Титаны

Подвиг Интригана

От автора. Цикл «Непритязательные истории» (https://author.today/work/231564), сам по себе некрупный, я разместил здесь еще и усеченным: из семи рассказиков оставил пять — счел, что два других не годятся для публикации на этой площадке. Получилось куце, и я решил было добавить к тем пяти «непритязательным» еще три — из той же позднесоветской эпохи, из той же самой жизни вертолетного КБ, тоже без особых претензий.

Но совсем других по характеру: это не легкомысленные байки, а очерки о людях гигантского масштаба. В итоге байки оставил как есть, а эти очерки публикую отдельно. Пока их три; возможно, добавятся еще один-два.

Ну, поехали.

«Щенки мы, подумал он. В Институте надо

специально ввести курс феодальной интриги».

А. и Б. Стругацкие, «Трудно быть богом»

Жил-был Интриган. Именно так — с большой буквы.

Между прочим, из той незначительной части народонаселения, которая неравнодушна к искусству интриги, большинство полагает, будто это искусство достигло вершин в давно ушедшие времена, причем в средиземноморских странах. Борджиа там, Медичи, Макиавелли, герцоги Гизы, Шодерло де Лакло...

Большинство, как почти всегда, заблуждается: подлинным своим расцветом искусство интриги, как и многие другие искусства, обязано советской власти.

Оно и понятно: ведь питательная среда интриги и, одновременно, ее движущая сила — это цинизм. Провернуть что-нибудь изощренное без цинизма — все равно, что пожарить кусок мяса, не вынимая его из холодильника.

А цинизма при советской власти, особенно во вторую половину ее существования, имелось в таком избытке, в каком не имелось никогда и нигде.

При этом премьер-лига концентрировалась на средних начальственных этажах. В высших эшелонах — Политбюро и около него — интриговали, вероятно, несколько чугунно. А внизу — ну, что это за интриги? Спровоцировать непосредственного начальника на пьянку с аморалкой или на политически невыдержанные разговоры — и потом заложить начальнику вышестоящему... Примитив...

Вот средний уровень — другое дело. И стремиться есть куда, и возможности имеются. Дело за мастерством.

Наш Интриган — назовем его Игсаныч — слыл гением по этой части (и циником, естественно, выдающимся) и обретался как раз на средних этажах. Зам Главного — номенклатура ЦК, что ни говори. Но с другой стороны — все-таки еще не Главный.

Надо сказать, что профан не в состоянии оценить интригу высокого класса. В этом отличие искусства интриги от искусства, например, ваяния. Вот кому важно, как именно Роден высекал своего «Мыслителя»? Важен не процесс, важен результат. Как бы ни высекал — а вот он, мыслитель, сидит, пригорюнился, уткнулся могучим кулаком в могучий лоб.

В интриганстве не так — результат-то сам по себе всегда тривиален: Средний Начальник стал Большим Начальником. Ничего специфически интересного в этом нет. Интересно, КАК это получилось — но оценить может только профи равного или хотя бы близкого уровня.

Поэтому всей изощренности интриг Игсаныча. почти никто не понимал. Да ему такого понимания и не требовалось, потому что плел он свои кружева отнюдь не ради процесса...

Многим, многим и многим Игсаныч запомнился бы, как человек дьявольского ума, невероятной работоспособности, широчайшей эрудиции, абсолютной безжалостности и всепожирающего цинизма, если бы не его подвиг. Однако прежде — о трех катастрофах, трех обломах, которые ему довелось пережить.

Облом первый.

Игсаныч работал на средней, еще не номенклатурной должности на предприятии, которое возглавлял выдающийся авиаконструктор Яковлев. Шла война в Корее. Наши корейцы окружили кучу ненаших корейцев, в основном американцев. Ожидался дальневосточный Сталинград. Однако коварный враг, использовав вертолеты Сикорского, за пару ночей эвакуировал чуть ли не всю окруженную группировку.

Товарищ Сталин сильно расстроился, созвал Главных конструкторов и приказал им за десять месяцев создать такой же вертолет. Самые мощные из Главных, супертяжеловесы типа Туполева, каким-то образом от задания открестились, а Яковлев и Миль взялись за дело. И Яковлев поставил на эту работу нашего героя.

Миль справился раньше, однако и работа фирмы Яковлева не пропала втуне. Машину, прозванную летающим вагоном, построили небольшой серией, Игсаныч стал номенклатурой, а товарищ Сталин умер, так что никого не расстреляли.

Затем Игсаныч отличился, организовав работу летающих вагонов на реставрации Екатерининского дворца, равно как и широкое освещение этой работы. После чего возглавил ленинградский филиал фирмы. И немедленно повел дело к отделению филиала. Ведь быть Главным — это совсем другое дело.

Однако силу и влиятельность своего патрона Игсаныч недооценил. Он-то считал, что, раз Хозяина нет, то Яковлев заметно сдал, а обстановка благоприятная, ленинградское руководство благоволит, ну и т.д. Ан нет — Яковлев, конечно, сдал, но, как оказалось, не настолько. Выпускать филиал не хотелось — он вообще не принадлежал к числу тех, кто что-либо выпускает из рук, — Яковлев напрягся и вышиб Игсаныча из своей конторы. Совсем.

То, что не кому-нибудь, а самому Яковлеву напрячься пришлось нешуточно, говорит, кстати, о высоком мастерстве Игсаныча. Вот только результата не получилось.

Облом второй.

Года через три Игсаныч приземлился на фирме Камова. И вскоре приступил к операции вежливого выпихивания Николая Ильича из кресла Главного.

Действовал исподволь. Работал как вол, реально вытащил на себе несколько крупных заданий, попутно восстанавливал важнейшие связи на самых верхах и ковал свою команду. И, казалось, пробил час. К 50-летию Октябрьской революции Игсаныч получил в полное ответственное распоряжение взлелеянный им проект — довольно сомнительный с инженерной точки зрения, но ведь не в этом же дело. Дело-то в том, что — минуя Главного и в качестве альтернативы проекту, который до тех пор считался на фирме основным. Чья бы взяла, за тем бы и осталось вожделенное кресло...

На фирме наступило двоевластие. Разрабатывались два конкурирующих проекта, фирма, тихо шизея, повседневно занималась и одним, и другим, штабы враждовали почти насмерть, Игсаныч не пренебрегал никакими средствами. Некоторым из шизевших он предлагал, например, улучшение жилищных условий за работу в пользу его проекта и в ущерб проекту соперника...

Всё было в тумане, тем более, что Камов многим на самом Верху поднадоел. Однако и тут произошел облом. Поднадоел-то поднадоел, но теплое отношение лично дорогого товарища Леонида Ильича никуда не делось (поговаривали о неких родственных связях между женами двух Ильичей, но без особой уверенности). Камов поднатужился, нажал на эту свою пружину — и Игсаныч вылетел с фирмы. Говоря по правде, и результаты конкурса были — объективно — не в его пользу.

В который уже раз сработало простое правило: от незамысловатого удара топором в лоб никакая изощренность не спасает.

Вместе с Игсанычем вылетел в никуда и альтернативный проект. А то, основой чему послужил проект штаба Камова, до сих пор бороздит воздушные просторы Родины, да и не только ее.

Облом третий.

Справедливости ради: Камов умел не только топором махать. Тоже тонкостями мастерства владел, что и пригодилось сразу же после избавления от Игсаныча. Потому что Наверху все-таки продолжали придерживаться мнения, что пора старому Главному на покой. В то время как покоя он вовсе не искал. И хотя спорить не полагалось, он, приложив специфическое мастерство, добился своего: возглавлял фирму до самой своей смерти.

Главным, хотя и не без некоторой борьбы в сферах, назначили конструктора из бывшей команды Игсаныча, который, естественно, почти сразу вернулся на фирму. Официальный ранг оставался прежним — зам, а вот фактическое положение сильно повысилось — он стал своего рода духовным лидером. Вроде патриарха или, скажем, имама.

Пожалуй, теперь его устроило бы и это — время для взлета в Главные уже миновало. И.А. трудился не покладая рук, возглавил и добился успешного выполнения очень значительной работы — смешно, но это были государственные испытания того, что выросло из проекта штаба покойного Камова. За эту работу, кстати, несколько человек, включая Игсаныча, получили Ленинскую премию. Более чем заслуженно!

Одновременно патриарх изо всех сил держал руку на пульсе — и своего номинального начальника, и других своих бывших учеников, сделавшихся тоже замами Главного.

Так продолжалось несколько лет, а потом опекаемым надоела опека — и старевшего Игсаныча отодвинули в сторону. Нет, его не выперли с фирмы, но — перевели на разные второстепенные дела... Возглавлять, например, издание научного бюллетеня фирмы... И он возглавлял, и работал с авторами... Как-то раз сказал нам с коллегой, прочитав нашу сугубо профессиональную статью: «Да, ребята, вы не Толстые»... По сей день гадаю — поругал он нас или похвалил... И сам статьи писал — в одной, помнится, ключевая формула змеилась страниц на тридцать, — но не то это было, совсем не то...

И скучал у себя в кабинете... Бывало, звонил кому-нибудь из сотрудников, просил зайти, поболтать... И болтали — о литературе, о политике, черт знает о чем... О жизни вообще... Игсаныч утверждал, что научно вывел ожидаемую продолжительность своей жизни — девяносто пять лет...

Подвиг.

И настало 26 апреля 1986 года. В этот день, если кто не помнит, произошла Чернобыльская авария, о которой советскому народу сначала ничего не сказали. Да и вообще долго никому ничего не говорили. Только пожарные тушили горевший четвертый блок, и кто из них выжил? Да солдаты срочной службы, ничего толком не понимавшие, с шутками и прибаутками сметали шлак с плоской крыши этого блока.

