«Тихо будь!»

Глава 1: бабушка

Он шёл, запахнув плотнее куртку и втягивая ноздрями морозный воздух. Под ногами похрустывал ледок, а сверху сыпалась колючая мелкая крупка. Погода не сказать, чтобы приятная. Промозглая, скорее. Но ему такая нравилась.

Свежо. Он выдохнул – изо рта вылетело облачко пара. Глядишь, завтра будет белым-бело. Крупка падала на лицо, и он натянул капюшон глубже. Сморгнул – капли на ресницах мешали – и всё равно задрал голову. Белая «мошкара» роилась в свете фонаря. Ветер бился о сломанную металлическую калитку, поэтому он не сразу услышал странные звуки откуда-то сбоку.

Дневники памяти

Нет, он жил в полной семье, только родителей почти не видел. Все воспоминания детства были связаны с бабушкой – её заботливыми руками, кофтой с большими пуговицами, пушистой шалью, вытянувшейся на концах, строгим грудным голосом и шагами. После школы она кормила его обедом на маленькой кухне, где они помещались только вдвоём за приткнувшемся у окна столом. Она водила его в поликлинику, когда он болел; сидела у постели, читая вслух и переворачивая страницы книжки. Устраивалась на лавочке в сквере, пока он гонял на велосипеде, и периодически выглядывала из-за газеты, спуская очки на кончик носа. Покупала билеты в театр или цирк.

Мать и отец уходили очень рано – ездили до работы на другой конец города. Оба трудились в конструкторском бюро при крупном местном предприятии. Приезжали затемно. Да и в выходные, и в будни, когда каким-то чудом родители оказывались дома пораньше, бабушка неизменно наставляла:

– Тихо будь! Папа работает.

И ничего не оставалось, как понуро брести в свою комнату и самому пытаться, допустим, приделать обратно отвалившееся колесо игрушечной машинки или решать задачу, которая никак не решалась. Когда он был совсем маленький, ему очень хотелось забраться к отцу на колени и просто слушать, как папа говорит. А говорить тот умел.

Отец постоянно думал о науке, своих изобретениях. Он фонтанировал идеями и, не успевая ещё реализовать одну (или же вовсе отказавшись от неудачного на практике решения), уже хватался за новую мысль. Мать любила отца самозабвенно и отрешённо, в буквальном смысле смотрела ему в рот и кивала каждому слову. Она наверняка могла бы тоже реализоваться в профессии, но в итоге должность научного сотрудника оставила, перейдя на ставку лаборантки – график был попроще, да и можно подработать, выполняя кое-какие заказы. Всё для того, чтобы обеспечить мужу комфорт, полностью окружить того вниманием. Благоверный – гений, считала она, а гению нужно помогать, ведь в быту он, как ребёнок.

– Люсенька, – восклицал отец, и жена неслась с чаем, укрывала мужу ноги пледом, подавала очки или смотрела в толстую тетрадь, где тот неровным размашистым почерком записывал, чертил и перечёркивал. Люся уточняла, переспрашивала, а супруг в который раз повторял, сердясь, если его не понимали.

– Тихо будь! Папа отдыхает, – шептала бабушка, грозя пальцем.

Сын, обхватив руками дверной косяк, пытался заглянуть в образовавшуюся щёлку – отец действительно спал на диване, накрывшись газетой, как пледом. Эх… А он только хотел рассказать, как удачно сегодня на уроке решил хитрый пример, который даже отличник Вовка не одолел.

На следующий день они с бабушкой отправились в зал филармонии. Ехать было недалеко – всего несколько остановок на троллейбусе. Не сказать, чтобы он очень уважал симфонические концерты… Тем более, ребята во дворе играли в мяч… Но буфет ему очень нравился. Если бабушка была в настроении и он «вёл себя прилично», наградой мог стать восхитительный буфетский бутерброд – огромный, похожий на лодочку, сверху которой плыл, красиво изогнувшись, тонкий пласт сырокопчёной колбасы, блестящий прозрачным мелким жирком, и овал ароматного свежего огурчика кокетливо прикрывала сбоку веточка петрушки.

