Тигровый глаз

Глава 1

Зловонная ручная кладь. Её запрещается провозить в метро. Какое образное, своеобразное, несочетаемое сочетание слов. Нет, она вовсе не собиралась этого делать, просто интересно, кому и как пришла в голову такая формулировка. Также любопытно, кто и с какой целью додумался располагать надписи «Опасно! Не подходите к краю платформы» чётко напротив стыка между вагонами приходящих поездов. Так что если хотите оказаться аккурат перед дверьми вагона, не вставайте напротив этих надписей, вставайте в полуметре, там, где заметите на платформе светлые промежутки, протёртые подошвами входящих и выходящих пассажиров.

Садовая. Какого ж черта в Петербурге такое неудобное метро! То ли воды грунтовые, то ли проектировщики херовые. На Сенной ещё этот длиннющий, бесконечный переход с лестницами, эскалаторами, спусками, подъемами. И как бабки с тележками всегда оказываются впереди?

Будьте бдительны и предупредительны. Отличный, жизненный совет. В метро работал не иначе как поэт.

И почему, зачем в метро такие тяжёлые двери, почему они открываются с таким трудом?

И что за сучья в Петербурге погода? Особенно в ноябре? Как ветер может дуть одновременно со всех четырёх сторон? Да что там стороны, как может дуть ветер снизу, сверху? И что это за пакость летит в лицо? Это дождь? Снег? Град? Всё вместе? Ещё скамейки. Почему в центре города нет скамеек? Даже в парках их кот наплакал, а на улицах нет вовсе. Хоть на поребрик садись или парапет. Да, на гранитных парапетах набережных в Петербурге действительно сидеть удобно, только если это, само собою, не ноябрь. Поэтому, если вы устали как собака, будьте любезны шагать до ближайшего парка или сада, благо в центре они кое-где встречаются, и надеяться на удачу обнаружить свободное местечко на тех несчастных трёх-четырёх скамейках, что там есть.

Варвара шла, уставшая и злая, по Садовой, мимо зашкварного Апраксина двора, его низеньких, как будто игрушечных арок. Все ранние постройки в Петербурге создают впечатление, что здесь жили гномы или лилипуты, и это неприятное впечатление, от которого хочется отряхнуться. Красив ли Петербург? Местами. Но у этого города осунувшееся лицо. В нём нет страсти. Никогда не было. Он родился с серьёзной миной на лице. Любила ли она его? Конечно. Петербург нельзя не любить, если ты в нём родился, если вырос в лабиринте его петроградских дворов. Но, живя в нём, никогда нельзя понять, взаимна ли твоя любовь, какое к тебе чувство скрывается за этим каменным выражением пыльных фасадов.

Гостиный двор тоже лилипутский, но не настолько, как Апраксин. В него-то, точнее, в пышечную, которая в нём располагалась, Варвара и шла. Её там ждала Исидора Фёдоровна. Должна была ждать, они же договорились.

Исидора Фёдоровна, профессор Петербургского университета, филолог в третьем колене, с пучком седых волос на макушке и увесистыми янтарными серьгами в отвисших мочках мясистых волосатых ушей, доедала четвёртую пышку и сетовала на то, что в заведениях общепита больше нельзя курить. В университете она до последнего отстаивала своё право курить в аудитории во время лекции, но времена не пощадили даже такого заслуженного преподавателя. Пришлось уйти на покой и за определённую мзду спасать наиболее щедрых студентов от обезвоживания мозга в процессе высасывания из пальца диплома или курсовой. Да, эмотивная лексика в сопоставительном аспекте — это не то, чему Варвара хотела бы посвятить багряную осень, поэтому сегодня она и пришла в пышечную на Садовой, хотя и не любила пышки никогда.

— Полагаю, пересечение семантических полей этих глаголов стоит рассмотреть отдельно.

— Да, так будет, очевидно, лучше.

— Ну что ж, основные вопросы мы, вроде бы, все обсудили. На этом, думаю, можем с вами на время расстаться. Я свяжусь с вами через неделю, обсудим следующий этап, — резюмировала Исидора Фёдоровна.

— Отлично, спасибо вам большое, Исидора Фёдоровна, — поблагодарила Варвара.

— Всегда рада помочь, — сказала неправду Исидора Фёдоровна.

Варвара очень не хотела доедать последнюю пышку, но оставлять было как-то неудобно, и она ждала, чтобы Исидора Фёдоровна ушла первой. Но Исидора Фёдоровна не спешила уходить. Она сидела и задумчивым, рассеянным взглядом смотрела именно на эту пышку. Может, она хочет её доесть? Но предложить как-то уж совсем неловко, Так, молча и нелепо, они посидели ещё несколько минут. Взгляд Исидоры Фёдоровны при этом претерпевал странные метаморфозы, становясь то пристальным, то испуганным, то безразличным. Да что там такого она увидела в этой проклятой пышке? Очевидно, дело было не в пышке, её взгляд отражал какой-то напряжённый мыслительный процесс.

— А знаете, мне в голову пришла отличная мысль, — вдруг произнесла Исидора Фёдоровна, не отрывая взгляд от пышки, — у меня дома есть превосходная монография, которую можно использовать в качестве справочного материала.

— Не сомневаюсь.

— Я хотела бы вам её показать.

— О, это лишнее. Я вам полностью доверяю.

— Нет-нет, вы не понимаете, это очень важно, я буквально настаиваю.