Потом военными вертолетами принялись засыпать здание. Валили туда всё, что подворачивалось — песок, свинец, гранитную крошку.

И пробил — теперь действительно пробил — час Игсаныча. Потому что стало ясно: без капитального саркофага не обойтись, а для его возведения необходимы измерения уровня радиации, а сделать эти измерения можно только с вертолета камовской фирмы. С того самого вертолета, между прочим, который победил на «внутрифирменном конкурсе» и за который потом дали Ленинскую премию...

Постановлением правительства фирме поручили эту работу, а возглавлять ее поставили Игсаныча. Было ему тогда шестьдесят четыре.

Он с нечеловеческой энергией организовал все в какие-то неправдоподобно короткие сроки, и вот уже вертолет висит над четвертым блоком, держит двухсотметровый трос с датчиками, информация по кабелю идет на борт, записывается, вертолет перемещается на пару метров, новый сеанс записи...

Облучались страшно. При норме — для сотрудников АЭС! — пять рентген в год получали, на той самой высоте в двести метров, полтора — но в минуту. И, в отличие от солдат срочной службы, Игсаныч все понимал. Уж кто-кто, а он...

Рядом висели вертолеты сопровождения — на всякий случай, если спасать придется. И не было ни одного полета, в котором бы Игсаныч не присутствовал на борту. «Не имею права отсиживаться в блиндаже, посылая людей под огонь», — говорил он.

Апофеозом стали измерения в вентиляционной трубе четвертого блока. В трубу, по чертежам — гладкую изнутри, следовало опустить гирлянду датчиков. Опускают — не идет, что-то мешает. Не нашли другого варианта, кроме как посмотреть в эту трубу снизу. Значит, надо идти в блок. Пошла группа человек в десять — и Игсаныч во главе. Хотя мог бы не идти. Еще как мог бы.

Темно, с потолка, со стен вода сочится, пол усеян обломками. Игсаныч, с его сильно подсаженным зрением, почти ничего не видит, персональный водитель — тоже, кстати, имел право не ходить — придерживает шефа за локоть. Идут... Защита почти нулевая...

Дошли, поглядели — стержни арматуры внутри трубы торчат. Эскиз набросали — как торчат и, соответственно, куда в точности нужно датчики опускать. Вышли, полетели, опустили, померили благополучно...

Через два года Игсаныч умер. Вроде бы от инфаркта. До девяноста пяти — сильно не дожил.

До сих пор не понимаю, да и никогда не пойму — как в одном человеке столько разного уживается.

Корифей

Гроб вынесли из заводского ДК, поставили на табуреты. Площадь заполнялась народом: десятки выходили из фойе, где только что закончилась панихида; еще десятки, а может, и сотни, подтягивались со стороны проходной. Чуть в стороне ждали автобусы — много автобусов, наверное, весь заводской парк. А один — с открывающейся задней дверью и полозьями за ней — нанятый: все-таки предприятие не похоронное — вертолетное.

Ну да, вот и вертолет. Гул винтов, молотящих воздух, накрыл площадь. Машина зависла. На фирме еще не привыкли к официальному названию Ка-50, а тем более к «Черной акуле». А к индексу В-80, под которым она проходила при разработке и испытаниях, никогда и не привыкали: в рабочей документации фигурировало «изделие 800», отсюда — «восьмисотка», и никак иначе.

Почти никто на площади не ожидал появления «восьмисотки» над головами. Но и удивления не было — покойный ведь столько вложил в нее! Машина накренилась влево, одновременно опустила нос, пошла в разгон со снижением, взмыла в боевом развороте, выровнялась, затормозилась, крутанулась на месте, двинулась хвостом вперед, снова нырнула, переложилась в восходящую спираль... Сплошным каскадом, и всё над маленькой площадью...

Отошла немного в сторону от площади, исполнила глубокий вираж и, медленно-медленно, на высоте, наверное, метров пятьдесят (нарушая все мыслимые запреты), проплыла над толпой — и над гробом — покачивая короткими крыльями. Резко ускорилась, набрала высоту и скрылась из вида. Несколькими мгновениями позже затих и звук.

Жена — нет, теперь уже вдова — покойного, до этого прощального шоу безукоризненно владевшая собой, закрыла лицо руками, уткнулась кому-то в плечо.

К моему горлу тоже подкатил ком. Пришлось выбраться из толпы и закурить. Вместе со мной выбрались и закурили мои друзья. Человек шесть было нас, аэродинамиков, выбравшихся и молча закуривших.

— Ребята... — прозвучало с удивительной задушевностью. — Ребята...

К нам подходил самый главный шеф. Никогда раньше не слышал я такой теплоты в голосе нашего Генерального конструктора... Люди расступались и почему-то не торопились смыкаться — коридор оставался коридором.

— Он ведь вас любил, — без паузы продолжил Генеральный, не меняя тона. — И вы его, верно? Ну в общем, вам задание.

Все встало на место: речь шефа сделалась привычно деловой, слегка отрывистой:

— Вам задание. Поедете в катафалке. Перед крематорием снять с гроба крышку. Проследить, чтобы голова лежала прямо. Чтобы набок не повернулась. Вопросы?

Вопросов не было.

— Надеюсь на вас, — сказал Генеральный, пожал всем руки и двинулся обратно. По тому самому коридору.

— Грузите гроб, — негромко скомандовал нам распорядитель церемонии — бывший замсекретаря парткома, а ныне главный хозяйственник КБ. — Катафалк-то уже вот он.

Что ж, святое дело. Погрузили гроб, погрузились сами. Колонна тронулась — видимо, Генеральный бросил команду распорядителю, а уж тот дал отмашку. Доехали до Митино. Проследили, чтобы голова лежала прямо. Выгрузили гроб. Поставили опять же на табуреты. Отошли перекурить — пусть дальше конструктора несут, или испытатели, или рабочие: они ведь тоже тут не чужие.

В зале с идиотским названием «ритуальный», во время уже последнего прощания, упала в обморок секретарша покойного — крепкая такая, грубоватая, порой даже хамоватая Людочка. Никогда за ней сентиментальности не замечалось, девка хорошая, но нескрываемое вульгаритэ, а тут — глаза закатились и осела кулем, еле успел кто-то подхватить. Вот такая вот преданность...

Дальше похоронили без происшествий. Фактически — похоронили эпоху.

Называлась эта эпоха — Марк Александрович Купфер.

Есть у меня рассказ, а вернее, очерк — «Подвиг Интригана», про Игоря Александровича Эрлиха, Игсаныча. Вот их с Купфером, с Марксанычем, много чего объединяло. Одного поколения — все остальные замы Генерального были моложе, как и сам Генеральный.

Из обрусевших немцев и тот, и другой. И даже отчества одинаковые.

Оба — лауреаты Ленинской премии. У нас эту премию получили трое, третьим был, естественно, Генеральный. За Ка-27 ее дали, это палубный противолодочный вертолет, мы его называли либо D2 (по индексу в секретной тогда документации), либо «двести пятьдесят вторая» — поскольку до принятия на вооружение машина называлась Ка-252. Марксаныч возглавлял конструкторскую разработку летательного аппарата и испытания, Игсаныч — доводку сложнейшего комплекса бортовой аппаратуры и его испытания же. Так что один как бы слева, другой справа, ну а Генеральный — он Генеральный и есть, он посередке.

И еще общее — что Марксаныч, что Игсаныч катастрофически выделялись из массы (если можно ее так назвать) руководства своим культурным уровнем. Один (Игсаныч) — ну просто интересовался литературой там, театром, кино, живописью. Живо так интересовался, порассуждать любил на всякие такие темы, рассуждал умно... Знакомые в этой среде у него были... Другой (Марксаныч) — и сам что-то делал: писал вполне приличные пейзажи (глаз-то — конструктора высочайшего класса, и рука соответственно твердая); неплохо пел, на гитаре играл и на саксофоне, музыку понимал, наверное, нутром, но и умом тоже (еще бы: лопасть несущего винта — она ведь сложнейшая аэроупругая, а значит и акустическая система); и прославился... Ну как прославился — не то чтобы на весь мир, но если набрать в поисковике «Марк Александрович Купфер», то окажется, что это в первую очередь мастер по изготовлению балалаек, а уж потом авиаконструктор. Ага, именно так: главным (помимо работы) увлечением Марксаныча со временем стали балалайки, он их делал для знаменитого исполнителя Валерия Зажигина. Чего только тот не играл, от «Светит месяц» до Баха...

Общим счетом Марксаныч сделал и подарил любимым исполнителям шестнадцать инструментов. Вспоминает зав. кафедрой «Гнесинки» профессор Андрей Горбачев:

— Я долгие годы стоял в очереди за концертной балалайкой «Москвичка». После того как в 1992 году получил гран-при на первом международном конкурсе исполнителей на народных инструментах Марк Александрович подарил мне, как оказалось, последнюю в своей жизни балалайку. Играю я на ней 26 лет и ничего в ней не менял — это живая память о талантливом человеке.

В общем, наш русский Страдивари по фамилии Купфер.

(Для иллюстрации: ссылка на его статью «Слово о балалайке» — https://npcarey.files.wordpress.com/2017/07/slovoobalalaike.pdf , опубликованную в 1986 году в журнале «Наука и жизнь». А в доп. материалах — короткое концертное видео).

Плюс: знатный авиамоделист, мастер спорта СССР, шестикратный рекордсмен мира (!) в классе моделей вертолетов.

