То, без чего живу

Глава 1

То, без чего живу

Моей маме и ее подруге.

В квартиру заходит моя старшая дочь - Рита: мокрая (на улице идет дождь), в джинсах, в толстовке без капюшона, с сумкой в одной руке и коробкой печенья “Choco Pie” в другой. Прямо американский подросток из кино.

Я у нее спрашиваю что-то посредственное, то же, что и всегда, она опять нехотя мне отвечает. Заходит в ванну, снимает толстовку, а под ней зеленая футболка с надписью "Barcelona".

- Это та, что тебе Аня подарила? - спрашиваю я.

- Да, - отвечает дочь, снимая заколки с волос. - Ты за кого: за Барселону или за Мадрид Реал?

- Я? Я за киевский "Динамо".

Я ушла из коридора на кухню. Скоро должен был вернуться муж с младшими детьми, надо было дорезать овощи для салата.

Дочь сказала мне вслед:

- Ой, ну сейчас-то про Киев говорить не надо.

- А мне все равно, - говорила я, уже взяв руки нож для овощей. Рита ушла в свою комнату, не слушая. - Я из страны, где все были равны и где все республики дружили.

Теперь от этого ничего не осталось. Мое прошлое кажется мне фильмом, жизнью другого человека. Мое блистательное прошлое, в котором было все: семья, вера, любовь, планы на будущее. А сейчас… семья? Той, которая была, нет: мама умерла через два месяца после моих вторых родов. Я почувствовала себя преданной: почему она не осталась помочь мне со вторым ребенком, тем более с мальчиком? Неужели “мама” это не что-то вечное? Мой сын, Егор, не помнит бабушку. Отец умер, когда Егору было 5 лет. Рите было 13. Вера? Ее нет ни вокруг, ни внутри меня самой. Любовь? Любовь…

Я вышла замуж за друга. Другой возможности бы не было, да и Рите нужен был отец.

Рита была от другого. От моей первой и единственной любви. От Саши Аверченкова. Да, от Саши... Саша. Он лучше всех разбирался в литературе и истории. И кроме русского он знал немецкий и английский. Окончил филологический факультет с отличием у нас в городе. У Саши был такой голос... Он не оратор, он бы не смог громогласно взывать толпы к мировой революции; но его тембр, хорошая дикция и мягкость, свойственная уверенным и внутренне состоявшимся людям... Сашу можно было слушать бесконечно, он будто вводил в гипноз своим голосом. И своими знаниями. Никто так не горел культурой и искусством. Меня восхищал его внутренний огонь. Но Саша поразил меня не сразу: мы встречались в 17 лет, но тогда он мне просто нравился, а полюбила я его в 20. Тогда он уже был на 2 курсе, его хвалили преподаватели, да и он сам стал уверенней: в школе он не так часто говорил о своих увлечениях. И вот на одной из встреч второкурсников Саша анализировал “Илиаду” и “Одиссею”. Никогда бы не подумала, что мне будет интересно слушать про Богов и героев Греции. Но в тот вечер я ловила каждое его слово, забыв обо всем вокруг. И вдруг странная мысль - я хочу от него ребенка. “Я хочу, чтобы у меня был ребенок от него”.

Именно с Сашей я делала все первый раз: обнималась, целовалась и все остальное... Саша любил меня. Очень любил. Было за что любить, наверное. Помню, мы уже жили в Москве, я вернулась с работы, сил нет, прям в одежде на кровать легла, так и заснула, только пальто сняла. Просыпаюсь: телефон звонит (еще старый, городской, орёт на всю квартиру), я даже голову не поднимаю, только взгляд бросаю на часы - 21:44. В такое время только родственники звонят. Ох... вставать не хочется. И только я собралась, слышу шаги и трубку снимают. Сашин голос: "Да?.. Нет, Лену не могу... Нет. Лена отдыхает... уже который час, человек с работы... отдыхает". Кладет трубку. Лежу, думаю: “Сейчас он сюда придет спать, а я на всю кровать развалилась”. Я подвинулась и заснула. Утром встаю, выхожу на кухню, а там матрас надувной. Саша сидит за столом, завтракает, и для меня чашка с чаем стоит и бутерброды намазаны. Но мне от этого матраса как-то неудобно стало.

- Мы не вместе теперь что-ли? - спрашиваю и стою, прислонившись к косяку.

