Тишинки

Глава 1

Утром я вел свое авто по очередной тайной трассе. В общем-то, это обычные дороги, как и многие другие: щербатый асфальт, просевшие квадраты битумных заплаток и облупившиеся полосы разметки. Но для меня эти трассы особенные, ведь на них иногда случаются простенькие чудеса. Я ехал в никуда, просто выехал прошвырнуться, как делаю обычно раз в неделю-две. Выезжаю из дома и катаюсь по захолустным трассам, не имеющим имен, лишь циферно-буквенные обозначения. Эти трассы я и называю тайными. Правда, нынешняя поездка поначалу казалась чересчур спокойной и даже скучной.

Я так долго ехал, что даже утомился. Дорога, ведущая меня в неизвестность, оказалась раздражающе одинокой. Я лениво жевал пирожок с вишней, купленный много километров назад в излюбленной монастырской чайной при Никольской церкви в Русиново, примостившейся на крутом холме в долине реки Протвы, и запивал каким-то православным энергетиком, тоже вишневым, который приобрел там же.

На своем пути я не встречал ни поворотов на грунтовки, ни одиноких перекошенных автобусных остановок. Никаких следов человека не встречал, кроме этой самой трассы из двух полос да вереницы бетонных столбов электропередач с сороками на проводах. Уже полчаса я не видел ни встречных авто, ни нагонявших сзади, ни оставленных грибниками на обочинах, вообще ни души. Лишь пустая трасса да я на ней.

Я опустил все окна, передние и задние, разогнался до сотни и наслаждался пляской ветра в салоне. Такого прохладного, пахнущего дикими травами, клевером и зверобоем. И вдруг ветер так резво закрутился в машине, что пустой целлофановый пакетик из-под пирожка сорвало с соседнего сидения и унесло в окно с пассажирской стороны. Я хотел было затормозить на обочине, выйти из машины и разыскать пакетик, ведь не привык сорить на улице, а тем более на природе. Но пакетик этот улетел куда-то совсем далеко, и я продолжил движение с воспалившимся стыдом на сердце.

Сбросив скорость, я проверил, чтобы ветер ничего больше не унес из салона, и неожиданно заприметил в десятке метров впереди поворот направо. Перед ним столб с указателем «Тишинки», а за ним бурая корка давно ссохшейся грязи о двух колеях. На супермаркет в такой глуши я не рассчитывал, но решил, что в летний сезон в деревне должен открыться местечковый универмаг. Я замедлился до десяти километров в час и повернул.

По днищу зашуршал травяной шлейф, ирокезом тянувшийся промеж землистых колей. В салон начал ломиться всякий крылатый гнус, и я спешно поднял стекла, оставив лишь щель размером с кулак мартышки с пассажирской стороны. Солнце принялось запекать меня в салоне, как леща в коптильне, отчего пришлось закрыть оставшееся окно и включить кондиционер. Некоторое время он дул мне в лицо горячим дыханием увядающего июля, а потом разогнался и стал холодить.

Впрочем, это не особо помогало. Знаете, как прохладными летними ночами здорово сидеть у ревущего костра на бревне в компании друзей? Лицо и колени обжигает, волоски на предплечьях скручиваются от жара, а шея под затылком и поясница мерзнут, и вдоль хребта начинают сновать мурашки, будто некая древняя сущность из чащоб поглаживает спину сухим бесплотным языком, смакуя в ожидании, когда отправишься во тьму зарослей справить малую нужду. В салоне стало почти так же, но наоборот — лицо и грудь приятно холодило, а спина и зад потели в алькантаровое сиденье.

Я трясся на этой грунтовке, скрипя подвеской по кратерам бывших луж, а из-под шин в заросшие луга по бокам то и дело с треском вылетали осколки щебня. Я представлял, как эти шальные камешки превращают в месиво случайно пролетавших мимо ос или слепней, и гаденько ухмылялся. Музыка вдруг замолчала, и я ткнул пальцем в экран телефона, висящего в кронштейне на торпеде. Сеть пропала, а вслед за ней исчез и доступ к музыкальной библиотеке «Спотифая».