Когда он жевал бутерброд, то от удовольствия даже зажмуривался, хрустя огурцом и причмокивая от вкуса копчености. Изредка они шиковали, заказывая дополнительно к чаю по малюсенькому эклеру или шарику мороженого.

Сегодня же бабушка была как-то особенно строга, будто что-то обдумывала, и сводила к переносице тонко очерченные брови. Да… Ждать бутерброда, а тем более, сладкого, не приходится. Ничего, концерт тоже вполне может оказаться интересным, если найти в зале что-нибудь, заслуживающее внимания. А находить он умел. Что же ещё оставалось делать, если родители заняты своими делами…

Настоящее

Сколько ни вглядывался он в сумерки, а разглядеть ничего не получалось. Слева манила освещённая редкими фонарями улица, ещё дальше – окна домов, а справа, в глубине, ближе к высоким деревьям, двигались неясные тени и едва различимы были глухие звуки, будто нехотя выбивали ковёр или шла какая-то возня. Туда – всего-то десяток-другой шагов вглубь заметённого, застывшего сада – идти не хотелось, тревога рваной паутиной висела в воздухе, зацепившись за крючковатые голые ветки кустов.

Он шагнул влево, сразу попав в узкую полосу желтоватого света. Пройти всего ничего, завернуть за угол, а там – остановка, магазинчик. Ещё немного и дом… Справа раздался то ли всхлип, то ли вскрик.

– Тихо будь! – вдруг отчётливо услышал он. Кому это, ему? Или…

Не раздумывая больше, он, весь подобравшись, ринулся на звуки. Кусты разрослись или это был запущенный сад, только колючие заиндевевшие ветки торчали в разные стороны, цеплялись за одежду, кололи руки. Приходилось продираться почти вслепую – свет фонарей сюда не доставал...

Дневники памяти

Места, на которых они расположились, были не сказать, чтобы близко, но и недалеко от сцены. Бабушка считала, что оркестр следует слушать примерно из середины зала, чтобы инструменты не оглушали и чтобы видеть общую картину, предваряя вступление тех или иных музыкантов. Она говорила, что музыке нужно пространство, прежде чем она достигнет уха слушателя; музыка должна разбежаться, доплыть, долететь, а человек – успеть, так сказать, приготовиться к встрече.

Бабушка была тот ещё оригинал. Внук это понял рано, но помалкивал, ведь его мнение никто особо не спрашивал. Вот и сейчас он опустился в удобное кресло красного бархата с деревянными гладкими подлокотниками и высокой гнутой спинкой. «В таких раньше, в прежние времена, вельможи какие-нибудь восседали, – говорила бабушка наставительно. – А теперь вот и мы с тобой сподобились».

Что за вельможи и почему они тоже «сподобились», он не уточнял. Тем более, следовало подготовиться к началу концерта. Пока свет не потух. А то в темноте будет сложнее. Он стал рассматривать зал и публику, тем более, ряды постепенно заполнялись. Заметил впереди симпатичную девочку с прямой спиной и длиннющей тёмной косой. Она была, видимо, с мамой. Бросила на него короткий взгляд из-под длинных чёрных ресниц и тут же отвернулась. Лицо слишком строгое. Может, тоже не в восторге от идеи слушать оркестр, вот и насупилась…

Слева старичок с бородкой клинышком долго усаживался, переставляя трость. Тот несколько раз кашлянул, как бы прочищая горло. Петь ему что ли… Справа от них рассаживалась компания женщин. Его зрительные блуждания по концертному залу прервала бабушка:

– Ну, что ты вертишься… Почитай лучше программку. Ты должен знать, какие произведения сегодня будут исполнять! Впрочем, я сама тебе почитаю, а то до начала всего пять минут.