И все это — при бешеной работоспособности. У обоих зубров, Марксаныча и Игсаныча.

Но разнило их гораздо больше, чем объединяло. Они и не общались между собой... и, разговаривая — по делу! — с сотрудниками, один другого никогда даже не упоминал. Глухое и полное взаимонеприятие... Было ли в этом что-то личное — бог весть. Скорее всего, не было. Просто один — интриган с большой буквы «И», на клеточном уровне Интриган, то ему Яковлева подсидеть, то Камова, вечно комбинации какие-то... Другой — конструктор с большой, очень большой буквы «К». И буквы-то эти рядышком, но разные буквы. Тоже показательно.

Никогда ни против кого Марксаныч не интриговал. Он дело делал, у него в кабинете — у единственного из всего руководства — стоял кульман. И не просто стоял — эскизы, сделанные на том кульмане, шли к конструкторам, прорабатывались, детализировались, воплощались в железе. Одно из таких воплощений — вертолет Ка-26.

Ее, «двадцать шестую», легко узнать: по бокам фюзеляжа «летающее шасси» (цепляй что хочешь, хоть пассажирскую кабину, хоть грузовую платформу, хоть контейнер с ядохимикатами) — здоровенные моторные гондолы, как уши у Чебурашки. «Двадцать шестую» придумал Марксаныч, а Камов был почему-то жутко против этой разработки и, обходя отделы, срывал с кульманов ее чертежи, рвал в клочья, топтал ногами. Возможно, подозревал Марксаныча тоже в интриганстве. Вот как доведет все это до ума, как пойдет в ЦК, как скажет: давайте теперь отправим Камова на пенсию, он старый, а я молодой, я вон чего делать умею...

«Двадцать шестая» все-таки пошла в работу, и в серию, и в широкую эксплуатацию. Ка-26... На лекции в институте нам как-то сказал один профессор: «На самом деле эта машина должна называться не Ка, а Ку-26. Потому что — Купфер».

У Марксаныча не было таких амбиций. И не просто потому, что он понимал: человек с его фамилией может стать максимум замом, а Главным (или Генеральным) — едва ли. Не просто поэтому. Он понимал также, что стать Главным означало проститься с кульманом.

...Сидим у Марксаныча в кабинете — он, я и Валерка, конструктор из лопастного отдела, на год моложе меня. Обсуждаем результаты испытаний, смотрим расшифровки лент самописцев.

— Валер, — спрашивает Марксаныч, — а вот тогда-то и тогда-то, на такой-то и такой-то машине, что было с такими-то и такими-то характеристиками?

Валерка пожимает плечами:

— Я не помню, Марксаныч.

— Да я понимаю, что не помнишь. Сбегай к себе, посмотри свои записи.

— Какие записи, Марксаныч?!

Зам Главного встает, идет к шкафам, занимающим стену кабинета, открывает один, зовет Валерку:

— Смотри. Я в твоем возрасте помнил всё. ВСЁ, понимаешь? Так мне казалось. Но я ежедневно записывал — тоже ВСЁ. Вот эти рабочие дневники. Здесь с 58-го года по 68-й. Здесь, — распахивает дверцы соседнего шкафа, — с 68-го. Там, — показывает рукой, — с 48-го по 58-й.

Валерка снова пожимает плечами. Не знаю, стал ли он после этого вести рабочий дневник. Скорее всего, нет: через пару лет его назначили заместителем главного технолога, это ж карьера, какие еще дневники.

Отпустив Валерку, Марксаныч спрашивает меня:

— Юр, ну ты-то записываешь?

Я туманно отшучиваюсь:

— Мы, Марксаныч, аэродинамики. Мы только и делаем, что пишем.

Он безнадежно машет рукой.

А ведь всю трудовую жизнь — ну, пока был в силе, пока здоровье позволяло — в конце рабочего дня вызывал Марксаныч машину и ехал на ЛИК (это наш летно-испытательный комплекс), и там, в комнатенке без телефона, записывал в дневник то, что хотел зафиксировать, не доверяя памяти. Не каждый день ему это удавалось, но уж раз-то в неделю — точно выкраивал время. А потом — та же машина везла его домой.

...Другой эпизод. Опять же я в кабинете у Марксаныча. Посреди разговора он смотрит на часы, хватает трубку, командует:

— Людочка, — это та самая, которая потеряет сознание на его похоронах, — с Петровичем соедини, быстренько! — И мне, не отрываясь от телефона: — Должны были уже расшифровать... — И снова в трубку: — Петрович, ну что там? Да? Вот так? А это как? Так, это, значит, лопасть мандит!

Ну да, не чурался крепкого словца... Однако Петрович (это на ЛИКе главный по прочности) не понимает. Связь у нас бывала так себе...

— Мандит лопасть! — кричит Марксаныч. — Мандит! Да твою же мать! Петрович! Какой бандит?! Я говорю: мандит!!!

Дверь кабинета приоткрывается, в щель протискивается женское лицо.

— Марксаныч, — лепечет лицо, — извините, тут подписать бы...

— Ман... — орет Марксаныч Петровичу. И осекается. — Барахлит лопасть! Понял? Ну слава богу... Ладно, разбирайся, я подъеду... — Лицу в дверях: — Давайте...

Никогда он не играл на публику, всегда был самим собой. В отличие от Интригана. Один работяга мне как-то сказал:

— Да что твой Купфер?! Прибежит в цех, вздрючит всех... Не, вздрючит-то по делу, да ведь только... Ну ты смотри: вот, например, Игсаныч. Придет, соберет нас и как гаркнет: «Здорóво, мужуки!» Уважительный... Потом и вздрючит тоже, а нам-то и ладно, нам главное, что уважает! А Купфер твой...

И тем не менее именно Марксаныч, съездив на аэрошоу в Штаты, собрал народ, чтобы поделиться впечатлениями. Именно поделиться. Народу набилось в конференц-зал — уйма, дышать нечем, а уйти — да ну, как тут уйти-то?! Начали в четыре, закончили часов в семь... Рассказывал он даже не столько о технике, сколько о впечатлениях немолодого уже человека, впервые побывавшего за границей, и сразу — в Америке. Другой мир... Рассказывал ярко, смачно, как мало кто еще умел. А мы слушали, раскрыв рты — все ведь в диковинку было, середина 80-х... Вопросами замучили, он отвечал... Не умел человек халтурить, вот просто не умел.

...Еще эпизод, предпоследний. ЛИК, важный испытательный полет. Настолько важный, что нас туда много съехалось — конструкторов, аэродинамиков, прочнистов. Стоим неподалеку от площадки, вертолет готов, Палыч (шеф-пилот наш) в полном облачении, прогуливается с Марксанычем по дорожке, туда-сюда, туда-сюда. Обсуждают что-то перед полетом. Последний, так сказать, совет. Священнодействие. Нам ничего не слышно, а у нас и мысли нет подойти поближе, подслушать. Интересно бы, конечно, но — нельзя.

Всё, разделились они, Марксаныч к нам пошел, Палыч — в машину. Поехали! Запустил двигатели, раскрутил винт, пошел, пошел.

Ждем. Смотрим, когда машина появляется в поле зрения. Курим. Нервничаем.

Спустя полчаса. Сел. Благополучно! Ура! Винт остановился, двигатели выключены, Палыч выбирается из кабины. Нас всех переполняют эмоции, мы все, вслед за Марксанычем, к вертолету! Палыч, ступая на землю и явно продолжая предполетный разговор:

— Марксаныч, так вот я тебе и толкую: щуку-то я блесню, а налима лучше на жерлицу, тут, понимаешь, своя специфика...

Живые люди, что уж.

...И эпизод последний. Это уже начало 90-х. После работы еду в автобусе к метро «Ждановская» (ныне «Выхино»). Народу битком, народ потный такой... Стою в середине этой кишки, на поворотном круге, за поручень цепляюсь. Одну остановку проехали, еще их девять. Двери открылись, не вышел, ясное дело, никто, а войти-то — да, втиснулся кто-то. Тронулись дальше. На задней площадке шум.

— Слышь, старый, да я тебя щас порву в натуре! Ты кого, вошь тыловая, сгоняешь?! Мы с Витьком, сука, за тебя кровь в Афгане проливали, да, Витёк?

В паузе — знакомый голос:

— Сиди, сынок. Отдыхай. Стыдно за тебя...

Марксаныч... У него к этому времени со здоровьем стало неважно. Операцию перенес, вот на работу вышел, ходит с палочкой, но ходит. Раньше его машина возила персональная, теперь машину забрали, и он, с палочкой, в автобусе, а потом в метро, до «Речного», а дальше снова в автобусе.

— Что, бля?! Стыдно?! Тебе?! За меня?! Всё, дед, тебе кабздец...

Изгаляется, гнида... Ну, нечего делать: начинаю протискиваться в хвост, попутно выискивая знакомые лица — силой убеждения я тут не справлюсь, а физически эти «афганцы» меня наверняка уроют, и Марксаныча заодно. Заводских бы ребят, побольше и покрепче.

Голос на задней площадке, вроде негромкий, но перекрывает истерику распаляющего себя «афганца»:

— Щас я тут кого-то порву, ага. Марксаныч, вы вот присаживайтесь, а мы тут разберемся с молодыми людьми.

— Да не надо, мужики, бросьте...

— Нет, Марксаныч, уж извините. Разберемся. А вы присаживайтесь-присаживайтесь. Эх, что ж у вас машину-то отобрали, стыда у людей нету...

— Да я щас тебя... — Это «афганец».