- Почему? - Саша смотрит на меня, я бросаю взгляд на матрас. - А! Ты спала уже. Не тревожить же человека. Все хорошо, - он очень естественно это сказал, как-то по-доброму.

В этом поступке весь Саша: он пожертвует своим комфортом, лишь бы не беспокоить другого. Я даже расстроилась тогда. Сейчас вспоминаю и думаю, чем же я заслужила то, чтобы меня не тревожили. В то утро Саша нашёл в одной из своих книг японскую открытку: на ней женщина отрезает подол кимоно, на котором спит кошка. Поэтому во время завтрака он говорил о Японии, об уважении к чужой жизни, о современной японской литературе и ватакуси-сёсэцу.

Саша уже в университете стал больше любить литературу, читал больше художественную литературу, иногда даже научную. После школы он не читал исторические труды и философию, только если Декарта или Платона, редко говорил о политике. То есть как: появилась граница - он говорил о всей Мировой истории, а об отечественной только до Александра III. Странно было при бурном обсуждении видеть Сашу безмолвным.

Саша считал, что только культура делает из животного человека. Поэтому он ценил религию (как часть культуры), внутренне негодовал против ее запрета. До развала Союза об этом знали только самые близкие его друзья. Идеология СССР основана на научном коммунизме, а он не терпел религию, которая оправдывала господство элит и рабство народов. Саша верил, что коммунизм - высшая стадия развития общества, и, как он сам говорил, ради торжества правды и равенства он был согласен пожертвовать религией.

Но коммунизма не случилось. Не осталось даже социализма. Наверное, большинству из нашего поколения это не было нужно: им нужен был Макдональдс, фотоаппараты Sony и прочее, что считалось “окном в большой мир”. За пару месяцев до рождения Риты Саша подарил мне фотоаппарат Sony, говорил, что будем фотографировать нашу дочь и себя, объездим весь мир с этой камерой. Но я помню, как Саша радовался "Смене-8М", которую ему отдал его двоюродный брат. Без слов. Чистые эмоции и блеск в глазах.

- А как мой отец относился к фашизму? - спросила Рита утром 9 мая.

- Саша? Он мне кажется, лучше всех понимал, что хуже эгоизма нет ничего, а фашизм его совершенное проявление. Поэтому он всегда плакал на 9 мая.

- А расскажи про свое коммунистическое прошлое. Ты верила в мировую революцию?

- Я об этом как-то не думала. Мы просто жили в своем закрытом государстве.

- То есть "Капитал" ты не читала?

- Нет, - ответила я, вспоминая, где лежит старый том Маркса.

- И Ленинские труды тоже?

- Твой отец читал. И я читала. Мы вместе в библиотеке сидели, брали себе домой - читали. Но там же все так написано, что мне, ребенку, было непонятно. В моем представлении было, что я вырасту, и у меня будет собственная коммуна. Как у... Макаренко. Только на современный лад.

- А когда развалилось? - уже без особого интереса уточнила Рита.

- У меня тогда в голове что-то неправильное произошло. Я разочаровалась так... у меня прям ступор был. Я просто... Не знаешь, куда идти.

- А тебе сколько лет тогда было?

- Я еще в школе тогда училась. Просто... Когда тебе говорят, что все, во что ты верила...

- А во что ты верила? - с усмешкой перебила меня Рита.

- В Союз. В коммунизм.

- В коммунизм как в мировую революцию или в отдельно взятой стране?

- В наш, в социалистический. В то, что довести можно это все до коммунизма. Коммунизм - это же не утопия.

- Но ты говоришь только про Союз. Коммунизм невозможен в отдельно взятой стране.

- Так я потом хотела довести это до мирового масштаба.

Я вспомнила, как мы на прошлой неделе ссорились с мужем. Изначально он просто рассказывал, что какой-то иностранный поставщик прекратил сотрудничество с его компанией. Замену материалу, который поставляли, найти сложно. Я сказала, что в Союзе все было импортозаменяемое. Муж начал кричать: “Тебе легко сидеть, вспоминать прошлое, не ты же деньги в дом приносишь?” Влезла Рита, спросила, считаю ли я, что раньше было лучше. Я, не особо задумываясь, ответила положительно. Она, девочка, сдающая экзамен по истории, начала говорить: “Да? А что тебе нравится: Гражданская война и ее последствия 20-ых годов? Голод и репрессии 30-ых? Отечественная война и голод 40-ых?” Я начала на нее кричать. Вечно она умничает не там, где нужно. Все сейчас такие умные.

