Тимофеич. Глава 2. "Пасека"

Глава 1

Глава 2.

Пасека.

Прошло примерно месяца два наших, теперь уже регулярных встреч в тимофеичевском «офисе»: сначала в рабочем кабинете за актуальным разговором, а уж потом в гостевом — в столовой, за изобильной трапезой.

Спрашивает как-то Вера Ивановна:

- Ну и как там у вас дела с Тимофеичем?

- Да все нормально, спасибо, общаемся...

- А на пасеку-то возил уже?

- На какую пасеку?

- Ааа... Значит, не заслужили еще...

- Что за пасека такая, которую еще и заслужить надо? - не унимаемся мы.

- Придет время — увидите...

«Хм, что я пасек не видел, что ли?" Хотя заинтересовался...

В тот приезд мы заработались и к Тимофеичу заехали перед поездом на часок не более — повидаться, как говорится, и засвидетельствовать...

Уже уверенно стучим в дверь и заходим. Прямо на столе, на разложенной газете стоят тарелки с салом и соленьями: помидорчики, огурчики, квашеная капуста с пахучим маслом, грибочки и свежеиспеченный хрустящий каравай, еще теплый даже. Ну и караси, совсем чуть-чуть, чисто на закуску. И конечно же... ну, вы понимаете.

- Вот собрал, что успел, голодные небось — говорит он, улыбаясь и попыхивая неизменной папиросой.

Ну час — не час, а полтора просидели точно: обсудили текущий политический момент, последние московские и областные новости и наши дела не забыли.

Уже прощаясь, Тимофеич спрашивает:

- Когда в следующий раз?

- Недели через две.

- Хорошо, приезжайте — на пасеку поедем.

- На какую пасеку? — подать виду, что про заслуженную теперь пасеку уже наслышаны, нельзя.

- Увидите, — благодушно отмахивается Тимофеич.

И увидели: в лесу, среди деревьев стоит настоящая деревенская рубленая... баня. Из трубы валит дым, который по ветру прижимается к траве и обволакивает нас лесными запахами хвои, мяты, чабреца и чего-то еще, едва уловимого... Рядом, шагах в двадцати-тридцати — крытая длинная беседка, с лавками человек на 15-20 и столом, заставленным всевозможнейшими яствами, из которых особенно выделяются копченые утка, мясо и рыба (коптильни — вон они неподалеку).

И что совсем удивительно, рядом с неизменным «Букетом...» - букеты живых лесных и полевых цветов.

- Добро пожаловать! - Тимофеич сияет от удовольствия — явно доволен произведенным эффектом.

- А как же пасека... - только и можем промолвить мы.

- Не волнуйтесь: баня, еда, цветы и пасека — все настоящее — воон она, среди деревьев на полянке, видите? Сорок пять семей!

Пасеку-то мы, конечно, видим, но...

- Но мы ничего для бани не взяли даже...

- А чего вам надо-то? - это вступает в разговор смотритель пасеки Иван Иванович — добродушный, немногословный, большой мужчина лет шестидесяти, с пышными казачьими усами и затерявшейся в них, доброжелательной улыбкой.

- Все есть, - продолжает он, - полотенца, простыни, веники, парок, да медок. Дааа...

Мы его сразу так и окрестили: «Дааа». Уж больно смачно у него это получалось: низким грудным голосом с хрипотцой, растягивая «ааа». Даже вопрос захотелось задать с явно утвердительным ответом.

- А что Иван Иванович, парок-то нынче знатный?

- Дааа... - отвечает.

Тем более, что парок действительно был знатный. Едва вошли, пригнувшись, в предбанник, сразу окунулись в ароматы протопленной здесь же в печи бани. Вдоль стены — лавки для одежды, два молочных бидона с холодной родниковой водой, черпала да шайки, в которых уже замачиваются собственноручно заготовленные веники: березовые и дубовые.

Иван Иванович уже здесь. «Березовый», - объясняет - «для легкости начала процесса и мягкости его окончания. А вот дубовый — чтоб до души проняло. Ну и в конце, понятно, медок, первый, свежекачанный».