Шлепок — похоже, открытой ладонью по лицу, вопли, «Милиция!», «Водитель, остановите!», звуки уже настоящих ударов, «Хэк!», автобус останавливается строго в положенном месте, двери открываются, вижу — несколько человек буквально вываливаются наружу. Входят новые пассажиры, делается еще теснее, двери кое-как закрываются, едем дальше. Эх, как неловко-то. Ну, Марксаныча вроде усадили. Ладно...

В следующий раз, когда я видел его, пришлось поправлять голову, чтобы в гробу лежала прямо.

Зачем я все это написал? Трудно ответить. Наверное, долги раздаю.

Возможно, получилось совсем не увлекательно, для непосвященных во всяком случае, но раз уж есть про одного — про Эрлиха, — то пусть будет и про другого — про Купфера. Таких ведь больше не делают.

Или делают?

Учитель

Покатый лоб, мощные надбровные дуги, почти бесцветные редкие и короткие ресницы, маленький подбородок... Черты то ли питекантропа, то ли современного дегенерата. Вот только глаза — большие, выпуклые, а в них интеллект, да такой, что не по себе делается.

Леон Абрамович Поташник. Главный аэродинамик вертолетной фирмы Камова в течение почти тридцати лет. Мой учитель по профессии и не только по ней. Для себя считаю это честью — быть его учеником.

ЛА пришел к Камову из МАИ, это был первый выпуск кафедры вертолетостроения, основанной академиком Юрьевым. Пришел в бригаду аэродинамики, стал в ней третьим по возрасту и опыту мужчиной. И уже через пару лет принял ее под свое «командование». Умер долго возглавлявший бригаду Соломон Яковлевич Финкель (рак мозга). А незадолго до этого погиб его естественный преемник, Сергей Борисович Герштейн, фронтовик, любимец всего КБ, человек невероятного обаяния и фантастической энергии. Спустя двадцать с лишним лет, уже при мне, одна сотрудница вспоминала: когда, говорит, в комнату входил — вернее, влетал, врывался Сережа — у меня слабели коленки...

Погиб он во время испытаний. Вертолет уже сел, уже останавливались (но еще не совсем остановились) винты, а Герштейн не вытерпел — больно уж хотелось спросить что-то у летчика. Голову снесло лопастью. Ничего от головы не осталось, хоронили в закрытом гробу.

И преемником, а вскоре и начальником бригады пришлось стать молодому ЛА. Ему сразу досталось возглавить работы по очень болезненной на тот момент проблеме — схлестыванию лопастей верхнего и нижнего винтов соосного вертолета. Дело в том, что камовские вертолеты строились по этой схеме, соосной, когда хвостового винта нет, а зато есть два несущих, верхний и нижний, вращающиеся в противоположные стороны. Соосная схема обладает рядом преимуществ, но есть у нее и «узкие места», и одно из них — то самое схлестывание. Если лопасти схлестнулись — немедленная катастрофа, избежать гибели машины и людей нельзя.

В те времена, когда ЛА встал к рулю камовской аэродинамики, проблема была критической, даже ставила под сомнение всю схему и всю фирму. Вертолеты действительно бились...

ЛА решил проблему с блеском. В архиве я как-то откопал отчет, кажется, 1960 года. Там были принципиальные основы, описывающие явление, а завершался отчет предельно конкретным указанием: в такой-то детали рассверливать такое-то отверстие в таком-то месте, в такой-то — в таком-то, в указанных отверстиях закрепить соединяющее две детали дополнительное кинематическое звено.

Детская болезнь была вылечена.

И в этой, и в других работах полностью проявилась уникальная способность ЛА — безошибочно проникать в самое сердце сложного явления, в его ключевую точку; отделять, отбрасывать все второ- и более-степенное; и находить решение, кажущееся неприлично элементарным.

Такой ясности и — одновременно — такой силы аналитического интеллекта я не встречал ни у кого более. Да еще он умел потрясающе просто объяснять все эти непростые на самом деле вещи.

Может быть, именно поэтому ЛА не снискал никаких ученых степеней. Обремененные степенями люди, выслушав или прочитав его, бывало, пожимали плечами: да ведь элементарно же! Ну да, элементарно — только додумался до элементарного решения он, ЛА, а вы, доктора и кандидаты, всё писали и писали на эту тему интегро-дифференциальные уравнения, каждое в три страницы длиной...

Невероятная мощь аналитического аппарата естественным образом сочеталась у ЛА с абсолютной честностью. Он просто не мог понять — как это говорить не то, что есть?!

В 60-х гг. на фирме сложилась нездоровая обстановка. Тогда начинались работы по новому противолодочному вертолету, и один из замов Камова, великий интриган Эрлих, мечтавший занять место шефа, добился постановления ЦК (не ниже!): делать два альтернативных проекта — один камовский, другой эрлиховский, в порядке внутреннего конкурса. А трудились над обоими проектами одни и те же люди — конструкторы, аэродинамики, прочнисты... В определении итогов «конкурса» решающую роль играли аэродинамики: ведь именно их расчеты показывали, у какого из вариантов выше летно-технические характеристики.

Собственно, решалось, кто будет руководить фирмой дальше — по-прежнему Камов или его сменит Эрлих.

Было несколько разговоров Эрлиха с ЛА... Поначалу туманных, но ЛА не понимал намеков. В конце концов, состоялась беседа вполне откровенная. Она оказалась короткой: в ответ на посулы золотых гор ЛА ответил (страшно удивленно), что абсолютно не представляет, как выдать худшие результаты за лучшие.

Проект Эрлиха проиграл, его автору пришлось на несколько лет покинуть фирму, а ЛА остался без золотых гор. О чем никогда не жалел.

И еще одно изначальное его свойство: стопроцентно материалистическое мировоззрение. ЛА был ярчайше выраженным позитивистом, он почти верил, что буквально каждое событие во Вселенной можно объяснить — все ведь в конечном счете сводится к движениям элементарных частиц внутри или вне атомов... Верил почти — поскольку системы уравнений, описывающих эти движения, в настоящее время неподъемны для решения. Но в отдаленном будущем, говорил он, люди научатся решать и их.

Интеллект, честность, материализм. Эта триада казалось незыблемой, но... Но 1982 год стал для ЛА трагическим и переломным — неизлечимо заболел и очень быстро умер его единственный сын. Двадцатидвухлетний красавец Шурик... меланома, она же рак кожи.

Узнав диагноз, жена ЛА сразу же устранилась — ушла в себя, как бы потухла. Всю тяжесть борьбы принял на себя он. Наверное, понимал, что борьба безнадежна, но бился до последнего, искал даже призрачные шансы.

Однажды он позвонил на работу (сам почти не появлялся там в эти месяцы) и попросил меня срочно прийти к ним домой. Это пятнадцать минут пешком, так что я вскоре был уже у ЛА. Его жена, как всегда, скрывалась в спальне, а в гостиной лежал изжелта белый Шурик (недавно выписанный из стационара — вероятно, умирать дома), и еще присутствовали две женщины, одетые в меха.

Стояла довольно теплая осень, так что меха меня удивили, но все быстро прояснилось. Эти женщины оказались тоже онкологическими, а лечились они мочой. Собственную мочу пили, втирали в кожу. Потом ехали по каким-то делам, а чтобы меньше испарялось — одевались как можно теплее.

Когда я пришел, они как раз рассказывали ЛА и Шурику о целебных свойствах мочи. Но обязательно собственной! А мне вручили ротапринтную копию книжки «The Water of Life» (что можно перевести как «живая вода»), и ЛА попросил меня перевести пару глав оттуда.

Перевод я, конечно, сделал; понятно, что под живой водой имелась в виду моча; в этих двух главах излагались как бы теоретические основы ее противоракового применения и давались многочисленные примеры успешного лечения...

Ни уговоры тех женщин, ни мой перевод ничего не дали — Шурик отказался наотрез. Перевод он даже читать не стал. На что-либо темпераментное у него уже не было сил — просто отвернулся лицом к стене.

ЛА держался очень хорошо. Чего ему это стоило — я начал понимать гораздо позже. Лишь однажды он не сумел сдержаться. Тогда он тоже позвонил на работу и попросил прийти, уже не только одного меня, а троих — ближайших его учеников.

Шурику было совсем худо. Через несколько минут после нашего прихода появилась неотложка.

— Поедем в больницу? — спросил ЛА сына.

Тот едва заметно качнул головой: нет, не хочу.

Но стали собирать. Переложили на носилки, понесли.

— Теперь вы все — мои дети, — сказал нам ЛА. Это был единственный раз, когда его голос дрогнул.

Собственно, и позвал-то он нас — только чтобы кто-то свой был рядом в этот момент. Никакой физической помощи от нас не требовалось...

Шурик умер в больнице через два дня. Не знаю, почему сугубый атеист ЛА решил хоронить его на еврейском кладбище, по иудейскому ритуалу. Но он решил именно так, а организовать все поручил мне. Я ездил в Малаховку, впервые в жизни оказался в синагоге, договаривался в ней с каким-то то ли раввином, то ли старостой общины... Деньги тот запросил немалые, но ЛА выдал мне приличную сумму заранее...

Еще мне надлежало найти и купить гроб. Завод дал «уазик» с шофером, а ЛА пожелал в этой операции поучаствовать лично. Видимо, совсем невмоготу ему стало в одиночестве...

Приехали в соответствующий магазин. Гробы есть, разных размеров.

— Вам который? — спросил продавец. — У покойника какой рост?

— Не помню... — растерянно пробормотал ЛА. — С меня...