Наконец я вырулил на такую же сухую и землистую, но довольно широкую — в три машины борт о борт, дорогу, и увидел по обеим ее сторонам крохотные участки с домиками, утопающими в кронах яблочных и грушевых деревьев. Скорость я убавил до минимума, и почти что катился вперед, поднимая за собой мутный пылевой шлейф. Я переводил взгляд то вправо, то влево, в поисках магазина, где сумел бы купить чего-нибудь перекусить, батончик какой или стаканчик мороженого. И совсем не потому, что был голодным, пирожки у меня еще оставались. Я просто хотел немного размять ноги и спину.

Наконец я стал распознавать знакомый шум, эхо которого услышал еще вдали от деревни, как только из колонок авто перестала литься музыка. Кто-то усердно пилил или строгал. Но не вручную, а чем-то электрическим, громким и противно визжащим. Звук этот валил откуда-то справа, то ли из двора придорожной избы, то ли с соседней линии, если таковая имелась. Звук этот накатывал волнами, то припадая, то снова взвиваясь, таким пронзительным фальцетом, будто в магнитоле, выкрученной на полную громкость, заела кассета на припеве песни AC/DC.

Только я поморщился, как вдруг шум справа стих. Я поглядел на часы — ровно два после полудня. Наверное, супруга позвала работягу на обед. Не успел я додумать эту мысль, как тут же откуда-то слева послышался треск бензокосилки, надсадно вгрызающейся в заросший газон. Салон наполнился кондиционированными бензиновыми парами. Косили совсем близко, где-то в саду за забором, в тени сливового сада за избой, свежевыкрашенной в благородный синий. Дом казался то ли новым, то ли совсем недавно отремонтированным, лишь часть крыши, наполовину оцинкованной, затягивал плотный белый целлофан, промышленный, в какой обычно закатывают панели теплоизоляции или шлакоблоки. На целлофане этом даже угадывался выцветший логотип строительной компании, но я не сумел разобрать ни изображения, ни названия.

Добравшись до конца широкой центральной линии, я затормозил перед свежевырытой противопожарной канавой, за которой раскинулось посевное поле. Вгляделся в кромку леса вдалеке, вдруг болезненно заморгал и оглянулся по сторонам. Вправо и влево тянулись узкие грунтовки, над которыми пытались сомкнуться высокие колоски с запущенных обочин. Значит, в деревне больше домов, чем я изначально предположил. Я снова посмотрел в поле, и опять меня что-то будто пристыдило, отчего захотелось мигом отвести взгляд и проморгаться. Там, вдалеке, над лесом я успел различить какой-то узкий пик, то ли плотную черную крону старой сосны, то ли шпиль церкви.

Под хриплые завывания газонокосилки я попытался вспомнить название на указателе перед съездом. «Тишинки», — хмыкнул я, пытаясь не зацикливаться на ушераздирающем шуме. Развернувшись, я решил покинуть эту беспокойную деревушку в глуши и вернуться на трассу, где смогу снова опустить окна, высунуть ладонь наружу, играя с потоками ветра, и прослушать до конца плейлист, подобранный мне музыкальным приложением.

Тронувшись обратно, я разглядел на скамейке возле избы, типичной такой, старорусской, с резными белыми наличниками вокруг окон, деда, сидящего в тени куста, нависшего над его тощим, но натруженным телом. Дед сидел спокойно, щурясь на меня из-под кустистых дымчато-желтых бровей. Рубашка его, байковая в мелкую клетку, была расстегнута до самого пупка, смыкаясь лишь на нижнюю пуговицу. Из-под нее вздымался и опускался в такт тяжелому дыханию узкий загорелый торс с редкими завитками седых волос на груди.

Забор за спиной деда находился на стадии активного восстановления. Старый штакетник, совсем выцветший, цвета осиного улья, лежал в жухлой траве внахлест, чтобы не успел сгнить до того, как станет растопкой для печи или мангала. Новые, слегка ржавые металлические трубы торчали рядком на расстоянии двух с половиной метров друг от друга, ожидая, когда к ним приладят поперечные рейки и прикроют новым забором.