Он мысленно закатил глаза. Но делать нечего, придётся слушать. Да и действительно, не помешает узнать – хоть время пролетит быстрее.

Сегодня давали Римского-Корсакова. Вот никогда он не понимал, зачем нужны двойные фамилии… Учился же этот композитор в школе. И как он свои тетрадки подписывал? Это же такая морока… Картины, которые принялось рисовать его воображение, были снова прерваны бабушкой:

– Ты меня слушаешь? Сегодня замечательная программа – из опер нескольких фрагменты, сюита «Шехеразада» и чудесное испанское каприччио.

Бабушка что-то ещё говорила, но свет стал постепенно гаснуть и раздались аплодисменты. Над сценой зажглись софиты, и вскоре её заполнил оркестр. На женщинах – сплошь тёмные платья в пол, а мужчины – в строгих чёрных костюмах. Быстрым шагом, высоко взмахивая длинными ногами в лакированных туфлях, прошествовал вперёд дирижёр, коротко поклонился публике, круто развернулся на каблуках и замер в некой танцевальной позе с вскинутой рукой.

К микрофону выдвинулась из глубины сцены ведущая и, объявив номер, тут же скрылась из виду, будто её и не бывало. Раздались первые аккорды, и музыка поплыла по залу. Хотя нет… Она грянула, как говорится, с места в карьер. Бравурное начало сменило соло флейты, а затем – скрипки. И вот характер музыки изменился, она действительно поплыла вдоль стен, наощупь, осторожно…

Пытаясь получше рассмотреть музыкантов, он наткнулся взглядом на препятствие в виде высокой копны волос. Это не было похоже ни на причёску, ни на шапку. Завитки, собранные в шар. Шар, весь состоящий из тугих колечек. При этом волосы, а это были именно они, не выглядели тяжеловесно, а, скорее, походили на пух. Эдакий одуванчик – огромный и не белый, а тёмный. При малейшем движении хозяйки копна на её голове покачивалась, колечки чуть раскручивались и собирались обратно. Волосы жили своей жизнью. Дышали, двигались в такт звучащей со сцены музыки.

Он был заворожён зрелищем. Рука сама собою потянулась вперёд, чтобы потрогать диковинное «существо». Пальцы не успели коснуться завитков, когда бабушка пребольно схватила его за кисть:

– Ты что это?.. Тихо будь!

А ведь он всего лишь хотел прикоснуться – какие они на ощупь, эти чудесные волосы. Да их там столько… Женщина бы и не почувствовала. Заодно немного и примять, чтобы не закрывали обзор…

Настоящее

В ушах стучало, будто он пробежал дистанцию. Зрение обострилось так, что теперь он ясно различал фигуры, лихорадочно пытаясь оценить обстановку. Ага, вот это где – полуразрушенная беседка. Там что-то происходило. Он присмотрелся: несколько парней трясли пацана. Один стягивал шапку, двое других выворачивали карманы. Подросток сопротивлялся, хотя силы были неравны. Один схватил за кисть, рукав куртки задрался…

– Не трожь! – выкрикнула жертва. – Это отца!

– Да не ори ты… Посвети, Колян… Часы что надо. Крутые часы, самому нравятся, – гоготнул тот, что повыше.

– Отца подарок… – дёрнулся в отчаянии подросток, безуспешно пытаясь освободиться, но ему уже крутили руки.

«Заткни его», – позвучало так глухо и угрожающе, что ничего не оставалось… Он только крикнул:

– Пригнись, пацан! – и обернулся, чтобы подхватить валявшуюся штакетину.

– А это что за «явление», что за чувачок у нас тут? – из темноты слева выступила ещё одна фигура.

Вот неужели нельзя было посмотреть по сторонам… Так их не трое, а четверо… Учил же его Витёк в своё время, наставлял…

– Брось дощечку-то, – четвёртый смачно сплюнул в сухой снежок – шапка надвинута на самые глаза, руки – в карманах. – Шёл бы ты… мимо… Не твоё дело, наше.

