Тихий разговор

Глава 1

Тихий разговор

Кончились все разговоры, Сколько их было, прямых, Жарких, похожих на споры, Громких и тихих, ночных.

А. С. Кушнер

– А вы здесь, потому что любите поезда, или просто билетов на самолет не оказалось?

Я удивленно подняла глаза, надеясь, что обратились все-таки не ко мне. Но нет, мой попутчик (будь он неладен), уставился своими широко раскрытыми серыми глазами прямо мне в лицо. Я заметила, что он даже не распаковал целлофановый пакет с постельным бельем и явно не собирался спать, хотя была, кажется, глубокая ночь.

– Люблю. Романтика такая в них, знаете… – вполголоса произнесла я дежурную фразу.

Как бы в подтверждение моих слов в соседнем купе кто-то громко захрапел, как будто вспомнив, что должен исполнять свой долг по сохранению поездной романтики.

– Знаю. Сам потому и еду, – мягко улыбнулся мой попутчик.

После этих слов он перевел взгляд в сторону окна. Снаружи была кромешная тьма. Видимо, мы проезжали какую-то степь. Но это не помешало моему странному попутчику внимательно всматриваться в окно, как будто мы проезжали живописные места, требующие созерцания.

После минутного молчания он снова заговорил:

– Отдыхать отправились? Или за новой жизнью? – на последних словах он опять слабо, слегка иронично улыбнулся и выжидающе посмотрел на меня.

Мне стало отчего-то неловко, и пока я придумывала достойный ответ, успела рассмотреть моего собеседника получше.

Его большие стеклянные глаза будто смотрели сквозь меня, но кроме этого ничего примечательного в его внешности я не обнаружила. Мне даже не удалось определить его возраст (может, лет 30, а может, и все 45). Давно не стриженный волос, примерно недельная щетина, признаки старения на лице. И еще очень тонкие пальцы, у мужчин обычно не бывает таких. Он сидел, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.

Наверное, так выглядят интеллигенты, если сейчас они вообще еще остались. Может, он преподает какие-нибудь славянские языки или физику, а может просто офисный работник с кризисом среднего возраста.

– Да… за новой жизнью – это хорошо звучит. А я, может быть, за старой еду, – вызывающе и чуть громче, чем нужно, наконец ответила я.

Интеллигент с тонкими пальцами прищурил глаза и, наклонившись вперед, прошептал:

– Так а чего за ней ехать? Она же – вот, – он окинул взглядом купе.

Я окончательно запуталась и не нашла, что возразить, хотя мне очень хотелось. Я вообще люблю возражать, даже если не совсем уверена, что стоит. Но с ним почему-то спорить хотелось обдуманно, а не с горяча.

– Ну а Вы сами – что? На курорт за интрижками? – я сама не ожидала от себя таких слов. Они вылетели прежде, чем я успела подумать. Но выдавать свой испуг не стала и просто ждала, что ответит мой попутчик.

Он не изменился в лице и продолжил смотреть на меня. На самом деле, мне уже надоели эти паузы между репликами. Я терпеть не могу, когда люди долго думают и говорят.

– Вы не обижайтесь. Я просто устала и спать хочу. Доброй ночи.

Я накрылась тоненьким пододеяльником с дырой где-то по середине и отвернулась к стене, чтобы не видеть эту то ли осуждающую, то ли чего-то требующую от меня фигуру. Я зажмурила глаза и заставляла себя сию же минуту уснуть, но в голове крутился глупый вопрос, который я задала этому несчастному мужчине.

Мне казалось, что прошла вечность, а он все молчал и я все не засыпала. Я надеялась, что он тоже лег спать, и уже с облегчением заметила, что думаю о чем-то другом, но тут он тихо произнес:

– Я любовь свою хоронить еду.

Я приподнялась на постели и, натянув на себя простынь, уставилась на него.

– Как это – хоронить?

– А вот так. Жила она на свете 25 лет и теперь больше не живет. А когда человек умирает, его хоронят. Знаешь, как это?

Я молчала. И, если честно, не знала. То есть, конечно, я понимала, что, когда люди умирают, их хоронят. Но знала я об этом только так, на словах.

– Мне… очень жаль. Извините, если я… обидела Вас.

Мне было стыдно и хотелось провалиться сквозь землю. Обидела человека, который переживает такое горе. Я очень хотела как-то загладить свою вину.

– А… как ее звали? – осторожно спросила я, подумав, что ему, может быть, хочется поговорить об этом. И угадала.

Его глаза сделались еще больше, а лицо как будто осунулось и почернело в эту же минуту.

– Звали…Да не важно это, как ее звали. Главное, что она была. Не у меня, а просто – была. И в этом вся суть…

Я видела, что ему очень тяжело говорить, но он продолжал.

– За трусость свою мы платим большую цену. И я заплатил слишком много. Бывают такие люди в жизни: они появляются, и ты оживаешь. Вот и я ожил, когда она пришла в мою. Но ожил так, с перспективой, что потом…Потом, когда-нибудь посильнее оживу. Все работал. Зачем? А она хотела сейчас жить, уехать хотела. Она если радовалась, то так, что слезы от счастья, а если печалилась…Я не мог смотреть. И простить себя не мог, что не осмелился, не поехал с ней. А теперь…

Теперь ее нет уже. А я есть. Для чего я есть? Я 6 лет ее не видел, другую женщину нашел, поспокойнее, посерьезнее. И что? Как только узнал, что случилось, я эту новую женщину отправил обратно к маме. Сволочь, скажешь, а я и сам знаю. Отправил ее, а сам сразу на поезд и к ней…К моей.

