыбкой, как дорогих гостей, и сразу подводит к столику с диваном и мягкими креслами в глубине зала:

- Сюда, пожалуйста.

Марк присаживается в кресло и с невозмутимым видом начинает рассматривать меню. Он издевается? Я тут места себе не нахожу, а он просто привез меня на ужин в тратторию из книги? Нервы не выдерживают:

- Вы приехали поесть?

- Поговорить, - он поднимает голову и смотрит на меня. - Мы же вчера так и не закончили разговор. Но сначала надо поужинать. Присядь, пожалуйста.

- Хорошо, - не раздеваясь, я присаживаюсь напротив и скрещиваю руки на груди. - Ужинайте, я подожду.

- Ты тоже будешь.

- Нет! Я не хочу! Уже ела! Недавно! - от испуга и волнения я повышаю голос.

- Не ври! - он хмурится. - Мы оба с утра ничего не ели, а разговор предстоит долгий, - после этих слов он обращается к официантке, которая уже подошла к столику:

- Два ризотто с морепродуктами, салат Капрезе с песто, салат…

Мысль о том, чтоб ужинать здесь, да еще и с Майером, наводит на меня ужас.

- Но я не хочу есть, понимаете? - перебиваю я его. - Не хочу и не буду.

- … ассорти брускетт и…

- Вы меня вообще слышите?

Делает вид, что не слышит. Заказав еще несколько блюд и напитки, откидывается на спинку кресла, достаёт телефон и начинает что-то печатать. Я поднимаюсь с дивана.

- Или сейчас же говорите, что хотели, или я ухожу.

- А ну сядь на место! - приказ звучит так жестко, что невольно я снова плюхаюсь на диван. Но потом он добавляет, уже мягче. - Хорошо, София. Подожди еще пару минут, и начнем.

«Пара минут» тянется слишком долго.

Майер продолжает печатать, но мне кажется, что он держит в руках не телефон, а бомбу с часовым механизмом. Чтобы немного успокоиться, оглядываюсь по сторонам.

В зале - лёгкий полумрак, тени от ажурных светильников мягко оплетают деревянные панели на стенах. Вдоль правой стены - резные декоративные шкафчики с итальянской керамикой. Мебель - кофейных и молочных оттенков.

Замечаю, что администратор стала рядом с соседним столиком и беззастенчиво впилась взглядом в Майера.

На ней - темно-коричневое платье с бежевой окантовкой, в ушах - сережки с подвесками, похожими на золотые монетки. Когда она наклоняет голову набок, сережки в ушах слегка покачиваются. Похоже на гипнотический маятник, только этот «маятник» не расслабляет, а еще больше нервирует.

Комок, застрявший в горле, почему-то начинает горчить.

- Ладно, возвращаемся к обсуждению твоей книги, София, - Майер, наконец, прячет телефон.  - Точнее, к вопросу о психологической достоверности, которой ты так гордишься.

Я хмурюсь и продолжаю смотреть на администратора. Хоть я и не знаю, что за разговор предстоит, вести его при ней совсем не хочется. Марк, проследив за моим взглядом, тоже хмурится, и девушка тут же испаряется.

- Дело в том, - Марк снова поворачивается ко мне, - что для меня так и остались загадкой некоторые эпизоды. Например: как-то к твоей героине прикоснулась незнакомая девушка, после чего щека героини покраснела и стала зудеть. С чего бы?

- Там же есть объяснение. Целая глава этому посвящена.

- Глава о том, как твоя героиня однажды возвращалась из художественной школы…

- Из музыкальной.

- Да, точно! - он слегка хлопает по столу, словно и правда нечаянно ошибся. - Значит, она возвращалась вечером из музыкальной школы, рядом с домом на неё напал незнакомый мужчина, зажал ей рот рукой, но выскочили соседи и он сразу убежал. Однако у девочки осталась травма на всю жизнь - с тех пор прикосновения чужих людей для неё мучительны. Всё правильно, больше я ничего не перепутал?

- Ну… да. Правильно.

- В таком случае - извини, София, но психологическая достоверность твоей книги не выдерживает никакой критики. Ты или убирай все эти эпизоды с прикосновениями, или… - он делает паузу и слегка наклоняется ко мне, - если хочешь писать о фобиях, выбери другую героиню. С другой биографией и вескими причинами для страхов.

- Меня и эта героиня устраивает, - по глупости я еще не понимаю, что попалась в ловушку.

- А меня - нет. Но если с фантазией у тебя туго, могу помочь. Видишь ли, твоя Анжелика - девочка из благополучной семьи. Причин для такой травмы, как ты описываешь, в её биографии нет. - Майер снова откидывается на спинку кресла и принимает расслабленную позу. - Так что давай придумаем новую героиню. Назовем ее… С-с-с… ну, скажем, Светланой. А теперь… - он делает вид, что задумался, - надо придумать Светлане родителей. Пусть отец её будет из хорошей семьи, а мать - из неблагополучной. Предлагаю такой сюжет: будущий отец героини, молодой перспективный ученый, однажды едет с друзьями на юг. Там, в одном из ресторанов, он знакомится с официанткой - девушкой недалекой и распущенной, но очень красивой. Как говорят простые люди - дьявольски красивой, - всё это Майер произносит с самым безмятежным видом. Голос звучит мягко, словно он рассказывает добрую сказку, но теперь-то я понимаю, к чему весь этот «ужин».

Сгусток горечи в горле становится твёрдым.

- Мужчина теряет голову: не слушает ни родственников, ни друзей, бросает учёбу и женится на этой девушке. Вскоре у них рождается дочь - наша героиня. Но она не может удержать свою мать от разгульной жизни. Мужчина не выдерживает и через пару лет умирает - скажем, от сердечного приступа. Тогда в жизни героини начинается настоящий кошмар.

Кажется, что огромный зал сжимается до размеров маленькой коробочки. Голова кружится, а руки и ноги немеют.

- Мать героини начинает пить, мужчины в ее жизни меняются один за другим, но через какое-то время она снова выходит замуж. В этот раз новый муж ей под стать, такой же недалекий. Ко всему прочему, любит распускать руки - так что драки в семье героини теперь не редкость. Правда, отчим знает надёжный способ заслужить прощение: после пьяных дебошей приносит матери Светланы розу - и за эту единственную розу она всё ему прощает. Улыбаясь распухшими губами, мать берёт эту розу, кладёт на стол в гостиной, и она там лежит, пока не начинает гнить. Поэтому Светлана считает, что запах гниющих роз - самый ненавистный запах на свете.

Тошнота заполняет рот и горло, разливается по венам, словно прогорклое масло, и выступает на теле липким потом.

- Пожалуйста… хватит, - шепчу я, с трудом шевеля языком, но Майер как будто меня не слышит - продолжает как ни в чем не бывало.

- Но это, конечно, не самое страшное. Главная беда в том, что в пьяном угаре мать не замечает странностей в поведении мужа. Не знает - или не хочет знать, почему ее дочь боится спать при выключенном свете, но когда…

Я срываюсь с места и бросаюсь к выходу.  Дверь, ступеньки, изгородь…

Скорей бы в парк - туда, где нет фонарей!

Едва добегаю до деревьев - спотыкаюсь и падаю. В ладони впиваются сухие ветки, под коленями что-то хрустит, трещит. Хочу встать, цепляюсь за ствол дерева, обдираю руки о жесткую кору и снова падаю. Задыхаюсь от слез, повторяю попытку - получается не сразу. Все же поднимаюсь.

Прислоняюсь к дереву, клацаю зубами. Меня знобит, гораздо сильнее, чем вчера.

В просвете между деревьями - полная луна. Смотрю на ладони, которые саднят так, будто в них застряли осколки, и содрогаюсь от ужаса: всё в крови, и эта кровь смешана с грязью.

Мне конец. Я умру от сепсиса. Паника толкает меня вперед. Бегу, не разбирая дороги.

Проезжая часть. Светофор. Красный!

Всё мешается: яркие вспышки фар, визг тормозов, чьи-то крики.

Ослепленная, оглушенная, я опять спотыкаюсь, но прежде, чем провалиться в темноту,  чувствую, как кто-то меня подхватывает и прижимает к себе…

***

Дорогие читатели! Могу поздравить всех, кто читал и дочитал до этой главы, это была самая непростая часть книги. Конечно, потом история не превратится в комедию, но всё же, как я думаю, перейдет в другую плоскость.

Кроме того, чтобы избежать недоразумений, сразу хочу прояснить один момент: изнасилований в жизни Софии не было. Но это не означает, что не было других травм. Почему рассказ Майера вызвал такую реакцию, должно выясниться позже.

Я - на корабле. Попала в шторм. Укачивает так сильно, что еще секунда - и желудок выскочит через горло. Голова гудит, шея затекла, ладони и колени горят, будто их поджарили на костре.

С трудом открываю глаза. Нет, это не каюта: я - на заднем сидении машины, а под головой - жесткая подушка.

Как я здесь оказалась?

Пытаюсь вспомнить: траттория, разговор с Майером, парк, дорога… я выбежала на красный, а потом… это Майер меня схватил? В таком случае… куда он сейчас меня везёт?

Поднимаюсь и верчу головой, всматриваясь в окна, но в темноте ничего не разобрать. Какой-то незнакомый район. Частный сектор?

Марк поворачивает голову в мою сторону.

- Не вставай!

- Где… - во рту страшная сухость, и я откашливаюсь. - Куда мы едем?

- Ты слышала, что я сказал?

- Скажите, куда мы едем! - голос срывается на крик.

Больше я его приказам подчиняться не собираюсь.

- В больницу, - он отворачивается и снова смотрит на дорогу.

- Нет! Мне нужно домой!

- София, ты…

- Д-домой! Н-немедленно, или я…

Замолкаю, пытаясь сообразить, что в противном случае я могу сделать. Выпрыгнуть на ходу из машины? Вообще-то - да, могу. Наверное.

Дергаю ручку двери - закрыто.

- Ты что творишь? - Майер резко тормозит и опять поворачивается ко мне. На лице - лишь раздражение и ни тени сожаления.

- В больницу не п-поеду! Откройте машину, я сама доберусь, куда мне надо!

- Да мы уже почти приехали.

Почти приехали в больницу? Чувствую, как слёзы застилают глаза, а через секунду уже рыдаю в голос:

- К-какого ч-чёрта? Что за издевательство? Есть в вас хоть что-нибудь человеческое, а? Чего вы д-добиваетесь? Если я сказала, что не хочу в больницу, как можно насильно…

- Ладно-ладно, - он не даёт договорить. - Угомонись. Отвезу домой.

Разворачивает машину на перекрестке, и мы едем в другом направлении. Я замолкаю, облизывая соленые губы, а потом вспоминаю кое-что важное.

- Где моя сумка?

Не останавливаясь, Марк с холодной учтивостью отдаёт сумку - она лежала на переднем сидении. Я прижимаю её к себе, как самое дорогое сокровище на свете. Хорошо бы сейчас обработать раны - хоть салфеткой. Но при Майере даже шевелиться лишний раз не хочется, поэтому я просто закрываю глаза.

Это ужасно - быть такой тряпкой. Ведь я дала себе слово, что этот человек больше никогда не увидит меня слабой. Как же вышло, что так легко, по щелчку пальцев, он опять превратил меня в маленькую отчаявшуюся девочку?

Теперь мне стыдно, очень стыдно за свой срыв. Не знаю, что делать дальше, и не хочу сейчас об этом думать. Добраться бы домой. Раны. Обработать.

Едем в полной тишине. В машине тепло, но меня трясет. Желая унять дрожь, еще сильнее вцепляюсь в сумку.

Когда подъезжаем к дому, я пытаюсь вспомнить, когда сообщила Майеру адрес. Потом вспоминаю - не сообщала. Впрочем, какое это имеет значение?

Марк выходит на улицу и открывает заднюю дверь. Протягивает руку, но мне и дела нет до этой показной вежливости - нахмурившись, я выхожу из машины без всякой помощи.

Прохлада осеннего вечера еще более неприятна, чем тепло салона. Опять чувствую горечь во рту.

Поднимаю голову и смотрю на Марка. Из освещения во дворе - лишь тусклый свет из окон, так что его лицо кажется совсем другим. Кожа - слишком бледной, глаза - слишком глубокими и тёмными, а их выражение - не безразлично-холодным, как обычно.

Сейчас Марк выглядит растерянным, хотя я знаю: это - лишь игра теней. И моего воображения.

Чувствую: надо что-то сказать. Не потому, что мне этого хочется, а просто поставить точку. И говорю:

- Вы ничего обо мне не знаете, чтоб меня судить, и не имеете права что-то обо мне придумывать.

Он пристально смотрит на меня. Отвечает - и кажется, что хриплые изломы голоса царапают кожу сильнее сухих веток:

- Ты тоже ничего обо мне не знаешь, чтоб меня судить.

А потом разворачивается и садится в машину, с силой захлопнув дверь.

Не оглядываясь, захожу в подъезд и слышу за спиной шум отъезжающей машины.

Поднимаюсь на третий этаж, долго ищу в сумочке ключи, а когда нахожу, связка выскальзывает из рук и звонко шлёпается о плитку. Пальцы опять немеют: подняв связку, с трудом открываю замок.

Забегаю в квартиру - и сразу в ванную. Шаг первый: помыть руки антибактериальным мылом. Шаг второй: аккуратно снять разорванные колготки и обработать колени: там тоже кровь смешалась с грязью.

Промываю раны, обрабатываю их антисептиком, принимаю душ и снова всё обрабатываю антисептиком, но легче почему-то не становится.

Теперь горят не только раны, но и всё тело. При этом мне холодно. Жутко болит голова, ломит поясницу и плечи.

Решаю померить температуру: 39,2.

Пытаюсь вспомнить, когда я болела в последний раз. Кажется, никогда. Я вообще не болею, разве что голова изредка беспокоит, ну а приступы паники не в счёт. Таблетки не пью, бабушка говорила, что от таблеток больше вреда, чем пользы. Конечно, когда она заболела, приходилось давать ей успокоительные и всякое такое, но потом я все лекарства выбросила.

Что сейчас происходит, я не знаю. Вдруг и правда сепсис? Тогда мне точно конец.

Я заворачиваюсь в одеяло и ложусь в постель, пытаясь уснуть, но с каждым часом становится всё хуже.

Утром поднимаюсь с большим трудом. Завариваю чай, но кружка выпрыгивает из рук и разбивается, а сил убрать осколки и вытереть лужу уже нет. Хочется выть от бессилия.

Возвращаюсь в постель и закрываю глаза.

Я не чувствую рук и ног. Не чувствую языка. Во рту всё полыхает. Трудно дышать: грудь словно придавили бетонным блоком.

Кажется, я умираю. Интересно, через сколько дней после смерти меня найдут?

Мне вдруг становится так себя жалко. Я умру, а в мире ничего не изменится. Никому и дела нет, что жила на свете вот такая София, чего-то боялась, о чём-то мечтала. И Богдан никогда не узнает о моих чувствах.

Так больно быть собой, но еще больнее - так и не узнать себя. Не узнать жизни. Не узнать любви. Взаимной любви.

Лихорадка усиливается. Через какое-то время мне начинает казаться, что в квартире появился Богдан. Он подходит к моей кровати, улыбается и говорит: «Я же обещал, что мы ещё увидимся». Я пытаюсь что-нибудь ответить, но не могу, и даже улыбнуться не могу, и сердце ноет от мысли, что он может подумать, будто он мне не нужен, и уйти.

Внезапно Богдан превращается в белого кота, и я слышу голос Сони: «Шумийка, Шумийка, ко мне!».

Потом картинки мутнеют, но в голове возникают голоса. Обрывки фраз: «отравление… вирус… компенсированный случай тревожного расстройства… психосоматическое…».

Чьи-то холодные руки, чьи-то горячие руки.

Хочется сказать - оставьте меня в покое, сами вы психи, но не получается.

- … в больницу? - спрашивает незнакомый мужской голос.

- ... думаю, ей это не понравится. Она боится врачей, - женский голос похож на голос Марины.

- Только не в больницу. Не в больницу! Уходите! - я кричу, а меня никто не слышит.

- Видите? Стала всхлипывать. Она всё понимает.

- София, ты меня слышишь? - опять незнакомый мужской голос.

- Н-не… н-не в б-боль… - произнести это вслух стоит невероятных усилий.

- Я же говорила. Она не хочет. Ей там только хуже станет, - женский голос.

- Да мало ли что она хочет или не хочет! -  недовольный голос Майера.

И этот здесь! Вот бы сказать - иди к чёрту, Майер, прочь из моей головы, но сил что-то из себя выдавить больше нет.

Однако вскоре голоса затихают сами по себе. Теперь мне кажется, что я попала в узкую стеклянную колбу. Мир за стеклом - расплывчатый и темный, только я всё равно хочу выбраться. Подпрыгиваю, и внезапно стекло трескается: осколки сыпятся на меня, впиваются  в вены, а я не могу их вытащить. Я вся в крови, я начинаю кричать, и вдруг - совершенно неожиданно - рядом возникаеткто-то особенный. Я не могу его видеть, только чувствовать.

Он берет меня на руки и приносит на лужайку - туда, где солнце, и сочная трава, и яркие пахучие цветы, и разноцветные бабочки.

Он вытирает все мои раны: они исчезают на глазах, и боль стихает.

Он прижимает меня к себе, гладит по волосам и укачивает, как ребенка.

Почему-то я совсем не боюсь этого человека и его прикосновений. С ним я ничего не боюсь: так хорошо и спокойно мне давно не было. Никогда не было.

Но кто этот человек?

- Папа? Папа, это ты? Ты пришел за мной?

- Тсс… тихо. Спи, София. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… - голос обволакивает сознание, успокаивает, дарит надежду на то, что теперь всё и правда будет хорошо.

- Ты больше не бросишь меня?

- Я тебя никогда не брошу.

Он продолжает меня укачивать, и, наконец, я проваливаюсь в сон - крепкий и целительный, без кошмаров и странных голосов.

… Просыпаюсь от жуткого грохота за окном. По мне как будто каток проехал, не оставив живого места. Тело затекло, но повернуться не получается. А ещё я дико хочу пить.

С трудом открываю глаза и холодею от ужаса: рядом с кроватью, на старом деревянном стуле моей бабушки, слегка склонив голову и прикрыв глаза, сидит Марк Майер.

Солнечные лучи лезут мне в лицо, а его освещают сзади, поэтому он словно в затемнении, но нет никаких сомнений, что это именно Майер, хотя и выглядит необычно: майка черного цвета, волосы взлохмачены.

Я закрываю глаза. Открываю. Снова закрываю-открываю, несколько раз, но ничего не меняется: Майер всё ещё на месте.

И как это понимать? Я умерла и попала в ад?

Словно почувствовав мой взгляд, Марк открывает глаза.

- Что-нибудь хочешь? Воды?

Пить я, конечно, хочу, но ещё сильнее хочется знать, как он оказался в моей квартире.

Киваю, а потом открываю рот для вопроса, но оттуда вырывается лишь невнятное клокотание.

Марк наклоняется к прикроватной тумбочке, берёт кружку с соломинкой и подносит мне.

Пока я пью через соломинку, он держит кружку за ручку. Сделав несколько глотков, я запоздало осознаю, что одета в старую пижаму - я её с девятого класса не носила.

- Что в-вы здесь… откуда эта п-пижама? - теперь я могу говорить, хотя и с трудом.

Он возвращает кружку на столик. Краем глаза замечаю, что там лежат странные приборы и стоит прозрачный контейнер с пустыми ампулами.

Марк проводит рукой по волосам, приглаживая их.

- Ты же не вышла на работу. И не отпросилась. Хотел сделать тебе выговор, поскольку никакие… э-э… срывы подобное поведение оправдать не могут. Но на звонки ты не отвечала, так что пришлось заехать - всё равно недалеко.

Он говорит с самым безмятежным видом, а мне хочется смеяться в голос. Этот рассказ означает лишь одно - он испугался! Марк Майер испугался, что довёл меня до ручки, и я что-нибудь с собой сделала! Ну и ну.

- Домофон не работал, - тем временем продолжает он, - но едва я поднялся на этаж, как вышла соседка с девочкой и сама со мной заговорила. Она тебе в дверь постучала - звонка ведь у тебя нет, - только ты не откликнулась. По телефону она тоже звонила, мы слышали сигнал из прихожей, но трубку ты не брала. Соседка сказала, что всё это на тебя совсем не похоже. Но у неё были ключи от твоей квартиры и…

Ох, кошмар. Пару лет назад, когда у бабушки уже были проблемы с памятью, я и правда оставляла Марине запасные ключи, если куда-то отлучалась. Потом она мне их так и не вернула, а напомнить об этом было неудобно и замок поменять неудобно - выглядело бы так, словно я её в чём-то подозреваю. Вот и вышло теперь моё стеснение боком.

- Понятно. А это что? - перебив Майера, я киваю в сторону столика.

- Когда мы тебя нашли, ты несла разную ерунду. На всякий случай вызвали врача.

- Скорую?

- Нет. Моего знакомого, из частной клиники. Хотели отвезти тебя в больницу, но ты стала ныть. Поэтому на месте проверили всё, что могли, поставили капельницы, сделали уколы. Решили, что отправим в больницу, если через пару часов не станет лучше. Но температура начала падать. Кстати, результаты анализов уже готовы, в основном все показатели в норме, только ферритин у тебя низкий.

Сердце холодеет от ужаса. Как это - «проверили на месте»? Сколько людей меня трогало? Что они со мной делали? Я покосилась на руки, но там были лишь следы от капельниц. Наверное, обошлось только потому, что я находилась в отключке. Но всё равно хорошо бы помыться. Только вот как - если мне сейчас даже моргать больно?

- Что со мной было?

- Возможно, твоё состояние - результат… Скажи, а сколько ты весишь?

- Результат чего? При чём тут вес? Нормальный у меня вес.

- Угу, нормальный. Кожа да кости.

- Неправда! Я не тощая.

- Ну, в некоторых местах - определенно нет, - на лице Майера вдруг появляется странная усмешка, а потом он скользит взглядом по моей груди. - Однако в других местах - именно тощая.

Меня бросает в жар: я снова вспоминаю про пижаму.

- В-вы так и не ответили - почему на мне эта пижама?

- Ах, это… Просто когда температура упала, ты была вся мокрая. Так что мне пришлось тебя переодеть и поменять постельное бельё.

- Ч-что? - если б у меня были силы, я подскочила бы с кровати. - Ч-что... в-вы...?

- Ох, - он подкатывает глаза, - только не делай такое лицо! Что ещё мне оставалось - позволить тебе лежать в мокрой постели? Или снова звать соседку? Так было двенадцать ночи, а у неё, между прочим, маленький ребенок.

Внезапно в голове всплывает: кто-то держит меня на руках. Гладит по голове. Укачивает.

- А ч-что ещё… вы делали со мной?

- В смысле? Что ещё я мог делать? - я всматриваюсь в его лицо, но не замечаю на нём и тени смятения.

И правда - что за глупые вопросы! И без того ясно, что он не мог меня обнимать и говоритьтакие слова. Это же Марк Майер - вряд ли он вообще способен хоть кого-то обнимать. Просто от высокой температуры и не такое померещится.

- Ничего.

Но то, что он меня переодевал - это… да это просто в голове не укладывается!

- Но вот то, что вы… п-переодевали… я даже п-представить не могу…

- А не надо представлять, София, - перебивает он. - Не надо. Знаешь, еще Сенека говорил: «Воображение доставляет нам больше страданий, чем действительность».

Как мило! Ещё и Сенеку приплёл.

- Всё понятно, - бормочу я. - В таком случае, спасибо за помощь, можете ехать домой.

- Благодарю за разрешение, но я, пожалуй, задержусь, пока тебе не станет лучше.

У меня вырывается нервный смешок.

- Неужели? Это что - такой способ извиниться?

Выражение его лица мгновенно становится жестким.

- А тебе нужны мои извинения? Или моя жалость?

- Нет!

- Вот и я так думаю. Кстати, чуть не забыл: пока ты не поправишься, будешь делать то, что я скажу.

Чего? Я едва не задыхаюсь от возмущения.

- Это мой дом! И мои п-правила!

- Пока я здесь, правила будут мои.

Кажется, я всё-таки оказалась в аду - в аду мужского шовинизма.

- В-вот, значит, как! Пользуясь моим б-бессилием… - губы начинают дрожать, а глаза помимо воли наполняются слезами.

- Ну начина-а-а-ется, - перебивает он с раздражением. - Знаешь, в чём твоя главная проблема, София? Сейчас объясню. Ты производишь хорошее впечатление на людей. Выглядишь доброй и милой девушкой. Возможно, и сама веришь, что ты такая. Но разве это правда? Нет, нет и еще раз нет! Просто ты выбрала удобную тактику - сначала делаешь что-то не очень хорошее, а потом себя же выставляешь жертвой. Ах, это страдальческое лицо, эти надутые губы, эти глаза, полные слез… Ты, конечно, можешь сейчас заполнить соплями всю квартиру, но мой тебе совет - прекращай играть в жертву. Ты - не жертва. И пусть другие видят в тебе нежную ромашку, но не я. Я вижу человека, который поставил цель… и ни перед чем для достижения своей цели не остановится.

Последнюю фразу он произносит, глядя куда-то в сторону. Проследив за этим взглядом, я замечаю, что он направлен на фотографии Богдана, которые стоят на прикроватной тумбочке.

Я хмурюсь, и собрав все силы, отворачиваюсь к стене - настала очередь Майера общаться со спиной.

- Уходите.

- Ну вот, что я говорил? Мисс ван дер Лейден обиделась. Только я тебе нужен и ты это знаешь. Так что хватит капризов. Сейчас я приготовлю чай, а потом привезут еду, и ты поешь.

Он уходит на кухню и начинает там чем-то по-хозяйски греметь.

Внутри всё кипит от гнева. Так хочется устроить скандал! Но затем я начинаю размышлять над его словами. Вообще-то - да, он мне нужен. Как бы плохо я к нему не относилась, он мне нужен для того, чтобы подобраться к Богдану.

Ну а поскольку я - «человек, который для достижения своей цели ни перед чем не остановится», значит, какое-то время придётся играть по его правилам.

Пытаюсь сосредоточиться, но мысли разбегаются, как тараканы при ярком свете.

Во-первых: ну как не думать о переодевании? Это же настоящий кошмар (который будет преследовать меня всю жизнь).

Во-вторых: квартира. Я не впускаю в квартиру незнакомых людей, а сейчас она превратилась в проходной двор. И если я до сих пор ничего не подцепила, так могу подцепить теперь.

В-третьих: здоровье. Что со мной стряслось? Не простуда и не отравление. Может ли такое произойти от переутомления или от нервов? Майер так и не договорил, но продолжать с ним беседу нет никакого желания. Мне вообще его присутствие ужасно неприятно - это последний человек на свете, которого я бы хотела видеть в своём доме.

Подумав об этом, некстати вспоминаю, какое всё вокруг старое. Кроме дивана в зале - после бабушкиной смерти я купила новый. А в остальном… сервант порыжел, обои рядом с батареей пошли пузырями, на кухне отвалился кусок плитки.

Никак не решусь на ремонт. Мысли о толпе незнакомых людей, о грязи, о беспорядке наводят ужас. Но сейчас мне стыдно за свою старенькую квартиру, а потом стыдно за свой стыд. В конце концов, Майера сюда никто не звал. И никто не заставлял оставаться.

Однако я догадываюсь, почему он так поступил - видимо, чувствует вину. А еще слишком любит всё контролировать. Хорошо бы повернуть это себе на пользу: например, разузнать новое о Богдане. Только пока я так слаба, что ни один коварный план в голову не приходит.

Тем временем Майер снова подходит к моей кровати:

- Чай готов.

Я медленно переворачиваюсь на спину и вижу в его руках поднос с кружкой. Он ставит поднос на подоконник, а потом наклоняется и - я и глазом моргнуть не успеваю - одной рукой приподнимает меня, а другой взбивает подушку.

- Ч-что вы делаете! Н-не трогайте меня! - я возмущённо хлопаю его по руке, но Марк не обращает на это никакого внимания - усадив меня в кровати, молча ставит поднос на колени.

Я хмурюсь, осторожно беру кружку в руки и принюхиваюсь.

- Что это за чай?

- С малиной.

Я морщусь.

- Такое не люблю.

- А почему в холодильнике банка с вареньем?

- Варенье люблю, но не в чае. Сделайте мне обычный зеленый чай с мятой без сахара.

На лице Майера появляется такое выражение, словно я послала его на чайную плантацию в Китай. Или словно он меня туда сейчас пошлёт. Однако он не говорит ни слова - просто забирает поднос и опять уходит на кухню.

В этот момент я вспоминаю: он что-то говорил про еду («скоро привезут еду»?).

Кто привезет, откуда привезёт? Еще одна проблема на мою голову.

Я ем только то, что приготовила сама. Конечно, Майеру об этом знать не надо, но если он и правда заказал где-то еду, придётся что-то придумывать.

Через пять минут Марк приносит зеленый чай. Пью его маленькими глотками, а Майер тем временем берет со столика один из приборов и начинает вертеть в руках.

- Приедет врач, осмотрит тебя еще раз.

- Ч-что? - я вздрагиваю и едва не роняю кружку. - Нет! Я не хочу! Сами же сказали, что анализы в норме.

- Но…

- Нет! - на глаза опять наворачиваются слезы. - Хватит! Никаких врачей! Хватит меня мучить! Лучше уж умереть, чем…

- Да кто тебя мучил, мученица? Чего ты сочиняешь?

- Оставьте меня в поко-о-о-е…

- Наша песня хороша, начинай сначала! - Марк направляет прибор мне в лоб. Теперь я догадываюсь - это инфракрасный термометр. Посмотрев результат, он откладывает термометр в сторону, забирает кружку с подносом и ставит всё на подоконник. - Ладно, София. Возможно, врача не будет. Но чтоб больше ни звука от тебя, понятно?

После этого он берет меня за запястье и надевает на указательный палец новый прибор.

- Ч-что это?

- Не твоё дело. Лежи молча.

На приборе появляется число: 98.

Третий прибор - я точно знаю - тонометр. Марк измеряет мне давление и возвращает тонометр на место.

Снова хочется помыться. В крайнем случае - обработать руки.

- Мне… - осторожно начинаю я.

- Что ещё? - он хмурится.

- … надо в ванную.

- Ладно.

Он отбрасывает одеяло и поднимает меня с кровати - даже пискнуть не успеваю. Приносит в ванную и ставит около раковины:

- Пять минут максимум. Дверь не запирать.

Оставшись одна, смотрю на себя в зеркало. (Лучше бы не смотрела). Нахожу расческу, кое-как привожу в порядок волосы, умываюсь, чищу зубы. Голова кружится, я с трудом держусь на ногах, но назад всё же собираюсь идти сама: хочу проверить, что творится на кухне и в зале. Краем глаза я заметила, что на диване лежал пиджак, а рядом стояла дорожная сумка, а больше ничего рассмотреть не успела.

- Я… с-с-с… - собираюсь объяснить Майеру, что обойдусь и без его помощи, только он меня не слушает - опять берет на руки и относит в постель.

Открываю рот, чтобы возмутиться, но тут звонит телефон. Он отвечает на звонок:

- Да. Да. Хорошо.

И после этого куда-то уходит, прихватив поднос. Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь, как шумит вода в ванной и звенит посуда на кухне. Что происходит?

Марк появляется минут через десять. В этот раз на подносе две тарелки: одна - с куриным бульоном, а на другой - котлеты и пюре. Котлеты похожи на паровые.

- Ешь, - поднос в очередной раз оказывается у меня на коленях.

Я осторожно беру тарелку с бульоном. Принюхиваюсь. Беру тарелку с котлетами. Рассматриваю их. Морщу нос.

- Что еще за спектакль?

- Мне кажется… еда воняет, - я пытаюсь сделать невинное лицо.

- Что ты сказала? Воняет? - а вот лицо Майера выражает желание послать меня уже гораздо дальше чайных плантаций Китая. - Ты хоть представляешь, кто это для тебя готовил?