— А у вас какой?

— Не помню...

— Тогда чего вы приехали? Мне не нужно «с меня», мне нужно рост плюс четыре сантиметра! — заявил продавец.

Тут вмешался наш водитель. Он взял ЛА за локоть, подвел к стенке, вдоль которой стояли крышки гробов, прислонил к одной, к другой и сказал:

— Эту берем.

Смех и грех, и тяжело было на сердце.

В землю опускали, конечно, без гроба, в белом саване, как положено. Кантор пропел над могилой комсомольца Александра Поташника молитву, называя его не Александром, а как-то по-другому, ибо нет такого еврейского имени — Александр.

Через некоторое время ЛА вернулся к работе. Оставался он в ней все тем же и все таким же — ясно мыслящим, беспощадно проницательным. А вот в мировоззрении начались изменения. Материализм ЛА исчезал на глазах. Сначала он увлекся восточными учениями мистического толка, потом идеями реинкарнации, далее все это приобрело формы, которые я сегодня назвал бы пантеистическими. Однажды — Шурика не было уже год или больше — я посетовал, что, мол, обидно: занимаемся тут черт знает чем, какие-то шарлатанские проекты обсчитываем (так оно и было в те годы), в металле они никогда не воплотятся...

ЛА ответил:

— Но ведь обсчитываем-то мастерски, согласись! В суть явлений проникаем, уравнения пишем, математические модели строим, на ЭВМ считаем! Все это, если оно имеет хоть какую-то ценность, интеллектуальную ли, духовную ли — а оно, безусловно, имеет — все это вливается во всеобщий информационный код Вселенной! Ничто не пропадает, поверь...

Спустя еще год ЛА перестал быть нашим главным аэродинамиком. Внутренний служебный конфликт... в общем, так сложились обстоятельства, убрали его. Мы, несколько учеников, собрались было уходить, но Учитель не благословил нас на это. Кто, спросил он, аэродинамикой-то на фирме будет заниматься?! Не дурите...

А убрали его из аэродинамики приемом, известным под названием «пас в сторону». Это значит — при той же зарплате поручили заниматься другим делом. На самом деле — совсем другим! А именно — сертификацией наших вертолетов для гражданского применения.

Работа гигантская и сложнейшая. И сам вертолет, и отдельные его агрегаты и узлы, и вся документация должны соответствовать Нормам летной годности, а предстояло и создавать эти нормы — многотомный документ, и добиваться соответствия техники им, и совмещать наши нормы с зарубежными — тех стран, куда пошли на экспорт наши машины.

ЛА начал эту работу с нуля — и справился с ней на ура. Кристальная ясность ума, глубочайшая системность мышления не подвели.

А далее он еще четверть века руководил в КБ группой летной годности. До самой смерти. При том не забывал и былое: часами обсуждал со своим товарищем и коллегой Петросяном (о нем — следующий очерк) волновавшие того проблемы аэродинамики, и это был такой профессиональный уровень, выше которого не бывает.

В начале 90-х я с фирмы уволился, контактировать мы стали редко. Так что об обстоятельствах ухода ЛА я узнал только на похоронах.

Путь от дома до работы и обратно проходил мимо церкви — храма Троицы Живоначальной в Наташино, деревянной, 1912 года постройки, ни в какие исторические эпохи не закрывавшейся. Оказалось, что ЛА стал захаживать туда, беседовать с батюшкой, а однажды, в пятницу после работы, принял там крещение. После чего пришел домой и через два часа умер. Острая сердечная недостаточность. Было ему 79 лет.

Хоронили в ту же могилу, где лежит Шурик, но уже по православному обряду.

Я думаю, все эти почти тридцать лет ЛА казнил себя за то, что не сумел спасти сына. Вида не подавал, но казнился. И все эти годы искал надежду — что Шурик где-то есть, что они, может быть, встретятся.

Он был ужасно одинок.

Ощущаю вину — мало общался с ним...

А внешность, с которой я начал этот очерк — да что внешность, обманчива она. Как-то раз — еще в более-менее благополучные времена — все наше КБ было в массовом порядке отправлено в подшефный совхоз на финальную уборку моркови. И вот одни убирают, другие сортируют, увязывают и в ящики деревянные укладывают, а по полю носится бригадирша совхозных овощеводов тетя Зина и страшно матерится. На ЛА она тоже заматерилась. Тот только отшучивается, она еще больше сатанеет. И тут один наш шутник Гена говорит ей:

— Зин, ты осторожнее... Ты на него глянь... Видишь? Ага, то-то. Он у нас, — чуть понизив голос, сообщает Гена, — недавно из психушки, у него справка есть, он сейчас тебе улыбается, а зарезать может в любой момент, и ничего ему за это не будет...

Зина замолкла, всмотрелась и убралась восвояси.

Выяснилось, что ЛА прекрасно все слышал. Смеялись — вместе с ним, конечно, — до упаду.

Светлая вам память, Учитель.

Фанатик

Слово, которое я поставил в заголовок этого очерка, чаще имеет негативный оттенок. Но в данном случае, поверьте — ничего подобного. Фанатик своего дела. Фанатик дела, которому отдана вся жизнь.

Небольшого роста, жгучий брюнет (был), черные глаза, маленькие усики а-ля Чарли Чаплин...

Эдуард Арутюнович родился и вырос в Ереване, а окончив среднюю школу, приехал в Москву — поступать в институт. Так в Москве и остался. Вернее, в Ухтомке, это район Люберец, но настолько ближнее Подмосковье, что можно считать и Москвой.

Окончил он МАИ и пришел работать в КБ Камова. И тоже — на всю жизнь.

ЭА — очень и очень способный человек. Более того — талантливый. Исключительно велика его роль в становлении и развитии такой специфической и сложной дисциплины, как устойчивость и управляемость, а шире — динамика полета вертолета. Истинный корифей, в полном смысле слова.

Николай Ильич Камов умел ценить одаренных сотрудников. Бригаду устойчивости сформировали фактически специально под ЭА, которому было тогда порядка тридцати. Позже он стал и начальником всего отдела аэродинамики. Затем — в ранге зам. главного конструктора. Лауреат Государственной премии СССР, есть за что. Авторитет высшего уровня.

В 1950-х годах у Камова велась разработка совершенно уникального проекта — винтокрыла Ка-22. Это, если объяснять просто, марьяж самолета с вертолетом. По-западному — конвертоплан, а Николай Ильич был мастер придумывать русские названия. Слово «вертолет» изобрел именно он (вместо чужеземного «геликоптер»), «винтокрыл» — тоже.

По части аэродинамики и динамики полета винтокрыл представлял абсолютно новую тему, никем в мире на тот момент не освоенную. Уравнения движения этой махины — их составил именно ЭА — были очень сложными и очень длинными. И требовали конкретных решений. Не в принципе, а в числах. А компьютеров тогда еще не было. Вместо компьютеров склеивали между собой много-много листов ватмана, освобождали середину зала от какой-либо мебели, раскатывали на полу тот ватманский мегалист и, ползая на четвереньках, расчерчивали его на вычислительную таблицу, после чего, держа в руках логарифмические линейки (калькуляторов тоже еще не было), заполняли эти таблицы, ячейку за ячейкой. Все так же на четвереньках.

ЭА ползал не то что наравне с другими — он ползал во главе всех! И, вспоминали ветераны отдела, с какой-то неимоверной скоростью.

Запредельная страстность в работе, которая поглощала полностью, на все сто! Всякие там книжки, кино, музыка и т.д. и т.п. — да ну, пустое... Не говоря уж о всякой ерунде, вроде алкоголя, табака, женщин. Он, разумеется, утверждал, что единственный в мире достойный внимания алкогольный напиток — армянский коньяк. Но утверждал чисто умозрительно: сам не пил. И не курил. И к женщинам интереса не проявлял, только как к специалистам. Единственное исключение — жена, это святое.

А личностью был — очень своеобразной. Сохранилось у него характерное «ереванское» произношение — самую чуточку, но сохранилось, и придавало особый колорит общению с ним. О, его высказывания, реплики, словечки... Такие, что хоть стой, хоть падай.

Вообще-то подавляющее большинство знающих его считает, что чувства юмора и ЭА — две вещи несовместные. А что у него так искрометно получается — это... ну, скажем, феномен, который в принципе не может быть понят, но должен быть принят.

Лично я был свидетелем осознанного юмора ЭА лишь однажды. Он тогда влетел в отдел, подбежал к моему непосредственному начальнику (о нем предыдущий очерк — «Учитель») и как закричит:

— Леон! Все прибористы дураки!

И хохочет.

Это он, значит, посетил отдел, в котором занимались автопилотом, и вынес оттуда такое суждение о прибористах. Оказалось, что у них там в приборе косинус угла (не важно какого) иногда получался больше единицы.

Очень это развеселило ЭА. Очень.

Но все остальные его перлы выдавались абсолютно без улыбки. Предельно серьезно.

— Леон, — сказал он однажды, — что такое этот ваш антисемитизм? Он молочное дитя по сравнению с антиармянизмом! Просто вы ничего не знаете!

Кстати, политической грамотности ЭА было не занимать. И в КПСС он состоял, а иначе начальнику отдела не полагалось. И трепетно относился к красному знамени — так он говорил: наше красное знамя, имея в виду переходящее знамя за победу в социалистическом соревновании. Оно было переходящим номинально, а по факту безвылазно пребывало в кабинетике ЭА, чем он страшно гордился.