Да Сашка в ее возрасте тоже был таким.

- Я вообще не оправдываю Советский Союз, - продолжила я. - Я думаю, что из любой системы надо брать хорошее, и вкладывать это в развитие. Просто на тот момент для меня мир не то, что остановился, а как будто я оказалась за стеклом.

- А для остальных? Для друзей там...

- Мы это особо ни с кем не обсуждали. С Сашей, с твоим отцом... но мы даже с ним особо не говорили. У нас у обоих тогда был кризис психологический, - образовался ком в горле, я почувствовала как покраснели глаза. - В семье у меня не было такой поддержки от взрослых, какая была там. Я даже в седьмом классе общалась уже с теми, кто уже в партию шел. Не в школьную комсомольскую организацию, а городскую. Это было круто. У меня было такое в этом всем активное участие, что я в своем 6-7 классе была председателем Совета Друзей Октябрят, самый старший пионервожатый из детей К-ской области. Я в этом возрасте подписи на грамотах ставила, понимаешь? Мы встречали во Дворце пионеров делегации из других союзных стран, к нам из Индии приезжали. Ну как бы... страны Третьего мира. Вот так я жила. И ты понимаешь, как я себя чувствовала? За мной стояла куча людей - взрослых. От них шла поддержка моей активности и моего мировоззрения.

Я вспомнила май: душно в кабинете, последний урок - история. 5 минут до конца, меня вызвали отвечать. Поднимаюсь с места, встаю у доски и через открытую дверь вижу Сашку: сидит на подоконнике, свесив ноги, полубоком смотрит в окно. Какой мятеж Чехословацкого корпуса, Сергей Анатольевич? Давайте домой. Меня, вон, Сашка ждет. Мы выйдем из школы, зайдем в ларек, мороженое купим.

- Были некоторые моменты, которые не особо принимали мои сверстники. Я была очень требовательная: знать историю пионерской организации, знать съезды. Мы так жили. Мы сдавали эту историю по пионерской линии, по комсомольской линии. Нужно знать съезды, что принималось на этих съездах. Все нужно было знать. И я это требовала. В октябрята ладно, а в пионеры мы готовили детей, в комсомольцы... Я подготовилась к тому, чтоб меня приняли в комсомол. Меня приняли, но я отказалась. И это был мой протест. Зачем я буду вступать в то, что уже развалилось?

- А какой это был класс?

- Девятый или десятый. Не помню. 90-ый год, уже все. Последний год в школе. Мы тогда приходим в школу, а нам говорят: "Забудьте все, что вы учили до этого". Про историю.

У Саши прадед - воевал в Первой мировой, потом - Герой гражданской войны, его дед с бабушкой - всю войну прошли, у обоих медали, Сашины отец и мать в партии были.

Все считали Сашу умным. Смешливым, но умным. И я всегда завидовала. Даже когда мы встречались. Я очень хотела быть с ним на равных, боялась ошибиться при нем. Но все равно - “Капитал” я не читала, что Ленин писал - не понимала. В 91-ом оказалось, что это к лучшему. У Саши, кроме нашего с ним общего психологического кризиса, был нравственный кризис. А нам было всего 18 лет.

Мы переехали в Москву, и через год я забеременела. В 23. Я очень жалею, что настояла на своем, назвала дочь Маргаритой. Саша хотел назвать ее Василисой. Васей... Очень жалею. Ведь тогда бы от него осталась не только кровь, но и имя... Какая-то идея, вложенная в это имя. Дура. Дура! Какая же я была ДУРА! Господи! Зачем? Зачем я сказала ему, что нужно поехать в Петербург вести лекцию? Сам он не хотел туда ехать, Рите было всего четыре месяца, и Саша хотел остаться дома, заботиться обо мне. Но я отправила его туда, я не хотела его ограничивать, я не хотела, чтобы его возможности были съедены бытом. 27 июня 1997 года, поезд "Юность". Взрыв. Взрыв забрал пять человек, несколько были ранены, не важно... Прямо там, мгновенно... умер Саша.

Когда я встречаюсь со старыми друзьями, мы пьем, и, если начинаем говорить про Сашу, то кто-то из девчонок аккуратно спрашивает, не виню ли я себя? Я говорю, что нет. Всем говорю: мужу, родственникам, дочери. Они беспокояться, они думают, что это дело минувших дней, и я должна жить, отпустив это. Не-ет... Нет.