Не знаю и знать не хочу. Однако я его ненароком сильно разозлила. Надо это как-то исправлять.

- Может, и не воняет… Просто не хочется мяса. И бульона мясного тоже. Вот овощной супчик я бы съела… картофельный… с морковочкой.

На Майера уже страшно смотреть: кажется, еще слово, и содержимое тарелок окажется у меня на голове, поэтому я замолкаю. Он хватает поднос, уходит на кухню, и я слышу там такой звон, что возникает желание зажать уши. Правда, вскоре он возвращается, на этот раз - с детскими творожками.

- Вот. Съешь пока это. Позже будет тебе овощной суп, но клянусь! Это последний раз, София, когда я иду у тебя на поводу!

Ладно, на творожки я согласна, они хотя бы запечатанные. А что делать с супом - ума не приложу. Если и его привезут неизвестно откуда, всё равно есть не стану. Конечно, можно перекипятить и съесть, только вот властный господин ограничивает мою свободу.

Вспомнив о поведении Майера, я снова разглядываю руки.Помимо прочего, меня осматривал врач. А капельницы, а уколы, кто их делал - медсестра? В таком случае меня трогали три человека, и никаких следов. Может, я стала нормальной? Ну а что. Чудеса случаются.

Открываю первую упаковку творожка и начинаю есть. Майер гремит кастрюлями на кухне. Неужели решил сам приготовить суп? От этой мысли становится смешно. Марк Майер и овощной суп! Который он готовит для меня! Такое и захочешь - не придумаешь. Хотя представляю, какая получится гадость. А если не съем, он мне его точно на голову выльет. Единственное утешение: Марк готовит на моей кухне, в моей посуде.

Справившись с творожками, я понимаю, что безумно устала. Еще бы - все силы потратила на борьбу вместо того, чтоб направить их на выздоровление.  Я ставлю поднос на столик, закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

…Просыпаюсь лишь вечером, но чувствую себя гораздо лучше.

Открываю глаза и вижу, что комната заполнена теплым светом закатного солнца. От этого всё вокруг кажется каким-то таинственным. Не совсем реальным.

Из зала доносится шелест. Штора в моей «спальне» приоткрыта: подавшись вперед, замечаю, что Майер стоит около стеллажа и рассматривает книги: достаёт одну, листает, ставит на место, берёт другую… Движения плавные, неторопливые. Он тоже выглядит не совсем реальным.

- Интересная библиотека! Вальзер, Гейм… Чем обусловлен такой выбор? - словно почувствовав, что я за ним наблюдаю, Марк поворачивается ко мне.

- Тем, что я - не только писатель, но и художник. И заметила, что между писательством и художественным творчеством много общего. Взять того же Роберта Вальзера - мне кажется, у него акварельная манера письма. А Георг Гейм -  настоящий экспрессионистский морок.

Говорю и самой от себя противно. Несмотря на то, сколько зла причинил мне этот человек, я всё равно стараюсь произвести на него впечатление. Доказать, что я - не «полная дура».

Это очень глупо с моей стороны, и расплата за глупость приходит мгновенно.

- А почему здесь нет ни одной картины, художник?

- Есть. Просто они в кладовке.

- Прячешь сокровища от чужих глаз? Я бы взглянул. Хотя… - Марк возвращает книгу на место, подходит ко мне, и я замечаю в его взгляде усмешку, - если ты рисуешь так же, как пишешь, лучше не надо.

Становится очень обидно. В художественной школе меня хвалили. Мои работы часто побеждали в конкурсах, однажды я даже выиграла путевку в Чехию. Правда, до поездки дело так и не дошло: я тогда училась в школе, и бабушка сначала согласилась меня отпустить (даже позволила сделать загранпаспорт и купила рюкзак-трансформер), но потом передумала, и я так никуда и не поехала.

- Ладно, София, - как ни в чём не бывало продолжает Майер. - Суп давным-давно готов, сейчас принесу.

- Мне уже гораздо лучше. Могу встать и поесть на кухне. А вы можете ехать.

- Хорошо. Ты можешь встать и поесть на кухне. Но я останусь до завтра.

Вот это заявление!

- Мне и правда лучше! Я почти поправилась.

- Не спорь, пожалуйста, - Марк подаёт мне руку, и, несмотря на сопротивление, всё-таки помогает подняться с кровати.

Я выхожу в зал (Марк идет следом) и снова обращаю внимание на дорожную сумку. Останавливаюсь.

- Кстати, откуда эта сумка? И одеты вы не так, словно заехали ко мне с работы. На работе такое не носите. Вы что, собирались куда-то уезжать?

- Слишком много вопросов, ответы на которые тебя не касаются.

Я недовольно сжимаю губы. А что ещё можно было от него ожидать?

Подхожу к шкафу, достаю майку и домашние штаны. Затем иду в ванную и привожу себя в порядок: умываюсь, переодеваюсь, собираю волосы в хвост. И лишь потом появляюсь на кухне.

На столе уже стоит тарелка супа. Я присаживаюсь на стул и беру ложку. Собиралась сказать про суп какую-нибудь гадость, но он выглядит слишком аппетитно - такой густой, ароматный! Овощи порезаны мелко - как я люблю. Сама не замечаю, как съедаю всё.

Майер тем временем достаёт из холодильника сырное ассорти с орехами и сухофруктами. Ассорти запечатано: Марк открывает упаковку, раскладывает всё на деревянную разделочную доску и ставит на стол.

Лучи закатного солнца падают на сырные кубики и кажется, что они светятся. Изюм напоминает необработанный янтарь. Не удержавшись, я набрасываюсь на сыр, а потом - на мясистый кисло-сладкий чернослив. Ммм, гастрономическое наслаждение.

Правда, вскоре мне становится стыдно. И внезапно я решаюсь на серьезный разговор.

- Знаете, мне очень неудобно. Думаю, вам тоже. Кажется, это всё зашло слишком далеко, и теперь непонятно, что делать дальше. Я совсем запуталась. Не знаю, как себя вести и вообще…. Наверное, я должна уволиться. Или вы меня должны уволить, но…

- София, скажи честно, ты - вегетарианка? - Марк неожиданно меня перебивает, и от этого вопроса я впадаю в ступор.

- Э-э… что, простите?

- В холодильнике нет мяса. От бульона с котлетами ты отказалась, устроив спектакль, поэтому я и спрашиваю - ты вегетарианка?

- Э-э… нет. Иногда я ем мясо. То есть пока я не вегетарианка, хотя часто об этом задумываюсь.

- Можно узнать, почему задумываешься? - Марк подозрительно прищуривается.

- Ну, это… Я думаю, что есть животных не очень гуманно.

- Я тебе скажу, София, что в действительности не очень гуманно: жрать мой мозг.

- Ч-что?

- Ничего, проехали. Лучше покажи свои картины. Мне всё-таки любопытно.

Хорошо бы послать его подальше, но тщеславие в очередной раз берет верх. Я иду в кладовку и приношу несколько картин.

- Так, всё понятно, - бросив взгляд на первую, пренебрежительно сообщает он. - Пуантилизим, подражание Полю Синьяку, ничего интересного. А тут у нас что? - рассматривает другую. - Черная акварель. Ясно. Влияние Наоми Тидеман.

Разбив в пух и прах все мои работы, он тяжело вздыхает:

- И это всё? Если честно, я разочарован. Ничего впечатляющего, одни копирки. Что-нибудь своё есть?

Голова становится тяжелой, щеки пылают. Я злюсь на него, злюсь на себя. Что и кому я хотела доказать? Зачем ввязалась в эту историю? Чувствую, что нужно быстрее поставить точку, но не могу.

- А если и есть, то что?

- Показывай.

- Не хочу.

- София, ну не ломайся, - голос Майера становится вкрадчивым, а глаза начинают подозрительно блестеть.

Я опускаю голову и рассматриваю тапочки.

- Со-фи-я. Я жду, - по слогам произносит он.

- Я… вы… дело в том, что я… В общем, могу показать только при одном условии: вы не подумаете дурного.

-  «Не подумаете дурного»? - у Майера вырывается смешок. - Боже, София! Ты выражаешься, как экзальтированная девица позапрошлого века. Давай уже, неси своё сокровище.

Нахмурившись, я освобождаю стол, опять иду в кладовку и возвращаюсь с новой картиной. Ставлю её на стол и вижу, как лицо Майера вытягивается от удивления.

Душа ликует.

Ну что, Марк Майер, шах и мат?

Я и сама знаю, что картина притягательна: юная девушка встречает рассвет на берегу моря.

Хрупкая, изящная, она стоит спиной, слегка запрокинув голову.

На девушке нет никакой одежды, лучи солнца влажным блеском ложатся на загорелую кожу, длинные светлые волосы распущены, ступни погружены в белоснежный песок

Кажется, Марк теряет дар речи. Закусив губу, он осторожно бёрет картину и начинает её разглядывать.

Я подхожу к окну. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и смотрю, как во дворе от ветра качаются ветки старого каштана.

- Это, пожалуй, хорошо, - наконец сообщает Марк, и тогда я поворачиваюсь к нему. - Она настоящая. Истинная красота. Оголённая чувственность. То, что истинно, всегда прекрасно, - после этих слов он проводит пальцем по спине девушки, а меня почему-то охватывает странное - до мурашек - волнение. - Здесь есть лишь один недостаток: девушке как будто тесно в рамках этой картины. Словно её там заточили и теперь она не может выбраться. Кто эта девушка, София?

- Это… - я раздумываю, сказать ему правду или нет. Присаживаюсь на стул и потом всё-таки решаюсь. - Это Миранда Грей.

- Героиня «Коллекционера»? - кажется, теперь он удивлен еще больше.

Я киваю.

- Я видел у тебя три издания: на английском, немецком и русском. Прочла эту книгу на трёх языках?

- Ну да, - я усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно: сейчас Майер в очередной раз назовёт меня дурой. - Когда впервые прочитала, решила, что там какая-то ошибка. Что всё не может закончиться так несправедливо.

(По правде, я проплакала всю ночь - дневник Миранды Грей порвал мою душу в клочья, но Майеру такие подробности знать не надо).

- Это был русский перевод,  и тогда я стала читать оригинал - надеялась, что там всё будет по-другому. На немецком прочла тоже. Несколько раз перечитывала, никак не могла поверить в такой конец. Мне казалось, Миранда должна была стать свободной. Познать жизнь и любовь, но только чтоб хороший мужчина её полюбил, а не как эти два коз… - осознав, что сболтнула лишнего, я прикусываю язык, но потом продолжаю. - Всё должно было сложиться иначе. Эта история не давала мне покоя и я решила…

- … создать другую реальность. Спасти Миранду Грей, - Марк заканчивает предложение за меня .

- Да. И я написала её обнаженной, потому что хотела для неё полной свободы. Свободы от предрассудков, боли, страхов, разочарований. Хотела показать рассвет её новой жизни. Но, как вы правильно заметили, мне всё равно это не удалось. Миранда Грей по-прежнему в заточении. Только теперь в моей картине.

- И давно ты пытаешься её спасти? - задумчиво спрашивает Марк и пристально смотрит на меня. При этом не насмехается, как я ожидала. Он совершенно серьёзен, но я всё равно жалею, что затеяла этот разговор. Настроение портится.

- Не важно, - я рывком поднимаюсь со стула. - Извините, но я устала и хочу спать. А вы всё-таки уезжайте. Сами видите, что мне уже лучше, - после этих слов я забираю картину и уношу её в кладовку.

Но от Майера так просто не избавиться.

- Я решил, что уеду утром, - сообщает он, когда я возвращаюсь на кухню.

- Спать собираетесь на диване?

- Я не собираюсь спать. Если у тебя еще что-то есть - рисунки, наброски - я бы посмотрел.

Я пожимаю плечами - спорить нет сил. Приношу папки и скетчбуки - пусть хоть всю ночь рассматривает. Иду в ванную, а затем - в «спальню». Задёргиваю штору и ложусь в постель.

Я думала, что заснуть не получится, ведь я и так весь день спала. Просто хотелось побыть в одиночестве и как следует всё обдумать. Но, видимо, я ещё слишком слаба, потому что очень быстро проваливаюсь в сон…

Просыпаюсь от сильной жажды. Тихо поднимаюсь с постели, проскальзываю в зал и замираю. На диване, закинув правую руку за голову, спит Майер, а вся комната, словно лоскутным одеялом, покрыта листами с моими рисунками.

Луч восходящего солнца щекочет губы Марка, и он улыбается во сне. Волосы взлохмачены, майка задралась и обнажила полоску гладкой кожи на животе с родинкой около пупка, похожей на зернышко чёрного кунжута.

Почему-то и эта улыбка, и родинка, и взъерошенные волосы делают Марка каким-то уязвимым. Можно было бы даже его нарисовать, но я никогда не рисую мужчин. Да и Марк вовсе не уязвимый, это просто свет так падает и моё воображение слишком буйное.

Я прекрасно знаю, какой он на самом деле: жестокий. Высокомерный. Бесчувственный.

Отвернувшись, иду в ванную и принимаю душ. Думала, что успею высушить волосы до того, как Майер проснётся, но когда выхожу из ванной, он уже собирает мои рисунки.

- Я устроил небольшой беспорядок…

- Я заметила.

- Я скоро уеду, но прежде… Знаешь, я тут обо всём подумал и решил сделать тебе предложение.

- П-предложение? - глупо переспрашиваю я.

Влажные волосы липнут к спине - перекидываю их на грудь. По шее пробегает холодок.

- Деловое, - Марк кладет сложенные листы на стол. - Мне кажется, у тебя хорошие задатки детского иллюстратора. Конечно, и тут заметно чужое влияние, например, Эмили Граветт. Но некоторые работы очень даже ничего - например, эта серия про енотов, - он открывает один из скетчбуков и начинает его пролистывать. -  Иллюстрации к «Алисе в Стране чудес» тоже неплохо получились.

Поверить не могу. Неужели Марк Майер и правда меня похвалил? Удивлённо хлопаю глазами.

- Может, ты уже слышала: я открываю два новых направления, - продолжает он. - И одно из них - литература для детей.

- Детская литература?

Вот об этом я слышу впервые. Пытаюсь сдержать смешок, но не выходит. И почему эмоции нельзя поставить на бесшумный режим?

- Что смешного?

- Да вы же не любите детей!

- Это ты с чего взяла?

- «Дети - это преступление или наказание»? - фраза вылетает прежде, чем я успеваю подумать.

Взгляд Марка сразу становится холодным. Таким холодным, что кажется, будто комната превращается в морозильную камеру.

- Что ты сказала?

- Э-э… ничего, - я непроизвольно обнимаю себя за плечи. Майка уже полностью влажная, хочется поскорее переодеться.

- Ты что, следила за мной? - он смотрит на меня не мигая.

- Конечно, нет! Очень надо!

- Видимо, очень.

- Не следила! Нечаянно мимо проходила и услышала!

- Нечаянно подслушала одно, нечаянно наткнулась на другое… Это называется - слышу звон, да не знаю, где он.

Я чувствую, как во мне растёт раздражение.

- То есть дети, на ваш взгляд, всё-таки не преступление? И не наказание?

- Речь тогда шла о том, что родители часто используют детей для реализации своих амбиций. При этом истинные таланты детей их не интересуют. Это - преступление. А потом дети вырастают и винят родителей, что те сломали им жизнь. Это - наказание. Так понятно?

- А у вас есть дети? - сама не знаю, зачем это спрашиваю.

- Нет.

- А хотите?

- Нет. Не хочу, - он хмурится.

- Во-о-от! Я так и думала! - почему-то тянет доказать: хоть в чём-то я не ошиблась.

- А не нужно обо мне думать, София. Лучше о себе думай, - он хмурится еще сильнее.

- Что? Да о чём… я вообще совсем не то…

Он меня перебивает:

- Ты хочешь иметь детей?

- Конечно, хочу!

Теперь он смотрит на меня с усмешкой.

- И как ты собираешься их рожать, если боишься врачей и больниц?

- Э-э… я… - честно говоря, я об этом не задумывалась. Точнее, считала, что к тому времени все мои фобии пройдут сами собой. - Простите, а какое это имеет отношение к вашему предложению?

- Никакого. Но ты сама завела этот разговор, никто за язык не тянул. А предложение такое: работать иллюстратором детских книг в новой редакции.

- Иллюстратором? Но я… у меня ведь совсем нет такого опыта.

- Значит, будешь его нарабатывать. Я ведь тоже не завтра направления открою, а через несколько месяцев. Кроме того, есть и другое предложение. В этом году мы не участвуем во Франкфуртской книжной ярмарке, но я всё равно туда поеду. И ты можешь поехать со мной. Твоя задача - отобрать самые лучшие, самые необычные в оформлении детские книги, а в качестве бонуса сможешь посетить мастер-классы выдающихся иллюстраторов.

- Что? Но как… но… - я в полном замешательстве.

Всё это -слишкомдля меня. Ехать в чужую страну, да ещё и с Майером!

Раньше поездки меня не так пугали, но теперь… Спать неизвестно где, есть непонятно что. А дорога? Я никогда не летала. А люди? На выставке, наверное, столько людей! Кошмар.

- …это - такая ответственность! Вдруг я не справлюсь…

- Поверь, там большого ума не надо. К тому же ты хорошо знаешь и немецкий, и английский - трудностей в общении не будет.

Что-то я не поняла - он опять намекает на то, что я - дура?

- Мне надо подумать, - я начинаю теребить волосы. - Поскольку это деловое предложение, я должна взвесить все за и против. Понять, что приобретаю в таком случае, а что теряю.

- О, это и я могу сказать - почти ничего теряешь. Всего лишь возможность жить в реальном мире, а не в вымышленном, - тон его голоса становится издевательским. - Всё с тобой понятно, София. Пожалуй, я поеду.

Он поворачивается спиной и начинает собирать вещи.

Да уж, этот человек не упустит случая уколоть. Но сейчас я должна думать не о своём самолюбии, а о том, что до сих пор ни на шаг не приблизилась к Богдану. И вот он - реальный шанс, который, пожалуй, стоит любого риска.

Я снова откидываю волосы за спину и окликаю Майера.

- Погодите! Я… я согласна.

- Неужели? Счастье-то какое - мисс ван дер Лейден согласна, - бурчит он, застёгивая сумку. На меня по-прежнему не смотрит. Ну и ладно.

- Вы же должны понимать, что всё это - слишком неожиданно, - я присаживаюсь на диван. - И хочу кое-что уточнить. Вы сказали, что пока я останусь на прежней должности. «Пока» - это сколько?

Я знаю, что иллюстратор может работать дома. Само по себе это прекрасно, но я ведь не для того устраивалась в издательство! Значит, теперь мне нужно либо выяснять, где живет Богдан, либо по-прежнему надеяться на встречу с ним в офисе.

- Предположительно - до конца года.

Что ж, меня это устраивает. Надеюсь, к тому времени я уже забуду о Марке Майере как о страшном сне. Ну в самом деле - неужели он и правда думает, чтопосле всегоя буду на него работать? В Германию, так и быть, съезжу (всё же я - «человек, который для достижения целей ни перед чем не останавливается»), а на большее пускай не рассчитывает. Хотя - как не противно это осознавать - всё-таки приятно, что он меня похвалил, пусть даже таким странным образом. Да что там приятно - я от радости чуть по комнате не запрыгала. Ну точно - дура.

- Хорошо. А как быть с документами? Я про поездку.

- У тебя есть загранпаспорт? - Марк наконец поворачивается ко мне.

- Да.

- Как выйдешь на работу, прихвати его с собой. И российский тоже.

- Я завтра выйду.

- Завтра? Ну, нет.

- Ладно, послезавтра.

- Рано. Кстати, давай я ещё раз тебя проверю, - он идёт в спальню и приносит оттуда тонометр, термометр и неведомый прибор (надо бы погуглить, что это такое).

- Пересядь за стол.

Пересаживаюсь и кладу руку на столешницу. Он наклоняется ко мне - губы сжаты, брови нахмурены - кажется, всё ещё не в настроении. И как будто о чём-то жалеет.

- Руку.

Вздохнув, я протягиваю руку. Он проверяет давление, а потом и остальное.

- Всё нормально?

- Да. Но вечером сообщи, не стало ли хуже.

- А приборы?

- Остаются здесь. Еда - в холодильнике, позавтракай. Тебе надо набрать вес.

Вот это заявление!

- Но я…

Он меня уже не слушает - берёт сумку и направляется в прихожую.

Поняв, что спорить бесполезно, открываю дверь. Он выходит на площадку и соседская дверь в тот же миг распахивается тоже. На пороге появляется Марина в длинном лиловом платье с глубоким вырезом.

- Ой, София! - она обращается ко мне, но смотрит при этом на Марка. - Как замечательно, что ты поправилась! Я вчера заходила тебя проведать, но Марк сказал - ты спишь.

Кошмар. Я совсем забыла, с чего начался «визит» Майера. Хочется провалиться, ведь я знаю: сплетни распространяются быстрее, чем электричество по проводам.

- А вы нас уже покидаете? - теперь Марина обращается к Марку. Поправляет волосы, и я замечаю, что лак на её ногтях тоже лиловый. - Может, зайдёте? Я как раз пирог испекла.

Из квартиры и правда доносится запах выпечки. И даже не горелой.

- Я… э-э... я… нет, - начинает Марк, но Марина не даёт ему договорить - поворачивает голову в сторону коридора и кричит во всё горло:

- Со-о-оня, Со-о-оня!

В коридоре тотчас появляется Соня в пышном розовом платье с котёнком в руках.

- Соня, пригласи дядю Марка в гости.

- Это Шумийка, - сообщает Соня, поднимая котёнка повыше.

- Я помню. Извините, зайти не могу. Надо ехать. Срочное дело, - бормочет Марк. Я и глазом моргнуть не успеваю, как он оказывается на лестнице, а потом и вовсе скрывается из вида.

Впору засмеяться (Марина хотела очаровать Майера ребёнком, но прогадала: Марк и дети - это нечто несовместимое), только мне не до смеха. Сейчас я тоже предпочла бы исчезнуть, да не тут-то было.

- Доча, возвращайся в спальню, - говорит Марина Соне, а затем подходит ко мне и подмигивает, - ну, рассказывай.

- Э-э… о чём?

- О том, что стряслось. Кстати, почему ты раньше не говорила, что твой босс - такой красавчик?

- С чего… - чувствую, как горло сжимается от ужаса, - с чего ты взяла, что он - мой начальник?

- Так я же зашла на сайт твоего издательства. Ну, это после того, как он всех тут на уши поставил. Просто подумала - откуда ещё, как не с работы, ты ведь больше никуда не ходишь. А до этого я считала, что у вас там скукотища.

- Э-э… просто мне в тот день еще на работе плохо стало, прямо на его глазах, вот он, наверное, и решил… но ничего такого… - пытаюсь что-нибудь придумать на ходу, только выходит не очень.

- Ну да, ну да, - задумчиво говорит Марина и вдруг округляет глаза. - Слушай! А ты, это… случаем, не беременна? Тогда понятно, почему он так волновался.

- Ч-что?

-  А чего ты сразу такая красная стала? Тоже мне, нашла чего стесняться!

- Да почему ты… да между нами никогда ничего не было, клянусь! Это вообще исключено! А что со мной случилось, я не знаю. Может, просто переутомление.

- Да? Ну ладно тогда. Поправляйся! Потом поболтаем.

Не знаю, поверила мне Марина или нет, обрадована или разочарована. Главное, что она возвращается к себе, а я с облегчением закрываю дверь.

Хотя какое там облегчение! Сплетничать всё равно будут, и никуда от этого не убежишь.

Тяжело вздохнув, направляюсь в ванную. Переодеваюсь, расчёсываю волосы и заплетаю их в косу. А теперь - хорошо бы поесть.

Иду на кухню, открываю холодильник и теряю дар речи. Я-то думала, что «еда в холодильнике» - это то, что осталось после вчерашнего: пюре с котлетами, бульон и суп, а тут… Фрукты. Овощи. Йогурты. Творог. Сыр. Копчёный лосось. Икра. Рыбные и мясные стейки…

Он вчера это всё заказал, пока я спала?

Чувствую себя ещё хуже, чем прежде. Может, Майер и испытывает вину, только мне это сто лет не нужно!

Захлопываю холодильник, выбегаю в коридор, нахожу телефон и отправляю сообщение:

«Зачем накупили столько еды? Мне это не надо!!!!!! Заберите!!!!!»

В ответ, конечно, молчание, хотя я вижу: он всё прекрасно прочитал.

Какой всё-таки тяжелый человек! И что теперь делать - не выбрасывать же? Бабушка говорила, что выбрасывать еду - большой грех. Но можно отдать Марине. Хотя… сплетен после этого станет еще больше.

Так ничего и не придумав, достаю из холодильника творог и фрукты.

Завтракаю, а потом ложусь в постель, потому что снова чувствую слабость.

Пожалуй, посплю немного. А потом уберу в квартире и решу, как действовать дальше.

Открываю глаза - и вижу солнечные блики на потолке. «All by myself…» доносится с улицы.

На душе - удивительно спокойно, но я знаю: это - обманчивое спокойствие.

Глубокий вдох. Поднимаюсь с кровати, иду на кухню, открываю форточку, завариваю чай. Забравшись на стул с ногами, смотрю, как в прозрачном чайнике раскрываются листики мяты и наслаждаюсь запахом свежести.

Как же выведать у Майера хоть что-то о Богдане? Хочется, чтоб мои лишения в поездке были не напрасны. Но надеяться, что Марк, к примёру, там напьётся и внезапно станет разговорчивым, не стоит: говорят, он ведёт здоровый образ жизни. Судя по тому, что приоткрылось утром под майкой - истинная правда. Во всяком случае, в спортзал он точно ходит.

Так что придётся просто ловить удобный момент и пытаться его разговорить.

Пока остывает чай, решаю посмотреть ролики о Франкфуртской книжной ярмарке и вскоре понимаю -  зря я выкинула бабушкины успокоительные, теперь они бы пригодились. Людей в павильонах столько, что я и в страшном сне представить не могла. Но придётся мне и через это пройти.

Чтоб немного отвлечься, достаю из шкафа рюкзак-трансформер. Может, выглядит он не совсем по-взрослому: сиреневый с мелкими белыми цветочками, зато новый и очень удобный. Можно носить на спине или использовать как чемодан (есть выдвижная ручка и колёсики). С ним и поеду.

Вернувшись на кухню, пью чай, а потом убираю в квартире. После готовлю еду, обедаю, стираю одежду, составляю список для поездки - день пролетает незаметно.

Вечером вспоминаю: Майер просил прислать сообщение. Что б ему написать?

«Я живая»,- думаю, так сойдёт.

«ОК», - приходит в ответ.

Ну что ж, замечательно пообщались. Укрываюсь одеялом с головой и моментально засыпаю.

Следующий день тоже проходит быстро - я только ем и сплю. А во вторник всё-таки решаю появиться на работе, тем более, что Лиза тоже должна выйти из отпуска.

***

Приезжаю в издательство раньше всех. Включаю компьютер и внезапно задумываюсь: а что скажут о нашей с Майером поездке сотрудники? Почему-то эта мысль приходит в голову только сейчас.

Я ни разу не слышала, чтоб он с кем-то ездил в командировки. Конечно же, пойдут сплетни. А если сплетни дойдут до Богдана? А вдруг Майер и затеял это для того, чтоб меня опозорить, а я по глупости попалась в ловушку?

Становится жарко.

С другой стороны - что мне остаётся делать? Думаю, даже при самом худшем раскладе я смогу всё объяснить Богдану. А остальные… может, этих людей я потом и не увижу никогда. Успокаивая себя такими размышлениями, начинаю работать.

Вскоре появляется Лиза - в темно-зеленом платье и с красным лицом. Объясняет, что лицо красное не потому, что она обгорела, а «просто очень хотелось попробовать тот новый крем с кислотами, что хвалила Маша».

Настроение у Лизы прекрасное: она болтает, не умолкая. Теперь я знаю, что Новый год на Бали называется Ньепи, или День Тишины. В это время нельзя покидать дома, разговаривать, работать, развлекаться, включать свет, потому что только так можно заставить демонов поверить, что на острове никого нет.

Пока я раздумываю, что мне делать с этим знанием, приезжает Майер. Увидев меня, хмурится. Заходит в кабинет, и через пару секунд я получаю сообщение:

«Почему ты пришла?»

«Потому что прекрасно себя чувствую».

Конечно, это только часть правды. Я действительно чувствую себя лучше, но вышла потому, что всё-таки боюсь пропуститьчто-нибудь важное.

«Загранпаспорт взяла?»

«Да. И российский тоже».

«Задержаться после работы можешь?»

Интересно, что всё это означает?

«Конечно».

«Хорошо. Зайдешь ко мне, когда я тебя вызову».

Гм… не знаю, что и думать. Жду наступления вечера.

В половине седьмого, когда все сотрудники расходятся, в офисе появляется высокий парень в черном костюме с чемоданом в руках. Он поднимается к Майеру, и я тут же получаю сообщение:

«Зайди, София. Прихвати оба паспорта».

Я поднимаюсь на второй этаж и захожу в кабинет Марка. Чемодан, что был у парня в руках, теперь открыт и стоит на столе. Внутри - какой-то прибор.

Всё происходит за считанные минуты. Меня усаживают на стул, фотографируют, просят приложить пальцы к прибору (догадываюсь, что это - мобильная биометрия) и подписать документы (надеюсь, я только что не переписала на кого-нибудь свою квартиру?).

Затем парень забирает мой загранпаспорт и уходит, а мы с Майером остаёмся вдвоём.

- Ты тоже можешь идти. Или тебя подвезти?

- Э-э… нет, спасибо. Просто хотела спросить… узнать… - всё-таки я решаюсь прояснить больной вопрос.

- Что узнать? - кажется, Майер раздражён. - София, не тяни время, мы и так задержались.

- Наша поездка… я должна это как-то… объяснять… коллегам?

- Дело твоё. Как видишь, я вызвал сотрудника визового центра в то время, когда здесь никого нет. То есть я не собираюсь это афишировать, но и скрывать не собираюсь. Всё зависит от тебя: хочешь кому-то сказать - говори, не хочешь - не говори.

- Но Лиза… я ведь должна объяснить ей своё отсутствие.

- Нас не будет всего пару дней. Думаю, при желании сможешь что-нибудь придумать.

Чувствую облегчение.

- Хорошо. До свидания.

Поднимаюсь со стула и выхожу из кабинета. Спустившись вниз, иду в туалет на первом этаже - после биометрии руки надо помыть обязательно! Подхожу к умывальнику и вздрагиваю от громкого щелчка за спиной.

Милана! Незаметно зашла за мной и закрыла дверь на защелку. Откуда она взялась? Я была уверена, что в офисе уже никого нет. Но что за странное поведение? Сердце начинает колотиться.

- Что…?

- Тсс… - она прикладывает палец к губам и подходит ближе. - Не нужно шуметь, София! Иначе будет хуже.

Я замечаю, как сильно блестят её глаза: прямо как у бабушки во время приступов. А этот тошнотворный запах - задохнуться можно!

Делаю шаг назад. Милана кривится.

- Знаешь, а я реально хотела с тобой по-хорошему. Но сейчас очевидно - по-хорошему ты  не понимаешь. Ладно, объясню иначе: хватит вертеть хвостом перед Майером.

Что? У меня вырывается смешок. Ну а как удержаться, если я в жизни ничего нелепее не слышала.

- Что за бред?

- Вот только не прикидывайся овцой! Думаешь, непонятно, зачем ты шастаешь к нему в кабинет? Теперь говорю прямо: я устроилась сюда только из-за Марка. И я выйду за него замуж - чего бы это ни стоило. Так что не стой у меня на пути, София.

Она явно не в себе! Но мне совсем не страшно, даже наоборот. Милана решила выйти замуж за Майера и считает меня соперницей - что может быть смешнее?

- Э-э… скажи, а ты на всех кидаешься, кто к нему заходит?