От парня исходило нечто тревожное, нехорошее, вязкое. Кто он в этой компании? Почему в стороне? Вожак? Блуждающий взгляд, нервные движения, сам будто на шарнирах...

Дневники памяти

Он переступил порог квартиры и только тогда выдохнул. Куртка расстёгнута, шарф съехал в сторону, нос разбит в кровь. Ему не было холодно на морозе. Наоборот, всё в нём кипело от обиды, от бессильной злобы. Уже целую неделю компания ребят постарше из школы задирала его, а сегодня откровенно врезали по лицу, да ещё при девчонках, и гоготали, и улюлюкали вслед.

Так хотелось сейчас уткнуться бабушке в подол и разреветься. Чтобы его утешали, поили сладким чаем и спрашивали, как он себя чувствует. Но… бабушка молча смотрела на него, поджав губы, а потом повернулась спиной и толкнула дверь родительской комнаты. Взяла его за руку, и вот в таком виде предстал он перед отцом. Тот мельком обернулся от рабочего стола, заваленного бумагами, мазнул невидящими глазами по сыну и уткнулся обратно…

Бабушка махнула рукой и с треском закрыла дверь. Отец, видимо, не обратил на это никакого внимания. Потом она долго умывала его, как маленького: «Не дай бог, мать увидит, вот-вот с работы вернётся. Ещё, чего доброго, пойдёт в школу, к завучу, только хуже сделает». Потом повела на кухню и действительно поила чаем. Но всё это молча. Никаких вопросов, никакого сочувствия… Тогда он сам начал было рассказывать, она перебила, коротко бросив:

– Спать иди. Завтра поговорим.

На следующий день они вышли во двор вместе. Бабушка решительно пошла в сторону площадки, где малышей в это время дня не наблюдалось, зато крутилась местная шпана. Он вытаращил глаза, ничего не понимая...

Глава 2: буря

Плечистый парень надвигался прямо на него. Весовые категории неравны, что и говорить…

– Шёл бы ты… – очень тихо повторил «оппонент» и взглянул так, что стало ясно – не шутит.

– Под силу нашли что ли? – его попытки вступить в разговор, потянуть время казались смешными и нелепыми. – Мальчишка совсем. Что вам от него надо?

– Тебе что? Вали давай, топай, – плечистый медленно подходил всё ближе, загребай длинными ногами. – К тебе вопросов нет. Пока нет. Нам лишние проблемы ни к чему. Да и тебе тоже, – хохотнул, изо рта – клубок пара. Почудилось даже – несвежее дыхание.

Если сейчас повернуться и пойти, не ударит в спину? А уйти хотелось. Что они сделают пацану? Ну, отберут часы – велика ценность. Ну, пнут. Но не покалечат поди… Да-да, лучше уходить. Опять же позвать кого-нибудь. Что он один может?..

Он уже сделал несколько осторожных шагов боком-боком, не выпуская из вида плечистого. В беседке произошло какое-то движение, а за ним раздался странный глухой звук и треск.

Дневники памяти

Они направились в сторону детской площадки: бабушка чуть впереди, он немного в стороне, стараясь держаться особняком. Что она задумала?..

– Виктор, – крикнула бабушка. Да так, что главный заводила, подросток из неблагополучной семьи, проживающей в соседнем подъезде, не только обернулся, но и подошёл, когда бабушка махнула ему рукой.

– Витя, это мой внук. Да ты его знаешь. У меня к тебе важное дело.

Далее последовал монолог, из которого стало ясно, что бабушка просит Витька взять над ним, так сказать, шефство – научить всяким приёмчикам, чтобы мог постоять за себя, умел дать сдачи.

Витёк изредка поглядывал в сторону своих приятелей, которые пристально следили за странной троицей и, наконец, изрёк:

– Бабуся, а я тут при чём? Мне-то какой интерес?