А на стене за спиной ЭА полагалось висеть портрету Генерального секретаря ЦК КПСС. Ну, Брежнев и висел. Нормально. Потом Брежнев умер, из парткома принесли Андропова. Через год принесли Черненко. Еще через год принесли было Горбачева, но тут ЭА предложил парторгу:

— Давайте лучше Ленина, э?

Парторг опешил. Возражать против Ленина, с одной стороны, как-то неловко. Но с другой стороны, есть же такое понятие, как статус. Портрету Ленина место над головой генсека! Или, в крайнем случае, над головой Главного конструктора! А над головой простого начальника отдела место портрету этого генсека! Некоторое время все были в ступоре, но тут новый генсек объявил демократизацию, ускорение и перестройку, и ЭА проявил недюжинную смекалку: раздобыл портрет покойного основателя нашей фирмы, сделанный в рабочем кабинете последнего. Там, значит, Камов Николай Ильич сидит за столом, а над его головой — Ленин Владимир тоже Ильич. Добро и пытливо взирают на нас, смертных...

Мы были в полном восторге, а никакой партком возразить не посмел. Ну, позже и парткома не стало, а парторг перешел в профком, что ли...

Между прочим, нечто подобное я видел через много-много лет. Кресло президента занимал Медведев, Путин был премьером, а мне пришлось побывать в одном подразделении окружного ОБЭП. Над головой начальника этого подразделения висел портрет Медведева, над головой которого висел портрет Путина.

Кстати, обэповского чина звали Медведев Владимир Владимирович. Бывает же такое.

Что касается Горбачева, ЭА темпераментно возмущался:

— Что он, неграмотный? Почему говорит «Азебаржан»?

Горбачев, и правда, произносил именно так.

— Азебаржан, Азебаржан... Легко же выговорить! — И ЭА выдавал, словно выстреливал: — Азэрбийджян!

В те же годы, в перестройку, отправили группу специалистов в Южную Корею — договариваться о поставках каких-то электронных систем. Естественно, поехал и ЭА. Потом рассказывали, как он попросил переводчика:

— Спросите их, сколько это стоит и почему так дорого?

И еще рассказывали, как он страдал там в обед. Утром и вечером они сами питались, в гостинице. А днем радушные корейцы неизменно водили их в ресторан и угощали своими специалитетами. Типа тараканов, запеченных в тесте. ЭА есть-то ел, но тихонько причитал:

— Видела бы Гуля, чем меня тут кормят... сразу умерла бы...

Гуля это его жена, Гульнур Мухамедовна.

Была у ЭА такая манера — вызывать к себе громким криком. Раздается из кабинетика (выгородки из оргстекла в углу зала), например:

— Люба-Люб!

И несется туда Люба, которой ЭА поручил программировать для ЭВМ его хитрые уравнения. Через три минуты, на весь отдел:

— Дура! Совсем головы нет! Дура! Что ты ревешь! Иди умойся! Дура!

Бедная Люба выскакивает вся в слезах, бежит в туалет... Через некоторое время возвращается, потом уже сама, без зова, хотя и робко, подходит к кабинетику. Стоит, ждет. Оттуда доносится, приветливо так:

— А, Люба... Хорошо, что пришла! Что стоишь, заходи, садись, будем работать, э?

Дальше всё в спокойном режиме. Люба счастлива.

Звучало, уже без всяких эксцессов, «Коля-Коль», «Юра-Юр», «Боря-Борь»... В этом смысле выделялся наш Илья: с ним такая конструкция не получалась. Просто удвоенное: «Илья-Илья».

Однажды умер крупный работник смежного НИИ. Сотрудничал с ним как раз наш отдел, поэтому купить большой венок поручили нам. Выдали из профкома 50 рублей. ЭА поручил операцию тому самому Илье-Илье и одному Боре-Борь. Поехали они на ближайшее кладбище, зашли в магазин ритуальных принадлежностей. Нет венков по 50! Есть только маленькие, по 25! Подались на другое кладбище, благо недалеко. Там та же история — только маленькие, по 25. Надо, значит, ехать на третье. Оно уже неблизко. А ребята, конечно, на своих двоих да на общественном транспорте — машин тогда почти ни у кого не было, а дать колеса с завода никто и не подумал.

Зима, минус двадцать по Цельсию. Добрались до третьего кладбища, стемнело уже, мороз лютый. Там... ну, вы догадались! Правильно, венков по 50 нету. По 25 — сколько хочешь, а по 50 нету.

Вышли из магазина, смотрят — телефон-автомат. Вроде в рабочем состоянии. Монетка у ребят тоже нашлась нужная. Илья задубел так, что говорить разборчиво не может, а Боря еще ничего. Звонит шефу. Докладывает: венки везде только маленькие, по 25. Может, говорит, два взять?

Ответ ЭА был мгновенным:

— А второй кому?

Боря сполз по стенке телефонной кабинки... Потом рассказал Илье — тот даже чуток отогрелся.

Чем дело закончилось — не помню. Кажется, все-таки два венка приобрели, по 25.

В работе был неутомим и самозабвенен. И, естественно, не без импульсивности. Очень меня радовало — чисто эстетически — его излюбленное «Пену дали» и:

— Это ошибка! Грубая! — таким тоном, как будто обнаружение ошибки радовало его самого, причем тоже с эстетической стороны, специфической такой.

Правда, иногда, выслушав аргументы сотрудника, вникнув, он тут же признавал: да, не ошибка, не пена. А вникать умел как мало кто.

Как-то раз, тоже очень холодной зимой, сидит он в отделе глубоким вечером, работает. В зале почти пусто: он, да одна сотрудница, да я, каждый своим занят. Вдруг сотрудница говорит:

— Эдик, вы бы пальто из гардероба забрали! В здании уже никого, неровен час украдут! Пальто хорошее, да и домой-то как пойдете?

Он, не поднимая головы от уравнений:

— А, ничего, домой позвоню, мне другое принесут...

Любимым детищем ЭА была пилотажная лаборатория, его же усилиями и созданная. В ней работал уникальный шестистепенной стенд-тренажер для моделирования посадки вертолета на качающуюся палубу. Коллектив в этой лаборатории был молодой и веселый. И мужской. Однажды кто-то принес колоду карт с полуголыми дамочками в соблазнительных позах. Большая редкость в советскую эпоху! И страсть же до чего интересно! Сгрудились все, рассматривают. Входит ЭА.

— Что это у вас, э?

— Эдик, да ну, вам не понравится...

— Нет-нет, дайте!

Внимательнейшим образом просмотрел все 52 карты, одну за другой. Аккуратно положил колоду на стол. И изрек:

— Какая гадость!

И уж совершенно шедевральными считаю два перла ЭА (оба выдавались на полном серьезе, причем неоднократно): «Не стоит ломаного яйца» и «Ума лопата».

Эх, трудные времена были, а всё ж — золотые годы. У меня с ЭА складывалось по-разному, бывали и периоды обострений, но в основном — душа в душу. И дарственная надпись на его монографии «Аэродинамика соосного вертолета», искренне теплая, греет мое сердце, простите за банальность...

Несколько лет назад КБ и опытный завод «Камов» прекратили существование. Как прекратила его и другая вертолетная фирма, милевская. Их объединили в «Вертолеты России» и перевели в Панки, это чуть дальше от Москвы. На месте камовского завода теперь жилой микрорайон, веселенькие разноцветные многоэтажки. Бесценную лабораторию, конечно, тоже порушили, в помойку пошла... Но в целом отдел вроде бы пока работает. Только ЭА там больше нет. Он так и жил в Ухтомке, два-три раза в неделю ездил в те Панки на микроавтобусе, который милостиво присылали за несколькими ухтомчанами. До последнего работал.

Ушел. На 90-м году жизни. 7 февраля — день рождения Леона Абрамовича Поташника, моего и не только моего Учителя, а 8 февраля 2022 года не стало Эдуарда Арутюновича Петросяна.

Говорят, иногда он горько произносил:

— Как же Леона не хватает...

Теперь очень не хватает и его самого.

Кумир

Не сотвори себе кумира ©

Я и не творю, тут смысл в другом. Сотворили-то моего героя родители... и жизнь.

А я — ну что... отдаю долги. Уже есть четыре очерка о корифеях отечественного вертолетостроения, с которыми посчастливилось мне общаться лично. Этот, пятый — последний. С его героем не просто общался: Александр Георгиевич Сатаров был мужем моей мамы.

А еще он был по-настоящему гениальным конструктором; а еще — мужчиной, на которого я хотел бы быть похожим (но не вышло, увы — совсем иной склад характера); а еще — человеком очень нестандартной биографии.

А.Г. родился в 1921 году в семье красного комиссара и работницы культурного фронта. Отец его, большевик с дореволюционным стажем, в начале 20-х гг. примкнул к «рабочей оппозиции» — существовало такое течение в РКП(б). Ратовало оно за усиление роли профсоюзов в экономике и против «вымывания» представителей пролетариата из руководства партии и страны. На партсъездах «рабочая оппозиция» потерпела полное поражение, но времена стояли еще относительно вегетарианские: активисты получили достойные назначения, кто куда. Отец А.Г., например, всю оставшуюся жизнь занимал ответственные посты в армейской прессе.

Вот только жизни той оставалось немного... В 30-е пошли волны арестов; работавшие в ОГПУ/НКВД друзья Сатарова-старшего — соратники по Гражданской — тихонько советовали: Жора, срочно вали из Москвы. Он, туберкулезник, валил в Крым, вроде как подлечиться; всё более-менее успокаивалось — возвращался. Но волны продолжались, и накрывали тех доброжелателей, одного за другим, и в 1939-м докатились до него самого. Арест, обвинение в контрреволюционной, шпионской и еще Бог знает какой преступной деятельности; приговор — 10 лет без права переписки; впоследствии стало известно, что эта формула означала расстрел.