- Повторяю еще раз - не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь, что самая смазливая здесь. Это не считая Уваровой, но она уже старая, а потому не в счёт. Но тебя я предупреждаю - увижу на втором этаже, да ещё и после работы, - будет не смешно. И не вздумай трепать языком об этом разговоре.

- Иначе что? - я не перестаю усмехаться: пусть не думает, что смогла меня напугать.

- Иначе сильно пожалеешь. Очень сильно. Я тебя предупредила.

Сжав губы, она открывает дверь и уходит так же бесшумно, как и появилась.

Я мою руки, а когда возвращаюсь на своё место, в офисе уже никого нет.

Надеваю плащ и выхожу на улицу.

Уже стемнело, но россыпь вечерних огней ярко освещает проспекты. Решаю идти пешком - есть о чём подумать. По правде, история не из приятных, но по сравнению с тем, что со мной происходило, - пустяк. Хотя фантазии этой девушки можно позавидовать. Чтоб я - и Майер… Да она - сумасшедшая! Одержимая!

И тут я замедляю шаг. В жизни ведь редко что-то происходитпросто так.И пусть Майер мне не нужен, но Богдан... Может, эта история показывает, что и я со стороны выгляжу не лучше? Вдруг я такая же одержимая?

Но я сразу отгоняю эту мысль. Во-первых, Милана даже не удосужилась узнать Майера получше, иначе бы поняла: больше шансов побывать на Марсе, чем выйти за него замуж. Я уверена: он не женится. Ни на ком. Никогда. Но её это не волнует. Милане нужна только красивая картинка: богатство Майера, его мужская привлекательность. Какой он человек, ей не интересно. Мне же нужна душа Богдана, а не его внешность или достаток. И я чувствую его душу так же хорошо, как чувствую свою.

Во-вторых, я всё-таки не бросаюсь на людей с глупыми угрозами. (То, что угрозы глупые, сомнений нет. Что она может сделать? Ничего.).

Так что надо просто выбросить эту историю из головы.

Вскоре мне предстоятнастоящие испытания - хватит хлопот и без этой странной девушки.

- Простите, простите, простите… - бормочу я без остановки. - Такого больше никогда не повторится!

- Конечно, не повторится! Чтоб я когда-нибудь ещё с тобой связался… - Марк с угрюмым видом отворачивается к иллюминатору.

Мы только что едва не опоздали на рейс. А всё почему?

Что-то внутри меняотчаянно сопротивлялось поездке.

Неделя до вылета прошла как в тумане. Днём я работала, вечерами готовилась к командировке: изучала детскую литературу, смотрела ролики о Франкфурте, скачивала путеводители, собирала вещи. С Майером мы почти не общались: он лишь прислал сообщение с датой и временем вылета (и просьбой приехать в аэропорт заранее), а паспорт с визой мне доставил домой курьер.

Это выглядело немного странно, но я ведь и не знала, как всё должно происходить. Может, Марк на месте расскажет подробности.

Не то чтоб я сильно переживала, но заснуть накануне вылета так и не смогла. Лежала и думала - ну зачем согласилась? Ведь как замечательно спать в своей уютной постели. Да и вообще - как хорошо дома, а что ждёт в поездке - неизвестно. Правда, потом я вспоминала о Богдане. Успокаивала себя: я всё делаю правильно. Но волнение не проходило.

В десять утра я была полностью собрана. Три раза поела, хоть и не хотелось. Три раза приняла душ. Три раза проверила рюкзак. Ехать решила в джинсах, черной водолазке и лёгкой куртке (погоду во Франкфурте обещали тёплую).

Вылет был в пять вечера. Я всё тянула и тянула время, а когда вызвала такси, попала в пробку. Майер звонил (ругался, назвал меня безответственной), но что я могла поделать?

Главное, что всё-таки успела, хоть и приехала за пару минут до закрытия гейта.

И вот теперь Марк сидит с недовольным видом, а я повторяю извинения  и осторожно оглядываюсь по сторонам.

Он купил билеты в бизнес-класс - даже мне. Неожиданно. Хорошо бы это обсудить, но в проходе возникает стюардесса: начинает рассказывать о спасательных жилетах и всяком таком.

- Это мой первый в жизни полёт, - зачем-то сообщаю я Марку.

- Поздравляю! А теперь - можно хоть немного посидеть в тишине? - он откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза. А я думаю о странном совпадении - в дорогу он тоже надел джинсы и чёрную водолазку.

- Да откуда ж я знаю - можно вам сидеть в тишине или нельзя?

- Что, прости? - Марк опять открывает глаза. Смотрит на меня и хмурится: похоже, шутку не оценил.

- Я вот тут подумала… билеты в бизнес-класс, наверное, дорогие. А вы - человек деловой. Значит, предполагаете, что ваши вложения… в меня… должны окупиться. Возможно, считаете, что я стану известным иллюстратором. А если они не окупятся? Если я не принесу издательству прибыли или вообще скоро уволюсь, что тогда?

На лице Марка появляется усмешка.

- А знаешь, ты права. Давай договоримся так - если мои… гм… вложения не окупятся, отдашь мне Миранду.

- Что? Ну, нет.

-  В таком случае - сиди молча, София.

В этот момент самолёт начинает движение по взлетной полосе.

- Я не могу! Пожалуйста, поговорите со мной, хотя бы пока не взлетим! А потом я стану самым молчаливым человеком на свете, обещаю!

- Да что за детский сад? Хочешь отвлечься - включи мультики, - Марк кивает на встроенный планшет.

Значит, теперь решил пошутить он. Но я так просто не отстану.

- Ну расскажите мне что-нибудь! Например - где мы будем жить? Рядом с выставочным комплексом?

- Нет.

- В центре?

- Нет.

- А где тогда?

- В районе Хёхст.

- Хёхст? - переспрашиваю я.

Что-то я про такой район даже не слышала. Достаю телефон и начинаю искать его по карте. Так, Хёхст, Хёхст, Höchst… Ох! Это ж с ума сойти как далеко!

- А что лицо такое кислое стало? - язвительно интересуется Майер. - Ты чем-то недовольна?

- Нет, всё п-п-п… - в этот момент самолёт начинает разгон. - П-прекрасно всё. Н-наверное, п-прекрасный район.

- Ага, замечательный.

Я зажмуриваю глаза, стараясь не обращать внимания на тряску и шум. А когда их открываю, выясняется, что мы уже поднялись в воздух. Ух! А всё оказалось не так и страшно.

Продолжаю рассматривать карту. Оказывается, в этом районе есть какая-то старая кирха** - уже неплохо. И парк есть. И река рядом. Но всё-таки - почему именно Хёхст?

- Я там родился. В том районе, - словно услышав мой вопрос, вдруг сообщает Майер.

- Что?

Вот так новости! Майер родился во Франкфурте? Но ведь это город на реке Майн! А как же в таком случае быть с Эльбой? Кажется, я совсем запуталась.

- Ты плохо слышишь? Уши заложило?

- Э-э… нет. То есть заложило, но дело не в этом. Вы скучаете по тем местам, поэтому мы там остановимся?

- При чём тут скучаю или не скучаю? У нас там дом остался, только и всего. А в доме жить удобнее, как мне кажется.

Час от часу не легче! Я буду жить в доме Майера? Не в гостинице? Но что значит «у нас»? Там что - кто-то ещё живёт?

___________________________________

* Das Musikalische Opfer-«Музыкальное приношение», название главы повторяет название цикла музыкальных произведений И.С. Баха.

** Кирха - германизм, часто используется для обозначения лютеранских культовых сооружений (от нем. Kirche - церковь).

От неожиданности едва не роняю телефон.

- Там ваши родственники живут?

Почему-то я была уверена: близких родственников у Майера нет. Неужели и в этом ошиблась? И что - теперь мне придётся жить с ними под одной крышей?

Марк издаёт странный звук: «пфф». Наверное, этот звук означает «было бы много чести для тебя», потому как потом он поясняет:

- Нет. Обычно дом пустует.

То есть мы будем там жить вдвоём? Даже не знаю, что хуже.

- А почему вы сказали - «у нас»?

- Потому что у меня есть брат, София, - в его глазах снова мелькает усмешка.

- Брат? - растерянно переспрашиваю я. - Не знала.

- Можно подумать, ты обо мне хоть что-то знаешь.

- Ну… кое-что знаю, да, - отчего-то хочется спорить.

- Ах, точно! Ты ведь за мной следишь, - в голосе чувствуется ехидство.

- И вовсе не поэтому! То есть… я вовсе не слежу! Просто я очень наблюдательная. Например, я знаю, что вы одинаково владеете правой и левой рукой. Как это называется - амбидекстр? Но в основном пользуетесь правой, потому что у вас мозоль вот здесь, - я поднимаю правую руку и показываю свою мозоль.

Майер снова издаёт: «пфф». Но теперь я понятия не имею, что это означает.

- Так дом - ваш и вашего брата? Но он там не живёт? Почему? - хорошо бы окончательно прояснить этот вопрос.

- Потому что ему нравится жить в Берлине.

Кажется, за последние несколько минут я узнала о Марке больше, чем за последние несколько месяцев. Может, это и есть тот самый случай, которого я ждала? И сейчас нужно постараться узнать еще больше?

- А где вы учились? В Германии?

- Кажется, кто-то обещал стать самым молчаливым человеком на свете, - Марк скрещивает руки на груди и отворачивается к иллюминатору.

Понятно - разговор окончен. Что ж, попробую в другой раз.

Достаю из сумки салфетки. Протираю руки, а затем - планшет: хочу узнать, что там интересного.

Подходит стюардесса: приносит влажные полотенца и меню, предлагает аперитив и орешки. От аперитива Марк отказывается - и я тоже: давно решила, что в самолете ни есть, ни пить не буду.

Впрочем, меня стюардесса как будто и не замечает. Она не сводит глаз с Марка: улыбаясь, принимает у него заказ, задаёт много уточняющих вопросов, а когда забирает меню, наклоняется так низко, что концы её шейного платка, похожие на лепестки желтой лилии, едва не касаются моего лба. Вжимаюсь в кресло и вижу, как эта девушка - словно нечаянно - проводит пальцами по руке Майера.

Чувствую, как во мне растёт раздражение.

Неудивительно, что Майер цены себе не сложит. Когда вокруг полно девушек, готовыхна всё и сразу, это развращает, рождает вседозволенность и раздутое самомнение. Не нужно никого завоевывать, не нужно ни за кем ухаживать. Просто щелчок пальцами - и девушка твоя. А иногда и щелчок не требуется - как с Миланой. (К счастью, до отъезда она меня больше не беспокоила, но это не означает, что я обо всём забыла).

Раздражение усиливается.

По правде, я вовсе не ханжа. Считаю, что в близости между мужчиной и женщиной нет ничего предосудительного. Просто я терпеть не могу людей, которые делают из своей постели проходной двор. Познакомились - и в тот же день переспали: такого я не понимаю и никогда не пойму.

Внезапно в голову приходит дикая мысль: вот бы Майер в меня влюбился! Уж я бы сбила с него спесь. А что? Было бы забавно. В этом случае наша история походила бы на школьную запоминалку: «Видеть, обидеть, смотреть, ненавидеть, зависеть, терпеть и вертеть». Представив, как я могла бы вертеть Майером, начинаю улыбаться.

- Что смешного? - хмуро интересуется Марк.

Стюардесса уже выпрямилась, но по-прежнему не сводит с него глаз.

- Да так… ничего.

- Выбрала что-нибудь?

- Нет. Не хочу есть.

- Понятно. У мисс ван дер Лейден очередной приступ капризов.

Теперь хмурюсь и я. Какой всё-таки невыносимый человек! Нет, пускай лучше в меня не влюбляется. Хотя… ну что за глупости я сейчас выдумываю? Такое в любом случае невозможно.

Это же Марк Майер - мужчина, который не влюбляется.

Мужчина, который не привязывается.

Ни к кому. Никогда.

Я выключаю планшет - желание что-нибудь там смотреть пропало. Стюардесса уходит, но вскоре возвращается - приносит ужин и напитки.

Делаю вид, что читаю каталог Duty Free, но краем глаза замечаю: Майер выбрал сёмгу под сливочно-шафрановым соусом, салат с креветками и артишоками и шоколадный мусс с манго. Как хорошо, что я наелась дома, иначе бы сошла с ума от восхитительных запахов.

Стюардесса, сервируя столик, опять прикасается к Марку. Четыре раза! Есть ли у людей хоть какие-то понятия о приличиях?

Настроение портится окончательно.

- София, может, ты передумала? Хочешь поужинать? - Марк делает вид, чтоничего такогоне замечает.

- Знаете, что я решила? Если не оправдаю ваших… э-э… ожиданий, верну деньги за эту поездку, - сообщаю ему вместо ответа. И лишь потом начинаю подчитывать, хватит ли у меня сбережений. Не хватит.

Марк наклоняется к моему уху:

- Перестань выносить мне мозг.

Затем откидывается на спинку кресла и добавляет:

- Не хочешь ужинать, так выпей что-нибудь - чай, сок, минералку… Если ты не в курсе, в самолетах довольно низкая влажность воздуха. Чтоб не случилось обезвоживания, нужно пить.

Ага, а потом не вылезать из туалета? Нет, спасибо.

Но внезапно на бортовом столике стюардессы я замечаю несколько бутылок вина. В винной карте что-то говорилось про уникальные сорта и про то, что вина для авиакомпании отбирает какой-то всемирно известный сомелье. Но тогда я особо не вчитывалась, а теперь взгляд падает на одну из бутылок: «Sauternes». Да это же «Сотерн», то самое вино, о котором я мечтала! Думаю, ничего страшного не случится, если попробую (даже если у них посуда грязная). Всё же у алкоголя есть дезинфицирующие свойства.

- Сот… - я показываю пальцем на бутылку, но Марк тут же кладет ладонь на мою руку и опускает её вниз:

- София, я предложил чай, сок или минералку. Можно воду без газа. Но алкоголь мы пить не будем.

- Почему?

- Потому что. Другое что-нибудь хочешь?

- Не хочу.

- Ладно. Дело твоё. Но только не нужно корчить скорбную гримасу.

Заявив такое, он начинает с аппетитом есть свою шафрановую сёмгу.

Как же хочется стукнуть его - такого правильного и разборчивого. А еще лучше - разбить эту бутылку об его голову со словами: «Лучше б ты с женщинами такой разборчивый был!»

Но я поджимаю губы и делаю вид, будто снова рассматриваю каталог.

В начале седьмого подлетаем к Франкфурту.

Уже стемнело - и кажется, что город покрыт звездной вуалью. Так красиво! На время я даже забываю о своих страхах.

А может, я забываю о них из-за усталости: всё же полёт меня утомил. Хочется поскорее добраться домой, пускай и к Майеру.

После посадки Марк достает вещи: так как мы едем «всего на пару дней», у нас только ручная кладь. При виде моего рюкзака Марк усмехается, словно впервые его увидел, однако ничего при этом не говорит. Вешает рюкзак на плечо, а свою дорожную сумку берёт в руки.

Но всё-таки - что за смешки? Я снова чувствую раздражение.

- Отдайте рюкзак. Сама понесу.

Вместо этого Марк подталкивает меня к выходу.

- Давай, София, вперёд!

- Но я…

- Шагай-шагай, не задерживай остальных.

Тяжело вздохнув, направляюсь к двери.

- И не надо так вздыхать, - несётся в спину.

Выходим в транзитную зону, остаётся пройти паспортный контроль.

От яркого света, шума, суеты начинает кружиться голова. Правильно приложить палец к сканеру получается лишь с девятого раза - когда я уже уверена, что сейчас меня отправят обратно.

После всех мучений протираю пальцы салфеткой. Я справилась! Вела себя, как нормальный человек, словно аэропорт и путешествия для меня - нечто обыденное.

Но что дальше?

До этого момента я не задумывалась, как мы будем добираться в Хёхст, и тут выясняется, что нас ждет машина с водителем. Успеваю заметить надпись на багажнике: «Maybach». Ничего себе.

Водитель забирает вещи, затем открывает дверь, и я будто снова оказываюсь в самолете, только уже не в бизнес-классе, а в первом: шикарные мягкие кресла, подушки, салон обшит кожей бежевого цвета, хромированные детали таинственно поблескивают в полумраке.

Устроившись в кресле, чувствую неловкость. Точнее, в очередной раз ощущаю себя жалкой и ничтожной - и презираю себя за эти чувства. Ведь это - всего лишь машина, пусть и дорогая. Я знаю, что дорогие вещи  не делают одних людей лучше других, да и вообще - не деньги делают человека человеком, но от чувства неполноценности почему-то избавиться не могу.

Чтоб как-то отвлечься, начинаю смотреть в окно. Постепенно высотных зданий становится всё меньше, а парков и скверов - всё больше. В машине очень тихо и кажется, что буря в моей душе тоже стихает.

Внезапно мы выезжаем на какую-то аллею и водитель открывает на крыше люк. Задираю голову и дыхание перехватывает от восторга: небо словно усыпано золотой и серебряной поталью. Такая чистая, безупречная, первозданная красота!

Марк, который всю дорогу не отрывался от телефона, тоже поднимает голову и смотрит наверх.

И вдруг, совершенно неожиданно, внутри возникает непонятное радостное возбуждение. Хочется остановиться, прислушаться к тишине, протянуть руки к небу и обнять весь мир.

Вдыхать яркие запахи франкфуртской осени, плакать, смеяться, танцевать. Упасть на хрустящие листья и долго-долго смотреть на звезды.

В этом состоянии есть что-то опьяняющее - пугающее и притягательное одновременно. Кажется, я начинаю понимать Уварову, которая писала в блоге, что путешествия - это наркотик, только не приносят вреда.

Когда подъезжаем к дому Майера, как следует осмотреться не получается: машина останавливается на небольшой площадке, мы забираем вещи и сразу заходим внутрь, но то, что я успеваю увидеть, вызывает такое же волнение, как и звездное небо.

Район Хёхст напоминает зачарованный сказочный городок: дома обвиты лохматым плющом, узкие мощеные улочки, ускользая, тают в желтом свете старинных фонарей, отблески этого света падают на булыжники - и кажется, что мостовая усеяна покрытыми лаком плоскими бусинами.

Это совсем не похоже на Франкфурт из роликов на Ютуб, и я не могу сдержаться.

- Здесь очень красиво. Я думала, Франкфурт похож на Берлин, а тут всё по-другому.

- Хёхст раньше был отдельным городом. У него древняя история, - сообщает Марк, закрывая входную дверь.

Я опять вспоминаю про старую кирху - кажется, её построили еще в эпоху Каролингов. Обязательно туда схожу.

Марк включает в холле свет и кивает в сторону резной деревянной лестницы.

- Жить будешь на втором этаже. Пойдём, покажу твою комнату.

Поднимаюсь за ним. Успеваю заметить, что холл тоже отделан деревом, а еще вокруг много цветов. Делаю глубокий вдох: дерево, зелень - запах  нежный и очень приятный. Мне вообще нравятся старинные дома - они такие тёплые, живые - не то, что холодные закостеневшие коробки бетонных многоэтажек.

Но вот «моя» комната вызывает разочарование. Она - словно безликий гостиничный номер: большая кровать с прикроватным столиком, плазма на стене, стол, два кресла и шкаф-купе. Ни одного цветка, ни одной картины, ни одной безделушки.

Майер открывает шкаф, который оказывается совершенно пустым, ставит туда мой рюкзак и выходит в коридор. Снова иду следом. Он распахивает соседнюю дверь:

- А здесь - твоя ванная. Всё понятно?

Я киваю.

- Хорошо. Через десять минут жду тебя внизу.

После этого указания он направляется к лестнице, а я возвращаюсь в комнату и еще раз её осматриваю.

На кровати - покрывало кофейного цвета. На столике - запечатанный халат и тапочки. Ну точно как в гостинице! Обрабатываю руки антисептиком, надеваю тапочки и опять иду в ванную. Внимательно рассматриваю сантехнику: всё новое, везде очень чисто - наверное, кто-то приходит убирать.

Рядом с раковиной замечаю еще один запечатанный набор: шампунь, гель для душа, зубная паста, зубная щетка и мыло - всё с надписью «ECO». Белоснежные полотенца аккуратно сложены на полке. С наслаждением мою руки, но полотенца приношу свои. Умываюсь и вешаю их на крючки: моя ванная - мои правила.

Расчесав волосы, заплетаю косу и спускаюсь на первый этаж.

В холле никого нет.

Прохожу в гостиную. Сначала в глаза бросается огромный черный рояль: он стоит у стены рядом с окном. Потом я замечаю, что мебель здесь очень красивая, похожа на антикварную, шератоновскую: плавные линии, утончённые детали.

Подхожу к круглому столику из красного дерева, но тут за спиной раздаются шаги и голос Марка:

- София, иди сюда. Покажу тебе, где кухня.

Мы выходим в холл и заворачиваем налево. На кухне всё по-современному, как и в моей комнате.

- Еда в холодильнике, - говорит Марк. - Поужинаешь одна, я ухожу.

- К-как? - от неожиданности я начинаю заикаться. - И н-надолго? Ну, в смысле, мы ведь не обсудили планы на завтра.

- Ах, да. Планы такие - завтра ты едешь на ярмарку, покупаешь лучшие детские книги, а потом возвращаешься назад.

- Одна? То есть…я должна сама добираться туда и обратно?

- Ну что ты, София, как можно. Теперь тебя всё время будут возить на «Майбахе».

Боже, сколько язвительности в этом ответе!

- Я вовсе не о том! Не нужен мне ваш «Майбах», просто…

- Просто - что? В чём проблема, София? Ты - в европейской стране, языки знаешь. Ах, да. Деньги, - он достаёт банковскую карту и кладёт ее на стол. - Это - на покупку книг и на другие расходы. Наличные, если надо, снимешь в банкомате. Пин-код - год твоего рождения. Ключ от дома - на столе в холле, там же - пароль для доступа в интернет. А на выставку тебя проведёт Анна Вайгель, я сообщу, как с ней связаться. Еще какие-то вопросы есть?

- Э-э.. нет… кажется, нет, - я в растерянности озираюсь по сторонам.

- Вот и отлично. Пока, София.

Он выходит из кухни. Неужели и правда оставит меня здесь одну? Не успев как следует подумать, бегу следом.

- Эй, а ночевать вы хотя бы придёте?

Спрашиваю - и тут же прикусываю язык. Я на самом деле крикнула ему «эй»? Я на самом деле спросила, придёт ли он ночевать?

Марк, который уже успел взяться за дверную ручку, резко разворачивается.

- Что, прости? Что ты сказала?

- Э-э… я… это… - теперь надо как-то выкручиваться. - В смысле, я просто боюсь оставаться одна.

- Да неужели? А я думал, ты живешь одна.

- Я не про то… то есть… это всё-таки чужой дом, и я… и поэтому мне страшно.

Боже, что за чушь я несу? Лучше бы молчала.

На лице Марка мелькает усмешка.

- София, я иду ужинать. На ратушной площади есть неплохие ресторанчики. Если хочешь, пойдём со мной.

- Э-э… нет, спасибо.

- Тогда не ной.

После этих слов он выходит на улицу и захлопывает дверь.

Ох, ну и ладно. Иди гуляй, Марк.

Я нахожу пароль от Wi-Fi и поднимаюсь в свою комнату. Столько всего нужно узнать! Как добраться в Messe Frankfurt? Когда открывается ярмарка?

Через полчаса голова идёт кругом. Пожалуй, сама я туда точно не доберусь. Но утром, как встану, сразу пойду в кирху. Там мне точно помогут - хотя бы такси вызовут.

Кладу телефон на столик и иду в ванную. Приняв душ, переодеваюсь в домашние штаны и майку, а затем спускаюсь на кухню: всё-таки надо поужинать.

В холодильнике полно продуктов. Съедаю банку тунца и упаковку фаршированных сыром перчиков, а потом пью цитрусовый чай с имбирными пряниками. Аромат пряностей разносится по всей кухне, и от удовольствия я зажмуриваю глаза. Даже замечательно, что Майер ушел. Но как же глупо я его окликнула!

После ужина поднимаюсь наверх. Разбираю вещи и ложусь в постель. Белье, как и полотенца в ванной, белоснежное. И пахнет лавандой.

Конечно, было бы неплохо прогуляться, а то совсем странно - впервые за границей и сразу улеглась спать. Только я и в самом деле очень устала.

...Уже проваливаясь в сон, слышу, как внизу открывается дверь: вернулся Марк.

Да хоть бы и не возвращался - он мне сто лет не нужен.

Всю жизнь прекрасно справлялась без него, справлюсь и теперь.

Просыпаюсь в семь от какого-то хлопка и не сразу понимаю, где нахожусь.

Открыв глаза, рассматриваю гладкие бежевые стены. Вспоминаю: Франкфурт, Хёхст, ярмарка. Неужели всё это - правда? И сейчас я в чужой стране, в доме Марка Майера? Даже не верится.

Откидываю одеяло и подхожу к окну. Напротив - розовый домик с бело-синим указателем: «Кроненгассе».

Да, это явно не сон. Но странное дело - вчера я не очень переживала, а теперь чувствую сильное волнение. Что меня ждет?

Вечером я составила план: после душа завтракаю, потом иду в кирху и там прошу кого-нибудь вызвать мне такси. По дороге на выставку связываюсь с Анной Вайгель: если Марк до этого времени не пришлёт её номер, я ему напомню.

Ну а дальше - как получится. Я уже узнала, что стенды немецких детских издательств находятся в третьем павильоне, а детские книги международных издательств - в пятом, но еще не решила, с чего начать. Посмотрим, что скажет Анна.

Принимаю душ, собираю волосы в хвост и спускаюсь на кухню. В доме очень тихо: наверное, Марк уже уехал (а звук, что меня разбудил, был хлопком закрывающейся двери).

Хорошо бы как следует осмотреться, но вдруг и здесь установлены камеры? Пожалуй, рисковать не стоит.

Позавтракав, я надеваю джинсы, голубой кашемировый пуловер и легкую куртку. Кладу в сумку банковскою карту, оставленную Майером, запираю дом и выхожу на улицу.

Как здесь всё-таки чудесно: много зелени и цветов, воздух чистый и свежий.  Дойдя до пересечения Кроненгассе и Альт-Хёхст, сверяюсь с навигатором и направляюсь к кирхе, рассматривая по дороге фахверковые домики с разукрашенными фасадами, кованые железные фонари, узорчатые ворота и терракотовые черепичные крыши.

На первом этаже одного из домов - пекарня с деревянной вывеской.  Застываю около витрины: круассаны, кексы, булочки, пончики, крендельки... Запах свежей выпечки сводит с ума: кажется, я могла бы съесть всё, что тут продают.

Продавец, седой старичок, похожий на Санта-Клауса, увидев меня, улыбается и машет, приглашая войти. Я почему-то смущаюсь и отхожу от витрины, бормоча бессвязные извинения. Завернув за угол, ускоряю шаг и, наконец, вижу шпиль Юстинускирхе.

Радостно выдыхаю: ура, я справилась! Только вскоре меня ждёт разочарование: хотя ворота открыты, дверь в кирху заперта. Но почему? Ведь сегодня - суббота. Я так надеялась, что хоть кто-то будет на месте.

И что теперь делать?

Огибаю здание, прохожу мимо постройки из красного кирпича через решетчатую дверь и вижу красивый сад, а в нём - девушку в цветастом вязаном свитере: она рассматривает растения. Услышав мои шаги, девушка поднимает голову и улыбается мне, как старой знакомой.

- Вы что-то хотели?

Удивительное дело: хотя внешне эта девушка похожа на Милану - светлые волосы, голубые глаза, - фарфоровую куклу она не напоминает. Есть в её улыбке что-то тёплое, доброе, милое.

- Да, - теперь меня ждёт новое испытание: говорить по-немецки. Потому что понимаю язык я хорошо, а вот говорю на нём - не очень: давно не практиковалась. - Я здесь впервые. Мне нужно добраться на книжную ярмарку. Поможете вызвать такси?

- Ох, ну зачем такси, это ведь дорого! И без такси просто добраться - десять минут езды до главного вокзала, а от него - немного пройтись пешком.

- Я бы хотела поехать на такси.

- Хорошо. Пойдемте со мной, - она кивает на кирху.

- Вы здесь работаете?

- Волонтёр. Кстати, меня зовут Кора. Кора Майер, а вас?

И никуда от этих Маейров не скрыться! Хотя фамилия распространённая, чего я удивляюсь.

- Я - София. Можно на «ты».

- Хорошо. София, как тебе наш сад? Мне кажется, самое красивое место в Хёхсте. Тут триста видов растений, есть очень древние. Например, это - Antoniker, - Кора раскрывает ладонь и показывает маленький зеленый листик. - В средние века им лечили гангрену.

- Интересно.

- У нас здесь много интересного!

Мы подходим к боковому входу, Кора отпирает дверь и заводит меня в маленькую комнату. На стене гирляндами свисают сухоцветы - веточки лаванды и других трав, к ним прикреплены какие-то бумажки. Около окна - стеллаж с разноцветными баночками и небольшой стол, покрытый льняной скатертью. Рядом - два стула и кресло.

Усадив меня в кресло, Кора достаёт телефон и вызывает такси.

- Приедет через десять минут, - сообщает она. - Может, хочешь чаю? Или могу сделать отвар из лечебных трав.

- Нет, спасибо.

- Тогда знаешь что? Погоди минуту, - она выбегает из комнаты и вскоре возвращается с листовкой. - Вот, возьми! Здесь сегодня вечером будет концерт. Знаешь, какие у нас концерты замечательные? Приходи, не пожалеешь!.

Поднимаюсь с кресла и беру листовку: «Das Musikalische Opfer», «Музыкальное приношение», серия концертов классической музыки в Юстинускирхе.

- Большое спасибо за помощь! Приду обязательно!

- Буду очень рада, София!

Попрощавшись с этой приветливой девушкой, выхожу на улицу.

Вскоре подъезжает такси.

Сажусь в машину и тут приходит сообщение от Марка: он прислал телефон Анны Вайгель. Сразу же пишу письмо Анне, но ответа не получаю. Решаюсь позвонить - трубку она не берет.

Ох. Пожалуй, день всё-таки предстоит непростой.

Подъезжаем к выставочному комплексу. Анна так и не отвечает.

- К пятому павильону, пожалуйста, - говорю я таксисту.

Раз уж Анна не объявляется, посмотрю книги международных детских издательств, а потом - будь что будет.

- У вас есть билет? Если нет, нужно купить его в кассе - это там, где главный вход. А затем на шаттле проедете к пятому павильону.

Час от часу не легче!

- Хорошо, тогда к главному входу.

Расплатившись с водителем (хоть Майер и оставил мне карту, за такси я плачу из своих денег), выхожу из машины и застываю от ужаса: людей намного больше, чем я предполагала. Хочется вернуть такси и уехать в аэропорт. Купить билет домой и поскорее оказаться в своей тихой квартире. Спрятаться от всех. Забыть обо всём.

Чтобы как-то успокоиться, достаю телефон и смотрю на фотографию Богдана. Повторяю про себя: я должна справиться. Я смогу. Ради него.

Ничего не помогает.

Отхожу в сторону и зажмуриваю глаза. Сердце бешено колотится, руки и ноги трясутся, к горлу подступает тошнота.

Это провал. Я не смогу. Не справлюсь.

И вдруг в голове звучит язвительный голос Майера.

«Мой тебе совет - прекращай играть в жертву. Ты - не жертва. И пусть другие видят в тебе нежную ромашку, но не я. Я вижу человека, который поставил цель, и ни перед чем для достижения своей цели не остановится».

Представляю, что он скажет, если я сбегу. Возможно, он как раз этого и добивается. Хочет найти новый повод для издевательств.

Внезапно я чувствую, как растерянность и страх уступают место злости.

Нет, я не сдамся. Не так просто, Марк.

Я открываю глаза и делаю глубокий вдох. Достаю из сумки мятный леденец, кладу его под язык и направляюсь к кассам, стараясь не смотреть по сторонам. Занимаю очередь, и тут приходит сообщение от Анны Вайгель.

«София, прости, не могла ответить сразу. Ты где сейчас?».