Неподалеку от отдыхавшего деда лежал ручной бензиновый бур, весь в глине и ошметках дождевых червей, и тоже отдыхал. Я удивился, как тощий старик, в свои-то почтенные годы, в одиночку бурит землю, а затем втыкает в лунки металлические трубы и трамбует вокруг поплотней, чтоб стояли твердо и ровно.

Я подъехал поближе, остановился, заглушил авто и опустил окно. Дед молча глядел на меня, а я на него. Я поднял ладонь в приветствии, и дед повторил мой жест. Я поинтересовался, повышая голос, чтобы перекричать газонокосилку, есть ли тут у них магазин какой, на что дед покачал головой и ответил, что нет. Раз в неделю, по субботам, сюда заезжает буханка болотного цвета, и в кузове кое-какой товар привозит на продажу. И так все лето да часть осени, пока водиле выгодно. А вообще, у Бори есть пикап, так он на нем в Волченки ездит, что близ Вереи, закупает в «Пятерке» что соседи попросят, привозит и рассчитывается по чеку.

Я кивнул, принимая ответ, и спросил, сам ли он забор ворочает. Дед ответил положительно, а затем глянул на наручные часы, туго стянутые вокруг костистого запястья, и удовлетворенно хмыкнул, что может еще сорок девять минут покемарить. Я тоже взглянул на часы и прикинул, что дед будет прохлаждаться до трех. Со смешком я спросил, не пересменка ли у него будет с газонокосильщиком, а он так серьезно на меня посмотрел и ответил, что да. Тогда я поинтересовался, зачем это, и дед, глянув по сторонам, заговорчески подмигнул мне и предложил историю послушать. Я заявил, что никуда не тороплюсь, но взамен байки у меня лишь пирожок с капустой. Дед ответил, что сойдет, и начал свой рассказ.

Дерины наши (вот так и сказал – «дерины», чтобы это ни значило) тут очень давно. Когда еще ни трасс не было, ни дорог, ни тропинок каких. Глушь тут была, лишь лес один, да редкие тесные полянки. Русь тогда была молодой совсем, и славянские переселенцы отправлялись кто куда драть лес. По весне осели тут несколько семей на поляне, лес нарубили и сложили первые избы, а пни корчевые и все остальное побросали на зиму, чтоб поджечь по весне. Под свежей золой расчищенные земли давали богатый урожай, и это место стало полниться новыми людьми. Так и остались поселенцы, основали тут деревню, а за укромство и тишь вокруг прозвали Тишинками.

На следующий год началось тут странное твориться. Недоброе. Какая-то сила темная из лесов дремучих принялась Тишинки осаждать. Не явно и не яростно, но тихо и скверно. Деревнецы стали пропадать. Детишки, что в леса баловаться ходили, девки с корзинами белья на безымянном притоке Протвы, ну и мужики, кто в одиночку отправлялся по делам, да и просто погулять, чтоб от баб своих отдохнуть.

Сильно позже, в четырнадцатом веке, тут много деревень вокруг понародилось, да все вскорости опустошались целиком, а дороги к ним буйными полями и лесами поросли. Деревень этих давно уж не найти, порассыпались целиком за столько-то лет. Только наши Тишинки и остались. А все потому, что староста тогдашний, как звали-то его, не вспомнит уж никто, хитрость славную удумал, выторговав иммунитет у силы пагубной, что в недрах под лесами обитала со времен доисторических.

Однажды он собрал всех деревнецов у себя в избе, а тем, кто не влез, наказал собраться в соседней. Так и поступили, да просидели под крышами три дня и ночи, лишь по нужде под частокол сбегая. На четвертую ночь из леса потянуло жутью. Не знаю, что бы это значить могло, историю-то старую тебе рассказываю, то ли запах мерзкий, то ли что еще, в общем, что-то стало к Тишинкам приближаться. Продралось через поле, по наделу, частокол в щепки разметало и затаилось перед входом в старейшину избу.