Но семью репрессированного не тронули, не берусь сказать почему. А.Г. тогда уже был курсантом училища авиамехаников где-то в Забайкалье, а его мать как работала редактором кинохроники, так и продолжала. Колесила со съемочными группами по всей необъятной стране...

Ненадолго вернусь в 20-е годы — нужно чуточку рассказать об этой женщине. Тогда, в эпоху нэпа, она, беспартийная, трудилась в... точно не назову... в чем-то вроде Дома писателей. По моим представлениям — типа «Грибоедова», описанного Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Имела там дело — о-го-го с кем! Бывало, вспоминала она спустя десятилетия, приходит Маяковский, или там Есенин, и просит немного денег до ближайшего гонорара. Доня — так ее звали свои — выдавала, конечно. А в самом конце 1925 года прибежала к ней одна и говорит шепотом: мол, Сережа-то повесился (это о Есенине), а мы же с ним были близки, так как ты думаешь, Доня, могу я рассчитывать на наследство? В этом месте своего рассказа, баба Доня (да-да, уже «баба») пренебрежительно усмехалась: близки они были, как же... живнула с Есениным пару раз, тоже мне... Именно так и выражалась: живнула.

А еще Доня состояла в приятельских отношениях с Анастасией Цветаевой. Той в 20-е жилось крайне скудно, и возникла идея: за некоторую плату обучать маленького Алика (так близкие называли А.Г.) игре на фортепьяно. Вот тут-то и блеснуло впервые будущее героя моего очерка. Дело в том, что музыкальный слух у него отсутствовал полностью. Желание играть тоже отсутствовало. Напрочь. А заставляли! И рояль имелся! Но Алик тайком залез внутрь, умудрился ослабить несколько струн и тем самым расстроил инструмент. И маму заодно расстроил. Пригласили настройщика. К следующему занятию рояль опять оказался не в порядке. В конце концов причину таинственного недержания роялем строя выявили. Ребенка, естественно, поставили в угол, но решили музыкой больше не мучить. Тем более, что о его способностях Цветаева отозвалась критически.

А вот задатки инженера, интуитивное понимание механики и вообще техники — очень даже проявились.

Слух же... я не зря уточнил, что отсутствовал слух — музыкальный. Зато А.Г. мог — это обнаружилось в армии и сохранилось на всю жизнь, — вслушиваясь в работу двигателя, безошибочно определить, в котором из цилиндров что-то не то. Умел и собственными руками устранить неисправность. Он вообще умел собственными руками делать почти все, от починки обуви до постройки моторной лодки... Конечно, досконально, до последнего, что называется, винтика владел и теориями соответствующими, и практиками — не впустую в 30-е годы с огромным энтузиазмом занимался в авиамодельных кружках; там в ту пору готовили на совесть.

В эти 30-е, а вернее, до их середины Алик был довольно упитанным мальчиком. Во дворе и в школе его поддразнивали, обзывали жиртрестом. Впрочем, беззлобно, потому что уважали — прежде всего, как принято у пацанов, за отчаянность. Благодаря ей (и, не в последнюю очередь, жировой прослойке) юному А.Г. была нипочем ледяная вода. Однажды он нагло «форсировал» только что вскрывшуюся Москву-реку, причем не где-нибудь: стартовал от Софийской набережной, финишировал у Кремлевской. Да, дистанция невелика, всего 120 метров, не успеешь толком замерзнуть. Но место! Вплотную к самому сердцу державы! А.Г., уже в солидных годах (и, кстати, невообразимо тощий), со смехом рассказывал, как улизнул от «дяденьки мильтона»: сиганул обратно в воду и, под истерические трели свистка, переплыл реку в обратном направлении, а там подхватил одежку-обувку и — бегом через остров Балчуг, в замоскворецкие дебри. Поди догони! Друзья-приятели наблюдали с моста — он же проделал эту эскападу на спор...

Пухлость А.Г. исчезла с окончанием пубертатного периода. Вся разом — отпала, словно кожа у змеи. Я знал его этакой костлявой громадиной (как Сикорски, он же Странник, он же Экселенц у Стругацких): не баскетбольного роста, но, тем не менее, под 190, и, казалось, ни миллиграмма жира. Он и плавать разлюбил — сразу делалось страшно холодно.

А доля авантюризма в характере никуда не делась. Одним из результатов стало вступление в партию — на спор. Ребята в авиаполку говорили: ты, мол, что, кто ж тебя туда возьмет с твоей анкетой — сын врага народа! Забились, в смысле заключили пари. Подал заявление. Без каких-либо проблем приняли — сначала кандидатом, а потом и полноправным членом ВКП (б).

Возможно, органы немного ослабили бдительность потому, что шла война. Ее А.Г. провел на Дальнем Востоке. Участвовать в боевых действиях довелось лишь в 1945-м, против японцев. Что ж, и там тоже стреляли, бомбили, погибали... Он никогда ни о чем не вспоминал (неизменный первый тост на 9 Мая — «за тех, кто не вернулся»), кроме авиадесанта в Пхеньян. Наверное, как раз потому, что огня в том десанте не было: высадились, чтобы принять капитуляцию местного гарнизона. Командовал операцией генерал (не знаю фамилии), а на одном из бортов главным числился он, старший сержант Сатаров — это была группа авиатехников.

В Пхеньяне пришлось провести сколько-то недель, и у А.Г. возникла привычка на всю жизнь — в заведениях общепита садиться так, чтобы держать в поле зрения входы-выходы. Он пояснял: капитуляция-то капитуляцией, но еще действовали остатки вражеской агентуры (японцы — народ упорный), случалось всякое... Вот, говорил, так нас и инструктировали, вполне строго: зашел в кафешку (это не запрещалось) — сиди лицом к двери, не подставляй затылок, мать твою так!

Демобилизовался А.Г. только в 1947-м. Перед самым увольнением — женитьба, ребенок. Но вскоре развелись. Ребенок этот остался с матерью, с отцом общался, хотя и нечасто; зовут этого ребенка Георгием. Да-да, тот самый Георгий Сатаров. Кстати, внешне — копия отца, за исключением лысины и бороды.

В том же 47-м А.Г. поступил в Московский авиационный институт, попал там на только что организованную специальность — вертолетостроение. Основатель всего МАИ в целом и вертолетной кафедры в частности, академик (и генерал!) Юрьев был учеником самого Н.Е.Жуковского, так что по линии науки А.Г. приходится «отцу русской авиации» как бы внуком. Как, между прочим, и герой другого моего очерка («Учитель») Л.А.Поташник — та же кафедра, тот же выпуск. И товарищество — человеческое и профессиональное — до гробовой доски.

Аналогично, в смысле товарищества, и с героем еще одного очерка («Корифей») М.А.Купфером, только тот был на пару лет старше, а образование получил лет на пять раньше. А вот к И.А.Эрлиху («Подвиг интригана») А.Г. относился резко отрицательно, причем на взаимной основе. Странно иногда складывается: при всем при том, с моей мамой — напоминаю, женой А.Г. — Эрлих абсолютно нормально общался по работе, а порой и поболтать любил о литературе да музыке... О литературе и А.Г. очень даже мог — читал всегда очень много, находил время каким-то образом, — но не с этим собеседником, нет-нет!

И, наконец, чтобы закрыть тему серии «Титаны»: Э.А.Петросян (очерк «Фанатик»), окончивший институт по той же кафедре на два года позже, к А.Г. обращался всегда на «вы» и вообще не скрывал пиетета.

Возвращаюсь к моему герою. В те бурные послевоенные годы — женитьба-демобилизация-ребенок-развод-учеба — у него еще и туберкулез обнаружился. Вероятно, наследственное, от отца. Отправляли на реабилитацию в Крым, но овладевать знаниями это не мешало, учился легко.

А «бурности» продолжались. Второй брак, второй сын, второй развод. Правда, через несколько лет эта вторая жена снова вышла замуж; полюбовно договорились, что сын переселяется к отцу. А.Г. комментировал: «Сашку я получил готовенького». На самом деле, конечно, не совсем готовенького — еще дошкольника. Но с мужским бытом вполне справлялись.

Стоит немного сказать и об этой второй жене. Совпадение ли, ирония ли судьбы, но ее отец тоже старый большевик. И тоже не рядовой — бакинский комиссар! Только участь легендарных Двадцати шести его миновала: красных комиссаров в Баку было больше, чем 26, некоторые успели укрыться или уйти. Этот второй тесть А.Г., в отличие от его отца, и под чистки 30-х годов не угодил — благополучно прожил жизнь.

И сама вторая жена тоже была не без примечательности. Писала стихи для детей, работала редактором, сценарии делала для мультфильмов. «Какой чудесный день, какой чудесный пень» — помните? Во-от.

...Тем временем институт окончен, получено распределение к Камову. А.Г. участвует в создании уникального электро-винтового стенда, ЭВС, на котором потом, в течение нескольких десятилетий, проводились испытания аэродинамически точных моделей несущих винтов. Сотни, если не тысячи вариантов испытаны! Нынче этого стенда нет, как нет и самого Ухтомского вертолетного завода им. Н.И.Камова — на его месте теперь жилой квартал, веселенькие разноцветные многоэтажки.