Расположил он меня на второй полке в небольшой парной, обмотал голову простыней, предварительно смоченной в родниковой воде. Дышать сразу стало намного легче и свободней. И дальше... двумя вениками … с двух рук... Чисто — ковбой!

И после первого захода выходишь совсем другим человеком. А дальше еще второй — до нутра, да с дубовыми вениками, а потом еще и третий: с вениками березовыми, и наконец медом, которым обмазываешься весь, паришься и предстаешь миру помолодевшим Иван-Царевичем с бархатистой кожей, готовым ко всевозможным подвигам. В такие моменты — все по плечу!

И вот мы в простынях и в восторге заходим в беседку... Ни к чему из яств не притрагиваемся, потому как сначала чай из самовара, растопленного шишками и чем-то там еще — невероятно ароматным. Здесь же мед-первоцвет и соты...

В такие минуты понимаешь, что такое счастье: вот оно — где-то в лесной глухомани со своими добрыми друзьями за семьсот верст от Москвы...

Как же здорово!

Но, баня-баней, отдых-отдыхом, а поговорить?.. Как без этого?.. И в первую очередь: о политике... Любил Тимофеич это дело, чего уж там, да и переживал искренне! Тем более сам в большую политику однажды въехал уже... *

* «Случилось это, когда Жириновский решил в губернаторы податься. Заехал, как у москвичей водится, с помпой: на многочисленных джипах с мигалками, да «соколами». Народ к таким кортежам в области не очень привычный — губернатор выезжал спокойно — джип и машина охраны. А здесь, видимо, сразу впечатлить надо было: московский гость, да в наши края. Он область, кстати, потом, когда проиграл с треском, «деревней» и называл: «Очень мне надо было хвосты коровам крутить в деревне вашей...».

«Видал!» - закуривает очередную папиросу Тимофеич, время прошло, а переживает, по всему видно.

«Нет, в целом-то я его уважаю, человек, безусловно неординарный: так и рассуждай там в Думе о туркоманах, да персах разных, книжки пиши умные, я его «Последний бросок на юг» весь прочитал (!) и согласен со многим. Занимайся тем, в чем ты настоящий специалист, чего ж ты в аграрную область полез-то?

«Коровам хвосты крутить — ишь ты...» - ухмыляется.

«Так вот, заехали как-то его «соколы» на нескольких джипах ко мне в усадьбу, ну это там, где Правление располагается, и давай так по-наглому народ на площадь «приглашать» - скоро, мол, Сами пожалуют, вещать будут... Люди на «шкафообразных» помощников реагировали по-разному, но потихоньку собирались. Все это мне сообщил гонец посланный», — еще одна папироса и глубокая затяжка...

«Я-то в поле, май месяц — митинговать некогда, самая работа, но и предпринять что-то надо. Не хочу я, чтобы на моей земле моего же губернатора поносили. Тем более, сам он из наших - аграриев, за землю переживает, помогает нам, чем может, от податей освободил (так и сказал - «от податей»!), единый налог ввел — так мы вздохнули хоть, а тут этот московский гость нежданный...

Что делать-то?

И вспоминаю, что стоит у меня на тракторном дворе танк конверсионный, без башни, то есть. Я его как тягач иногда использую, — земля-то наша (глаза теплеют) — чернозем первостатейный, ливень прошел — она как масло сливочное, и не выедешь, вот и пригождается...

Тем более, конверсионный-то он конверсионный, но, окромя башни, все на месте: двигатель, гусеницы и... «дымовая завеса». А шофер мой, по военной специальности, как раз «механик-водитель танка» и есть! «Срочно едем на мехдвор», - говорю и договариваюсь, как действовать будем.

Приехали, завелись. Техника у меня в порядке, слежу строго. И вот так потихонечку, неспешно, лязгая гусеницами по асфальту, с присущими танку гуманизму и сопутствующими звуками, «подкрадываемся» к площади...

Народ-то у нас доверчивый и незлобивый: могут и на вилы от души поднять, и залюбить до смерти. Поди, разберись в загадочной душе русской, так что ориентиры жизненные, как ни крути, необходимы... Вот мы и подъехали со своим ориентиром. Скромно остановились поодаль и стали ждать. Площадь замерла: мы стоим слегка порыкивая для острастки, «жириновцы» косятся на нас, недоумевая. Ситуация патовая. А скоро обещанный митинг, и где-то Сам уже на подъезде. «Ну и что вы делать будете?» - думаю.