Деревнецы все дыханье затаили, глядят на главного, а он что делать и не знает. Стоит, моргает и боится что-то предпринять. Тогда снаружи стук раздался. Обычный, человечий стук-постук в старостины двери. Ну, главный по Тишинкам и позвал входить. По доброй воле он пустил чего-то в дом свой, защищенный оберегами. Тогда дверь распахнулась, и внутрь нечто просочилось. Прям так и говорили — просочилось, как болотная вода в башмак. И каждый деревнец в том госте разное увидел: кому-то леший чудился, другим животное лихое, остальные видели худого человека, но чересчур высокого, изломанного, рыскающего, как насекомое, и вроде бы из знатных. Зато все потом единодушны оказались, что гость был от макушки и до пят одет в туман, но черный. Не дым, не смог какой, не дурно пах он, а лишь клубился завитками, как над прудом утром ранним, когда за карпами идешь, только не белый, а черный, как зев пустого колодца в безлунную ночь.

И сразу та мерзость вопросила, чего сидят по избам все и в лес не ходят больше, да и вовсе никуда. Тогда-то староста ответил, что люди стали пропадать, на что туманник подтвердил — это его заслуга. Мол, раньше он зверьем питался, и начинал еще с большущих ящеров, что жили тут на островах. Потом подохли все они от взрыва, и пришлось долго голодать. Как суша поднялась вокруг, так всякие мохнатые-пернатые народились, и снова черный начал пировать. Затем он человечины отведал и с тех пор больше живности лесной не хочет. Мол, у людей не только мясо нежности отменной, но и что-то сокровенное в них есть, чего не встретишь в головах других животных.

Сначала зароптали мужики, кулаками замахали, кто-то даже топор достал, но чудище глянуло разом на всех. Обомлели молодые, а старые на пол посадились, кровь у них от лиц отхлынула и ноги слушаться перестали. Тогда староста заключил с нечистым отчаянный и мрачный договор. Говорит, мол, ты мужиков всех крепких щас пожрешь, вымрут остальные деревнецы, и край этот снова зверью отойдет, от которого тебя теперь воротит.

Задумался туманник темный и спрашивает, к чему старик ведет. А староста и отвечает, мол, дай нам время, пока деревню не достроим, а как освоимся мы тут, да народится нас побольше, так продолжай нас пожинать. В ужас и гнев пришли деревнецы, но бунтовать ни у кого сил уж не осталось. Заключили сделку люди с нечистью хтонической, и отправилась она восвояси ожидать. А староста тот был не из тупых, всем сразу рассказал, чего задумал. Чтоб каждый житель оставлял у дома или в огороде что-то недоделанным, и надо обязательно всегда шуметь-греметь, чтоб зло лесное одурачить. Так прошли уж сотни лет, но в деревне нашей длится бесполезная и вечная постройка. Гремят молотки, гудят цепные пилы, визжат циркулярки и тарахтят косилки.

Я сидел за рулем вполоборота, локоть на дверь облокотил и слушал дедову историю. Он закончил и с оттяжкой пожал плечами, будто намекая: хочешь, верь, а хочешь нет, мне все равно, я лишь рассказал, как оно было. В ответ ему я покивал, нашарил пирожок из бардачка и протянул через окно. Но дед поднялся, глянул на часы и отказался, посетовав, что надо пошуметь с часок, а дальше можно и на ужин.

Я поблагодарил его за байку, выгнал жирную зеленую муху из салона, поднял стекла и отправился домой. Как только выехал обратно на трассу, в салоне снова заиграла музыка, и я почему-то вздрогнул. В сказку деда я совсем не поверил, подумаешь, во многих деревнях круглыми днями шумят, делов-то. Но от кристальной честности во взгляде старика и от уверенности в его спокойном голосе меня до сих пор прошибает озноб.

Я вернулся домой, закинул рыбных палочек с картошкой фри в аэрогриль, и пока этот поздний обед шкворчал, готовясь, решил написать о своем приключении. Это всего лишь очередная история с обочин бесчисленных тайных трасс, окружающих наш спокойный быт, наши крепкие декорации повседневности. И я до сих пор не могу решить, верить ли в рассказ того старика у раскрученного забора, или лучше не стоит.