Сообщение - на русском, хотя я писала ей на немецком.

«У главного входа».

«Иди к информационной стойке  и жди меня там. Скоро буду».

«Хорошо».

Анна появляется через двадцать минут. За это время я успеваю снять в банкомате деньги, рассмотреть план выставки и несколько раз обработать руки антисептиком.

- София, ещё раз прости, если я тебя подвела, но дел навалилось! Бегала по выставке, а телефон оставила в сумке.

На вид Анне - около сорока. Она больше похожа на ирландку, чем на немку, но самое удивительное: говорит без акцента. Не могу сдержаться:

- Вы отлично говорите по-русски!

- Так я - русская, - улыбнувшись, Анна поправляет рыжие кудри. - Просто вышла замуж и переехала в Германию несколько лет назад.

Наверное, стоило узнать, откуда она знает Марка, только расспрашивать неудобно - я и так отвлекаю человека, на которого «навалилось много дел».

- Тут столько всего, запутаться можно, - зачем-то говорю я.

- Не волнуйся! На самом деле, всё очень просто. Вот здесь, - Анна протягивает буклет и какие-то распечатки, - я отметила популярные серии французских издательств. Мне кажется, у французов - лучшие книги для детей. Их стенды - на втором этаже пятого павильона, сейчас я тебя туда отведу. А потом приходи в третий павильон, я как раз там работаю. Кстати, хочешь попасть на мастер-классы? У нас будет Аксель Шеффлер. Знаешь, кто это?

- Конечно! - я сразу вспоминаю Сонины книжки. - Он придумал зайчонка Чика и мышку Брики.

- А также Груффало, Кита с Улиточкой и многое другое. Кстати, вот тебе расписание всех мастер-классов и автограф-сессий, - она протягивает мне новые буклеты и какой-то пакет.

Заглядываю в пакет: там - холщовая сувенирная сумка и бейдж с QR-кодом.

- Самые важные для ярмарки вещи, - поясняет Анна с улыбкой.

- Огромное спасибо!

- Не за что! Ну, теперь можно идти.

Мы проходим досмотр и садимся в шаттл.

- Знаете, я тут подумала… вы мне уже очень сильно помогли. Наверное, в пятый павильон я сама доберусь.

- Да? Ну как скажешь. Приезжай потом к нам. Если вдруг заблудишься, звони.

- Ладно.

- Да, чуть не забыла: на некоторых книгах ты увидишь круглые наклейки с белыми воронами. Это значит, что книга получила признание и её внесли в каталог лучших детских книг.

Понятно. Значит, придётся «ловить ворон».

Анна выходит около третьего павильона, а я еду дальше, стараясь не думать о том, что ещё мне предстоит сегодня пережить.

За пару часов, проведённых на ярмарке, я понимаю: находиться в толпе не так и страшно, если как следует на чём-то сосредоточиться.

Хотя кого я обманываю? Это очень тяжело, особенно когда тебя постоянно толкают со всех сторон.

Мне жарко, не хватает воздуха, тело сильно зудит и чешется. Однако с заданием я справилась неплохо: обошла многие стенды на втором этаже пятого павильона.

Анна оказалась права: французские издательства на высоте. Я купила двенадцать книг с невероятным дизайном: арт-буки о природе, где животные - мозаика из цветов, ягод и листьев, серию на развитие памяти и серию о вежливости для самых маленьких. Выбрать было сложно, но у меня получилось, и теперь я заслуживаю награды.

Спустившись на первый этаж, подхожу к стенду, где продают скетчбуки с гравировкой в подарок. Этот стенд - почти у самого выхода, я увидела его сразу, как вошла в павильон. И запомнила.

Беру скетчбук цвета слоновой кости и протягиваю вместе с деньгами приветливому продавцу.

- Какие инициалы? - интересуется он.

Показываю: «S».

- А вторая буква?

После колебания прикасаюсь к «L».

- О`кей! - кивает продавец и начинает делать гравировку.

…Через несколько минут я держу в руках скетчбук, на котором впервые в жизни осознанно обозначила: «SL».

София Лейден. Не София Романова.

Спрятав скетчбук в сумку, направляюсь в третий павильон.  Но захожу туда не сразу: сначала долго стою на улице, вдыхая свежий воздух. Чувствую себя совершенно разбитой - как после тяжелой болезни.

Единственная радость: ещё несколько часов пытки, и я свободна. Правда, теперь я уже не уверена, что пойду на концерт. В голове шумит, в висках стучит: хочется просто забраться в постель и проспать до утра.

Однако я собираю волю в кулак и захожу в павильон. С трудом увернувшись от объятий мышонка Лео, начинаю рассматривать стенды и делать покупки.

К началу мастер-класса Акселя Шеффлера я полностью измучена: за два часа обошла десятки стендов. Тяжелая сумка оттягивает плечо, волосы растрепались, щёки горят, зато к французским книгам прибавились немецкие книжки-игрушки, атлас приключений, пара виммельбухов, энциклопедии Was ist Was и  кое-что из серии ProfiWissen.

- Ох, София! Ты такая красная! - взмахивает руками Анна Вайгель, когда я нечаянно сталкиваюсь с ней около стенда «HABA».  - Тебе плохо? Может, хочешь сока или минералки?

- Нет-нет, спасибо, всё отлично! - я пытаюсь улыбнуться.

- Точно помощь не нужна?

- Нет. Разве что… поможете вызвать такси? Но не сейчас, а после встречи с Шеффлером.

- Конечно! Кстати, пошли! Я тоже как раз туда собиралась.

Выясняется, что Анна когда-то работала с Акселем и теперь нас ждут самые лучшие места - в первом ряду. Кладу сумку на колени и потираю плечо - хоть какая-то передышка.

Вскоре появляется Шеффлер, худощавый седовласый мужчина.

- Знаешь, Аксель окончил Академию искусств, когда ему было уже за тридцать. Никогда не поздно изменить свою жизнь, - шепчет мне на ухо Анна.

Я киваю: да, наверное.

Шеффлер отвечает на вопросы о новой книге, рассказывает о работе, показывает эскизы и делает наброски. Потом его окружает толпа людей - все хотят сфотографироваться или взять автограф.

И вдруг, совершенно неожиданно, во мне возникает чувство, похожее на зависть. Впервые в жизни мелькает мысль: а может, успех и признание - это не так и плохо?

- София, хочешь с ним сфотографироваться?

- Нет, спасибо! Поможете мне с такси?

Пора уезжать - кажется, я теряю остатки разума.

- Без проблем, я ведь обещала!

Мы отходим в сторону. Анна достаёт телефон и вызывает для меня машину.

Попрощавшись и еще раз поблагодарив её за помощь, я выхожу на улицу. Дожидаюсь такси, но облегчённо выдыхаю лишь оказавшись около дома Майера: я справилась!

Теперь - точно справилась.

Открываю дверь, оставляю сумку с книгами на диване в гостиной и бегу на второй этаж.

Закрывшись в ванной, снимаю одежду и рассматриваю повреждения. Кроме неровных розовых пятен по всему телу, замечаю на плече большую красную вмятину от сумки. Наверное, будет синяк. Но ничего, переживу.

Принимаю душ, переодеваюсь, ложусь в постель и мгновенно засыпаю…

Просыпаюсь через час от звонка будильника.

Мне уже гораздо лучше. Концерт в кирхе начинается через сорок минут - пожалуй, всё-таки туда схожу.

Одеваюсь и спускаюсь вниз - Марка всё еще нет. Ну и замечательно.

Иду на кухню, готовлю сэндвичи с лососем, ужинаю и выхожу на улицу.

Сумерки уже сгустились над Хёхстом, но людей вокруг стало больше. Открылись ресторанчики, за столиками на улице слышны разговоры и громкий смех, вкусно пахнет едой, и я снова, как и в день прилёта, чувствую странное радостное возбуждение.

Успеваю в Юстинускирхе как раз к началу концерта. Купив в кассе билет, направляюсь в зал и сталкиваюсь с Корой.

- Ой, София, ты пришла! Я так рада! Тебе дали программу концерта?

Цветастый вязаный свитер сменился цветастым вязаным платьем, а в остальном Кора осталась прежней - улыбчивой и милой. Может, мне тоже стоило надеть платье? Я ведь брала его с собой на всякий случай. То самое, купленное для корпоратива.

- Да, - показываю ей листок.

- Чудесно! Тогда увидимся после концерта! Сейчас мне нужно бежать.

- Ты тоже тут выступаешь?

- Нет, что ты! - Кора звонко смеется. - Мне до этого далеко, хотя дедушка и папа здесь играли. У нас все в семье музыканты, позже расскажу, если захочешь. А пока иди, занимай место, последние ряды еще свободны.

Я захожу в зал, но присаживаюсь не сразу. В таком соборе я впервые, хочется рассмотреть детали, чтоб потом собрать их в памяти как пазлы. Верчу головой по сторонам: кафедра, ажурные готические хоры, барельефы, листья на капителях массивных колонн…

Но вдруг огромное пространство заполняют звуки органа и остальное как будто теряет смысл. Пространство и время, прошлое и будущее, победы и поражения - всё растворяется в этих завораживающих звуках.

Я пришла сюда из любопытства.

Я считала, что классическая музыка - не для меня.

А оказалось, она просто ждала часа, чтобы вырваться наружу под сводами этого древнего собора, и захлестнуть меня, как Аква Альта, но не нанести вреда, а дать возможность очиститься и увидеть другой мир. Мир, где все слова прозрачны и бесхитростны, где тёплое свечение в хрустальных каплях люстр и хрустальная колкость воздуха, и сопричастность всему, и надежда, и спасение.

Не помню, как присаживаюсь на скамью. Не помню, сколько длится концерт и не сразу понимаю, когда он завершается. Люди уходят, а я не могу сдвинуться с места. Опускаю голову и вдруг - от восторга или от осознания необратимости момента, от возбуждения или от отчаяния, что этот прекрасный вечер мне было не с кем разделить, - из глаз начинают литься слезы.

Наверное, я на самом деле дурочка. Глупая София, которую не просто потрогать, но просто расстрогать.

Я достаю платок и вытираю слезы, шмыгая носом. Затем медленно поднимаюсь со скамьи, разворачиваюсь… и вижу Марка Майера.

Он стоит неподалёку - и смотрит на меня, но как-то странно: кажется, что во взгляде мелькает растерянность. Правда, длится это недолго: через пару секунд выражение лица становится привычным: жестким и немного презрительным. А еще через пару секунд он оказывается рядом.

- Ты что тут делаешь?

- Как это? Я…

Договорить он мне не дает: берет за локоть и подталкивает к двери.

- Ч-что за…

- Потом поговорим. На выход, быстро!

Однако вытолкнуть меня на улицу он не успевает - останавливается от звонкого оклика.

_________________________

* Аква Альта - «высокая вода», сезонное затопление Венеции во время высоких приливов.

- Марку-у-ус! Марку-у-ус!

- Ох, чёрт! - бормочет Марк.

Поворачиваю голову - и вижу Кору: она бежит в нашу сторону. На плече - большая бесформенная сумка со странными рисунками - нечто среднее между Климтом и картинками из индийского эпоса. Светлые волосы рассыпались по плечам, на подбородке - след от фломастера. Приблизившись, Кора округляет глаза.

- София? Маркус, так вы… вместе? София - твоя девушка? Вот так дела! - она трет переносицу и вдруг начинает смеяться.

«Меня зовут Кора Майер», - всплывает в голове. Так эта девушка - родственница Марка? Но почему она называет его Маркусом? И почему смеётся?

- Кому рассказать - не поверят! - давясь смешками, сообщает Кора. - Представляешь, София, я как раз собиралась познакомить тебя с нашим Маркусом. Говорю ему: встретила такую девушку милую, она бы тебе подошла. А вы, оказывается, вместе! Но Маркус - почему ты сразу ничего не сказал?

Не дожидаясь ответа, она наклоняется к моему уху, будто желая поведать тайну, и шепчет: - Зато понятно, почему он отказался прийти в гости - вам не до этого! Ох, София, я так рада! Могу поспорить, я знаю, как ты в него влюбилась. Когда услышала его игру, да?

Чувствую, что лицо начинает гореть.

- Кора, - голос Майера становится ледяным. - Мы уже уходим. До свидания.

Только сейчас замечаю, что он до сих пор держит меня за локоть.

- Может, вы всё-таки придёте в гости? Например, завтра вечером?

- Нет. Завтра мы уезжаем.

- Ладно. Тогда обещай, что вернетесь на Рождество. София обязательно должна попробовать райбекухен* и яблочный снег!

- Ничего обещать не стану.

- Маркус, ты ужасный человек! - Кора слегка цокает языком и делает обиженное лицо.

Марк без единого слова разворачивается к выходу и тянет меня за собой, но от этой девушки так просто не избавиться.

- Маркус, погоди! София, стой! У меня кое-что есть… то, что вам пригодится, - она достаёт из сумки буклет - «Свадьба в Хёхсте» - и протягивает его мне.

Растерявшись, беру буклет:

- Спасибо!

Машинально его открываю и читаю первую строчку: «In der Justinuskirche geschlossene Ehen halten ewig»: «Браки, заключенные в Юстинускирхе, длятся вечно».

- Не за что! До встречи, София!

- Э-э... до свидания.

Марк хмурится и снова тянет меня к выходу.

- Маркус, она очень красивая! Вы очень красивая пара! Думаю, у вас будут красивые дети! - несется нам вслед.

- Кричи громче, а то еще не все услышали, - сердито цедит сквозь зубы Марк. Но так как говорит он  по-русски, я понимаю: предназначено это не Коре.

Когда мы выходим за ворота, Марк отпускает мою руку и уже не пытается скрыть раздражение:

- И зачем тебя сюда черти принесли? Дай сюда!

Секунда - и «Свадьба в Хёхсте» летит в мусорный бак.

Я знаю точно: когда мужчина не в настроении, с ним лучше не пререкаться. Особенно, если этот мужчина - Марк Майер. А сейчас тем более надо держать рот на замке, быть самой любезной девушкой на свете. Марк сказал, что завтра мы уезжаем. Завтра! А я не приблизилась к нему ни на шаг. До сих пор ничего не выяснила о Богдане.

Однако сдержаться всё равно не получается:

- Почему вы на меня кричите? Разве я виновата? Разве я знала, что мне куда-то нельзя ходить? Или предполагала, что она - ваша родственница?

- Ладно. Ты не виновата, - он сжимает губы и смотрит куда-то в сторону.

- А почему вы не объяснили, что я - не ваша девушка?

- Я не обязан ни перед кем оправдываться.

«Но сбежать всё равно хотел», - вертится на языке. Однако я молчу: и так наговорила лишнего. Теперь надо это исправлять.

- Вы сказали, что завтра мы уезжаем?

Марк словно колеблется - отвечает не сразу:

- Обсудим это позже.

Ладно. Позже так позже. Но сегодня мне нужно хоть как-то его разговорить.

Возвращаемся в полном молчании. Свежесть вечернего воздуха приятно охлаждает щеки и лоб. Смотрю по сторонам: свет фонарей, сепией растекаясь по переулкам, превращает их в дагерротип. Представляю себя путешественницей во времени.

- Думаю, дверь сама откроешь, - неожиданно сообщает Марк, когда мы оказываемся рядом с домом. - Я заходить не буду.

- А куда вы пойдёте? Гулять? Можно мне с вами?

- Нет.

Он всё еще заметно раздражен.

- Но если мы завтра уезжаем, я бы тоже хотела прогуляться.

- Гуляй. Только без меня.

Чувствую, как закипает злость. Засовываю руки в карманы куртки. Сжимаю и разжимаю кулаки.

Спокойно, София. Тебе нужно к нему приблизиться. Любой ценой. А значит, придётся говорить и делать то, что не хочется.

- Без вас я не хочу гулять.

Вместо ответа он безразлично пожимает плечами - мол, ничем не могу помочь.

Прикусываю кончик языка. Ладно, Марк, иди. Я всё равно своего добьюсь.

Открываю дверь и поднимаюсь на второй этаж. Переодеваюсь, принимаю душ и возвращаюсь в спальню. Интересно, скоро ли вернется этот невыносимый мужчина?

Чтобы как-то отвлечься, включаю телевизор. Попадается замечательный фильм - «Mondscheintarif», «Тариф на лунный свет». Никогда о таком не слышала: он напоминает «Амели» и «Дневник Бриджит Джонс». А главную героиню зовут Кора, как и родственницу Майера.

Когда фильм заканчивается, выключаю телевизор и сижу в темноте, рассматривая полоски лунного света на стенах. Обнимаю себя за плечи. Ловлю каждый шорох на улице.

Кажется, что время остановилось. Прислоняюсь к спинке кровати, закрываю глаза и решаю считать до тысячи. Если до этого времени Марк не вернётся, значит, сегодня мне ничего не светит.

Шевелю губами: «Один, два, три, четыре…». Загинаю пальцы, чтоб не сбиться.

Дохожу до «пятьсот восемь» и слышу, как открывается входная дверь. «Пять ноль восемь» - дата моего рождения. Наверное, это хороший знак.

Включаю светильник и поднимаюсь с кровати. Достаю из шкафа платье. Распускаю волосы и долго их расчесываю. Надев платье и туфли, достаю зеркальце и наношу на губы розовый блеск.

Сердце бьется как крылья бабочки, угодившей в ловушку. Хотя в ловушку должна попасть не я.

Присаживаюсь на стул. Снова начинаю считать - теперь уже для того, чтоб успокоиться. Медленно досчитав до ста, встаю и тихо спускаюсь вниз.

Марк сидит в гостиной, освещенной только светом луны. Откинувшись на спинку дивана, смотрит в одну точку.

Вот он - шанс, которого я ждала. Шанс сломать ледяную стену отстранённости.

Думаю, у меня получится.

Особенно если я предложу ему то, от чего мужчины обычно не отказываются.

________

* Райбекухен (Reibekuchen) - немецкий вариант драников.

Захожу в гостиную и присаживаюсь на краешек дивана. Не слишком близко к Марку, но даже на таком расстоянии чувствую тепло его тела и свежий аромат парфюма.

Марк по-прежнему смотрит перед собой. Словно я - пустое место.

Темнота зажимает в тиски. Напряженную тишину разбавляет лишь монотонное тиканье старинных настенных часов.

Касаюсь шелковистой обивки дивана. Провожу пальцами по деревянному подлокотнику. Нащупываю маленькую щербинку.

Когда пауза становится неприличной, решаю заговорить.

- Здесь была сумка с книгами. Вы её забрали?

Глупый вопрос, но надо же с чего-то начинать.

В ответ - молчание. Надавливаю на щербинку и усилием воли заставляю себя продолжать.

- Кстати, на выставке было интересно. Столько замечательных книг - глаза разбегаются.

Молчание.

- А вы почему решили связать жизнь с книгами?

Молчание.

- Знаете, в детстве я не очень любила книги. Бабушка заставляла много читать. И учить наизусть огромные отрывки, но не те, что нравились мне, а те, что нравились ей. Я всё это терпеть не могла.

Молчание.

-  Зато я мечтала научиться играть на пианино. Но так и не научилась.

- А я вот не мечтал, но научился.

Этот ответ, этот хриплый голос, прорезавший ночную тишину, звучит так неожиданно, что я невольно вздрагиваю. Неужели он и правда со мной заговорил? Неужели у меня получилось?

- Вам не нравилось, но вас всё равно заставляли?

- София, - Марк наконец поворачивает голову в мою сторону, - говори прямо - что тебе нужно?

- В смысле?

- Ну, зачем-то же ты вырядилась ночью. Зачем? Только не говори, что решила произвести на меня… гм… впечатление. Не разочаровывай меня еще больше.

Фраза про впечатление звучит убийственно. И конечно, подразумевает совсем другое.

Хорошо, что вокруг темно: он не видит, как краска заливает моё лицо.

- Нет, что вы! Конечно, нет! Просто ваша… Кора... она сказала, что вы хорошо играете. А я люблю музыку. И подумала - может, вы сыграете для меня? Точнее, я предлагаю сделку: с вас - игра на рояле, с меня - шикарный ужин.

- Да какой из тебя ужин? Так, закуска, - в ответе слышна насмешка.

- Что вы сказали? - чувствую, как краснею еще сильнее.

По правде, мне сто лет не нужна его игра. Я хочу накормить Марка вкусным ужином, чтоб он расслабился и стал разговорчивым. Но без причины готовить ужин очень подозрительно, вот я и придумала «сделку».

- Мне это не интересно, София. Совсем. Возвращайся к себе.

- А вот зря вы отказываетесь. В холодильнике столько еды! И красная рыба, и креветки, и артишоки, и каперсы, и даже трюфели! Я могла бы приготовить такой ужин - вашим ресторанам и не снилось. А насчет платья - не подумайте ничего такого. Просто для ужина хотелось одеться поприличнее.

Чувствую себя навязчивым продавцом, который пытается впихнуть ненужный товар. Ужасное чувство. Кажется, Марк меня раскусил и даже не старается быть вежливым.

- Мне. Это. Не. Интересно. - жестко повторяет он.

- Ладно, - терпение закончилось, я резко поднимаюсь с дивана. - Простите великодушно, что нарушила ваше уединение.

- «Нарушила ваше уединение», - язвительно передразнивает Марк. - Опять выражаешься как тургеневская барышня.

- Благодарю за напоминание о том, что я вас постоянно раздражаю. Спокойной ночи.

Делаю кривой книксен - план провалился, теперь не нужно выглядеть милой - и направляюсь к лестнице.

- Постой. Мы еще не обсудили один вопрос.

Оборачиваюсь.

- Какой?

- Завтра я уезжаю в Амстердам. На один день. Точнее, на один вечер. Хочешь, поехали со мной.

Серьезно? Еще секунду назад мне хотелось его убить, а теперь я готова скакать от радости.

- Конечно, хочу! - невольно начинаю улыбаться. - Я так мечтала там побывать! Ведь Голландия…

- Я помню: родина твоих предков.

- … которых я никогда в жизни не видела и не увижу, но это, впрочем, не важно.

- А хотела бы увидеть? Найти родственников?

Я уже об этом думала, поэтому отвечаю быстро:

- Ну, нет. Зачем мне родственники, которым я не нужна?

- Может, они просто не знают о твоем существовании.

- В любом случае, это будут очень дальние родственники. Можно сказать, совсем чужие люди. Так что - точно нет.

- Кора - тоже дальняя родственница. Дочь двоюродного брата моего отца. И что? Мы общаемся иногда.

- Мне кажется, это совсем другое дело.

- А мне кажется, в тебе говорит гордыня.

- Ладно. Пусть так, - соглашаюсь, потому что хочется поскорее сменить тему. - Но о Голландии я всё равно давно мечтала. Даже не верится! - я снова улыбаюсь. - Огромное спасибо! А давайте, я вам ужин просто так приготовлю?

- Не надо, - он проводит рукой по волосам и поднимается с дивана.

- Как хотите. Тогда я пойду?

- Иди. Или…

Заминка. Сердце почему-то начинает биться быстрее.

- Или - что? - еле слышно переспрашиваю я.

- … или я всё-таки сыграю для тебя, София.

Он подходит к роялю.  Присаживается на стул и открывает крышку. Наклоняет голову, словно к чему-то прислушиваясь. А потом слегка касается клавиш, и тишину заполняет мелодия - нежная и пленительная. Такая волнующая, что я почти перестаю дышать.

Она совсем не похожа на музыку в соборе. Тогда я была растрогана до слёз, а сейчас меня охватывает странное, необъяснимое чувство, какого я ни разу в жизни не испытывала.

Подхожу ближе.

Сначала Марк трогает клавиши осторожно - будто поглаживает, ласкает, и они тихим стоном отзываются на его прикосновения. Потом движения становятся  всё настойчивее, мелодия - всё пронзительнее и ярче.

Вспышка - и музыка уже не просто музыка. Она - откровение, слияние, единение.

Каждой клеточкой чувствую силу натяжения струн.

Пульс учащается. Во рту пересыхает. Острое, пугающее томление возникает внизу живота и жарким потоком заполняет тело.

Не могу оторвать взгляда от рук Марка, от его длинных пальцев… и вдруг вспоминаю: он снимал с меня одежду! Прикасался ко мне - как сейчас прикасается к этим клавишам!

В голове помимо воли возникают образы.

...Марк расстегивает пуговицы моей ночной рубашки.

...Медленно опускает бретельки.

…Стягивает рубашку с плеч.

...Пальцы проникают под тонкую ткань, и...

Ноги подгибаются.

Хватаюсь за рояль, чтобы не упасть. Закусываю губу, чтобы не закричать от отчаяния.

Что со мной?..

Кажется, от колебаний струн воздух раскаляется и вибрирует, отзывается в теле дрожью, сладкой и мучительной.

Сжимаю бедра, желая, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

Чтобы никогда не кончалась.

Я знаю точно: заснуть уже не получится. Надеваю джинсы и блузку. Собираю волосы в хвост. Присаживаюсь на стул. Надо подумать, как выпутаться из этой ужасной истории.

Пожалуй, самый лучший выход - вести себя так, словно ничего не произошло: я не слушала игру на рояле, не ходила раздетой по дому и не срывала с Марка полотенце.

Нужно казаться спокойной и невозмутимой.

Нет, не казаться.

Я должна быть спокойной и невозмутимой, иначе этот человек сведёт меня с ума. Надо признать, он гораздо опаснее, чем я думала. Опытнее, умнее, и - кажется, просчитывает мои шаги еще до того, как я их сделаю. Я узнала о нём много нового, но по-прежнему не приблизилась ни на шаг. И пока не придумаю действительно хороший способ что-то узнать о Богдане, лучше Майера не трогать. Не играть с ним в игры. Хоть и неприятно это признавать, но для меня он слишком сильный соперник.

Значит, план такой: стать милой, не поддаваться на провокации, все язвительные замечания выслушивать с улыбкой. Да, план совсем не новый, но теперь я точно стану его придерживаться.

И раз уж заснуть всё равно не выходит, начну прямо сейчас. Пойду и приготовлю шикарный завтрак. Просто так.

Спускаюсь на первый этаж и прохожу на кухню. Открываю холодильник: что бы придумать необычного? И вдруг в голову приходит интересная мысль…

Когда через три часа Марк появляется на кухне, встречаю его с улыбкой:

- Доброе утро! Поскольку с ужином не получилось, решила приготовить завтрак.

На Марке - джинсы и светлая майка с какими-то надписями (хотя уже рассвело, надписи разобрать не могу). Взглянув на стол, он округляет глаза.

- София! Ты меня пугаешь.

- Вкусная еда вас пугает?

- Ты почему всю ночь буянишь?

- Вы не ответили на вопрос.

- Из твоих рук - да, пугает.

- Думаете, я вам что-нибудь подсыпала? Не волнуйтесь, есть будем вместе.

Он словно колеблется.

- Открою секрет: это не простой завтрак, а кулинарный киномарафон. Я сделала семь блюд из разных немецких фильмов. Например, это, - поднимаю первую тарелку, - лосось с легким соусом из базилика, блюдо из фильма «Неотразимая Марта». Многие считают его простым, но на самом деле правильно его приготовить очень сложно. Знаете, почему? Здесь ничего не отвлекает от главного. Нет ни украшений, ни экзотических приправ. Есть только рыба. Рыба и соус. Ну, в фильме так говорится.

Марк присаживается за стол: видимо, мне удалось его убедить.

Расставляю перед ним тарелки с едой. Сажусь напротив, продолжая рассказывать о блюдах. Слушая меня, он начинает есть. Чувствую, как напряжение постепенно ослабевает.

- Спасибо, София! - закончив с лососем, Марк берет тарелку с закусками. - И правда вкусно. Знаешь… - он делает вид, что задумался, - если иллюстратором не получится, возьму тебя домработницей.

Решаю ему подыграть.

- Пожалуй, соглашусь. Но только в этом доме. Жить я тоже буду здесь.

- Здесь уже есть домработница.

- Но она ведь тут не живёт?

- Не живет. Но работает больше двадцати лет.

- Это совсем другое. Вашему дому очень одиноко. А я ему очень понравилась.

- С чего ты взяла?

- Он мне сам сказал.

- Угу. Конечно, - усмехнувшись, Марк снимает со шпажки креветку и кладёт ее в рот. Потом откидывается на спинку стула и облизывает пальцы.

Внезапно чувствую, как по коже разбегаются мурашки. Представляю, как он…

Так, стоп.  Большени о чём такомне думать. И не вспоминать о прошлой ночи. Никогда.

- Не верите? А ведь у каждой вещи есть душа. И у домов тоже. Просто не все могут такое чувствовать, а я могу, - чтобы скрыть волнение, наклоняюсь к столу и едва не касаюсь его губами. Шепчу, словно умоляя о поддержке: - правда же?

Думаю, Марк и без того считает меня ненормальной, так что хуже не будет.

- И что ещё тебе сказал этот дом? - он и правда не выглядит удивлённым.

- Понимаете, вещи не разговаривают со мной как люди. Я просто чувствую отклик в душе. Холодный укол - если что-то плохое. Приятное тепло - если хорошее. Но чтобы всё-всё прочувствовать, нужно время, а у меня его не было. Даже комната, в которой я живу… не могу определить её прошлое. Ничего плохого, ничего хорошего. Чья это комната - вашего брата?

- Нет. В детстве он тут не жил.

- Почему?

- Потому что.

Ответ - будто тот самый холодный укол. Я снова ступила на опасную дорогу. Нужно возвращаться назад.

- Простите. Это, конечно, не моё дело. Я вообще собиралась спросить про Амстердам, а не про вашего брата. Мы поедем туда на машине?

- Я хотел на машине, но потом передумал… ради тебя, София, - в голосе сквозит ирония.

- Как это?

- Ты - художник, а художник должен видеть жизнь во всех её проявлениях. Так что в этот раз тебя ждёт поезд.

Может, он снова хочет меня задеть, но я лишь пожимаю плечами: после самолета и ярмарки поезд уж точно переживу.

- Хорошо. Когда выезжаем?

- Тогда, когда ты перестанешь зевать.

- Что? Но я…

- Возвращайся в спальню. Выспишься, а потом поедем.

Как назло, после этих слов я действительно начинаю зевать.

- Ладно. Но я лишь немного посплю. А потом всё здесь уберу.

- Я ещё не принял тебя на работу.

- Но надежда есть? Вам ведь понравилось, как я готовлю? Убираю тоже хорошо.

- Нисколько не сомневаюсь, - снова насмешка. - Проблема в другом: ты оказалась слишком болтливой. Это ужасно.

- Кто, я? Да я  - самое молчаливое создание на свете!

- Иди уже спать, создание, - он кивает в сторону двери.

Театрально вздохнув, выхожу в холл и поднимаюсь на второй этаж. Провожу пальцами по перилам, прощаясь с домом. Разговор с Майером был шуткой, но теперь я чувствую, как в горле возникает вязкий комок.

Я знаю точно: пройдут недели, месяцы и годы. Я могу десятки раз приехать во Франкфурт и даже поселиться в какой-нибудь гостинице в Хёхсте, но то, что случилось со мной в этом доме - пугающее, неправильное, странное, - больше никогда не повторится.

Почему-то мысль об этом вместо желанного облегчения приносит что-то другое - тоскливое и щемящее. Необъяснимое. Ускользающее.

То, что у меня никак не получается понять.

То, что, мне, возможно, понимать ни в коем случае не надо.

Первое, что бросается в глаза, когда мы выходим из здания центрального вокзала Амстердама - болезненно-красное, словно порванное в клочья, закатное небо. Не глубокая синь Ван Гога, а мареновые хлопья - устрашающие, завораживающие.

Я влюбляюсь в этот город мгновенно, и очень жалею, что проспала полдня  - столько времени потеряла!

Четыре часа в поезде пролетели быстро. Мы с Марком сели у окна, друг напротив друга. Я достала скетчбук и стала делать наброски. Соседнее место всю дорогу оставалось свободным. А вот Марку не повезло - рядом расположилась женщина с малышом. Малыш хватал женщину за шнурок куртки и всё время повторял: «Шнурек-шнурек-шнурек» (как я поняла, они были из Польши). Вскоре ему это надоело, и он переключился на Марка - остаток пути дергал его за рукав. Марк сердито ерзал на кресле, а я едва сдерживала смех - так ему и надо.