Я слушала и не верила, что так бывает в жизни, а не только в книгах. Он говорил тихо-тихо, боясь своим горем потревожить мирный сон поезда. Я заметила, что его движения не резкие, он не хватает себя за волосы, не ломает рук, не кусает губы. Он уже как будто смирился с болью и просто позволил ей быть. Раз нет ЕЕ, пусть будет хотя бы боль.

– Я еду, чтобы посмотреть на нее в последний раз. Что я буду делать потом, не знаю. Знаю, что куда бы я не поехал, с кем бы не говорил, меня везде будет преследовать ее образ. Да, она умерла не из-за меня. Но только сейчас я понимаю, что должен был поехать с ней. Я ведь хотел и собирался, но в последний момент просто на просто не шагнул в вагон. стался стоять на перроне и смотрел, как поезд увозит ее от меня. Навсегда. Я ненавидел себя и был слишком труслив, чтобы все исправить, приехать к ней, любить ее. Я был собой, и в этом вся проблема…

Его громкий, горячий шепот бил меня по щекам, заставлял вздрагивать и сжиматься. Я уже не чувствовала себя собой. Я была им, этим несчастным, потерявшимся, оступившимся интеллигентом, который убил свою любовь и едет на ее похороны на том же самом поезде, который увез ее от него. Мне хотелось обнять его, прижать к себе, показать, что я понимаю, что я чувствую все, о чем он говорит. Но он, наверное, не замечал этого и видел только мои испуганные глаза, пальцы, вцепившиеся в край сиденья. Если вообще что-то видел.

Я ждала, что он еще что-нибудь скажет и боялась нарушить повисшую в купе тишину. Сейчас она казалась мне оглушающей. В висках стучало. Я лихорадочно пыталась что-то предпринять, но в голове было пусто, а язык вообще не хотел шевелиться. Наконец мне удалось выдавить из себя:

– Но Вы же…Вы же еще есть…у себя.

Я произнесла всего несколько слов и сразу же пожалела. Разве могут хоть какие-то мои слова помочь сейчас?

На удивление, он ждал, что я скажу дальше. Я быстро соображала.

– Да, Вы совершили…ошибку, но людям свойственно это – ошибаться.

Я ругала себя за пустые, как мне казалось, слова, и наконец, нашла нужное и горячо и быстро зашептала:

– Вы поймите: Вы любили ее, просто по-другому, по-особенному. Вы любили ее издалека, а это такой труд. Вы хотели, чтобы ей было хорошо, а откуда нам знать, может, и было? Вы говорите, что едете хоронить любовь, но кажется, что уже давно похоронили себя. Разве Вы виноваты в том, что ее нет? Я, конечно, не так много живу, но я много читала, и Вы…

– Подожди.

Я замерла. Мне казалось, что я своими словами сделала только хуже, но его лицо, на удивление, просветлело.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала?

На протяжении всего нашего тихого разговора мы сидели напротив и смотрели друг на друга, но после своего вопроса он поднялся и аккуратно сел рядом со мной.

– Можно?

Я несмело кивнула.

Теперь мы сидели рядом, касаясь друг друга коленями. Я не поворачивала голову в его сторону, а продолжала смотреть на то место, где он сидел до этого. Не было слышно ничего: ни разговоров, ни смеха, ни шагов. Только мерное покачивание вагона, стук колес и тихое дыхание человека рядом. Казалось, мы одни во всем мире.

Вдруг он снова зашептал, но теперь спокойно. Я поняла, что он тоже не поворачивает на меня головы.

– Дело даже не в том, ЧТО ты сказала. Но если подумать, кто мы? Два случайных попутчика, которые оказались этой ночью в одном купе. Почему я заговорил с тобой, незнакомой молодой девчонкой, которая вряд ли бы поняла мою боль? Я не знаю. Я не говорил об этом ни с одним человеком с того самого дня, как узнал обо всем. Почему ты задала именно ТОТ вопрос? Почему он заставил меня говорить? Почему ты захотела слушать? И, наконец, почему ты, подбирая слова, прониклась моей жалкой судьбой и захотела помочь? Это…невероятно, правда?

Я мысленно соглашалась с ним. Почему-то я была уверенна, что мы бы поняли сейчас друг друга и без этих слов.

– Все это неслучайно, и я только сейчас по-настоящему это понимаю. Мы не случайны здесь, как и все, что происходит в жизни. Нам не дано понять высшего замысла, хотя мы отчаянно пытаемся это делать. Мы всю жизнь задаем вопросы: за что? Почему я? Когда это закончится? Нам кажется, что мы точно знаем, как должно быть, а когда все идет иначе, мучаемся и страдаем. Как же все ошибаются…Как же я ошибался.

Он немного помолчал и посмотрел в окно.

– Там, где совсем нет света, звезды настолько яркие, что захватывает дух. Ты когда-нибудь видела?

Мерный стук колес. Спокойное дыхание поезда. Над нашими головами –потолок вагона, но мы точно уверены, что видим ясное звездное небо. Или нам все-таки кажется?