Кто-то в толпе догадался: «Так это ж Тимофеич, небось, кто еще на танке-то, пусть и безголовом...». Заулыбались селяне, поняли, что обещанный митинг превращается в веселое представление.

Между тем, в танке раздался звонок: «Тимофеич, сам слышал, через десять минут будет!»

«Давай!» - командую.- «По заранее оговоренному плану!». Мой механик-водитель выпускает дымовую завесу и начинает кружить на месте, этот самый дым разгоняя.

Ох, доложу я вам и зрелище! Сам не ожидал: рев, грохот, дым повсюду, мат, смех, свист и крики «соколов Жириновского». Они мечутся в панике. А нам что до них: подойди-попробуй в дыму к вертящемуся танку, или докричись, если глотка луженая. В общем, народ, кто не разошелся, хохочет и кричит, ребятня вокруг на велосипедах круги нарезает, а парни Жириновского орут в трубку: «Отбой! Остановите кортеж! Тут какой-то мудак на танке дымовуху устроил!!!»

Ой, и рассерчал потом Жириновский! Мне рассказывали, как он на своих орал, да от милицейских начальников требовал разобраться, арестовать и посадить хулигана. Те обещали, про себя посмеиваясь, а потом вот здесь, на пасеке, по плечу хлопали: «Ну ты и дал, Тимофеич!». Даже губернатор на инаугурации, заметив меня в толпе, подошел, руку пожал и пожурил довольный: «Ну, уж так-то не надо было, Тимофеич...».

А что я-то, это все мой танкист-водитель! Я с ним просто погулять выехал...»

Вот так он в выборах поучаствовал, еще и меня напутствовал, когда мысль появилась в политику пойти: «А кто, если не мы?» (см. рассказ «Вечерняя дойка»).

Но все это случилось много позже. А сейчас сидим мы в беседке: раскрасневшиеся, разомлевшие и абсолютно счастливые! Правда, не известно, кто больше — мы в нирване или Тимофеич, счастливый, что сумел нас так удивить, да порадовать.

А ведь это здорово: искренне радоваться, когда другим хорошо!

***

Вскоре, во время грозы, ночью в открытое окно рабочего кабинета Тимофеича залетела шаровая молния и выгорел он почти полностью, включая знаменитый «трон». Но что удивительно: трехлитровая банка с «Букетом Белогорья» на нижней полке в шкафу, практически сгоревшем, уцелела — закоптилась, пеплом покрылась, но не взорвалась. И потом долгое время у него считалось особым шиком наливать, а для нас особым удовольствием выпивать, именно из нее.

Проехали мы на «Волге» по его огромному хозяйству, где чего только не было: и животноводческие, свиноводческие фермы, и поля с зерновыми и масличными, да с сахарной свеклой, и рыбхоз (какую рыбу там ловили и какую уху варили!). И даже байбаки, вольготно расположились в многочисленных норах на специально для них отведенном пролеске. «Это все владения маркиза Карабаса-Барабаса» - только и приходили на ум слова из известной сказки.

«У меня тут Люксембург с Лихтенштейном вместе взятые уместятся» - любил говаривать всегда гостеприимный Тимофеич. Может, и преувеличивал, но с гордостью. А что: хозяйство — одно из лучших в области по всем показателям, и сам он — немногий из крепких руководителей «на земле», которому даже в «шальные девяностые» удалось не потерять, а приумножить. И часто, сидя в его обновленном «офисе», столовой или на пасеке, любили мы вспоминать со смехом наше первое знакомство под знаменитый уже среди всех моих друзей «Букет...».

А молоко у нас теперь было. Всегда. И даже Вера Ивановна, нет-нет, да и просила: «Закажите у Тимофеича побольше, а то мне не хватает». А мы и не отказывали: она же нас познакомила. Это дальше мы уже как-то сами... Тем более, что я очень благодарен ей за это знакомство: был в моей жизни такой Друг и Учитель — Хозяин земли русской.

Впрочем, почему был? Есть!

Ведь это на всю жизнь.