Он до сих пор хмурится. Боюсь спросить, куда же мы идём, но всё проясняется довольно быстро. Стоит перейти дорогу, немного пройти вправо - и мы оказываемся около пятизвездочного отеля. Замедляю шаг, рассматривая название: «Barbizon Palace».

- Э-э… мы будем жить здесь?

- Тебя что-то смущает?

Да. Меня смущает всё. В очередной раз чувствую себя неловко. Останавливаюсь.

- Я понимаю: для вас это, может, ничего не значит. Но для меня - большие деньги. Знаете, это уже слишком. Как я потом должна расплачи…

- София, ты можешь хоть сейчас меня не раздражать? Хотя бы один вечер? Честно - я не хочу с тобой спорить. Не хочу ни о чём думать. Я просто хочу отдохнуть. Развлечься.

-  И вы один собираетесь… развлекаться?

Почему-то я спрашиваю совсем не то, что хотела. На лице Марка появляется усмешка.

- На самом деле, мне всё равно, - быстро исправляю ошибку. - Вот абсолютно безразлично. Делайте, что хотите. Я найду, чем заняться.

- И чем же ты будешь заниматься? - кажется, этот разговор его забавляет.

- Пойду в квартал красных фонарей.

Марк уже не пытается сдержать смех. Я начинаю злиться.

- Вы сами сегодня сказали - художник должен видеть жизнь во всех проявлениях. Я могла бы добавить  - и видеть красоту во всех проявлениях.  Но вообще, знаете… может, я бы и хотела пойти в музей Ван Гога или в какой-нибудь другой музей, да только вы меня сюда ночью привезли. И что мне остается?

- Я думал, ты захочешь пойти на Лейденскую площадь.

- Туда тоже схожу, не волнуйтесь.

- Да я и не волнуюсь. Заходи, - он кивает на стеклянную дверь.

Оказавшись внутри, стараюсь не думать о том, сколько стоит чувство вины Марка Майера.

В том, что он взял меня за границу только из чувства вины, сомнений нет. Как и в том, что он хотел бы эту вину никогда не испытывать. Но испытывает, помимо воли испытывает, от этого ненавидит меня еще сильнее, но всё же хочет откупиться. Когда-то я тоже через такое проходила. А теперь разрываюсь между желанием использовать Майера и послать его подальше.

К чему всё это приведёт?

- Жди меня здесь, - Марк оставляет вещи в лобби и направляется к стойке администратора. Оставшись одна, присаживаюсь на диван и смотрю по сторонам: белые колонны словно обернуты золотой фольгой, а люстры напоминают бахрому на платьях двадцатых годов прошлого века. Вкусно пахнет едой: хорошо, что я прихватила сэндвичи.

Оформив документы, Марк возвращается: забирает вещи и жестом показывает следовать за ним.

- Какой этаж? Я пешком поднимусь.

В ответ - ни слова: вздохнув, он идёт в сторону лестницы. Поднявшись на третий этаж, открывает дверь одного из номеров, отдаёт мне ключ и лишь потом сообщает:

- Зайду за тобой через полчаса.

Что? Ошарашенная, я не двигаюсь с места. Смотрю, как он распахивает дверь соседнего номера, и молчу.

Мне ничего не померещилось? Он действительно сказал, что зайдет за мной?

А потом?.. Неужели мы вместе пойдём гулять?

Марк, как и обещал, появляется ровно через полчаса.

Он уже успел переодеться - и, судя по влажным волосам, принять душ. Я тоже только вышла из душа, а вот волосы высушить не успела. Открыв дверь, бегу в ванную.

- Пожалуйста, подождите еще пару минут!

- Ты хотела сказать - пару часов? - несется вслед.

- Ну не могу же я идти с мокрыми волосами? И вы, кстати, тоже. На улице довольно прохладно.

- На самом деле, нам очень повезло с погодой, - Марк вдруг подходит к дверям ванной комнаты. - Нет ни дождя, ни сильного ветра. Впрочем, дождь может пойти в любой момент.

- В номере есть кофемашина, - мне почему-то неловко, что он смотрит, как я сушу волосы. - Может, хотите кофе?

- Может, ты хочешь поужинать? - отвечает он вопросом на вопрос. - Здесь очень хороший ресторан.

- Спасибо, не хочу. Но можете сами туда сходить.

- Благодарю за разрешение, но я тоже не хочу. А вот кофе, пожалуй, выпью.

Он направляется к кофемашине, и я с облегчением выдыхаю.

…Через полчаса мы выходим из отеля. Надо бы как-то выяснить, что меня ждёт.

- Мы сейчас идём… э-э… куда?

- Ты ведь хотела в квартал красных фонарей? - с издёвкой переспрашивает Марк. - Как там было - «любоваться красотой»?

- Видеть красоту во всех ее проявлениях.

- Да, точно, - на его лице снова появляется насмешливое выражение.

Чувствую, что краснею. Ну кто меня за язык тянул? Теперь пути назад нет.

Мы проходим по красивой пешеходной улочке - мимо кафе и баров, хостелов и стоянок велосипедов - и вскоре оказываемся на месте.

Кажется, что ночь, поглотив закат, оставила его лоскутки здесь, и теперь болезненно-красный, смешиваясь с разноцветными полосками неоновых вывесок, растекается по лицам людей, домам и тротуарам самого известного квартала в мире.

Сначала я стесняюсь заглядывать в кабинки, но вскоре замечаю, что Марк не обращает на меня внимания. Он занят делом - видимо, очень важным: не сводит глаз с телефона и постоянно набирает какие-то сообщения.

Осмелев, начинаю осматриваться. Комнаты девушек - как древние храмы, а сами девушки - словно античные статуи богинь в музеях. Везде особенная подсветка: даже если тело далеко от совершенства, кожа выглядит идеальной - и мерцает, как мрамор. В задумчивости приближаюсь к одной из кабинок, и вдруг «статуя» оживает: улыбается и посылает мне воздушный поцелуй.

Отскакиваю от кабинки и поворачиваюсь к Марку: заметил или нет? Кажется, не заметил.

И всё-таки - странный он человек.

- Что такое? - почувствовав, что я на него смотрю, Марк поднимает голову.

- Ничего. То есть… вы сказали, что приехали развлекаться, а сами от телефона не отрываетесь.

- Ты предлагаешь мне прямо здесь начать… развлекаться?

- Нет. Я ничего вам не предлагаю.

- Хорошо. Тогда я предлагаю. Хочу показать тебе одно интересное место. Если, конечно, ты уже насмотрелась на девушек.

Я вспыхиваю.

- Звучит ужасно. Так, как будто я… - начав фразу, я не знаю, как её завершить, и замолкаю.

- Ой, прости! - Марк прячет телефон в карман. - Сейчас по-другому спрошу. Если ты насмотрелась на красоту во всех ее проявлениях, мы можем отсюда уйти?

Поджав губы, киваю. Всё же здесь слишком многолюдно - еще чуть-чуть, и начнёт подташнивать.

Мы выходим на длинную улицу и идем вдоль каналов. Тут много клубов и баров, громкий смех смешивается с музыкой и разговорами на разных языках, в нос бьёт сладкий приторный запах. Но постепенно шум размывается, дышать становится легче.

- Я хочу пить, - Марк останавливается около магазинчика с продуктами. - Ты будешь?

- Нет.

Но всё-таки захожу с магазин вместе с ним. Рассматриваю красивые прозрачные бутылочки с листьями мяты. В некоторых, кроме мяты, плавают фрукты: малина, клубника. Пожалуй, такое я бы выпила. Хотя - нет. Лучше не рисковать.

Марк покупает воду без добавок. Снова оказавшись на улице, мы заворачиваем в какой-то переулок и я застываю около другого магазина - книжного. Он уже закрыт, но витрина ярко освещена.

- Смотрите - Бродский! Ну надо же!

- А что тебя удивляет? Мы сейчас в районе площади Спей, это книжное место.

- В смысле?

- Здесь много книжных магазинов, в том числе и букинистических. Раз в неделю проходит книжная ярмарка.

-  Не знала. А помните, я говорила, как бабушка заставляла меня учить разные отрывки? Так вот - стихи она тоже заставляла учить. Особенно любила Бродского, а я его терпеть не могла. Не понимала раньше. А потом, со временем, вдруг поняла и полюбила. Я бы купила эту книгу, жаль, магазин закрыт.

- Что поделать. Тут уже почти всё закрыто.

- А почему вы решили связать жизнь с книгами?

Второй раз задаю ему этот вопрос и второй раз он делает вид, что не слышит: открывает бутылку, пьёт воду и кивает куда-то в сторону:

-  Мы уже почти пришли.

Дойдя до конца переулка, пересекаем площадь и оказываемся около большой деревянной двери с металлической табличкой. С левой стороны - домофон. Марк набирает код, что-то кому-то говорит (не могу разобрать слов) и открывает дверь.

- Проходи.

Захожу - и словно попадаю в другой город - тихий, умиротворённый. Время здесь будто течет иначе. Рассматриваю ухоженный зеленый дворик. Вдыхаю запах травы и цветов. Подхожу к маленькой часовне.

Место напоминает Хёхст, но и отличается от него: впервые закрытое пространство дарит ощущение бесконечности.

- Тебе нравится?

Марк говорит тихо, но я вздрагиваю - от неожиданности.

- Да, очень. Не думала, что в центре Амстердама есть такое душевное место.

- Это бегинаж. В средние века здесь жили женщины, которые не принимали постриг, однако вели монашеский образ жизни. А сейчас тут живут просто одинокие женщины. Я предполагал, что тебе понравится.

Хорошее настроение сразу улетучивается. Как и желание быть милой.

- Так вы привели меня сюда, чтоб в очередной раз задеть? Это и есть ваше развлечение на сегодняшний вечер?

- С чего ты взяла, что я хочу тебя задеть?

- С того, что я заставляю вас чувствовать то, что вам чувствовать не хочется.

- Глупости. Я привел тебя сюда, потому что мне самому нравится это место. Ограниченное - и в то же время безграничное.

Ушам своим не верю! Он словно прочёл мои мысли. В растерянности прикусываю язык и присаживаюсь на кирпичное ограждение газона.

Марк присаживается рядом. Несколько минут мы молчим, но потом он всё-таки решает заговорить.

- Думаю, пора идти.

- Куда?

По правде, уходить отсюда не хочется.

- Предлагаю поужинать. Всё-таки мы давно не ели.

- Нет. Я не хочу.

- София, скажи честно - почему ты не ешь в общественных местах?

Вопрос внезапный, и я снова теряюсь.

- Я? Да с чего вы взя…

- Я же не вчера родился.

Не нахожу, что ответить. Смотрю на игру теней в окнах старинных домов. И вдруг в голову приходит отчаянная мысль.

- Если вы действительно хотите об этом узнать, я расскажу. Но не просто так. Знаете, есть такая игра, «Правда или действие»? Вы задаете любой вопрос, и…

- Я знаю эту игру. Надо ответить на вопрос, а если отказываешься, нужно выполнить какое-то действие.

- Точно.

- И что же - ты хочешь сыграть со мной в эту игру? - он странно прищуривается.

«Никаких игр с Майером. Никаких игр», - вспоминаю данное себе обещание, но уже не могу остановиться.

- Да. Хочу. Только надо заранее обозначить границы.

- Ну, раз уж мы находимся в месте, где ограниченное становится безграничным, давай договоримся так: границ не будет. Никаких рамок. Никаких запретов. Любые вопросы. Любые действия. Что скажешь?

Задумываюсь - а что я теряю? Да ничего. Всё, что он мог сделать мне плохого, он уже сделал. Зато теперь я могу узнать про Богдана что угодно. А если Марк откажется отвечать, должен будет выполнить любое моё желание. Да это не игра, а подарок судьбы!

И всё же меня охватывает волнение. Опускаю голову и только потом отвечаю:

- Хорошо. Я согласна.

Он молчит, и тогда решаюсь я:

- Раз я предложила эту игру, даю вам право задать вопрос первым.

- Ладно, - он будто задумывается. - Скажи, есть ли что-то такое… то, что ты никогда в жизни не пробовала, но очень хотела бы попробовать?

Я в недоумении. Это не шутка?

- Мне казалось, вы хотели узнать, почему я не ем в общественных местах.

- На самом деле, об этом я как раз знаю.

По позвоночнику пробегает неприятный холодок - что он может знать?

- Хорошо, отвечу, - теперь я смотрю перед собой - на то, как по стене часовни расползаются пятна фонарей. - Однажды рядом с моим домом открылась пекарня. И я зашла туда… уж не знаю, зачем. И в это время хозяйка пекарни разговаривала со своей подругой - рассказывала о том, как училась в лучшей кулинарной школе Франции. Она несколько месяцев жила в Париже, но как-то поехала на выходные в Руан. Вышла из поезда и увидела на вокзале стойку с десертами. Купила там мусс из трех видов шоколада с фруктами и взбитыми сливками и чуть с ума не сошла - это было самое вкусное, что она пробовала в жизни, хотя до этого полмира объехала и много чего пробовала.

- И ты бы хотела попробовать этот десерт? - у Майера вырывается странный смешок.

- Ну да, а что такого? - горло неприятно сжимается: я сказала чистую правду, а он почему-то смеется.

- Да ничего. Просто, наверное, на вокзале Руана микробы хорошие, а во всех остальных местах - плохие.

- На что вы намекаете?

- Это и есть твой вопрос для игры?

Настроение снова испорчено. Я поняла его тактику: хочет вывести меня из равновесия, ведь в этом случае легче выиграть.

Я должна успокоиться, и как можно скорее. Задать нейтральный вопрос. Во время ответа не смотреть на Марка, а думать о чём-то хорошем.

- Нет. Вопрос для игры будет другой.

- Слушаю, - в голосе по-прежнему насмешка.

- Почему вы решили связать жизнь с книгами? - поднимаюсь и подхожу к часовне. Делаю вид, что рассматриваю табличку. Провожу пальцами по гравировке, ощущая прохладу металла.

Марк идет следом и останавливается за моей спиной - так близко, что я слышу, как бьется его сердце. Он долго не говорит ни слова. От этого мое волнение только усиливается.

- «Не понимать с полуслова, а разговаривать молча» - разве не об этом мечтала твоя героиня? - наконец отвечает он, а я уже жалею, что спросила. - Тогда, София, ты должна понимать, что именно книги дают возможность разговаривать молча. И зачастую они более реальны, чем сама реальность, - после этого он вдруг наклоняется еще ближе, и, почти касаясь губами уха, шепчет, словно открывая тайну:  -  А еще к словам можно прикасаться, скользить по их поверхности или постигать глубину…

Ухо начинает пылать.

- … их можно с наслаждением ощупывать, пробовать на вкус…

Воздух сгущается - еле дышу. В горле першит. Жар охватывает лицо и тело. Ветер, как легкое дыхание, касается кожи, но не охлаждает, а почему-то горячит еще больше.

- … и я считаю, что чувственное удовольствие от слов может быть не менее сильным, чем от…

В глазах темнеет, буквы расплываются. Хочу убежать, но оступаюсь и подворачиваю ногу. Больно! Марк подхватывает меня за талию. Прикосновения ладоней такие чувствительные, будто на мне нет одежды. Отталкиваю его. Закашливаюсь.

- Воды? - невозмутимо спрашивает он и протягивает мне бутылку.

- Н-нет, спасибо, - ответив, снова закашливаюсь.

- Почему ты не обратишься к специалисту?

- Не переживайте, у меня нет астмы или чего-то такого, - пытаясь прийти в себя, снова присаживаюсь на ограждение.

Он подходит и становится рядом.

- Речь не про астму. Думаю, я ответил на твой вопрос, и настала очередь моего. Вопрос такой: “Почему ты не обратишься к специалисту?”

- Я не понимаю.

- Понимаешь. Ты говоришь, что хочешь десерт с руанского вокзала. Руан в нескольких часах езды отсюда, но я уверен: стоит нам там оказаться, ты ни за что не станешь есть этот десерт.

- И почему же?

- Потому что у тебя слишком много ограничений. Скажем прямо - не вполне нормальных ограничений.

- Что за… - я чувствую, как губы начинают дрожать. - Простите, но вы ошибаетесь. То есть, у меня, может, и есть ограничения, но я нормальная. Могу делать всё, что делают другие люди. Абсолютно всё. Просто иногда я не хочу чего-то делать.

- Абсолютно всё - это что?

- Да что угодно!

- Например?

Я задумываюсь.

- Да хотя бы поднять с земли яблоко и съесть.

Марк начинает смеяться.

- Что смешного?

- Яблоко с земли! И это говорит человек, у которого вся квартира заставлена дезинфицирующими средствами!

- И что с того? - губы начинаю дрожать сильнее.

- Ты не ешь в общественных местах, не заходишь в лифт, вещи у тебя разложены в определенном порядке, а когда ты ходишь по кухне, отворачиваешь от себя острые предметы. Я слишком хорошо знаю, что всё это означает!

- Ничего вы не знаете!

- Знаю. Ты считаешь, что этот мир недостаточно чистый для тебя. И слишком опасный. А ритуалы дают иллюзию контроля над жизнью. У моей матери такое было.

- Да что за бред! - я рывком поднимаюсь с места и едва не кричу. - Даже если у меня и есть небольшие…  проблемы, чем ваши специалисты помогут? Напичкают ударными дозами сертралина, которые убьют мое либидо?

- А зачем тебе либидо? - он в очередной раз усмехается и скрещивает руки на груди. - Разве ты его сама давным-давно не засунула в кладовку - вместе с картинами?

- Ч-что?.. Ч-что? - чувствую, как начинаю задыхаться.

- На самом деле, не обязательно пить таблетки. Есть такая вещь - когнитивно-поведенческая терапия. Помогает многим. В том числе - тем, кто пережил насилие.

- Да сколько можно? Я не переживала насилия!

- Неужели? А почему же твою мать лишили родительских прав?

- Это не ваше дело!

- Почему в шестилетнем возрасте ты несколько месяцев провела в больнице?

- Это тоже не ваше дело!

- Почему, когда твои мать с отчимом погибли, ты не поехала на их похороны…

- Это…

- …и даже не стала вступать в наследство? Вчера ты сама говорила - у домов есть душа, так что же произошло в том доме, что ты от него отказалась, хотя нуждаешься в деньгах?

- Хватит! - я затыкаю уши. - Хватит! З-замолчите! Немедленно! В-вы не имеете права! С-сейчас моя очередь спрашивать!

- Ну что ж, - он как ни в чём не бывало открывает бутылку с водой и подносит её к губам. - Спрашивай.

- Вы практикуете БДСМ?

- Что? - поперхнувшись водой, он роняет бутылку на асфальт. - Ты серьезно?

- Более чем. Я вижу, вам нравится унижать людей. Чувствовать над ними свою власть. Хочу узнать, как далеко это распространяется. Отвечайте.

Марк наклоняется и поднимает бутылку. Выбрасывает ее в урну. Видно, что он в смятении, но быстро берет себя в руки.

- А может, тебе просто хочется, чтобы кто-нибудь проделал такое с тобой? Мечтаешь о  подчинении,  да, София? Но вынужден огорчить - тем, о чём ты спросила, я не занимаюсь, и помочь тебе ничем не могу.

Это ж надо всё так извратить! Вскипаю от возмущения.

- Да как вы… да никогда в жизни мне такого не хотелось!

Он усмехается.

- Вообще-то, желание подчиняться заложено в женской природе. В этом нет ничего постыдного.

-  Но у меня нет такого желания! И никогда не было!

- Есть. Многие женщины этого желают. Хотят, чтобы ими обладали. А еще… ждут принца, который решит все их проблемы. Ты тоже ждёшь, - он наклоняется к моему лицу и понижает голос:  - Только я тебя разочарую: принца не будет. Ни принца, ни волшебника на голубом вертолете.

В этот раз я не отступаю, хотя и хочется. Мы смотрим друг другу в глаза: кажется, еще секунда, и воздух затрещит от напряжения. Но неожиданно Марк делает шаг назад.

- Кстати, я тут еще кое-что вспомнил. Есть одна терапевтическая техника, к БДСМ отношения не имеет. Техника такая: тебя просто на время связывают. Полностью лишиться контроля страшно и мучительно, но потом, когда ты с этим смиришься и осознаешь, что твоё истинное желание - ни за что не нести ответственности, наступает облегчение. Могу поспорить на что угодно - тебе бы такое помогло.

- Вы просто пытаетесь в очередной раз меня задеть.

- Я просто хочу в очередной раз объяснить: есть разница между вещами, которые тебе кажутся, и вещами, которые существуют на самом деле. Повторяю: не думай, что появится принц и решит все твои проблемы.

- А я и не думала так никогда! Я знаю, что проблемы решает не принц, а любовь между людьми!

- Нет, - его взгляд внезапно становится серьезным. - Любовь не решает проблемы. Она их создаёт.  Если человек полон страхов и комплексов, никакая любовь его не спасет - лишь одним страхом в жизни станет больше. Будешь постоянно думать - а вдруг всё хорошее закончится? Вдруг партнер тебя разлюбит? Изменит, бросит?

- Да? И какой же из этого выход - никогда ни к кому не привязываться? Находить утешение в одноразовых связях? - пытаюсь быть язвительной, но голос срывается.

- Вообще-то, сейчас моя очередь спрашивать.

Замолкаю. Ну почему я не сдержалась - сорвалась и наделала глупостей? Надо было сразу задавать вопросы про Богдана. А теперь придётся пережить еще одну пытку. Что Майер придумает на этот раз?

- Хорошо. Спрашивайте.

- Ты не любишь, когда кто-то к тебе прикасается. Но сама себя ты трогаешь?

- Вы о чём?

- Думаю, ты поняла, о чём.

- В смысле?

- В том самом смысле.

- Ну, знаете… это уже слишком! - нервно усмехнувшись, начинаю ходить туда-сюда вдоль ограждения. - Просто поверить не могу… поверить не могу…

- Во что ты не можешь поверить?

- Как можно спрашивать? Такое?

- Извини, но кто из нас первым повернул разговор в эту сторону? Неужели я?

Останавливаюсь и скрещиваю руки на груди.

- А если я не стану отвечать, тогда…

- … поцелуй.

- Что?

-  Действие в случае твоего отказа - поцелуй.

- Что?

- Да, София. Но можешь сама выбрать, кого целовать. Или… давай, я выберу, - он проводит рукой по волосам, делая вид, что задумался. - Придумал! Поцелуешься с девушкой, которая строила тебе глазки и махала рукой в квартале красных фонарей. Я запомнил это место, - он берет меня за локоть. - Значит, возвращаемся назад.

Немедленно вырываю руку.

- Да вы… да вы… сумасшедший! Настоящий извращенец!

Срываюсь с места и, спотыкаясь, бегу к выходу. Распахнув дверь, выскакиваю на площадь и ныряю в какой-то переулок.

Марк быстро меня нагоняет.

- Так спешишь в квартал красных фонарей? Он в другой стороне, София.

- Оставьте меня в покое!

- Как же это предсказуемо: заварила кашу - и в кусты! Но виноват опять я. Я - плохой, а мисс ван дер Лейден - невинное создание.

Ничего ему не отвечаю. Оглядываюсь по сторонам: скорее бы найти то, что мне нужно! Сворачиваю за угол: наконец-то!

Вывеска ночного клуба радостно мигает тремя цветами: синим, зеленым и желтым.

Забегаю внутрь и ищу глазами барную стойку.

Ну что ж, Марк, сегодня ты хорошо развлекся. Теперь моя очередь.

- Нужна помощь? - ко мне подходит высокий парень в черной марке.

- Да… э-э… я хочу…- кажется, я забыла почти все английские слова. - Хочу выпить.

- О`кей. Пожалуйста, покажи документы, а я покажу бар. Кстати, сегодня для девушек приветственный напиток бесплатно.

Кивнув, достаю паспорт. Парень даёт мне купон и ведет к барной стойке.

Протискиваясь сквозь разгорячённую толпу, зажмуриваю левый глаз. Это ужасно! Громкая музыка болезненно стучит в висках, свет, мигая красно-синими всполохами, сводит с ума, полураздетые люди толкают со всех сторон.

Но после Велком Дринк должно стать легче.

Подхожу к бармену и отдаю купон. Он наливает в бокал жидкость янтарного цвета (лучше не знать, что это такое!), добавляет туда фрукты, лед, и протягивает мне.

Стараясь ни о чем не думать, пью и морщусь - какой приторный вкус!

- Что-нибудь еще?

Присаживаюсь за стойку и кладу на неё двадцать евро.

- Джин с тоником на все.

Бармен ставит передо мной два стакана. Закрываю глаза, чувствуя, как всё ужасное постепенно становится не столь ужасным. Вот и замечательно, но…

- София! - внезапно доносится над ухом сердитый голос Марка. - Это еще что такое?

Открываю глаза, стараясь сохранить невозмутимый вид.

- Это? - кричу, кивая на джин с тоником. - А разве непонятно? Это - мои невыплаканные слёзы после общения с вами, а это, - показываю ладони, на которых остались шрамы от падения в парке, - меня зацепили острые грани вашего интеллекта! Еще какие-то вопросы есть?

- София, хватит! Пойдем, - он кладёт руку мне на плечо.

Я тут же ее сбрасываю. Беру стакан и залпом выпиваю коктейль.

- Никуда я с вами не пойду!

- София, что ты хочешь мне доказать?

Мы пытаемся перекричать музыку.

- Ничего! Я просто хочу веселиться! Как все нормальные люди! Потому что я - такая же, как и все люди! Не верите? Вот, смотрите!

Выпиваю второй стакан. Вскакиваю со стула. Расстегиваю куртку. Улыбаясь, распускаю волосы и начинаю перед ним танцевать.

- Ну как вам такое?

Мне и правда становится весело.  Страхи притупляются: я готова к любым подвигам.

- Ты ведь знаешь, что так проблемы не решишь? Только хуже сделаешь!

- Повторяю: у меня нет проблем! Кроме вас, конечно! Уходите!

- Всё, хватит! - он хмурится, хватает меня за талию, прижимает к себе и тащит к выходу.

- Что за сам… сам…

Полностью выговорить «самоуправство» не получается.

Упираюсь. Бью его по рукам, пытаясь вырваться, но на нас никто не обращает внимания.

На улице Марк прижимает меня к фасаду соседнего дома - так крепко, что невозможно пошевелиться. Глаза сверкают - заметно, что он вне себя от злости.

- Что вы…

- Молчи! Слушай. Меня. Внимательно. Твои приключения закончились. Сейчас мы вернемся в гостиницу, и до утра ты уже никуда не выйдешь. Даже если мне придётся тебя связать.

После этого он меня отпускает. Чувствую, как кружится голова. Вдохнув свежий воздух, топаю ногой.

- Нет! Возвращайтесь, куда хотите, а я пойду на Лейденскую площадь. Думаю, я имею полное право туда сходить.

- Ты. Пойдешь. В гостиницу.

Его вид  не даёт усомниться: если продолжу упрямиться, мне не поздоровится.

Но внутри вдруг просыпается другая София - отчаянная, хитрая, безрассудная. Почему-то возникает безумное желание сломать этого человека, подчинить своей воле - хоть на короткое время. Выиграть - даже если потом придётся заплатить за это высокую цену.

Я склоняю голову, умоляюще складываю руки и говорю срывающимся голосом:

- Ну пожалуйста… Марк…

Первый раз в жизни я обращаюсь к нему по имени.

Потом поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Покорный взгляд даётся на удивление легко. Касаюсь рукой его плеча.

- …для меня это очень важно…

Вижу, что он в замешательстве.

- … может, больше такой возможности уже никогда не будет!

Марк колеблется. Смотрит на меня всё так же хмуро и сердито. Но в конце концов соглашается:

- Ладно. Я тебя туда отведу.

Подпрыгиваю от радости.

- Спасибо-спасибо-спасибо!

- Только молчи!

- Конечно-конечно! Уже молчу, тсс… - делаю вид, что прикладываю палец к губам.

Голова еще кружится, перед глазами скачут цветные пятна, ноги подгибаются, но внутри все ликует - первая победа за мной! Теперь осталось сделать так, чтобы этот вечер Майер запомнил на всю жизнь.

Залитая огнями Лейденская площадь содрогается от громких звуков: выступают уличные музыканты.

«Go, go, go! Ale, ale, ale!»

Несмотря на боевой настрой, всю дорогу в животе тревожно покалывало, а теперь снова нападает непринуждённая беспечность. Начинаю хлопать в ладоши и двигаться в такт музыке.

- Ты обещала вести себя прилично! - недовольно говорит Марк.

- А вот и ничего подобного! Я обещала всю дорогу молчать! И молчала. Но сейчас - извините. Это - моя площадь, и я имею право делать здесь все, что захочу.

Марк застывает, словно я застала его врасплох, но быстро приходит в себя.

- Всё понятно. Возвращаемся назад.

- И никуда мы не возвращаемся! Впрочем, сами можете идти куда угодно!

Помахав ему рукой, протискиваюсь сквозь толпу, окружившую музыкантов. Многие снимают выступление, значит, Марк меня не тронет - ему такая «слава» точно не нужна.

Музыкантов двое: оба - мужчины средних лет. Закончив играть, они начинают говорить между собой по-русски: «Ну что? Еще часик - и по домам?»

Краем глаза замечаю, что Майер никуда не ушел. Возникает идея, как позлить его еще больше.

Подхожу к одному из музыкантов:

- Здравствуйте! А можете сыграть какую-нибудь русскую песню?

Мужчина цепляет взглядом мою грудь.

- Как тебя зовут, красавица?

- София.

- София, для тебя мы сыграем что угодно! Заказывай.

- Что-нибудь про любовь.

- Про любовь надо петь дуэтом, - на лице мужчины появляется хитрая улыбка. - Ты мне поможешь?

- Без проблем! Что будем петь?

- Ну, например, «Еще минута».

- Напойте.

- «Еще минута, и я держу твои ладони осторожно…»

- Слышала, но слов не знаю.

- А «Дороги»? «Ведь одна из дорог все равно меня приведет к тебе…».

- Эту вообще не знаю.

- Можно еще «Мир без любви». Хотя ее ты тоже вряд ли знаешь.

- «Так же синей ночью звезды в небе кружат»?

- Угу.

- Вот ее как раз знаю. Бабушка моя этот фильм очень любила.

- Значит, договорились.

- О чём это ты договариваешься? Пошли отсюда немедленно, - слышу над ухом сердитый голос Марка.

Он пытается взять меня за локоть, но я изо всех сил бью его по руке.

- Никуда я с вами не пойду!

- Это твой парень? Муж? - интересуется музыкант, рассматривая Марка.

- Боже упаси!

- А кто тогда?

- Да понятия не имею. Прицепился какой-то по дороге.

Музыкант, кажется, мне не верит - загадочно усмехается в ответ. Но от обещания не отказывается. Командует:

- Серёга, давай!

Второй музыкант начинает играть вступление.

Марк хмурится и скрещивает руки на груди.

- Если ты сейчас же…

- Ой, ну как можно быть таким занудным? Я ведь для вас стараюсь! Вы же хотели развлечься? Так вот - сейчас будет песня специально для вас…

- София, ты…

Я его больше не слушаю - прячусь за спинами музыкантов, но во время первого припева выхожу вперед и начинаю подпевать:

«Так же синей ночью звезды в небе кружат,

Так же утром солнце светит с вышины,

Только для чего он и кому он нужен

Мир, в котором люди друг другу не нужны?*»

.Во время второго припева прижимаю руки к груди, а потом протягиваю их к Марку.

«Так же гаснет лето и приходит стужа,

И земля под снегом новой ждет весны,

Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен,

Мир, где мы с тобой друг другу не нужны!»

Раздаются аплодисменты, я отвешиваю поклоны. Марк снова хватает меня за руку: - Ну всё, хватит дешёвых комедий! - и тянет в какой-то переулок.

Я больше не упираюсь: почему-то мне очень смешно. Давясь смешками, кричу:

- Люди, это - Лейденская площадь! А я - София Лейден!