Мой муж - он меня любит. Или любил. Мы сейчас часто ссоримся, даже материмся при детях. Скорее всего, он уже не любит меня. С появлением наших общих детей, я перестала верить, что меня можно за что-то любить. Я стала мелочной, нервной, срываюсь на всех, даже на мою Машу. Думаю, мои младшие не часто будут мне звонить, когда вырастут.

Я так от этого устала. От Нелли, собаки мужа, вечно лающей, не знающей своего места; от Егора, который мучает мою кошку и никогда не садиться делать домашнюю работу, пока на него не наорут. И еще больше я устала от Маши, которая просто в силу возраста постоянно вопит и разбрасывает игрушки по всему дому. Я думала, что, когда вырастут, когда появятся свои дети, у меня уже не будет такого: желания подавить детскую волю, желания усмирить их надолго, если не навсегда, каким-то резким словом или действием. Но нет... это осталось, даже в отношении собственных детей...

Проживая это все изо дня в день, я, когда находится свободная минутка, смотрю на себя со стороны, и мне кажется, что это не мое вовсе. Ну нет, вы что, прикалываетесь? Я так живу? Не-ет... а потом опять плачет Маша, в дверь тарабанит Егор, и оказывается, что да - я так живу.

Я почти не зарабатываю денег и почти весь день сижу дома. Так, пару заказов в месяц, если не меньше, тысяч на 100-150. Но что эти деньги для семьи из 5 человек в Москве. Будь у меня меньше детей, только Рита, я бы все равно не смогла нас содержать.

До смерти Саши и после нее до рождения Егора я работала в фирме. Я ненавидела это. Там я перестала верить в доброту и сострадание взрослых людей. Пока был Саша, он спасал меня, его света было достаточно, чтобы очиститься. Но потом… я оказалась в нужде, у меня был маленький ребенок, и я начала работать ради денег. Исключительно ради материального. Посмотрела бы семнадцатилетняя Лена на себя тогда, да и сейчас… сейчас хуже. После рождения Егора я заявила мужу, что работать не буду, он возмущался, но тогда еще мои родители были живы, да и свекровь встала на мою сторону. Этот вопрос уладили. Но… это не так жизнь, которой я хотела жить. Я даже представить не могла, что придется несколько дней не выходить из дома, что в ушах начнет звенеть от постоянного крика детей. Это ужас.

В квартире моих родителей всегда работал телевизор, порой было слышно как ругаются соседи или орут дети во дворе или в доме. Я всегда хотела, чтобы было тихо. Сейчас у меня плачут дети, лает собака или мы с мужем ссоримся. Тихо становится только тогда, когда все засыпают. Я стараюсь вслушаться в эту тишину, насладиться ею, но усталость наваливается на меня и я засыпаю.

Только когда я жила с Сашей,в квартире было тихо. Даже когда Рита родилась. Она была спокойная, много спала.

Мне очень тяжело вспоминать первые недели жизни Риты и время, когда она была маленькой. Четыре месяца после ее рождения были лучшим временем в моей жизни. И в Сашиной тоже. Мы даже смирились и начали радоваться тому, что в начале 90-ых все сложилось так, а не иначе. У меня все еще есть фото, где Саша держит маленькую Риту в пеленках. Я снимала их на Sony. С ее рождением мы полюбили все эти новомодные американские и европейские пластинки, одежду и технику. Классно же! Наш ребенок будет расти среди такого разнообразия.

Потом… все детство Риты я фотографировала ее на Sony. Я была разбита и подавлена, а моя дочь была полна интереса к жизни. Мне так было жаль, что я не могу посмотреть на мир ее глазами, что солнце не не светит так же ярко, как и ей. Цветаева повесилась, оставив записку, что ее сыну будет еще хуже с ней. Я не могла оставить Риту. С того момента, как я узнала, что беременна, я все время мечтала увидеть, как наш с Сашей ребенок будет расти, пойдет в школу, в университет, как мы будем ходить на какие-то праздники или в цирк. В цирк! Я сама никогда не была там в детстве и очень хотела, чтобы мы всей семьей пошли туда.

Но Рита росла с матерью, в которой уже не было того энтузиазма. И мне очень стыдно. Невероятно стыдно перед ней. Я так привязалась к Саше, он до сих пор для меня неизмеримо много значит, и, когда его не стало, я сломалась. И я уже не могла дать Рите так много, как мне хотелось в самом начале.