– Какая я тебе бабуся? – возмутилась бабушка. – Я Зинаида Фёдоровна.

– Фёдоровна, так Фёдоровна. Я не возражаю…

– Будешь у меня на довольствии, – поставила точку бабушка, глядя сверху вниз на тощего, хоть и жилистого Витька. Она была женщиной статной, весомой. И командовать умела, что уж говорить… Вон, даже Витёк ей не перечил, смотрел хоть и с прищуром, но уважительно. Уточнил только:

– На довольствии – это как?

Бабушка пояснила, что отныне он обедает у них. А если не желает, то получает «паёк» на вынос. К примеру, пироги и компот. Взамен после уроков тренирует внука.

– Не боитесь, что я его плохому научу? – прищурился Витька.

– Не боюсь, – отрезала бабушка. – Во-первых, к нему плохое не прилипает. Во-вторых, я тебя не зря выбрала, наблюдаю давно. А вот в случае нарушения условий одной из сторон наш с тобой договор расторгается. Ну что, Виктор, по рукам?

– Я с ба… - Витёк осёкся, встретившись с бабушкой глазами. – Я с женщинами за руку не здороваюсь.

– «По рукам» – это образно, ответила бабушка.

– А-а-а, – протянул подросток. – Тогда это… по рукам что ли…

Дома он наотрез отказался назавтра куда-либо идти с Витькой. Бабушка развернула его прямо перед собой и заглянула в лицо:

– Сдрейфил? (он никогда прежде не слышал от неё таких слов…) Запомни: мужчина закаляется в сражениях. Виктор, конечно, охламон, но не подлый. Брошенный он. Так что ему повожатствовать не повредит. Да и тебе польза – окрепнешь немного. Всё нормально будет, сынок.

Сынком она его называла, хоть и не часто. Говорила, должен же хоть кто-то ребёнка сыном называть, раз родителям некогда…

Возвращаясь из школы на следующий день, он уже издали приметил Витьку, подпирающего спиной дверь подъезда. Тот смерил его насмешливым взглядом и процедил сквозь зубы:

– Ну что, подшефный, пошли что ли, – и кивком головы указал в сторону пустыря. – Да не боись, не обижу. Бабке твоей обещал.

По дороге Витёк пояснил:

– Думаешь, я ради харчей ваших? Сто лет они мне сдались. Как и ты… Из уважения только. Должен я Фёдоровне. Знаешь, пацан, бабка у тебя мировая. Летом ещё было. Мужик из соседнего подъезда на тачке своей назад сдавал и клумбу помял. А её моя мамка делала. Красивая клумба была. Чо смотришь? Да, мамка у меня с проблемами… Связалась с одним алкашом, – Витька сплюнул в сторону. – Но вот чего у неё не отнять, так это цветы. Не знаю, то ли заговоры какие знает, то ли рука лёгкая. Но если не пьёт, у неё прям сады на подоконнике, на газоне… А этот гад… испортил трудов столько. Она расстроилась, ну, и по новой всё… – он махнул рукой. – Я и накорябал на дверке его машины… А Фёдоровна видела. Но не сдала меня. Она ж, пацан, поняла… И про клумбу. И про всё…

Настоящее

Он отступал по направлению к калитке. Погода менялась на глазах. По темному небу побежали рваные тучи. Он отмечал всё это машинально, будто стараясь переключиться. Тучи оставляли за собой белёсые размашистые следы, неаккуратные и какие-то… тревожные, как перед грозой. Ветер усиливался, калитка забилась чаще. Кусты качались, поднимаясь, взмахивая длинными ветвями и приседая, пригибаясь к запорошенной земле.

Пару раз пришлось остановиться – порывы толкали в грудь, хлестали колким снегом по щекам, рвали полы куртки. Что ж такое… Звуки от беседки почти уже не долетали. Главное, не оглядываться. Да-да, надо звать помощь. Хотя… кого тут позовёшь… В окна что ли стучать…

Ветер ударил так, что он покачнулся и схватился за куст. Ветка затрещала. Вот так буря… Буря… Вдруг вспомнилась заметка, которую он прочёл в естественнонаучном журнале. Небольшая такая статья, случайно взгляд за неё зацепился.