- Ты - чертова лейденская банка**! - сердито бормочет Марк.

В одном из безлюдных переулков он меня наконец отпускает.

- София, я могу тебя понять. Ты ввязалась в слишком сложную игру, получила по носу и расстроилась. Но уже пора успокоиться. Учись проигрывать.

Как обычно, его слова меня задевают. Я перестаю смеяться.

- Проигрывать? Да ведь мы не завершили игру.

- Завершили. И ты проиграла. Смирись.

Но я не желаю сдаваться. Хочу настоять на своём. Любой ценой.

- Нет, не завершили! Просто сделали перерыв. Какое там было действие? Поцелуй? И вы сказали, что я сама могу выбрать, кого целовать. В таком случае... я выбираю…

Замолкаю и смотрю на его губы. Затем, встав на цыпочки, порывисто целую его в щеку. Губы начинают гореть. Сердце колотится. Отстраняюсь. Пытаюсь улыбнуться.

Во взгляде Марка мелькает удивление и даже растерянность. А потом появляется знакомая усмешка.

Он склоняется к моим губам. Прижимает меня к себе. Запускает пальцы в мои волосы.

- София, запомни раз и навсегда: если не хочешь проигрывать, иди до конца.

После этих слов - я и вдохнуть не успеваю - он целует меня по-настоящему.

В этом поцелуе нет ничего романтичного - ни любви, ни нежности.

Жесткое, почти болезненное прикусывание губ, жаркое, яростное сплетение языков - будто это не поцелуй, а схватка, продолжение нашей битвы.

Это немыслимо, совершенно непристойно, но я прижимаюсь к нему все сильнее и продолжаю игру. Обхватываю руками его шею, чувствуя под пальцами напряжение, жар его кожи.  Запрокидываю голову, подчиняюсь, отстраняюсь, и снова поддаюсь.

Никто не думает уступать - губы болят, я забываю, как дышать, и слишком поздно осознаю, что в этой игре уже не может быть ни победителей, ни побежденных.

_____

*Автор текста песни: Л. Дербенев.

** Лейденская банка - емкость, накапливающая электричество (электрический конденсатор, изобретенный голландским учёным Питером ван Мушенбруком и его учеником Кюнеусом в г. Лейден).

Просыпаюсь рано, но долго не открываю глаза: слушаю, как барабанит дождь за окном. Под одеялом тепло, даже жарко, и потому так приятно медленно вдыхать тонкий прохладный аромат цветов. Неважно, что это - всего лишь освежитель воздуха. Пытаюсь представить себя на зеленом лугу в солнечный день, ао том, что произошло вчера,не думать не думать не думать.

Чёрт! Да как же не думать? События вчерашнего вечера сразу же всплывают в голове. Хочется верить, что всё это - лишь дурной сон, и стоит немного полежать с закрытыми глазами, помечтать о чем-то хорошем, как от кошмара не останется и следа. Только вот чем дольше я так лежу, тем хуже себя чувствую.

«Части мозга, отвечающие за принятие решений, полностью развиваются только к двадцати пяти годам», - вспоминается фраза из какой-то книги.

У меня они точно до сих пор не развились.

В какой момент жизнь свернула не туда? Когда я предложила сыграть в «Правду или действие»? Когда пошла в бар, решив напиться? Или еще раньше, когда согласилась на эту поездку? Но всё это можно было бы пережить, если б не...

При мысли о том, чем закончился вечер, в висках начинает пульсировать.

Я знаю точно: то, что случилось между мной и Майером, не было проявлением любви или страсти. Это был выплеск агрессии, хотя и очень странный. Совершенно неприличный. Я хорошо помню, что -помимо прочего -укусила Майера и даже расцарапала ему шею. Всё произошло от злости, но есть загвоздка: со стороны такое объяснение кажется весьма жалким.

Не знаю, зачем Майер так поступил. Но догадаться не очень сложно: чтобы потом, при случае, унизить меня в глазах Богдана. Чтобы окончательно убедиться, что я - девушка без моральных принципов.

Конечно, я не думаю, что он всё это планировал.

Просто воспользовался случаем. И - скажем прямо - удачно воспользовался.

Меня не удивляет, чтопосле всегоон со мной почти не разговаривал. Даже не смотрел в мою сторону. Молча усадил в такси, привез в гостиницу, и только потом сказал:

- Самолет завтра в одиннадцать утра. Будь готова к восьми.

Я кивнула, хотя он уже скрылся в своём номере. Тут же, в коридоре, зачем-то поставила будильник на шесть. Вошла в комнату, сбросила одежду, приняла душ. Выпила чай и заснула: видимо, из-за алкоголя еще не осознавала масштаба бедствия.

Да и сейчас не вполне осознаю.

Но кажется, что я сорвалась в пропасть и уже ничто не может остановить моё падение.

Ну в самом деле - как назвать девушку, которая любит одного, а целуется с другим? Я и вообразить не могла, что когда-нибудь стану такой девушкой.

Всё-таки бабушка права была - во мне слишком много дурной крови матери. Я хотела, но не смогла уничтожить эту часть себя, что и привело к катастрофе.

Со стоном хватаюсь за голову. Отбрасываю одеяло.

Касаюсь прохладного пола босыми ступнями - если накануне у тебя во рту побывал язык малознакомого мужчины, микробы с пола уже не так пугают.

Подхожу к окну, смотрю на улицу, но могу думать только о Майере - как он будет вести себя дальше? Что-то потребует за молчание или меня уже ничто не спасет?

Тяжело вздохнув, иду к холодильнику: зачем-то решаю съесть холодные сэндвичи - привезла их вчера из Хёхста.

Кладу в рот маленький кусочек - жевать больно, и я со страхом думаю, на что сейчас похоже моё лицо. С трудом доев сэндвич, заставляю себя подойти к зеркалу.

При виде распухших губ мне снова становится стыдно - так невыносимо стыдно, что я зажмуриваю глаза.

Скорей бы оказаться дома! Забраться под одеяло. Никого не видеть. Ни о чём не думать.

Выхожу из ванной, одеваюсь, собираю вещи, сажусь в кресло и смотрю в одну точку. Трудно понять, сколько я так сижу, но через какое-то время слышу стук в дверь.

- Входите, - говорю по-английски.

- Если ты собралась, выходи, - Майер также отвечает мне по-английски.

Беру рюкзак и выхожу из номера. Марк проходит по коридору вперед, не взглянув на меня. Даю себе слово тоже на него не смотреть, но когда мы садимся в такси, взгляд нечаянно скользит по его шее, и я вижу там две свежие царапины.

Новая волна стыда прожигает меня насквозь. Чувствую, как начинают гореть не только щеки, но и губы. Опускаю глаза.

Обратный путь проходит словно в тумане. Майер по-прежнему на меня не смотрит и не заговаривает со мной. В самолете заказывает кофе, но совсем не интересуется, что я хочу выпить или съесть.

Теперь к стыду прибавляется раздражение.

Знаю, что сама во всём виновата. Я и только я заварила эту кашу. Так почему же я злюсь на него и чувствую себя использованной?

Когда мы прилетаем, Марк всё-таки берет мой рюкзак и идёт с ним к выходу из салона. Спорить не решаюсь: только когда понимаю, что на парковке он ведёт меня к своей машине, пытаюсь заговорить.

- Нет, не надо! Я са…

Он молча поднимает руку, словно приказывая замолчать. Почему-то подчиняюсь.

В полной тишине мы доезжаем до моего дома. Выхожу, не попрощавшись, и машина тут же отъезжает. Я должна немедленно зайти в квартиру, а вместо этого стою во дворе, глядя, как порывы ветра поднимают в воздух хрустящие листья.

Что же я наделала?

Что я наделала…

_______

*Абсолютный ноль - температура -273,15 градусов Цельсия, -459,67 по Фаренгейту и 0 по Кельвину. Это точка, где тепловое движение полностью останавливается (т.е. движения молекул не происходит).

- Может, всё-таки пойдешь? - накрасив губы, Лиза поднимается со стула.

Ответить не успеваю - содрогаюсь от приторного голоса за спиной:

- А я, между прочим, уже давно об этом говорю! Если столько работать, и заболеть недолго.

Лиза делает круглые глаза, а я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь грубость.

В последнее время я стала очень нервной.

Срыв случился сразу после возвращения. Стоило войти в квартиру, и я, как безумная, стала протирать рюкзак и обувь. Потом, до самой ночи, бесконечное количество раз мылась, чистила зубы, стирала вещи и щелкала выключателем - словно всё это могло стать моей индульгенцией.

Конечно, облегчения - даже временного - не наступило. На следующий день я вышла на работу и поняла, что меня раздражает всё вокруг. Я непроизвольно злилась из-за любого пустяка, даже на невинные  расспросы Лизы о поездке (на работе я никому не рассказывала о своей семье, поэтому, когда понадобилось уехать, сказала, что нужно срочно навестить родственников) хотелось ответить резко. Но я закусывала губу, повторяла про себя «я спокойна спокойна спокойна» и переводила разговор на другую тему.

Голова по вечерам раскалывалась, руки и ноги тряслись от напряжения, а я ничего не могла с этим поделать.

Майер по-прежнему меня игнорировал. Вел себя так, словно не знает и никогда не знал о моем существовании. Разбирая сумку, я нашла его банковскую карту, только вот не хватало духу ее вернуть. Такая глупость, но мне казалось, что он подумает, будто яспециальноищу повод для встречи с ним. И что если я первая к нему подойду, испорчу всё еще больше (словно можно испортить всё еще больше!)

После поездки прошло уже три недели. Казалось, что время остановилось. Что жизнь остановилась. И не было ни единой мысли, как выбраться из этого тупика.

Перед ноябрьскими праздниками коллеги решили пойти в кафе. Я отказалась. Я всегда от такого отказываюсь, так что никто не удивился и не стал уговаривать, но в последний момент Лиза всё же спросила, не передумала ли я. И в тот же самый момент за моей спиной возникла Милана с проявлением мнимой заботы.

Три недели она меня не трогала: я думала, что она, как и Майер, уже и забыла о моём существовании. Как бы не так.

Пока я разворачиваюсь к ней и размышляю, что ответить на фальшивое сочувствие, Милана всматривается в моё лицо.

- Или ты уже заболела?

- Типун тебе на язык, - Лизе удалось меня опередить.

- А что я такого сказала, Елизавета? - Милана жеманно улыбается. - Я же просто  беспокоюсь. Из самых лучших побуждений.

Внезапно она кладет ладонь на моё плечо, наклоняется к уху и повторяет:

- Из самых, самых лучших побуждений.

Меня едва не передергивает от отвращения. Хочу сбросить руку, но Милана отстраняется сама:

- Ладно. Я, пожалуй, пойду. София, пока. Елизавета, еще увидимся.

Я молчу, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Лиза удивлённо моргает.

- Странная какая-то девушка. Знаешь, я только сейчас вспомнила: когда ты уезжала, она подходила и расспрашивала о тебе. Почему ты не на работе и что-то еще…

Я почти не слышу, что говорит Лиза. Прячу дрожащие руки под стол, чувствуя, как плечо начинает гореть, будто там содрали кожу.

Прикосновения чужих людей для меня обычно неприятны. Но иногда  не просто неприятны - мучительны. И сейчас я знаю, что не смогу нормально добраться домой, если не протру плечо хотя бы влажной салфеткой.

Прощаюсь с Лизой. Жду, когда все разойдутся. Иду в туалет, закрываю дверь, мою руки и снимаю блузку. Хочу аккуратно сложить ее в пакет, но она выскальзывает из рук и падает на пол - прямо в лужицу воды.

Поднимаю блузку двумя пальцами и застываю на месте. От отчаяния хочется разреветься.

Теперь у меня два выхода: надеть блузку из лужи общественного туалета или ждать уборщицу. Когда она придет, попрошу принести верхнюю одежду: это будет наименьшим злом.

Складываю блузку в пакет. Рассматриваю красное пятно на плече и протираю его салфеткой. Начинаю ходить от раковины к двери, клацая зубами и всё больше нервничая. Проходит сорок минут, а уборщица не появляется. На глаза наворачиваются слезы.

Похоже, я дошла до точки. Больше так продолжаться не может. Я устала, что обычные для других людей вещи для меня превращаются в катастрофу.

Я хочу, чтоб жизнь перестала быть похожей на квартиру, в которой закрыты все форточки.  Хочу, чтобы черно-белые ночи стали цветными и яркими, а всё мертвое - живым. А плакать в одиночестве в туалете - не хочу.

Хватит.

Я изменюсь -

Вытаскивая своих ангелов,

Вытаскивая своих демонов, -

Обрету себя настоящую,

Даже зная, что это - мучительный процесс, потому что настоящее всегда даётся нелегко.

Но я смогу.

Прямо сегодня начну.

Только бы добраться домой.

Прикрыв грудь рукой,  приоткрываю дверь и выглядываю в коридор: никого. Сколько времени потребуется, чтоб добежать до рабочего места - десять секунд? Двадцать?

Что будет, если я кого-нибудь встречу?

Закрываю дверь, так и не решившись выйти. Может, уборщица всё же появится?

Еще полчаса хожу туда-сюда вдоль умывальника, но потом всё-таки решаюсь. Снова подхожу к двери, открываю её - и вздрагиваю: передо мной стоит Марк Майер.

Охнув, закрываю грудь руками и отступаю к раковине.

А он заходит внутрь и закрывает дверь на защелку.

Мысли путаются, сердце едва не выпрыгивает из груди. Как он здесь оказался, если уехал из офиса еще в обед? И что собирается делать?

Делаю еще один шаг назад.

Марк снимает пиджак и бросает его на столик рядом с моим пакетом.

Глядя мне в глаза, начинает расстегивать рубашку.

Внутри всё переворачивается. Понимаю, что должна закричать, возмутиться - что это он себе позволяет? - и при этом не говорю ни слова. Понимаю, что нужно хотя бы отвести взгляд - но не отвожу. Вовсе не потому, что зачарована игрой мускулов на его теле. Просто меня словно парализовало от страха.

Расправившись с пуговицами, Марк снимает рубашку, подходит ко мне вплотную - теперь я и вздохнуть боюсь - и вдруг накидывает её мне на плечи. Чувствую, как по лопаткам скользит холодок. Чувствую прикосновение горячих пальцев на ключицах.

Марк убирает мои руки от груди и просовывает их в рукава. Меня бьет дрожь, но он как будто этого не замечает: слегка наклонившись, сосредоточенно застегивает рубашку на все пуговицы, аккуратно подворачивает манжеты и лишь потом отступает.

Бросив на меня беглый взгляд, словно оценивая проделанную работу, немного хмурится. Подходит к столику, надевает пиджак, отрывает дверь и уходит, так ничего и не сказав.

Ноги подгибаются. Делаю резкий вдох, хватаюсь дрожащими пальцами за раковину и начинаю смеяться.

Без сомнения: то, что сейчас произошло, очень и очень странно, но почему я так испугалась? Неужели решила, что Майер может наброситься на меня в общественном туалете? Ведь я провела с ним две ночи в пустом доме, в чужой стране! Вот там он мог сделать со мной что угодно, а я его не боялась, так что же изменилось с тех пор?

«С тех порон меня поцеловал»,- почему-то всплывает в голове. Но я тут же отгоняю эту мысль. Он поцеловал меня вовсе не потому, что я ему нравлюсь.Определенноне поэтому.

И он никак не мог наброситься на меня в туалете. Хватит придумывать глупости, надо скорее идти домой.

Выхожу в коридор и тут же сталкиваюсь с уборщицей. Она здоровается со мной, но смотрит как будто с подозрением. Неодобрительно. Делаю вид, что мне всё равно: высоко задрав голову, направляюсь к своему месту, словно ходить на работу в мужской рубашке - самое обычное для меня дело.

Вернувшись домой, принимаю душ и ужинаю, а в голове постоянно вертится вопрос - как же мне избавиться от страхов и фобий?

Когда-то всё это не казалосьтакой уж большой проблемой, но сегодня стало очевидно: надо что-то срочно делать. Раньше я была уверена: Богдан примет меня такой, какая я есть, апослевсе мои страхи уйдут сами собой. Но что, если он не примет? Что, если я со временем станупо-настоящемусумасшедшей?

От этих мыслей покрываюсь холодным потом.

В бегинаже Майер упоминал про когнитивно-поведенческую терапию. Очень неприятно вспоминать тот разговор  (а особенно - его последствия), но не исключено, что доля истины в словах этого человека имелась.

Устроившись в постели, беру планшет и скачиваю несколько книг на эту тему. Начинаю читать одну из них.

Книга захватывает с первых строк: как много людей с похожими проблемами! Это даже успокаивает. Прочитав половину, выключаю свет и закрываю глаза: впервые за долгое время чувствую умиротворение.

Но, к сожалению, вскоре оно опять сменяется беспокойством, а потом и раздражением. Сейчас, в темноте, мне кажется, что мои кожа и волосы пахнут Майером. Даже несмотря на то, что я принимала душ.

Запах можно было бы назвать приятным, но для меня он совершенно невыносим, потому что напоминает о моих грехах.

И зря оставила рубашку Майера на диване в гостиной, надо было сразу бросить ее в стирку.

Резко поднимаюсь с кровати, отбрасываю волосы назад и подхожу к дивану. Вернувшись домой, я сняла рубашку, даже не взглянув на нее, а теперь замечаю, что полоска лунного света освещает часть бирки: «HELLMAN».

У меня вырывается громкий смешок - ну конечно! Какую еще рубашку может носить этот человек? Но потом я беру ее в руки, и «HELLMAN» превращается в «HELLMANN»*. Пожалуй, это уже не смешно.

Сейчас четыре утра, но мне кажется, что рубашку надо срочно постирать. То есть не то чтобынадо, но хорошо бы это сделать: спать будет спокойнее.

Машинку включать не решаюсь - боюсь разбудить соседей. Набираю в тазик воды и стираю вручную. Затем вешаю рубашку на плечики, выхожу на балкон, но в темноте спотыкаюсь и рубашка вместе с вешалкой летит на пол, зацепив старый цветочный горшок.

Почему-то меня охватывает такая злость, что я срываю бельевую веревку и топчу ее ногами, бормоча ругательства.

Очередной срыв доказывает: говорить о каком-то умиротворении было преждевременно.

И для того, чтобы стать по-настоящему спокойной (бесстрастной, бесстрашной) одних книг по психологии может оказаться недостаточно.

________________

*Речь о немецком бренде «PATRICK HELLMANN». София его не знает и сначала думает, что видит перед собой английское слово «Hellman», сочетающее в себе «hell» - ад и «man» - человек, мужчина. Потом она понимает, что это - немецкое слово, но дело в том, что «Hell» в переводе с немецкого - светлый, ясный, яркий. («Mann» - также мужчина, человек).

- София, постой!

После праздников я едва не опоздала на работу - на город опустился туман, и такси пришлось ждать дольше обычного. Приближаясь к офису, увидела, что подъезжает машина Уваровой, но надеялась, что Альфия меня не заметит.

Как выяснилось, надеялась зря: она меня не только заметила, но и окликнула.

В последнее время я избегала Уварову, старалась не показываться ей на глаза. Не потому, что она была мне неприятна, как Милана, вовсе нет. Просто после наших разговоров я чувствовала странную неловкость, которую даже самой себе не могла объяснить.

- Давно хотела узнать - как ты? Как здоровье?

Щеки Альфии раскраснелись, словно она гуляла на морозе. Верхние пуговицы плаща карминного цвета расстегнуты: видна полоска обнаженной кожи, на которой поблескивает подвеска с жемчужиной. Почему-то кажется, будто кроме этой подвески под плащом ничего нет.

Снова чувствую неловкость.

- Спасибо, хорошо. А у вас как дела? - Опускаю глаза и смотрю на замшевые, с лаковыми вставками, туфли Уваровой.

- И у меня всё отлично. Хочешь, заходи после работы. Мне из Китая привезли очень вкусный чай.

- П-после работы?

- Я сегодня поздно освобожусь.

Собираюсь ответить отказом. Но потом вспоминаю:

«Чтобы преодолеть что-то, вам нужно через это пройти. Не убегать от дискомфорта, ноискатьего. Вместо того чтобы ждать, когда же наконец вы будете «готовы» к испытанию, искать способ как можно быстрее столкнуться с ним»*.

После истерики на балконе я все-таки решилась пойти на терапию. Прочла много отзывов о разных специалистах, да только у врача, которая вызвала у меня доверие, оказалась большая очередь. Я записалась на прием через три недели, а пока продолжила изучать книги по психологии. В одной из них были упражнения на преодоление фобий, и я дала себе слово: сегодня обязательно сделаю одно из них.

«Не убегать от дискомфорта, ноискатьего».

Подумав об этом, отвечаю совсем не то, что хотелось бы:

- Э-э-э… хорошо.

- Замечательно, жду!

Едва мы заходим в холл, у Альфии звонит телефон. Улыбнувшись, она останавливается около автомата со снеками, а я прохожу дальше.

Оказавшись на месте, достаю из сумки пакет и кладу его в нижний ящик стола. В пакете - рубашка Майера и его банковская карта (рубашку пришлось постирать еще раз, а потом еще и погладить). Но это не значит, что я отдам этот пакет сегодня. Верну, когда подвернётся случай.

Вскоре приходит Лиза и начинает болтать о вечеринке в кафе. Я киваю, хотя думаю о другом - не слишком ли неприлично прийти на чай к Уваровой со своей кружкой? Пожалуй, слишком.

...В обед иду в супермаркет - покупаю конфеты для Альфии и бельевую веревку для себя (старую пришлось выбросить). Возвращаюсь назад, чувствуя, как снова начинаю волноваться, хотя и решила, что в этот раз не буду расспрашивать Уварову про Богдана. Моеупражнение- выпить чай из чужой кружки и пообщаться на отвлеченные темы.

Очень простое упражнение. Я справлюсь.

...После работы, когда офис пустеет, поднимаюсь на второй этаж. Влад ушел еще час назад, а я всё тянула время - почему-то ждала, когда и Майер уедет.

Около кабинета Уваровой на секунду замираю - хочется сбежать. Но потом всё же стучу в дверь.

- София? - Уварова выглядит удивленной. - Ты зачем стучишь?

- Э-э-э… - не знаю, что на это ответить, - ну, мало ли…

- На время «мало ли» я дверь запираю, - со смешком отзывается Альфия, жестом приглашая меня войти, - а в остальное время можно и нужно входить без стука.

Непонятно, шутит она или серьезно, но я чувствую, что краснею. Чтобы скрыть смущение, протягиваю ей конфеты.

- Спасибо, Сонюшка! - как и в прошлый раз, Уварова быстро распечатывает коробку, пробует две конфеты, а затем кладет коробку на стол. - Очень вкусно! Подожди, я сейчас чай приготовлю. Присаживайся пока на диван… или куда захочешь.

Я сажусь на стул и смотрю по сторонам. Тут ничего не изменилось, но кажется, что теперь в кабинете пахнет яблоками.

Слышу, как в соседней комнате звякают чашки. Через несколько минут появляется Альфия с подносом. Ставит его на стол, рядом с конфетами, а затем, сбросив туфли на пол, с ногами усаживается на диван.

- Извини, я сегодня очень устала. Угощайся, я позже выпью.

Беру в руки фарфоровую чашку - запах у чая приятный, терпкий. Сейчас я на секунду зажмурю глаза и представлю…

- Отвечая на незаданный вопрос: когда приедет Богдан, я не знаю, - внезапно говорит Уварова, и я едва не роняю чашку из рук. Руки начинают дрожать. На всякий случай ставлю чашку обратно. - В тот раз… он не приехал, хотя и обещал, - Альфия будто не замечает моего смятения. -  Вышло, что я тебя обманула. А я не обманывала, я действительно не знаю, почему так получилось. Они передо мной не отчитываются.

- Э-э-э… но я ничего такого и не думала, - бормочу я, - уже и забыла об этом…

Хочется провалиться.

- София, ну с чего ты так покраснела! Женщины часто влюбляются в недоступных и загадочных мужчин. Правда, мне кажется…

- Но я не… я… э-э… правда, ничего такого… - перебиваю я ее, хотя это и не очень культурно. Но выслушивать, что ей там кажется, выше моих сил. - Я просто хотела, чтоб он подписал книги.

Это - лишь часть правды, но всё-таки и не совсем обман.

- Да? - живо откликается Альфия. - А разве ты не знаешь, что он их никогда не подписывает?

Что? Вот это новость.

- Н-нет. А почему?

- Понятия не имею. Но тебе, может, и подпишет.

В смущении не решаюсь спросить, почему этомнеон подпишет. Хочется уже поскорее уйти, но не тут-то было.

- Мне кажется, - Альфия всё никак не уймётся со своим «кажется», - что Богдан на самом деле не такой уж и недоступный.

А мне кажется - нет, я уверена! - что разговор повернул не туда, но снова пытаюсь оправдаться.

- Мне просто нравятся его книги.

- Как взрослый человек, ты должна понимать, что личность автора и его персонажи часто далеки друг от друга. Так же, как актеры и их роли.

- Актеры - совсем другое! - непроизвольно вырывается у меня. Почему-то сравнение Богдана с актерами выглядит в моих глазах едва ли не оскорблением. - А в книгах ничего не скроешь. Сразу видно, умный человек или глупый…

- Интеллект автора сразу заметен, это да. Но я говорю о другом. О нравственности, если угодно. О моральных принципах. Ты ведь на это купилась? А тут, знаешь, легко обмануться. Многие классики, книгами которых мы сейчас восхищаемся… знаешь, какими они были в жизни? Может, того Богдана, которого ты себе представляешь, не существует вовсе. Я почти уверена в этом. И повторюсь: он не такой недоступный, как кажется. Во всяком случае, точно не такой недоступный, как Марк, несмотря на то, что Марк всегда на виду, - после этих слов Альфия смотрит на меня как-то странно.

В горле начинает першить. Беру чашку и делаю три глотка. Сейчас я думаю лишь о том, какой найти предлог, чтобы поскорее уйти.

- Ты знаешь, однажды он довел меня до нервного срыва, - как ни в чем не бывало продолжает Уварова.

Зачем она мне все это говорит? Не выдержав, решаю не искать предлог. Резко поднимаюсь со стула.

- Извините. Я, наверное, пойду.

- А почему ты так разволновалась? Он тебе нравится? Марк.

- Что? Нет!

- Ты ответила едва ли не быстрее, чем я спросила. Часто думаешь о том, как сильно он тебе не нравится?

- Я… я н-не понимаю, о чём вы.

Надев туфли, Уварова неспешно поднимается с дивана, подходит ко мне и включает видео на телефоне.

- Вот о чём.

И мне становится по-настоящему плохо.

_____________

*Цитата из книги «Свобода от тревоги» (автор - директор института когнитивно-поведенческой терапии, доктор психологии Роберт Лихи). Это - одна из книг, что София читала на выходных.

На первый взгляд, ничего ужасного на видео нет: это съемка с Франкфуртской книжной ярмарки: я и Анна Вайгель на мастер-классе Шеффлера.

Но меня тут же накрывает паника: все в издательстве знают, что Майер ездил на эту ярмарку, и любой догадается, что я оказалась тамне просто так. Как этот ролик попал к Уваровой? Кто еще его видел? Я безумно боялась сплетен, и вот кошмар становится реальностью.

- Я… я не… - пытаюсь что-то придумать, но не выходит. Уварова меня перебивает.

- София, я знаю Анну, мы работали вместе. И сейчас немного общаемся, просто Марк не в курсе. Так вот - недавно Анна упомянула, что по его просьбе встречалась на ярмарке с девушкой  из издательства. Думаю, она вообще не придала этому значения, но я сразу всё поняла. Нашла видео и…

- Но это совсем не то… это… это… - горло сжимает спазм. Начинаю задыхаться.

- Боже, София, да не нервничай ты так! Я никому не расскажу, обещаю. И вовсе не собиралась тебя пугать, просто хотела поговорить. Прошу, присядь, а то в обморок грохнешься, - она едва ли не силой усаживает меня на стул. - Давай, допей свой чай.

Я беру чашку и делаю глоток. Потом снова и снова бормочу:

- Но это правда совсем не то, что вы думаете… совсем не то…

- А почему ты решила, будто знаешь, что я думаю? - с усмешкой откликается Уварова и тоже присаживается на стул, напротив меня. - Может, я как раз и не знаю, что думать.

- Просто он хотел… он хочет, чтобы я перешла в другую редакцию, детскую. Чтоб работала там иллюстратором, потому как ему кажется, что там я принесу больше пользы…- начинаю объяснять и сразу об этом жалею. Сейчас Уварова спросит, с чего это Майер взял, что у меня есть талант иллюстратора или с чего его вообще волнует моя польза, и я запутаюсь еще больше.

Но она не спрашивает.

- Просто? София, у Марка ничего не бывает просто, уж я-то знаю. Если он взял тебя в командировку… хм… это всё… настолько невероятно, что ты даже и представить не можешь.

- Я представляю. Вы считаете, что если владелец издательства берет с собой за границу человека… сотрудницу, которая ничего из себя не представляет, это означает только одно…

Завершать фразу смысла нет - и без того ясно, как эта командировка выглядит со стороны. Но Уварова снова меня удивляет.

- В данном случае это означает только одно - ты в опасности, София. И мне тебя очень жаль, честно. Можешь мне не верить, но я подумала, что должна кое-что тебе рассказать, а потом уж решай сама, как поступать.

В какой еще опасности? Страх во мне борется с любопытством, желание сбежать - с желанием выслушать. Пока я размышляю, Уварова начинает рассказ.

- Знаешь, я всегда думала, что могу получить любого мужчину. Когда познакомилась с Марком, даже не сомневалась, что у нас закрутится роман, считала, что это - лишь вопрос времени. Только вот время шло, а ничего не происходило. Сначала мне казалось это игрой, такой… волнующей, возбуждающей, в духе «чем меньше женщину мы любим». Но потом приятное волнение сменилось раздражением. Это было… как будто ты смотришь фильм - напряженный, захватывающий триллер, в финале которого нет разгадки. Стоило только подумать, что я близка к победе, как она ускользала из рук. И с каждым провалом я оказывалась в еще более ужасном положении, чем раньше. Я стала очень злой, раздражительной, сама себя не узнавала.

От слов Уваровой по телу пробегают мурашки  - послеобщенияс Марком я тоже  каждый раз оказываюсь в худшем положении, чем была до этого. И тоже себя не узнаю.

Альфия тем временем продолжает:

- Только ты не думай, что я навязывалась. Нет, я действовала осторожно, потому что хотела, чтобы он сделал первый шаг. И не заметила, как игра превратилась в одержимость, хотя обычно отношусь ко всему легко и считаю, что незаменимых мужчин нет. В конце концов, нервы сдали окончательно, стало уже все равно, что он обо мне подумает, и я сама ему предложила...

Альфия берет чашку остывшего чая, делает два глотка и возвращает чашку на место.

Из подслушанного когда-то разговора я знаю, чем закончилась эта история, однако молчу, хотя и не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

- Он мне сказал, что не заводит романов на работе, что, конечно же, было враньем. Мужчины всегда придумывают отговорки, если чего-то не хотят, но их не остановить, когда они чего-то хотят. Поэтому я заявила, что уволюсь, раз проблема только в этом. Он ответил, что у него уже есть женщина и его всё устраивает. Вот после того разговора у меня и случился срыв. Помню, как купила несколько шоколадных тортов, плакала и объедалась ими несколько дней.

- Простите… - я всё же не выдерживаю. - Сожалею, что с вами такое произошло, но зачем вы мне это рассказываете?

- Потому что потом я много думала и поняла, что Марк выбирает наименее проблемные для себя отношения. Те, которые он может оборвать в любой момент без последствий, скандалов, сплетен. Служебный роман беспроблемным вариантом никак не назовешь, поэтому здесь, на работе, он всех держит на расстоянии. То, что он взял тебя в командировку, это - повторюсь - невиданно. Необъяснимо. Если даже я ему не подошла, то ты… прости, София, но ты для Марка - вообще страшный сон, потому что совершенно очевидно - с тобой проблем не оберешься. Хоть я и предполагала, что он может на тебя запасть, даже поступиться своими принципами, но чтоб вот так сближаться… возить тебя куда-то… Это всё очень странно, однако не строй иллюзий. Вероятность, что он изменится, всё же стремится к нулю, а значит, эта история может для тебя плохо кончиться. Ты еще такая юная… Сколько тебе - двадцать?