А тогда, в середине 50-х, все стремительно развивалось. Вырастали и люди. А.Г. вскоре возглавил конструкторскую бригаду лопастей, чуть позже — отдел несущей системы (с бригадами лопастей, колонки и противообледенительной системы). Сам Камов высоко ценил молодого конструктора... впрочем, не такого уже молодого — под и за сорок в те годы. Одно из свидетельств такого отношения Главного — байка, не знаю, соответствующая ли действительности. Суть в том, что А.Г. очень много курил. Порой вытаскивал следующую сигарету, даже не замечая, что еще не докурил предыдущую. А Камов, наоборот, не переносил табачного дыма. Но, рассказывали, на совещаниях в своем кабинете говорил: «Сатаров, черт с вами, курите, но давайте, излагайте, наконец, ваши соображения!»

Вероятно, А.Г. действительно не спешил излагать. Он вообще никогда не спешил, не говоря уж о суете. Знаете, что такое блиц в шахматах? И фигуры нужно переставлять резво, и по кнопке часов лупить мгновенно! У А.Г. (он играл неплохо, причем совершенно не знал теории — логика рулила!) эти движения были плавными, неторопливыми, в любом цейтноте.

Но результаты — не в шахматах, а в технике — получались выдающимися. И, что любопытно, в срок. А то и с опережением. К таким опережающим время результатам относится принципиально новая технология изготовления лопастей — из стеклопластика. Конечно, дело коллективное; в свидетельствах на изобретение список авторов не короток; но ключевую роль в разработке сыграл он, А.Г.

Не стояла на месте и личная жизнь. В той же середине 50-х молодой специалист Алик знакомится с другим молодым специалистом... вернее, молодой специалисткой — красавицей Ниной. Влюбляются друг в друга, она расстается с мужем. И — сорок лет вместе. Правда, без общих детей — у него два сына, у нее тоже сын (ага, это я). Но отношения — как между родными, а в моей дочке А.Г. и вовсе души не чаял. Настоял, чтобы она его называла Аликом и никак иначе (я-то всю жизнь — по имени-отчеству).

И, конечно, вертолеты, вертолеты, вертолеты: Ка-15, Ка-18, Ка-25, Ка-26, Ка-27... и винтокрыл Ка-22... (Кстати, слово «винтокрыл» придумал тоже Камов).

В создании и доводке их всех А.Г. активно участвовал, будучи и рядовым инженером, и начальником бригады лопастей и отдела несущей системы, и начальником ОТП — отдела технических проектов. Это было головное подразделение КБ, здесь придумывали концепции, делали первые прикидки, эскизы, увязки, выпускали первый официальный документ для заказчика — техническое предложение. Безусловно, при участии аэродинамиков и прочнистов, но ведущим был именно ОТП. И назначение А.Г. начальником свидетельствовало о наивысшем доверии Камова — и профессиональном, и человеческом.

А потом наступило безвременье. В конце 1973 года умер Главный конструктор. К рулю пришла новая команда, не питавшая симпатий к «старичкам». Разумеется, уволить А.Г. не уволили (без формального повода — невозможно, а такового не нашлось), но убрали из ОТП. Это называется «пас в сторону»: назначили ведущим конструктором без коллектива, да и без ведомого объекта. Так-то у нас ведущие именно что вели каждый свою какую-нибудь тему, помогая тому или иному замглавного конструктора. А.Г. никакой темы не получил. Разве что М.А.Купфер, сумевший сохранить позиции (все-таки замглавного — номенклатура министерства и самого ЦК!) и возглавивший проектирование «изделия 800» — сегодня известного как Ка-50 «Черная акула», — иногда звал А.Г. к себе в кабинет. Посоветоваться о том о сем... они, давние друзья, такими и оставались...

Сидеть без дела А.Г. категорически не мог. Тогда-то он и построил собственное маломерное судно — катерок с подвесным мотором. И с корпусом, естественно, из стеклопластика. Сделал все расчеты, выполнил все чертежи, вплоть до деталировочных, заказал (по официальным госценам и вообще по законной процедуре) все необходимое, сам все собрал в малогабаритной двухкомнатной квартире. Вынимали через окно — пришлось на время выставить раму. Погрузили, отвезли на лодочную станцию на Москве-реке, почти у стен старинного Николо-Угрешского монастыря. Место у тамошнего причала уже было арендовано, права на управление маломерными судами получены. Спустили корабль на воду, А.Г. запустил мотор, сделал первый круг вблизи пристани... Ура!

Потом они с мамой моей не раз проводили отпуск в таких водных путешествиях; ходили по Москве-реке до самой Коломны и дальше по Оке...

А на работе — в середине 80-х А.Г. получил, наконец, тему: курировать создание первого советского вертолета-беспилотника. Разработку вел наш Уральский филиал (город Верхняя Салда Свердловской области), тамошние конструктора часто и подолгу бывали в ухтомской «метрополии». Отличные мужики, мы с ними очень подружились. Сам беспилотник был, по современным меркам, здоровенным, а по нашим тогдашним представлениям — малышом. Мы его называли «маленький шарик». Сфера в человеческий рост, внутри двигатель и аппаратура, сверху соосные винты. Ничего похожего на нынешние квадрокоптеры.

Времена менялись со страшной скоростью. Проект беспилотника особых усилий не требовал, но тут у А.Г. началась последняя фаза профессиональной жизни. Шла перестройка, возникали кооперативы... И вот приехал к нам в КБ человек из города Бендеры, что в Молдавской ССР. Работал он вообще-то на тамошнем машиностроительном заводе, но нас посетил в другом качестве: по делам конструкторского кооператива, каковой кооператив сам и учредил с благословения директора завода, да и был в нем главным конструктором. Хотели они вместе с директором сделать маленький вертолетик для сельхозработ — опыления там, опрыскивания. Молдавия ведь — страна больше аграрная. А опыта, знаний, умений в проектировании летательных аппаратов они там не имели.

Кто-то навел гостя на А.Г., у которого загрузка по работе стала минимальной, а репутация оставалась незыблемо максимальной. Сотрудничество сложилось! Причем А.Г. сразу предложил: не вертолет нужен, а автожир!

Вкратце объясню, что за зверь такой — автожир. Можно сказать, что это гибрид самолета и вертолета. Поднимает его в воздух и удерживает там несущий винт, как у вертолета. Только приводится этот винт не двигателем, а потоком набегающего воздуха. Все видели аккуратно планирующее и одновременно вращающееся семечко клена. Вот и у автожира примерно так. А двигателем приводится в действие пропеллер, то есть тянущий или толкающий винт, как у всех самолетов прошлого и у многих — настоящего.

Для взлета автожиру нужна совсем короткая полоса, для посадки можно обойтись вовсе без полосы. Конструктивно автожир гораздо проще вертолета. Проще и дешевле он также в эксплуатации. Правда, висеть в воздухе не может, но минимальная скорость горизонтального полета у него очень невелика. Для тщательной обработки сельхозугодий — ровно то, что нужно.

Кстати, Камов начинал как раз с автожиров. Первым был, в 1929 году, «Красный инженер», он же КАСКР-1 (по фамилиям конструкторов — Камова и Скржинского). Между прочим, именно для КАСКР Камов придумал слово «вертолет», которое впоследствии перешло на геликоптеры.

В 30-е годы появился автожир А-7, тоже камовский. Делали его по заданию ВВС для воздушной разведки и корректировки огня. А-7 поучаствовали в спасении арктической экспедиции Папанина, в финской войне, в начальном периоде Великой Отечественной. А потом техника «доросла» до создания вертолетов; в результате автожиры остались уделом одних лишь энтузиастов-одиночек, причем не только у нас, а во всех «авиационных» странах.

А.Г. был, что называется, ярым фанатом автожиров. Так что молдавский заказ попал к кому надо.

Был создан проектно-внедренческий кооператив «Авикон». Председатель и технический руководитель — А.Г.Сатаров. Не любил он пафоса, потому не стал называть себя главным конструктором. А по юности — ностальгировал, потому и «технорук», как в 30-е годы именовались руководители секций авиамоделизма.

С камовского завода А.Г. уволился, а почти все остальные приглашенные им в «Авикон», работали по совместительству. Я вот тоже...

Много чего было, включая поездки к заказчику, в Бендеры, совершенно очаровательный, особенно летом, город на Днестре. Ну, а потом... все мы помним: распад Союза — и руководству нашего заказчика стало не до побочных работ, все перешло в вялотекущий режим; затем — война в Приднестровье; и далее, и далее... Мне довелось побывать в Бендерах после той войнушки — ох, лучше не вспоминать.

Кое-как «Авикон» перебивался, а через пару лет вроде сложились условия для возобновления работ. А.Г. отправился в Бендеры, с ним двое ребят-конструкторов — смотреть чертежи, технологические карты, что-то подправлять, что-то восстанавливать.

Ночью, в номере заводской гостиницы, тяжелый инфаркт.

Мы с Сашей, его младшим сыном, примчались туда. Денег привезли, лекарств каких-то — в городской больнице было шаром покати. Через несколько дней нас сменила моя мама. Месяц там провела или даже больше. До выписки. Местные наши партнеры, конечно, помогали чем могли.

В общем, выходили. Привезли домой. А.Г. курить бросил. Эх. А работать — продолжал. С утра до ночи за рабочим своим столом с притороченной чертежной доской; эскизы, расчеты, обсуждения с постоянно находившимися в доме сотрудниками. Масса идей: компактная и беспрецедентно эффективная мини-ГЭС (в Бендерах заинтересовались), несущий винт нового типа (по заказу Казанского вертолетного завода), еще что-то...

Прошел год. Я, тоже уже не камовский сотрудник, был на какой-то деловой встрече. Зажужжал пейджер. Смотрю — от мамы: «Алик умер».