Буревестник. Птица, которая, во время бушующей над морем бури вместо того, чтобы лететь прочь, устремляется в самый эпицентр стихии. Только так удаётся уцелеть, не быть распластанным по камням безжалостным ураганом…

В спину ударил крик, послышалась ругань. И снова вопль. Нет, не отчаяния. Скорее, ярости. Ни к селу, ни к городу мелькнуло в голове бабушкино «Тихо будь!».

Впереди истошно заскрежетала калитка. Он сделал к ней ещё один шаг и сразу повернул обратно. Не раздумывая больше и не медля. Медлить было нельзя. Впрочем, теперь он не размышлял. Ни о чём. Действовал на одних только инстинктах, будто внутри запустился какой-то механизм.

Дневники памяти

– У меня медаль!!! – он влетел в квартиру. – Медаль, представляете! – и заторопился с порога, сбивчиво объясняя, что по математике не рассчитывал, хотя вроде всё решил, но в одной задаче сомневался. Да и по русскому не питал иллюзий – бывает, увлечётся, и от невнимательности какой-нибудь ляп…

– Тихо будь! – привычно бросила бабушка, но тут же спохватившись, шагнула к нему с раскрытыми объятиями, прижала к себе. – Да ты ж мой золотой! А ведь точно – золотой теперь! – и сама рассмеялась счастливым смехом.

Дверь отцова кабинета раскрылась на шум. В проёме показался хмурившийся родитель. Он держал в правой руке телефон и говорил с кем-то на повышенных тонах. Сын было сделал шаг навстречу, но так и замер на месте. Дверь перед его носом захлопнулась с треском, а из-за неё донеслось: «Неужели нельзя разговаривать тише, когда я работаю!.. Да нет, это я не Вам. Тут… домашние… Никакого покоя, сами понимаете, семья… дети…». Бабушка только покачала головой – совсем уже седая, но волосы оставались такими же густыми, как и прежде, и скрылась в глубине кухни.

На выпускной родители не явились. Впрочем, никто и не ожидал. «Ты пойми, сынок, – твердила бабушка, у отца проблемы в бюро, а на кафедре, где преподаёт, аспирант не защитился. Но он… наверняка тобой гордится. А мать что… Мать должна быть рядом с ним. Ты уж не переживай. Вон какой ты у нас молодчина!».

Да он и не переживал по большому счёту. Уже нет. Другое дело, в детстве. Тогда он испытывал обиду. Её сменила злость в подростковом возрасте. А потом, когда повзрослел, наступило время… равнодушия. Зачем обижаться или злиться? Ему всё равно…

Он, пытавшийся когда-то обратить на себя внимание родителей математическими способностями, однажды понял, что точные науки, которые ему хорошо давались, не вызывают особого интереса. Другое дело – литература, история… Он много читал, анализировал, размышлял.

Да, обсудить интересующие вопросы было, по сути, не с кем. Он искал ответы в книгах. Не то чтобы искал… Они порою попадались сами, он умел вычленять из текста главное, разглядеть даже за многословием суть. Научился разбираться в людях, замечать малейшие изменения в настроении, поведении. Ведь ему с детства приходилось много наблюдать – чтобы пообщаться с отцом, например, надо было точно знать, когда он к этому расположен.

Потому выбор он сделал в пользу журналистики. Слог у него неплохой. С написанием сочинений проблем никогда не возникало. Да и с людьми он находил общий язык. Кем стать – репортёром, который колесит по новым маршрутам, или редактором новостной ленты, он пока не решил. Ничего, придёт время, разберётся…

Настоящее

Зрение выхватило картинку, кадр – куча-мала, взмахи рук, острые локти, сжатые кулаки. Кто где, было не разобрать. Но стало ясно – малόго повалили и теперь избивали здоровенные лбы. Тот отбивался ногами, перекатывался, отплёвывался кровавой слюной.