- Больше.

Почему я отвечаю на глупый вопрос вместо того, чтоб прекратить бессмысленный разговор?

- В любом случае, выглядишь гораздо моложе. Такая маленькая, хрупкая, жизненного опыта почти нет. Если хочешь серьезных и длительных отношений, Марк тебе не подходит. Впрочем, Богдан, мне кажется, тоже не подходит. Тебе бы найти ровесника или кого-нибудь попроще. Конечно, я не могу настаивать и заявлять - не связывайся с Марком, не связывайся с Богданом. Это твоя жизнь и я знаю, что чувствам не прикажешь. Но приготовься к тому, что может быть очень сложно. Настолько сложно, что жизнь разлетится вдребезги.

У меня уже голова идет кругом от этого разговора. Резко поднимаюсь со стула.

- Спасибо, что поделились опасениями, но насчет Марка вы все-таки ошибаетесь. Я бы в любом случае никогда в жизни не стала… с таким, как он. Никогда. Даже если б он не был моим начальником… - слова почему-то застревают в горле. - Извините, мне нужно идти.

Делаю шаг в сторону двери.

- А ты действительно хорошо рисуешь?

- Э-э-э… - Уварова так неожиданно меняет тему, что я в очередной раз теряюсь. - Я не… не знаю. Когда-то ходила в художественную школу.

- Да? Как интересно. Можешь показать свои рисунки?

- З-зачем?

- Ох! - Альфия поднимается со стула и подходит ближе. Наклоняется к моему лицу. - Что-то ты опять побледнела. Ладно, иди София, не стану тебя задерживать. Как-нибудь потом об этом поговорим.

Правила приличия требуют ответить что-нибудь вежливое, например, «вы меня вовсе не задерживаете», но я не могу. Выдавив «всего хорошего», быстро выхожу из кабинета, хватаю вещи и даже не помню, как добираюсь домой.

Во рту - странный привкус, словно разговор с Уваровой - как это всегда бывает после неприятных разговоров - горечью осел на языке. Завариваю травяной чай с мёдом, но горечь всё равно не проходит.

Мысли путаются. Что означают этипредупреждения? Была ли Уварова моим врагом или знала что-то, о чём я понятия не имела?

Почему-то вспоминаются слова Майера об отравленной душе. Если это правда, то чем она отравлена?

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, принимаю душ и ложусь в постель. Пытаюсь уснуть, но не получается. Стоило подумать о Майере, как в голове, помимо воли, всплывают другие воспоминания.

«Он сказал, что у него есть женщина».

Неужели у Майера былапостоянная женщина?

Нет, не может быть. Постоянство и Майер - вещи несовместимые.

Или может?

А вдруг она и сейчас есть?

Какая-нибудьбеспроблемная. Та, что согласна на отношения без обязательств. Та, которую устраивает, что её могут бросить в любой момент.

Чёрт, ну почему я об этом думаю? И почему меня это так раздражает?

«Майер, Майер, Майер…» набатом бьется в голове.

Кажется, этот человек замайерновал мой мозг.

И пока у меня лежат его вещи, пока я представляю, как мне придется их возвращать, я не избавлюсь от навязчивых мыслей. Так и буду вспоминать - то поездку, то историю с рубашкой. А теперь еще и разговор с Уваровой, будь он неладен!

Надо поскорее с этим покончить. Вернуть пакет и больше никогда не думать о Марке Майере.

…Быть смелой ночью, в своей постели, очень легко.

Но на следующий день решимость улетучивается. Хотя судьба, кажется, и хочет мне помочь - Майер на работе задерживается, а вот Милана, наоборот, сегодня почему-то не вышла (а значит, не будет приставать с глупостями) - мне не хватает смелости пойти к Марку.

Вечером, когда все расходятся, я сижу и смотрю на двери его кабинета. Потом набрасываю плащ и выхожу на улицу. Я загадала так: три раза обойду здание по часовой стрелке. Если свет в кабинете не погаснет, значит, это знак: я должна вернуться.

Один.

Я иду как можно медленнее…

Два.

… Жадно глотая холодный воздух…

Три.

…Но свет не гаснет.

Тяжело вздохнув, возвращаюсь назад.

Беру пакет и поднимаюсь на второй этаж. Подхожу к кабинету - и снова становится страшно - нет, не смогу!

Собираюсь сбежать, но не успеваю - дверь распахивается.

И Марк вовсе не выглядит удивленным.

Как будто он знал, что я стою за дверью. Как будто онждалменя.

Открываю рот, чтобы объяснить свое появление, но он меня опережает:

- Заходи. Думаю, нам нужно поговорить.

Мне не хочется, чтоб он думал, будто застал меня врасплох.

- Вы как чувствовали, что я пришла вам отдать… вот… - натянуто улыбаясь, протягиваю ему пакет. - Здесь ваша банковская карта и…

- Я ничего не чувствовал, - сердито перебивает он. Забирает пакет и небрежно бросает его на стол. - Просто видел, как ты нарезаешь круги вокруг здания, а потом возвращаешься в офис и поднимаешься ко мне.

- К-как… это… - ему всё-таки удалось меня смутить.

- Камеры, София, - поясняет он.

- Ка… камеры? - глупо переспрашиваю я и зачем-то оглядываюсь по сторонам. - Я думала, они только у вас в кабинете.

- Камеры есть везде.

Ну и новости! Так он что - следил за мной? Зачем?

Сердце едва не выпрыгивает из груди.

- Присаживайся, - Марк обходит стол и садится в кресло.

Присаживаюсь на стул и ставлю на колени сумку. Смотрю, как Марк, откинувшись в кресле, начинает заниматься любимым делом - стучать пальцами по столу.

- Решил кое-что уточнить. На всякий случай, - наконец сообщает он. - Надеюсь, ты не сделала неверных выводов из-за… - оборвав фразу, он пристально смотрит на меня. Точнее, на мои губы.

- Что? - чувствую, как краснею. - Конечно, нет! - хотелось бы ответить невозмутимо, но не получается: вместо этого отвечаю так, словно возмущена его словами - да как он мог подумать, будтоте событиячто-то значат для меня!

Хотя я и правда возмущена.

- Отлично. В таком случае я тоже должен кое-что тебе отдать и сказать, что в январе ты начинаешь работать в новой редакции. Больше мы с тобой общаться не будем, - после этих слов он открывает верхний ящик стола, достает какой-то пакет и кладет его передо мной.

- Что это?

- Потом посмотришь. На этом всё, можешь идти.

Но я его не слушаю - беру пакет и заглядываю внутрь. Сверху лежит конверт.

Неужели деньги?

Всё настолько нелепо, что хочется засмеяться в голос. Наверное, именно так Марк Майер и расстаётся со своими любовницами - дарит им деньги со словами «больше мыобщатьсяне будем». Но самое странное - хотя он сказал мне то, что я и сама хотела бы ему сказать, на душе какая-то тяжесть. Наверное, оттого, что хозяин положения - он. И всегда им был. Желал быть добрым - был добрым, решал быть жестоким - был жестоким. Захотел - приблизил к себе, захотел - отдалил.

И я ничего не могу с этим сделать. Разве только вернуть ему…

Схватив конверт, открываю его, но там не деньги.

- Что это?

Буквы скачут перед глазами: какие-то слова на английском - смотрю на них, но не понимаю смысла.

- София, обязательно это здесь рассматривать? - раздраженно отзывается Марк.

Плевать на его раздражение. Мне сейчас и своего хватает.

- А-а-а… кажется, я поняла. Это сертификат на курс иллюстрации, да? Ну и ну!

- София…

- Так, а тут у нас что? - кладу сертификат на стол и достаю из пакета картонную коробку. - Ого, графический планшет! Шикарно.

- София…

- Погодите-ка… - делаю, вид, что очень занята, а он меня отвлекает. - Здесь еще кое-что есть.

Откладываю планшет в сторону и достаю что-то, упакованное в крафтовую бумагу. Секунда - и обертка сорвана: у меня в руках сборник стихов Бродского. Тот самый, из букинистического магазина в Амстердаме. В книге торчит закладка - поддеваю ее ногтем и смотрю, что написано на этой странице:

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно всё, особенно - возглас счастья. Только в уборную - и сразу же возвращайся…

Раздражение мгновенно сменяется яростью.

…Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула?..

Невероятно! Он даже «расстаться» нормально не может! Обязательно нужно задеть меня еще раз. И еще. И еще.

Захлопываю книгу. Кладу ее на планшет. Если бы не его выходка со стихотворением, я бы просто молча ушла. Но теперь внутри всё кипит, и я говорю то, чего никогда в жизни говорить не собиралась.

- Вы меня обманули.

- Что, прости? - заметно, что он удивлён.

Погоди, Марк, то ли еще будет.

- Тогда, в бегинаже. Был договор говорить только правду, но вы меня обманули, а значит, должны выполнить любое моё желание.

- Ты опять за старое? - он хмурится. - Что придумала на этот раз?

- Я не придумала. Придумали как раз-таки вы. Помните, когда говорили про терапию? Сказали, что существует такая техника - человека связывают, пока он полностью не осознает, что ничего не может контролировать. А потом якобы наступает облегчение. Так вот - я искала и ничего про такую терапию не нашла.

- Это означает, что ты просто не умеешь искать.

- Это означает, что вы просто надо мной посмеялись. И раз это неправда, значит, все ваши слова могли быть ложью! Наверное, вы тогда вообще ни слова правды не сказали, а я-то отнеслась ко всему серьезно! Я играла честно! Признайте уже, что я выиграла, выполните моё желание и можете больше никогда со мной не общаться.

- Вот это да! Какая незамутненная наглость! - он повышает голос и поднимается с кресла. Подходит к окну, смотрит на улицу, но потом опять поворачивается ко мне. - Я дал тебе возможность начать новую жизнь, а ты пришла и требуешь…

- Мне не нужны ваши возможности! И подарки не нужны! - я тоже вскакиваю со стула. - И я не требую, а просто прошу свой заслуженный выигрыш! Выполните моё желание!

- То, что ты желаешь, ты не получишь никогда! Никогда! - кажется, он тоже разозлился не на шутку. - И хватит уже вести себя как капризный ребенок! Тем более, что я тебя не обманывал!

- Обманули. Нет такой терапии!

- Есть!

Мы замолкаем и несколько секунд смотрим друг на друга. Я рвано дышу, будто сейчас - передышка между раундами боксерского поединка. Ну почему он пытается выставить меня дурой?

- Ладно. Хорошо, - я вдруг вспоминаю, что вчера кое-что не выложила из сумки.

Открываю сумку. Достаюэтои кладу на стол:

- Давайте проверим.

- Что это?

Марк подходит ближе и наклоняется к столу - рассматривает бельевую веревку так, словно не верит своим глазам. Потом снова смотрит на меня.

- Знаешь, а всё-таки ты сумасшедшая.

Конечно. Сказки придумывает он, а сумасшедшая - я.

- Конечно, лучшая защита - это нападение. Ну неужели у вас совсем нет смелости признать свой обман?

- Повторяю: я тебя не обманывал.

- Тогда, может, покажете, как это действует? Мне полегчает, и я, как вы и мечтаете, покину вас навсегда, - я протягиваю ему руки со сложенными ладонями.

Я знаю, что провоцирую его. Он знает, что я провоцирую его.

К чему это приведет?

В любом случае, терять уже нечего: падение закончилось, и теперь я - на дне пропасти.

_______________

Главы 8.9, 9.0 и 9.2 изъяты из книги. Найти их сейчас нельзя ни платно, ни бесплатно.

Внезапно он снова отходит к окну.

Какое-то время - очень, очень долго! - я вижу перед собой только его спину и своё отражение в стекле. Кажусь самой себе привидением, жутким и жалким. Опускаю голову, чувствуя, как смелость куда-то улетучивается.

- Говори, чего ты хочешь, и уходи, - наконец произносит он хриплым голосом.

- Я думаю… - снова начинаю запинаться. - Д-думаю, вы знаете, чего я хочу.

- Скажи это сама, София.

Как же сложно! Никогда не думала, что заявить о своем желании вслух будет настолько мучительно.

Еле слышно вздыхаю и зачем-то провожу пальцем по столешнице.

- София, не надо изображать томление души кисейной барышни. Ты и я - мы оба знаем, что ты из себя представляешь. И поверь - мое терпение не бесконечно.

Я вспыхиваю.

- Я хочу… чтобы вы познакомили меня с Богданом Савицким.

- Что? - краем глаза замечаю, как он возвращается к столу. - Что ты там бормочешь под нос? Громче говори.

- Я хочу…

- Еще громче. Скажи свое желание четко и внятно. И смотри мне в лицо.

Лучше бы плюнуть ему в лицо и уйти, но я не могу. Не должна. Слишком долго ждала этого часа. Слишком высокую цену за это заплатила.

Поднимаю голову. Смотрю ему в глаза. Повторяю, в этот раз четко выговаривая каждое слово:

- Я хочу, чтобы вы познакомили меня с Богданом Савицким.

Он странно усмехается и скрещивает руки на груди.

- Насколько мне известно, вы знакомы. Разве нет?

- Я… то есть… не в том смысле. Я хочу встретиться с ним… в неформальной обстановке.

- Ну а я-то тут при чём?

- Я хочу, чтобы вы устроили мне… нам… эту встречу.

- Подумать только! А что еще я должен сделать? Может, уложить его к тебе в постель?

Чувствую, как внутри снова закипает злость.

- Не волнуйтесь, с этим справлюсь сама.

- Нисколько не сомневаюсь.

Сжимаю губы и молчу. Марк тоже молчит, словно о чем-то размышляя. Потом начинает что-то просматривать в телефоне.

- Значит, так. В четверг. Хотя нет - пятницу. В пятницу Богдан приедет сюда. Как хочешь, так с ним и договаривайся. Большего я для тебя сделать не могу.

- Можете.

Слова про постель сильно меня задели: теперь я не могу уйти просто так. И пока Марк окончательно не вышел из себя, объясняю:

- Согласитесь, это - не совсем то, о чём я просила. Значит, будет честно, если выполните еще одно желание. Крошечное.

- А я смотрю, ты из тех людей, которые после пальца откусывают руку.

Ничего не отвечаю на этот выпад. Марк прищуривается.

- Так что это за желание?

- Вы должны признать, что я очень красивая и умная.

Я думала, в ответ он лишь засмеется. Или, как обычно, что-нибудь съязвит.

Но он на удивление серьезен. Кладёт телефон на стол, подходит ко мне, наклоняется к моему лицу - так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Говорит глухим голосом:

- Ты очень красивая, София. Но не умная.

И быстро выходит из кабинета.

Сердце бешено стучит, ноги подгибаются: я непроизвольно присаживаюсь на краешек стула.

Второй раз он оставляет меня в кабинете одну, но теперь я в еще большей растерянности, чем раньше.

Очень странно: я почти добилась своей цели.

Но почему-то не чувствую себя счастливой.

- Уф. Что-то в этом году рано похолодало, - от мороза на лице Лизы проступили розовые пятна. Она сбрасывает пальто и зябко поводит плечами. - А на завтра вообще снег обещают, представляешь?

Не представляю. Кажется, я не доживу до завтра.

Всю неделю я места себе не находила: почему-то вместо желанного ликования в душе поселилось непонятное смятение.

Стараясь отвлечься, я сделала генеральную уборку, купила новое платье и выполнила несколько упражнений из сборника «101 способ справится с тревогой». Но что-то по-прежнему не давало покоя. А сегодня, в пятницу (вдолгожданнуюпятницу!), как озарило: просто я всё еще не верю, что Майер больше не будет вставлять палки в колеса.

Да, мне он заявил: то, что между нами произошло, ничего не значит. Однако Богдану может сказать совсем другое. Этот человек не любит проигрывать и запросто способен всё испортить.

Подумав об этом, хмурюсь и с силой закусываю нижнюю губу.

- София, ты меня вообще слушаешь?

- А-а-а… что?

Да и чёрт с ним, с Майером. Я всё равно обрету своё счастье - несмотря ни на что.

- Повторяю: после обеда я уйду, мне срочно нужно к стоматологу.

- Что-то случилось? - как трудно изображать интерес, если голова занята другим!

- Зуб откололся. Видимо, уже разваливаюсь на части. Как говорится, старость - не радость, - Лиза громко смеется, а потом вдруг округляет глаза - словно увидела за моей спиной что-то необычное.

Слежу за ее взглядом - и едва не падаю со стула от неожиданности. Дыхание перехватывает: на второй этаж поднимается Майер. Вместе с Богданом.

Почему-то я была уверена - Богдан приедет только вечером. Приготовилась к долгому, томительному ожиданию, и даже не заметила, как они появились в офисе.

- Вот это да! Впервые вижу, чтоб они вместе приезжали, да еще и с утра пораньше. - Лиза поправляет прическу. - С чего бы? Надеюсь, я не пропущу ничего интересного, а то потом…

Я снова её не слушаю. Богдан здесь! Всё-таки приехал! Но теперь нужно как-то с ним встретиться.

В детстве мне часто хотелось зажмурить глаза и перепрыгнуть через время. Раз - и ты уже в далеком будущем.Хорошембудущем. Вот и сейчас я бы многое отдала, чтоб сразу перенестись в день своей свадьбы. В то будущее, где я люблю и любима. Но это - всего лишь мечты, в реальности перескочить через сложности не получится.

Выждав полчаса, говорю Лизе, что мне надо в аптеку.

Выхожу в холл и прячусь за колонной. Понимаю, что выгляжу со стороны ужасно глупо, но ничего более умного в голову не пришло.

Богдан появляется через сорок минут, когда я уже думаю, что растеряла все слова и всю свою смелость. Идет, засунув руки в карманы серого пальто.

Выхожу из укрытия и направляюсь ему навстречу. Голова опущена - делаю вид, что ничего вокруг не замечаю.

- Ой! П-простите! - кажется, столкновение вышло естественно.

- София? - на его лице появляется улыбка. - Ну и ну, глазам своим не верю, я только о тебе вспоминал! Даже спросил у Марка, работаешь ты еще тут или нет.

Во рту пересыхает, но не от радости, а от испуга - страшно подумать, что на это ответил Майер.

- Э-э-э… вы помните, как меня зовут?

Я определенно глупею на глазах, самой от себя противно. Но Богдан, кажется, не замечает моей глупости.

- А разве можно забыть такую красотку? Тем более, что тебя зовут так же, как мою… - он осекается, словно раздумывая, стоит ли об этом говорить или нет. Но потом всё-таки объясняет: - Как мою мать.

Почему-то такое признание придает мне смелости.

- А я… тоже ждала, когда вы приедете.

- Да? - его улыбка становится еще шире. - Как же приятно знать, что тебя ждет такая красивая девушка!

Чувствую, что краснею.

- Я просто хотела попросить… если это, конечно, возможно… не могли бы вы подписать для меня книги?

Он перестает улыбаться и скользит взглядом по моим губам. Потом взгляд опускается ниже.

- Гм… пожалуй. Подпишу тебе книги, София. Но не здесь. Не сейчас. Можешь прийти в гостиницу? Я в «Плазе» остановился.

- Э-э-э… да, конечно, могу, - во рту пересыхает еще сильнее.

- Номер пятьсот восемь. Завтра после обеда придешь?

- В-во сколько?

- В любое время.

На секунду задумываюсь: нужно выбратьприличноевремя.

- Можно… в три?

- Милая София, тебе можно всё. Приходи, буду ждать!

- Обязательно приду.

Еще раз окинув меня взглядом, он выходит на улицу.

Я подхожу к окну и смотрю, как он садится в такси.

«Плаза», номер пятьсот восемь», - громко стучит в голове.

Меня вдруг охватывает невероятно сильное - до болезненного жжения в груди - волнение. Пожалуй, это даже волнением не назовешь. Скорее, дикий - и совершенно необъяснимый - страх.

«Все будет хорошо. Пятьсот восемь - дата моего рождения. Хороший знак. И его маму зовут так же, как и меня», - мысленно подбадриваю себя.

Но это почему-то не помогает.

Фасад в духе позднего итальянского ренессанса, плавные изгибы трехъярусных эркеров с арочными окнами, - «Плаза» находится в здании бывшего доходного дома начала прошлого века. Здание это - всего в паре кварталов от офиса «Майер Паблишинг», можно было и пешком дойти, но я приехала на такси: туфли на каблуках вместо тёплых осенних ботинок не располагают к пешим прогулкам. К тому же, как и обещали, в городе начался снегопад, а мне вовсе не хотелось испортить макияж и прическу. Не то чтобы это было нечто выдающееся, но всё-таки.

На прическу я потратила почти два часа. Сначала хотела распустить волосы, однако поняла, что в сочетании со строгим платьем и жемчужным колье бабушки распущенные волосы смотрятся нелепо, поэтому собрала их в хвост, а потом закрутила пряди в жгуты и закрепила шпильками.

Я должна выглядеть взрослой, но не вульгарной или доступной (и согласной на всё). Несмотря нафантазииМайера и мой ответ на его циничное замечание, я иду не на свидание, а просто поговорить с человеком, о встрече с которым мечтала много лет. И мне хочется, чтобы он понял и почувствовал мою душу так же, как я поняла и почувствовала его.

…Не люблю шумные проспекты, но сейчас не замечаю ничего вокруг. Подняв голову, смотрю на пятый этаж «Плазы», а потом - на экран телефона: до трех часов остается пятьдесят две секунды.

Пятьдесят одна.

Пятьдесят.

Прижимаю к груди пакет с книгами и захожу внутрь.

В холле пахнет кофе и выпечкой.

Я думала, на меня сразу набросятся с расспросами, но девушка на ресепшн занята гостями и даже не смотрит в мою сторону. Оглядевшись по сторонам, быстро иду к лестнице.

Руки и ноги больше не дрожат, правда, это вовсе не моя заслуга, а соседки.

Как ни старалась я вчера успокоиться, ничего не помогало. К вечеру стало еще хуже - вернувшись домой, я уже не могла держать в руках кружку с чаем - так сильно они тряслись.

Казалось, у меня опять начинается нервная лихорадка. О том, чтобы появиться перед Богданом в таком виде, не могло быть и речи, поэтому я написала Марине.

«Привет! Нужна твоя помощь. На работе - завал и нервотрепка, несколько дней не могу заснуть».

Это была не очень хорошая идея, но что еще мне могло помочь, я не знала. А Марина когда-то лечилась от послеродовой депрессии и какие-то лекарства принимала до сих пор.

Через несколько минут я уже стояла на пороге соседской квартиры, и Марина протягивала мне блистер с двумя таблетками.

- Вот, держи. Только они очень сильные, половинки хватит с головой. Спать будешь как убитая, - почему-то шепотом сообщила она. - Извини, что не приглашаю…

В это время из квартиры донесся мужской смех, и Марина хитро мне подмигнула.

- ...ну, понимаешь...

- Спасибо тебе! Соне привет передавай.

Я знала, что она на месяц отправила дочку в деревню - к бабушке.

- Обязательно! Да, чуть главное не забыла, - Марина кивнула на блистер. - Они с алкоголем не совместимы. Двенадцать часов или сутки потом пить нельзя, я точно не помню.

- Я и не собиралась.

- Вот и отлично! А то, если верить инструкции, наступит кирдык.

- Я поняла.

- Кстати, а как там твой красавчик? Случаем, не из-за него у тебя нервотрепка?

- Не из-за него.

Спорить на тему притяжательных местоимений совсем не хотелось.

Попрощавшись с Мариной, я вернулась в квартиру, и тут выяснилось, что таблетки не такие уж и сильные. Во всяком случае, половинка не подействовала вовсе: дрожь унялась лишь после того, как я приняла другую половинку. Спала после этого и правда как убитая, но утром все началось по новой, поэтому пару часов назад пришлось выпить вторую таблетку.

Зато теперь я спокойна. Ну, почти.

Поднимаюсь на пятый этаж, прохожу по коридору и замираю у двери пятьсот восьмого номера.

Сердце бьётся быстрее. Страх притупился, но я всё равно как на иголках - по спине пробегают неприятные мурашки.

Какая же я глупая! Столько лет ждала этой встречи, а теперь, когда до полного счастья остаётся лишь маленький шажок, топчусь на месте.

Злюсь на себя за нерешительность. Стучу в дверь - и она тут же распахивается.

Богдан - в джинсах и в белой, наполовину расстегнутой рубашке - встречает меня с улыбкой.

- София! Как я рад! Прошу, - жестом он предлагает мне войти.

Улыбаюсь в ответ. Оказавшись в номере, сразу протягиваю ему пакет.

- Э-э-э… вот.

- Что это?

- Книги.

Он берет пакет в руки.

- Надо же, какой тяжелый! Неужели я и правда написал столько книг?

Мне кажется это забавным. Немного осмелев, смотрю по сторонам: потолок с позолоченной лепниной, массивная хрустальная люстра, картины в винтажных рамах, диван с жаккардовой обивкой, перед диваном - большая шкура, и среди этой бело-золотой роскоши, над искусственным камином, - черная плазменная панель.

Богдан подходит к камину, кладет на него пакет, а потом возвращается ко мне:

- Думаю, спешить не стоит, у нас еще целый вечер впереди. Давай, помогу тебе раздеться.

Бормочу в ответ что-то невнятное, однако позволяю ему снять с себя пальто и шарф.

Он бросает вещи на диван и подходит к резному столику у окна.

- Шампанское будешь?

Теперь я замечаю, что на столике стоит ведерко с шампанским и фрукты.

- Э-э-э… нет, спасибо. Можно руки помыть?

- Конечно! Прямо и направо.

Оказавшись в ванной - огромной, с джакузи, - закрываю дверь, включаю воду и смотрю на себя в зеркало: щеки пунцовые и лоб тоже, какой позор!

София, так не пойдет. Соберись немедленно. Богдан - хороший человек и не сделает тебе ничего плохого.

Вымыв руки, возвращаюсь в гостиную.

- Нравится номер? - продолжая улыбаться, Богдан кивает на картины.

Если честно, мне стыдно за нашу «Плазу». В амстердамском отеле всё было стильно и со вкусом, а здесь… Думаю, этот номер Богдану совсем не по душе, он предпочёл бы что-то строгое, даже аскетичное. Но я боюсь показаться невежливой.

- Да, нравится.

- Наверху еще лучше. Там мансарда и очень красивый вид на город. Пошли, покажу, - только теперь я замечаю дверь рядом с камином. За ней обнаруживается лестница.

Богдан проходит вперед. Иду следом, и вскоре мы оказываемся в комнате, большую часть которой занимает огромная деревянная кровать. Покрывало откинуто и свисает на пол.

Чувствуя неловкость, подхожу к окну. Большие пушистые снежинки бешено вьются в воздухе: началась метель. Почти ничего не видно, но я все равно соглашаюсь:

- Действительно, очень красивый вид.

- Однако мне гораздо приятнее смотреть на другую красоту, - Богдан подходит так близко, что я слышу его дыхание. И запах - от него пахнет чем-то сладким.

Чтобы скрыть смущение, говорю первое, что приходит в голову:

- Ваши глаза.

- Что?

- Такие странные.

- Странные?

- Ну да. Зрачки от света сужаются, а у вас почему-то наоборот.

- София, - со смешком отзывается он. - Тебе что - никогда не проверяли глазное дно?

- Н-не знаю. Не помню, - кажется, я сморозила глупость. - Н-наверное, нет.

- Перед проверкой что-то капают для расширения зрачков. Я с утра был у офтальмолога.

- Я о таком не знала, - теперь я чувствую еще большую неловкость и решаю перевести разговор на другую тему. - А можно… я хотела кое-что у вас спросить.

- Что спросить?

- Это насчет ваших книг. Точнее, одной книги…

- А давай присядем? - он берет меня под локоть и подводит к кровати. Присаживается сам и хлопает ладонью по матрасу. - Садись, София, не стесняйся.

Я никогда не сажусь на разобранную постель в верхней одежде, поэтому поднимаю с пола покрывало и присаживаюсь на него - на самый краешек кровати.

- Так что ты хотела спросить?

- Дело в том, что в вашем «Завещании» есть герой, - я смотрю вниз, на красный узорчатый ковер, - мать которого была… была…

Почему-то слово «ненормальная» произнести не получается. И Богдан мне не помогает.

- В общем, она постоянно придумывала какие-то ритуалы, изводила ими близких, а с возрастом стала совсем невыносимой. Никого не слушала, от всех отгородилась, перестала за собой следить и выходить на улицу. И этот герой… сначала пытался помочь, но потом его терпение лопнуло, и их отношения испортились окончательно. Общаться они перестали, а потом… потом ее нашли мертвой в квартире. Она так долго пролежала, пока не нашли, и теперь он считает, всё это - его вина. И это осознание необратимости - оно настолько мучительно, что…

- София, а можно покороче - к чему ты ведёшь? - кажется, в голосе Богдана слышна досада.

Я уже и сама не рада, что завела этот разговор, но остановиться не могу.

- Этот герой… скажите, а у него есть прототип? Может, мой вопрос покажется странным, но как вы думаете, если бы этому… прототипу встретилась девушка, похожая на его мать… то есть, с такими же странностями… может ли так случиться, что он захочет ей помочь - но только лишь потому, что не в силах исправить то, что считает настоящей виной?

- Знаешь, София… - голос Богдана становится тихим и вкрадчивым. - Я никак не могу понять, зачем такая красивая девочка забивает себе голову всякой ерундой… в то время как на свете есть более приятные вещи...

- Но я…

Договорить не успеваю - внезапно он обнимает меня за талию и валит на кровать.

Внутри всё сжимается. Смотрю, как его губы медленно приближаются к моим. В последний момент уворачиваюсь и губы оказываются на моем виске. Богдана всё это, кажется, совсем не смущает - он шепчет, слегка касаясь языком моего уха:

- Девочка моя, ты такая аппетитная… ты даже сама не представляешь, какая аппетитная… как же мне хочется тебя попробовать…

Зажмурив глаза, слышу его тяжелое дыхание. Ощущаю, как он жадно шарит руками по моему телу. А я…я совсем ничего не чувствую! Как будто всё это не со мной происходит.

Нет, нет, нет! Так быть не должно!

Хочу увернуться, но он еще сильнее прижимает меня к себе. Начинает покрывать поцелуями шею, Пытается расстегнуть платье.

- П-постойте! - мне всё-таки удается его оттолкнуть и отползти на край кровати.

- Мне надо знать… - теперь я тоже тяжело дышу. - Марк что-нибудь говорил вам про меня?

Я должна понять, почему Богдан так себя со мной ведет.

- Марк? - кажется, мой вопрос его удивил. - А Марк-то тут при чём? И в каком смысле говорил? Он сказал, что ты до сих пор у него работаешь. Или мне нужно что-то еще знать?

- Нет. То есть… - я поднимаюсь с кровати и поправляю платье. - Не важно.

- Погоди-погоди… - он тоже встает с кровати и вглядывается в мое лицо. - Так тебе нравится Марк?

- Нет-нет, что вы! Он мне не нравится!

Но Богдан как будто мне не верит.

- Чертов Майер! - на его лице появляется усмешка. - Всегда на него самые красивые девчонки западали. Любят они таких…

- Каких - таких?

- Если он тебе нравится, ты должна знать ответ на этот вопрос.

- Но мне он не нравится! - с жаром повторяю я.

- Тогда почему расспрашиваешь про него?

Ну вот. Только я умею вот так взять и всё испортить.

- Я… я даже не знаю. Простите. Честно, я не хотела.

- Боже, да что ж ты так напряжена, малышка? - он подходит ближе и кладет руки мне на плечи. - Ладно, давай начнем сначала. Выпьем шампанского и как следует расслабимся. Думаю, ты уже видела - здесь есть ванна с джакузи.