После замужества мне не нужно было тратить деньги на аренду жилья, и мы пошли с Ритой на ВВЦ. Я купила ей воздушный шар (первый раз в ее жизни), фотографировала ее все на тот же Sony около фонтана. Еще мы катались на колесе обозрения. До рождения Егора я часто ее куда-то водила и старалась не думать о том, как бы это все было, если бы с нами был Саша. А в цирк мы так и не сходили.

Я настоящая осталась где-то в прошлом. В двадцатом веке. Когда еще можно было во что-то верить, на что-то надеяться, или хотя бы отчетливо помнить, что ты это делал. Сейчас от "веры" и "надежды" и камня на камне не осталось. Все рассыпалось, и даже пыль унесло ветром.

Когда муж отвозит младших в Подмосковье к своим родителям, мы остаёмся с Ритой одни и говорим о чем-нибудь личном, и мне каждый раз хочется ей все это сказать. Но я не решаюсь.

Смотря на нее, я вижу Сашины черты: в ее губах, глазах, мимике, движении рук. И кажется, что - вот! уже почти! я схвачусь за этот воссозданный образ и все выскажу любимому человеку, с которым у нас одна душа на двоих. Но вовремя останавливаю себя. Это не Саша, это наш с ним ребенок. Это мой ребенок. А мне не 18 и даже не 23. Мне 40 лет.

Я подумала, что могу с кем-то поделиться этим. Позвонила подруге, с которой познакомилась уже в Москве. Она на мои жалобы сказала, что я должна быть благодарна. “Твой муж принял тебя с ребенком и без денег”.

Рита очень хороший ребенок. Из-за меня, из-за своего брата она рано стала взрослой. Она многое терпит в семье, где у нее единственной другая фамилия. Отчима она называет папа (порой мне больно это слышать), но к родителям мужа они вместе не ездят. Ей уже 17 лет. С каждым годом она узнает все больше и больше, сейчас у детей есть интернет - они умнеют быстрее. У нее полно надежд и уже есть свои разочарования, очень сильные. Но в ней есть внутренний огонь. Не как у ее отца, но свой. Рита похожа на Сашу лицом и любовью к гуманитарным наукам, но в ней нет озорства, шаловливости и томного голоса - контраста, который мне понравился в Саше в мои 17 лет, в который я влюбилась в 20.

У Егора был День Рождения недавно, мы позвали к нам домой его друзей, муж кого-то пригласил. К Рите подружка пришла. Еще до гостей мы с мужем поссорились: покупали мандарины, их кто-то положил к самой батарее, и они пропали. Егор ныл: опять ему ничего не нравится, и уже никого он не хочет видеть, с ним и Маша заодно начала орать. Зашла Рита с подругой, что-то ей сказала и повела в комнату. Я не знала за что хвататься, а муж, как назло, взял и ушел, сказал, что в магазин. Рита вышла из комнаты, начала с детьми разбираться, я вернулась к готовке.

Уже вечер, ложимся спать, в нашу с мужем комнату заглядывает Рита, держится за дверной косяк и говорит:

- Аня уходила и попросила тебе, мам, передать: “Замечательно, что твоя мама стольким людям позволяет собраться вместе, поговорить, повеселиться”. Что-то еще она сказала… Ну, смысл в том, что ты большая молодец, раз устраиваешь подобные встречи, еще и готовишь для них сама.

Рита ушла. Через время пришел муж из ванной, я уже лежала на боку, лицом к стене, он выключил свет и заснул. А я плакала.

Мне приснилось, как в 18 лет зимой Саша провожал меня на остановке. Мы начали встречаться 7 февраля 1991 года. Мы обнимались, как будто больше никогда не увидимся, но подъехал мой автобус. Я зашла, села около окна, а Саша стоял прямо за стеклом на улице. Он смотрел на меня. На холодном окне я нарисовала грустное личико: две точки и дугу с концами вниз. Саша успел рядом с моим рисунком сделал две точки и дугу концами вверх. Весёлое личико.

Все таки я полюбила Сашу тогда, в 18. В 20 это чувство просто укрепилось. А полюбила я Сашу еще мальчиком, в котором теплился внутренний огонь. А через 10 месяцев ему пришлось повзрослеть. Нещадно. Нам всем пришлось повзрослеть. Но порой, всего на миг, мне кажется, что я все еще 18-летняя девочка, просто в теле кого-то постарше. И где-то рядом Саша говорит о новаторстве в советском кино.