– Эээ… полегче, придушишь его… Харэ, говорю, – «главный», похоже отдавал команды уже оттуда, из беседки. Впрочем, было темно, а разбираться времени не было.

Он весь подался вперёд и с разбега воткнулся, нырнул в эту шевелящуюся массу. В эпицентр драки, хотя избиение дракой не назовёшь, конечно. Обеими руками ухватил пацана за одежду, тут же – за руку, за ногу, и рывком вытащил наружу. Как ему это удалось, вряд ли можно было бы объяснить. Разве что, сработал эффект неожиданности.

Они каким-то чудом покатились по шатким ступеням с прогнившими местами досками. Из беседки неслась ругань, кто-то не мог встать на ноги, другой продолжал махать кулаками, теперь уже по своим. У него была ещё пара секунд.

– Цел? Беги, пацан, – зажал ладонью мальчишке рот, чтобы помалкивал. – Тихо будь! – шикнул. – Туда – там калитка. Быстро, сказал! – и тут же понял, мальчишка упертый, так не уйдёт. – Через улицу налево, зеленый дом, второй подъезд на первом этаже – участковый. Запомнил? Времени мало.

Повторять не пришлось. Пацан опрометью кинулся из сада. И хорошо. Сам себе удивился, как молниеносно сочинил «легенду». Главное, с подробностями, чтобы было похоже на правду. Какой там участковый… На этот огромный микрорайон участковый теперь всего один, и тот в другой стороне, по два часа через два дня дежурит…

Ничего… разберёмся. Он поднялся на ноги. Уперся руками в колени, переводя дыхание. Боковым зрением отметил, что его уже взяли в кольцо. Надо же, ничего не делал, считай, а так взмок… Ветер, будто услышав его слова, рванул с новой силой, обжёг ледяным дыханием лицо. Вот и ладно.

Со всех сторон разом обрушились удары. Мелькнула бита. Откуда… Мозг пытался отключиться – естественная реакция на боль. В левой руке что-то хрустнуло, в глазах вспыхнули искры. Кто-то ударил сзади, и ноги подогнулись. Падения он уже не почувствовал. Просто небо переместилось.

Оно качало седой косматой головой, заботливо укрывая одинокую фигуру в полузаброшенном саду снежными пухом, повалившим из разорванной ветром тучи. Тише… тише…

***

Вокруг была вата. Ни звуков, ни чувств, ни мыслей. Он плыл в этой вате, будто по инерции, не сопротивляясь. Отвлекало какое-то неясное видение… Оркестр?.. Откуда… Музыканты беззвучно водили смычками, дирижёр сосредоточенно взмахивал рукой.

Вдруг между ними возник лёгкий шар. Он слегка покачивался и, загораживая обзор, плыл прямо на него, приближался.

– Эй, – позвал его шар, но звук был странный, как в бочку.

Он протянул руку, отгоняя видение, и пальцы попали во что-то мягкое. Ореол тугих колечек, мягких, как пух… Так вот они какие… Какое-то воспоминание возникло слабым облачком, чуть забрезжило, потянуло за собой…

– Слышь, мальчик, ты бы капюшон надел, а то мать потом претензии предъявит, что ребёнка застудили. Скажет, что вы за стражи порядка такие, не могли за сыном углядеть. Давай-давай, не зыркай. Да жив-жив твой спаситель, сейчас врачей вызовем… будет, как новый. Ты это… в машину иди, погрейся. Антоныч, глянь на потерпевшего, что он там?

– Э-э-э, парень, ты не отключайся, погоди… держись давай… Зря что ли пацан под машину полицейскую чуть не кинулся, хорошо я затормозил. Смотри, благодать-то какая! Вот только буря была, а теперь тишина… Держись, браток, держись.