- Я думаю… э-э… мне кажется… то есть, если можно… давайте мы встретимся в другой раз.

Он наклоняется к моему лицу.

- Ты уверена?

- Д-да. - Я отстраняюсь. - Н-нет. - Делаю еще один шаг назад. - Н-не знаю.

Я уже ни в чем не уверена. Ничего не понимаю. Надо вернуться домой и как следует обо всем подумать.

- Мне просто сейчас… нехорошо. Голова кружится. Можно мы потом встретимся?

- Ладно, - он соглашается на удивление быстро, почему-то это даже обидно. - Как скажешь, малышка, как скажешь…

Когда мы спускаемся в гостиную, Богдан помогает мне одеться и целует на прощание в щеку.

- До встречи, София, - кажется, в его глазах мелькает сожаление.

Сердце сжимается от отчаяния, но я ничего не могу поделать - сейчас мне точно нужно уйти.

- Д-до встречи. Я позвоню вам, если можно.

- Конечно, моя дорогая. Я буду ждать.

Выхожу в коридор и медленно спускаюсь с лестницы, попутно вызывая такси.

Машина приезжает через десять минут, но из-за снегопада мы сразу попадаем в пробку. Томясь от ожидания, смотрю, как на лобовом стекле работают щетки стеклоочистителя, - они похожи на большие стрелки часов, только двигаются в обратном направлении, - и думаю, как было бы хорошо, если б время и правда отматывалось назад. Какие ошибки я бы не совершила?

Наверное, приходить к Богдану в гостиничный номер было главной ошибкой. Что может подумать мужчина, если девушка так легко соглашается на подобное? Он всё-таки меня не знает («…и не захотел узнать не захотел не захотел», - стучит в голове).

Но беспокоит и другое - его прикосновения. Когда он меня обнимал, я не чувствовала ничего приятного. Да я вообще ничего не чувствовала! Как будто Богдан был моим другом детства или братом, но уж никак не любимым мужчиной. Может, это таблетки так подействовали? Или я просто была бесчувственным бревном?

В любом случае, между нами произошло совсем не то, о чём я когда-то мечтала, и теперь я в полной растерянности. Что же делать?

Приехав домой, решаю принять душ и немного поспать - и вдруг замечаю, что потеряла колье. Наверное, оно, расстегнувшись, осталось в постели Богдана - и всё из-за того, что уже давно стоило починить застёжку, а я ее так и не починила.

Конечно, это колье - не бог весть какая ценность, но все же оно дорого как память о бабушке - больше никаких украшений она мне не оставила.

Как теперь поступить? В гостинице я была явно не в себе: даже не спросила у Богдана, когда он уезжает. Надо хотя бы сейчас это узнать и спросить, как можно забрать колье.

Достаю телефон - и лишь тогда осознаю: да ведь Богдан не оставил мне номера! И книги не подписал - они тоже остались у него. Неужели придётся возвращаться в гостиницу?

Смотрю на себя в зеркало. Вид ужасный: тушь размазалась, прическа в полном беспорядке.

Вздохнув, смываю макияж. Распускаю волосы, а потом собираю их в хвост. Пью чай и снова беру телефон - хочу вызвать такси, но теперь, когда снегопад еще больше усилился, это сделать не так и просто: приходит несколько отказов.

После пяти безуспешных попыток решаю идти в «Плазу» пешком.

Дорога занимает около часа - я промокла и очень устала, к тому же чувствую неловкость, но не возвращаться же назад?

Заставляю себя подняться на пятый этаж и снова постучать в дверь пятьсот восьмого номера.

В этот раз сразу никто не открывает. Неужели Богдан ушел? Чувствую отчаяние и еще большую неловкость.

Снова стучу, и вдруг…

- Минуточку!

Дыхание перехватывает. Голос за дверью - женский, и принадлежит он…

Начинаю пятиться в сторону лестницы, но убежать не успеваю: дверь открывается.

На пороге пятьсот восьмого номера стоит Альфия Уварова.

Весь ее вид - и распущенные волосы, и раскрасневшиеся щеки, и белая простыня вместо платья, - не оставляют сомнений в том, что произошло.

- Я... я… я… - голос осип и не желает подчиняться. - Я здесь… книги забыла… и колье.

- Да-да, я знаю, Богдан рассказал. - Может, Уварова и удивлена, но виду не подаёт. У нее даже хватает выдержки мне улыбнуться. - Проходи. Он сейчас в душе, но я знаю, где твоё колье. Сейчас принесу.

Вхожу в гостиную: сейчас всё здесь кажется другим. Еще более ужасным, чем раньше. Бутылка шампанского уже открыта. Рядом лежит надкусанное яблоко. Сколько времени прошло с тех пор, как я отсюда ушла - чуть больше двух часов? И за это время он… они…

- Давай я тебе его одену.

Я вздрагиваю - так внезапно Альфия появляется за спиной.

Понимаю, что теперь всё точно разбито вдребезги, но почему-то не в силахпросто такуйти. Позволяю снять с себя пальто и усадить на стул.

Наклонившись, Уварова осторожно поправляет мои волосы и одевает колье.

А потом вдруг целует меня в висок и говорит шепотом на ухо:

- Тебе идет, Сонюшка.

Я не могу пошевелиться.

Она обходит стул, присаживается передо мной на корточки и берет мои руки в свои. Простыня немного сползает, обнажив татуировку на груди - маленькую стрекозу. Никогда бы не подумала, что у Альфии есть татуировка.

- Оставила как воспоминание о бурной молодости, - проследив за моим взглядом, сообщает она.

Я молчу. Убираю руки и прячу их за спиной.

- Ты сердишься на меня? Не сердись.

От нее пахнет чем-то сладким. Запах Богдана.

- Вы тоже сегодня глазное дно проверяли?

- Что?

- Были у врача… вместе с ним?

- Ты о чём?

- Ваши глаза.

- А-а-ах… ну да. Можно и так сказать, - Альфия отвечает с непонятным смешком. А потом вдруг добавляет: - У меня просто сегодня день рождения. И вот… решили отметить.

- Поздравляю.

- Спасибо! Хочешь шампанского?

- Нет, спасибо, я…

Договорить не успеваю - снова раздается стук в дверь. Альфия поднимается с корточек:

- Это, наверное, обслуживание номеров. Мы еще еды заказали. Можешь открыть, Сонюшка? А то я всё же не совсем одета.

Кивнув, подхожу к двери. Открываю ее - и меня ждёт новое потрясение: на пороге стоит Марк Майер.

- Хотел узнать, какого чёрта у тебя со вчерашнего вечера выключен телефон, но теперь вижу, что это вопрос риторический, - вид у Майера очень сердитый.

Застываю от изумления. В голове скачут обрывки мыслей - он меня искал? зачем? - но потом понимаю: Марк говорит не со мной, а с Богданом, который уже появился в гостиной. Даже одеться как следует не успел - вышел из душа без майки, с влажным полотенцем на плечах. Однако на недовольство Майера откликается с улыбкой:

- Я тоже очень рад тебя видеть!

- По-твоему, это смешно? - Майер заходит в гостиную. Прижимаюсь к стене, но в мою сторону он даже не смотрит. - Знаешь, что сейчас на трассе творится? А в городе? Я больше двух часов добирался.

- Но это ведь того стоило? Только посмотри, какой здесь «цветник»!

- Вижу. Теперь ты уже всех моих сотрудниц пере…

- Пересоблазнил? - с усмешкой перебивает Богдан. - Нет, Марк, пока еще не всех. Например, София никак не соблазняется, - он с громким смешком кивает в мою сторону и лишь потом обращается ко мне: - Привет, София! Я счастлив, что ты вернулась.

У Альфии тоже вырывается смешок.

Чувствую, как кровь приливает к лицу и шее.

Майер приближается к Богдану и пристально смотрит ему в лицо.

- Так. Всё понятно.

- Что понятно? И вообще - что случилось, к чему такой шум?

- Твоя София… - начинает объяснять Майер, но договорить Богдан ему не даёт. Внезапно став серьезным, он кивает в сторону лестницы: - Погоди-погоди. Давай лучше наверху поговорим.

Как только они уходят, Альфия прикладывает палец к губам и лукаво улыбается:

- Т-с-с… Не волнуйся, Сонюшка, сейчас узнаем, что у них там за секреты.

Вид у нее радостно-возбужденный: глаза блестят, на лбу выступили капельки пота - похоже, всё это кажется ей забавным. Встав на цыпочки, она крадется по лестнице, но вскоре возвращается с разочарованным видом.

- Так нечестно! Говорят по-немецки, ничего не понять. Ясно только, что Майер из-за чего-то злится. Ну да ладно, наверное, какие-то мужские дела, скукотища, - зевнув, она вдруг ложится на диван и выгибает спину. Ткань простыни натягивается, облепляя обнаженное тело.

Отворачиваюсь и начинаю рассматривать пейзажи на стене - безвкусицу в деревянных позолоченных рамах.

- Вот сколько можно ждать еду, а? Из Парижа этот ужин везут, что ли? Знаешь, я ужасно голодная и решила, что сегодня буду есть всё, что захочу. Вот абсолютно всё, даже шоколад, даже…

Её откровения прерывает громкий стук.

- Неужели! - подскочив с дивана, Уварова бросается открывать дверь - видимо, простыня вместо платья ее больше не смущает.

Я подхожу к окну.

Слышу, как за спиной звонко и весело гремит посуда.

- Спасибо, дальше мы сами, - сообщает кому-то Альфия.

Дверь закрывается, и Уварова обращается ко мне:

- Сонь, смотри. Правда, я классно придумала? Думаю, в этом что-то есть.

Развернувшись, вижу, что она расставляет закуски прямо на полу. Точнее, на шкуре рядом с диваном.

Смотрю на сплющенные вяленые томаты, на розовые завитки креветок, на карпаччо с белыми прожилками, - и с удивлением осознаю: все мечты разрушены до основания, а в сердце пульсирует пугающая пустота. Внутри словно задернули глухие шторы.

- Слушай, да ты затейница!

Я и не заметила, как Богдан с Марком вернулись в гостиную. Богдан даже успел надеть майку.

- Нравится, да? - живо откликается Уварова. - Сейчас будем ужинать. Марк, ты ведь останешься? У меня, между прочим, сегодня день рождения.

- Я знаю. Ты всю неделю об этом говорила - как минимум, раз двести.

- Так ты останешься?

- Ну да. Поем, пожалуй.

Кажется, они с Богданом уладили свои «мужские дела», потому что вид у Майера уже не такой мрачный.

- Спасибо, дорогой, я очень рада. А Софию мы и спрашивать не будем. Правда, Богдан?

- Ага, - Богдан присаживается на край шкуры и жестом приглашает присоединиться: - Иди сюда, София.

- Простите, - еле слышно бормочу я, - но мне нужно идти.

- Ну куда ты сейчас пойдешь? - Альфия взмахивает руками. - На улице - кошмарная метель, а у нас тут тепло и замечательно. Нет уж, мы тебя не отпустим, даже если придется связать.

При слове «связать» я вспыхиваю и украдкой смотрю на Майера, но он по-прежнему делает вид, что меня в этой гостиной нет.

- А одеться ты, случайно, не хочешь? - обращается он к Уваровой.

- Мне и так хорошо. Или тебя что-то смущает?

- Я уже не в том возрасте, чтобы смущаться.

- Вот и чудесно. Значит, давайте ужинать, а потом я придумала кое-что интересное.

- С нетерпением жду «интересного», - Богдан с улыбкой смотрит на Уварову.

После того, как мы поужинали (правда, я лишьделала вид, что ела), Альфия взяла надкусанное яблоко и улеглась на шкуру, положив голову на колени Марка и закинув ноги на колени Богдана.

- Ага. Думаю развлечь вас рассказами о своей жизни. Вот, например, - знаете, какой день рождения запомнился мне больше всего? Сейчас расскажу.

Рука Марка скользит по ее волосам. Я сижу напротив с равнодушным видом: спина прямая, ноги поджаты под себя. Не хочу показывать, что происходящее меня задевает.

- Значит, исполнилось мне тогда десять, - продолжает Уварова. - Мы с братом бесились и зачем-то выбежали во двор. Погода стояла тёплая, не то что теперь, на мне - только майка и шорты. И вдруг я споткнулась, упала и напоролась на железный штырь. Ох, и кровищи было! Весь двор залила. А на бедре до сих пор шрам остался, сейчас покажу, - она начинает медленно приподнимать простынь.

- Всё это, конечно, очень интересно, но я, пожалуй, поеду, - с усмешкой говорит Марк.

- Ой, ладно, про кровищу больше не буду, обещаю! Сейчас что-нибудь веселое расскажу, подожди, - Уварова сразу забывает про шрам. В задумчивости смотрит на яблоко. - Да, точно! Слушайте историю про яблоки. Был, значит, у бабушки с дедушкой яблоневый сад. И у их соседа, дяди Паши, тоже. Мои друзья решили соседский сад обнести. Ну, просто дядя Паша со всеми ругался, детей так вообще ненавидел, вот и решили ему отомстить. И… в общем, там один мальчик, он мне нравился… уговорил и меня на эту авантюру. Залезли мы, значит, к соседу в сад, только он нас застукал. И все успели убежать, а я не успела. Поймал он меня и привел к бабушке, и она в тот вечер заставила сто-о-олько яблок съесть! Кажется, меня потом несколько дней яблоками тошнило, я на них еще долго смотреть не могла, - Альфия вдруг приподнимается и сует яблоко мне в руки: - Но это - очень вкусное, попробуй, Сонюшка! - а затем обращается к Марку:

- Марк, поцелуй меня.

- С чего бы? - Майер отвечает невозмутимо и равнодушно, словно такой неожиданный переход его совсем не удивил.

- С того, что у меня день рождения. Хочу поцелуй в подарок.

- А-а-а… ладно, - он наклоняется и слегка касается губами ее волос.

- Нет, не так!

- Значит, нужно было правильно формулировать желание.

- Ну Ма-а-а-арк…

- Что?

- Поцелуй меня по-настоящему!

- Нет.

- Сложно тебе, что ли?

- Ты даже не представляешь, до какой степени.

- Но почему?

- При мысли о том, что недавно было у тебя во рту… нет, Аля, извини. Это определенно выше моих сил.

У Богдана вырывается смешок, у Альфии тоже.

Я смотрю на яблоко. Повертев его в руках, незаметно засовываю под кресло.

- Хорошо, - Уварова как-то слишком быстро смиряется с поражением. Чувствую подвох, и это чувство меня не обманывает: - Тогда поцелуй Софию, она-то уж точно приличная девушка.

- Подтверждаю! - Богдан взмахивает руками. - Мы с ней даже не целовались! Да она даже пощупать себя ни разу не да…

Хочется закатиться под кресло вслед за яблоком.

- Пожалуйста, избавьте меня от этих подробностей, мне они совершенно не интересны, - сердито перебивает его Марк. - И целовать я никого не собираюсь.

Альфия хитро улыбается, а потом вдруг снова обращается ко мне:

- София, скажи, а ты представляла… ну, к примеру, старинный замок… большая комната с настоящим камином... в камине потрескивают дрова, а ты лежишь на мягкой шкуре, и на тебе ничего нет, а рядом - двое красивых мужчин… Признавайся, думала когда-нибудь о таком?

- Знаете, я… - резко поднимаюсь на ноги. Голова кружится - чтобы удержаться, хватаюсь за подлокотник кресла. - Мне пора.

- Совсем с ума сошла такое спрашивать? Зачем девочку пугаешь? - фальшиво строгим голосом говорит Богдан. - София, пожалуйста, не обращай на нее внимания, она просто шутит.

- Я шучу, шучу, - со смешком отзывается Альфия и умоляюще прижимает руки к груди. - София, вот чем угодно клянусь - пошутила. Ну не смогла удержаться, просто ты такая лапушка, когда смущаешься! Марк, правда же, она лапушка?

- Всего вам хорошего, - я направляюсь к двери.

Богдан вскакивает на ноги и бросается за мной. Хватает меня за локоть.

- София, пожалуйста, останься!

- Не могу.

- Хочешь меня бросить? Но почему?

- Потому что настоящая любовь - это отказ от обладания, - внезапно раздается за спиной язвительный голос Майера.

Внутри всё переворачивается.

- София, останься! - настойчиво повторяет Богдан.

- Ладно. Останусь, - говорю громко, чтобы Майер услышал. - Только налейте шампанского - выпью за здоровье именинницы. Кажется, «именинница», это когда день ангела, а не день рождения. Впрочем, не важно.

- Ну вот, совсем другое дело! - Богдан идёт к столику, на котором стоит бутылка шампанского.

Майер вдруг тоже поднимается с места.

- Не надо! Ты разве не видишь, что она не в себе? Пусть едет домой, - он говорит еле слышно, но я все равно различаю каждое слово.

Интересно, с чего это он вдруг раскомандовался?

Богдан поворачивается ко мне:

- София, с тобой всё в порядке?

- Да, в порядке. Чувствую себя отлично, - я подхожу к нему, - наливайте.

- Вот видишь, Марк, всё отлично, - Богдан наливает полный фужер и протягивает мне.

Майер хмурится и отходит к окну. Я смотрю на Альфию:

- Желаю вам крепкого здоровья.

- Спасибо, Сонюшка! - она весело подмигивает в ответ.

Беру фужер и залпом выпиваю шампанское. Присаживаюсь в кресло.

- Еще что-нибудь хочется, София?

- Нет. - Закрываю глаза. - Или да. - Открываю глаза, встаю с кресла и направляюсь к окну. Хочется сказать Майеру что-нибудь обидное.

Но стоит открыть рот: - Между прочим, у вас не было и нет никакого права… - как язык становится жутко неповоротливым. Голова кружится еще сильнее, перед глазами всё плывёт.

Хватаюсь за подоконник. Майер подхватывает меня за талию.

- Вот какого чёрта, а? Что я говорил? - его сердитый голос слышу словно издалека.

- Я, наверное, просто устала… надо бы поспать… совсем немножко… только, Марк, пожалуйста, не бросай меня… - бормочу я и прижимаюсь к его плечу...

Шею и плечи ломит, сдавливает грудь. Открываю глаза и понимаю, что нахожусь в незнакомом месте, а рядом со мной - закинув на меня руку, - спит Марк Майер.

От страха всё внутри холодеет.

Пытаюсь освободиться. Начинаю задыхаться.

Марк сразу просыпается: слегка приподнимается на локтях и смотрит на меня.

Воспоминания возвращаются вспышками: гостиница, вечеринка, шампанское…

Гостиница! Мы всё еще в номере. Лежим на ужасном диване с жаккардовой обивкой. Кажется, я даже помню, как Майер укладывал меня на этот диван. Богдан о чём-то спрашивал, Альфия предлагала отнести наверх, я хотела возразить и не могла. Потом, ночью, несколько раз просыпалась, но тут же засыпала, так и не осознав, что происходит.

А сейчас… сейчас понимаю, что нужно немедленно подняться и уйти, только не могу.

Марк молчит, продолжая пристально на меня смотреть, и вдруг - совершенно неожиданно - я чувствую, как страх и бессилие сменяются непонятным волнением.

Так не смотрят на человека, которого ненавидят. Но что я вижу в этом взгляде? Отчаяние? Растерянность? Сожаление? Безнадёжность?

Волнение нарастает, смешивается со стыдом и необъяснимой, почти болезненной, тоской. Почему-то кажется, будто всё, что происходило в моей жизни до этого, было фальшивым и неправильным, зато теперь я обреланастоящее. То, что ни в коем случае не должна упустить.

Больше нет желания бежать. Хочется прижаться к Марку, запустить руки в его волосы, и…

Словно прочитав мои мысли, он наклоняется и проводит подушечками пальцев по щеке… по мочке уха… по шее…

- Ох, - рвано выдыхаю я и вцепляюсь ему в плечо. Смотрю, как его губы медленно приближаются к моим. Закрываю глаза, и…

Это совсем не похоже на то, что было между нами в Амстердаме. Больше не схватка, не борьба: Марк целует меня нежно, но настойчиво, словно приобрел надо мной власть. А я отвечаю - так, словно с этим смирилась.

Чувствую, как его пальцы касаются моего бедра, скользят под платье… От прикосновений приятно покалывает кожу. Непроизвольно выгибаюсь, прижимаясь к нему, а он… он вдруг отталкивает меня и резко поднимается с дивана.

- Поверить не могу! - на лице появляется злая, презрительная усмешка. - Невероятно! Казалось, падать уже некуда, однако ты не перестаешь меня удивлять.

Хлопаю ресницами, растерянно поправляя платье, и молчу. Не могу прийти в себя - до сих пор ощущаю его прикосновения.

Но какая же я дура! Только мне могло померещитьсянастоящеетам, где его и близко не было.

Моё молчание злит Марка еще сильнее.

- Ну что? Что ты на меня так смотришь?

Поднимаюсь с дивана.

- Я н-не… не понимаю, в чем вы меня обвиняете.

- Обвиняю? Ну что ты. Просто поражаюсь твоему лицемерию и распущенности.

- Почему это я распущенная? - голос дрожит от возмущения.

- А как еще такое поведение назвать? Хочешь его, - он кивает в сторону лестницы, - но позволяешь мне засунуть руку тебе под платье. Продолжай в том же духе и навсегда останешься для мужчин одноразовой дешевкой.

- Да вы… да я… я… не знаю, что вы подразумеваете под «хочешь», но если что-то пошлое, так это вы - распущенный! Да, я приехала в гостиницу, и что? Спать с ним я не собиралась!

- Конечно! Вчера - не собиралась, для этого ты слишком продуманная. И оделась не для свидания - платье с длинными рукавами, колготки вместо чулок, самое обычное белье…

Я вспыхиваю - когда он успел рассмотреть мое белье? - а он продолжает:

- Только, знаешь ли, важны не только действия, но и намерения. И дураку понятно, что ты планировала «ломаться» до победного. Представляла, что он сойдет с ума от такой недостижимой красоты и женится? Только вот вышло иначе - тебе очень быстро нашли замену. Естественно, ты разозлилась - как можно такую принцессу оставить не у дел! И со злости переключилась на меня.

- Но это неправда! Всё было не так!

- Неужели? А как было, София? Давай-ка, расскажи… Это кто-то другой вцепился в меня вчера и показательно утянул на этот диван? Кто-то другой целовался со мной этим утром?

Меня распирает от несправедливости обвинений, но я понимаю - что-то объяснять сейчас бесполезно, поэтому просто сердито взмахиваю рукой.

- Вот именно. Возразить тут нечего.

- Есть! Только вы не поймете.

- Я все прекрасно понимаю, София. Даже больше, чем ты можешь себе представить. И знаешь что? - он прикладывает ладонь к шее, - меня тошнит от твоего лицемерия и от этих дешевых игр! Играй с кем-нибудь другим, а ко мне больше не приближайся, поняла? Никогда!

Ответить не успеваю - он разворачивается и быстро выходит из номера. В ярости хватаю из вазы апельсин и запускаю им в дверь, которая уже успела захлопнуться. Чувствую, как по щекам катятся слезы.

Странно. Очень странно.

В этом человеке я ненавидела всё. Взгляд, движения, манера разговаривать, - абсолютно всё в нем было невыносимым. Меня раздражало то, как он ходил по кабинету, как водил машину, как сидел в кресле и стучал пальцами по столу. То, как высокомерно кивал, небрежно смотрел на часы, поправлял галстук.

То, как он хмурился. То, как умел улыбаться.

Хотя мне он не улыбался никогда. Я даже не знаю, что было хуже - когда он пристально смотрел на меня, слегка прищурив глаза, или когда вел себя так, будто я - пустое место. Когда его язвительные замечания ранили сердце или когда оно стало нечувствительным к ним. Только конец боли не означает конец ненависти, вовсе нет. Ни на минуту, ни на секунду я не переставала ненавидеть этого человека и мечтать, чтобы он поскорее исчез из моей жизни.

Тогда почему мне сейчас так плохо?

Ноги слабеют. Покачнувшись, с трудом дохожу до дивана. Присаживаюсь, закрываю лицо руками... и вдруг слышу смешок.

Поворачиваю голову - у камина стоит Уварова. С улыбкой смотрит на меня. Уже не в простыне, но - вот удивительно! - и не в обычном элегантном наряде. На ней - бесформенное вязаное платье с двумя кармашками. Без макияжа и в этом платье она выглядит совершенно беззащитной, даже немного растерянной, но я знаю, что больше не могу доверять ни своим глазам, ни своим чувствам. Как и не могу оставаться вежливой с теми, кто меня задевает.

- Смешно вам, да?

- Ох, Сонюшка! - она подходит и присаживается рядом, продолжая улыбаться. - Я понимаю, как выглядит мое поведение со стороны, и ты имеешь полное право сердиться, но... прости, не могу сдержаться. То, что я сейчас видела, это же было… ахахах, как будто ссора семейной пары! Ревнивый муж пытается уличить жену в измене, она оправдывается…

- Что за глупости!

- Это не глупости. Мне еще вчера ваше поведение показалось странным, я специально вас провоцировала. Теперь очевидно, что вы влюблены.

- Нет! - от злости топаю ногой.

- А у меня есть доказательство, которое красноречивее слов, - Альфия достает из кармашка телефон. - Знаешь, проснулась я сегодня рано. Спустилась сюда и увидела вот такую картину, - включив телефон, она показывает фото. - Не удержалась и сфотографировала. Ну чем не влюбленная парочка?

Увиденное шокирует: на фотографии Майер обнимает меня за талию, я прижимаюсь щекой к его плечу, и мы оба улыбаемся во сне.

- Не фото - загляденье! - комментирует Альфия и снова усмехается. Но мне совсем не смешно.

- Удалите немедленно!

- Даже не подумаю! Еще и Марку перешлю.

- Я в него не влюблена! - упрямо повторяю я. - И вообще, он ужасный человек! Слышали, что он наговорил? Как обозвал меня дешевкой?

- Так это ж всё от ревности, Сонюшка. Ты поехала в гостиницу к другому мужчине - ну кому такое понравится? Уязвленное мужское самолюбие, знаешь ли…

- А какое, интересно, он имеет право меня ревновать или в чем-то обвинять? Может, он мне замуж предлагал? Правильно, не предлагал. Единственное, что предложил - перейти в другую редакцию - подальше от него.

- Боже мой, какие мужчины всё-таки болваны! - Альфия выключает телефон и снова кладет его в кармашек. - Но мне кажется, Марк уже и сам запутался. Он действительно не в состоянии предложить тебе что-то серьезное, и сам же от этого страдает. Понимаешь, София, ну не может взрослый человек вдруг взять и полностью измениться. Однако выход есть. Если Марк тебе сильно нравится, если ты хочешь быть с ним - хоть какое-то время, тогда… ты можешь измениться сама. Дать ему то, что он хочет, ничего не требуя взамен.

- Я не могу измениться.

- Можешь. Я же смогла. Или ты думаешь, я всегда была такой? Нет, Сонюшка, в шестнадцать я тоже мечтала о большой и светлой любви, о единственном мужчине. Но мечты и реальность…

- Странно. Сначала вы предупреждали, чтоб я не связывалась с этим человеком, а сейчас…

- И сейчас не уговариваю связываться. Но после того, что я увидела и услышала этим утром, мне почему-то кажется, у вас есть шанс на… настоящее. Конечно, всё по-прежнему очень рискованно, однако я бы на твоем месте побежала б сейчас за ним и успокоила, чтоб он на эмоциях не натворил глупостей. Только ведь ты не побежишь?

- Ни за что не побегу!

- Эх! - вздохнув, Альфия наклоняется ближе и осторожно поправляет мои волосы. От нее пахнет мятными леденцами. - Что теперь собираешься делать?

- Увольняться, конечно, - я смотрю прямо перед собой. - После всего… сами понимаете, оставаться на этой работе… слишком…

Слово «унизительно» вслух произнести не решаюсь, хотя это именно то, что я чувствую.

- А как насчет иллюстратора? - Альфия откидывается на спинку дивана. - Мне кажется, не такая уж и плохая идея.

- Нет, в издательстве я не останусь.

- Ну зачем же в издательстве? Ты можешь начать работать на себя. Сделаешь себе имя, начнешь выставлять работы на аукционе. Еще и очередь выстроится. Хочешь, найду тебе первых заказчиков? У меня ведь много знакомых. Сделаем тебе сайт…

- Спасибо, но не надо.

- Ты всё-таки сердишься на меня? Только не говори, что из-за Богдана. Ясно ведь - он тебе не нужен.

- А кому нужен? Вам?

- И мне не нужен. Думала, говорить тебе или нет, и… пожалуй, скажу. Он женат, София.

- Что? - я едва не падаю с дивана. - Ну, нет. Этого не может быть.

- Я и сама только утром узнала. Подняла его джинсы с пола, а оттуда выпало кольцо. Вот, смотри.

Она достает из кармана обручальное кольцо и протягивает мне.

- Я всё хорошо рассмотрела, там написано: «Богдан и София, вместе навсегда», но почему-то по-английски. Наверное, та самая София, о которой говорил Марк. Жена Богдана. Которая вчера его обыскалась.

- Нет, нет, нет! - повторяю как заведенная и начинаю нервно смеяться. - Говорю вам, этого точно не может быть!

- Но почему не может? И с чего ты так разволновалась? Всё равно ты не влюблена в него как в мужчину.

Я подскакиваю с дивана и взмахиваю руками.

- Но я не могла так ошибаться! Понимаете, не могла! Он, возможно, не идеален, но уж точно не женат! Я ведь читала его книги!

- Сонь, а ты знаешь, что у меня ученая степень по направлению «Теория и история русской литературы»? Я уже говорила, но повторюсь: писатели в жизни и в книгах - зачастую разные люди. Вот тот же Чехов - кажется, уж какой интеллигент! А ведь почти не вылезал из борделей.

- Да при чем тут Чехов, при чем тут бордели? - я подбегаю к камину, вываливаю из пакета книги, беру одну из них и трясу ею в воздухе. - Это писал одинокий человек! Одинокий, понимаете? Такой же одинокий, как и я! И я не могла так ошибаться!

- Значит, могла.

В отчаянии бросаю книгу на пол. Хватаю пальто и сумку.

- Сонь, ну куда ты собралась? Я всё понимаю, но сейчас тебе надо успокоиться. Давай хотя бы позавтракаем! Богдан спит как убитый, думаю, еще долго будет спать. - Нет, извините. Мне срочно нужно уйти. - Ох. Ладно, как скажешь. Но хотя бы позвони, когда доберешься домой. Вызвать тебе такси? - Не нужно, я сама вызову. - Тогда запиши мой номер. Вбив в телефон номер мобильного Уваровой, прощаюсь с ней и выхожу из гостиницы.

На улицах снежно и пустынно. Свинцовое небо касается макушки, заледеневшие сугробы хрустят под ногами, морозный воздух тоже хрустит, и теперь я знаю: именно так хрустят разбитые мечты. Словно насмешка судьбы, перед глазами возникает рекламный билборд: «Sometimes all we have is our dreams»* Наверное, каждый хоть раз в жизни теряет мечту. И каждый переживает эту потерю по-своему. Как переживу ее я? Щеки снова становятся мокрыми от слез. Одна. Теперь уж точно совсем одна... Начинать жизнь заново…

Зачем-то смотрю наверх - и вдруг, в бледном просвете неба, замечаю солнечный луч. Хилый и тусклый, неожиданно он разрастается, рассеивая мрачный сумрак утра. Становится светлее, словно в пыльной комнате раздвинули глухие шторы. Медленно шагаю по искрящейся дорожке, и внезапно приходит уверенность, что когда-нибудь всё наладится. Еще не знаю как, но я обязательно обрету свое счастье. Надо только пережить этот безнадежно-снежный день.

_________

*Иногда всё, что у нас есть, - это наши мечты.

__________

ПРИМЕЧАНИЕ: книга, которая София пишет для Марка: "Теория ракушек".

Она вышла отдельной повестью, которую можно найти на моей странице. Книга стала финалистом конкурса "Любовь между строк" в номинации "Лучший молодежный роман" и получила высокую оценку жюри.

Конец