Действительно очень странно. И не вовремя. Зачем ей какая-то монография? Какая ей разница, что в ней написано. Она же платит не за то, чтобы самой читать какие-то монографии. Но отказываться, вроде бы, неприлично. Ладно, придётся, видимо, сходить, и по возможности побыстрее с ней расстаться.

— Хорошо, только у меня очень мало времени.

— Не беспокойтесь, я Вас не задержу надолго, я живу здесь рядом.

Жила она действительно совсем рядом, на Гороховой, в обшарпанном, некогда доходном доме. Квартира, что для центра по-прежнему неудивительно, была коммунальная. Исидора Фёдоровна занимала угловую комнату в конце длинного, мрачного, облупленного, заваленного хламом коридора. Пол комнаты, большой, но почти до отказа заставленной антикварными комодами, горками, трюмо, ширмами, креслами, был устлан газетами. Серьёзно? Ходить по газетам, только чтобы не мыть полы? Все остальные поверхности: столы, этажерки, кушетки, были завалены книгами. Стоял стойкий запах табака, которым здесь пропахла каждая мелочь.

— Присаживайтесь, я заварю чай.

— О нет, спасибо, я действительно очень тороплюсь.

— Да-да, конечно, я только схожу на кухню за сигаретами,

— Вы курите прямо здесь, в комнате?

— Я курю везде.

— И соседи не возражают?

— Нет, они у меня послушные.

Послушные? Глупость какая-то. Ох, как бы поскорее отсюда уйти. Исидора Фёдоровна вышла за дверь и Варвара осталась в этом вонючем антикварном магазине одна. Очень хотелось его покинуть, выйти на свежий воздух. Прошла минута, две, три. И вдруг — какого чёрта?! — в замочной скважине с той стороны повернули ключ. Один раз, два, три. Варвара подбежала к двери, дёрнула ручку, начала стучать.

— Эй, что происходит? Кто меня закрыл? Выпустите меня! Откройте дверь!

Она стучала и кричала, но с той стороны к дверям никто не подходил. Варваре стало очень не по себе. Это какой-то сущий бред. Она подошла к комоду, открыла ящики и стала искать что-нибудь, чем можно взломать замок или раскурочить дверь. Но везде были только книги: в шкафах, на полках, в ящиках трюмо. Старые, потрёпанные, пожелтевшие, маленькие и большие, тонкие и толстые. В отчаянии Варвара подошла к окну. Шестой этаж, двор-колодец, окно, последнее, выходило на глухую стену. Чёрт возьми, что делать то. Она снова подошла к двери и стала дубасить в неё кулаками:

— Откройте! Выпустите меня отсюда!

— Закрой рот! — вдруг послышался грубый мужской голос.

— Эй, кто там? Помогите мне! Меня тут заперли! Откройте!

— Кончай орать! — рявкнул неизвестный за дверью и, судя по шагам, ушёл.

Варвара опустилась на пол, на газеты. Что, что ей делать? Она машинально посмотрела на газету рядом с собой. «Новая Русь», 1910 год, похороны Михаила Врубеля. Лицо гения, обретшего покой. Далее реклама папирос, полет аэроплана. Объявления. Спиритические сеансы, вызов духов предков, родных, близких, писателей, философов, политических деятелей. Медиум, профессор психизма Фёдор Измайлович Распутин. Гороховая улица, 32. Варвара перечитала объявление несколько раз. В горле от волнения пересохло. Она дочь медиума? Она ведьма? Только теперь Варвара обратила внимание на блюдце и свечу среди книжных стопок на столе. Как выбраться отсюда? Как? В этот момент снова раздался звук ключа в замке. Раз, два, три. Варвара бросилась к двери. На пороге стояла Исидора Фёдоровна с недоуменным, изумлённым и вместе с тем растерянным выражением лица.

— Зачем вы меня заперли?!

Исидора Фёдоровна молчала, как будто пытаясь что-то найти и собрать в голове.

— Погодите... я... вы... Господи! Милочка, простите меня ради бога! Вот старость не радость. Я пошла на кухню и забыла про вас! Ох, как мне неловко. У меня кончились сигареты, и я пошла в табачную лавку. А про вас-то я забыла!

Варвара не верила своим ушам. Как это забыла?! Старая маразматичка! Она тут чуть кони не двинула от паники и страха, а эта выжившая из ума старуха за сигаретами гуляла. Можно себе представить, что она, с такими прокуренными склеротичными мозгами, напишет ей в дипломе!

— Ну знаете ли...

— Простите меня, пожалуйста, мне так перед вами неудобно.

— Да, хорошо, до свидания, мне очень нужно идти.

Когда Варвара была уже в коридоре, Исидора Федоровна её окликнула:

— Погодите, Варвара, — она ушла в комнату, быстро вернулась и подошла к Варваре, протягивая ладонь, в которой лежал маленький, буквально крохотный камешек: — Позвольте мне немного загладить свою вину. Я очень Вас прошу, примите в качестве извинения.

— Боже, ну что вы, зачем?

— Это тигровый глаз. Он видит то, что не видит человеческий.

Опять пошла какая- то ересь. Варвре очень не хотелось препираться, она хотела как можно скорее отсюда уйти.

— Хорошо, — она взяла кулон, — спасибо большое, до свидания.

На у лице был дождь, или снег, и ветер. Но как же это было приятно после заточения в чёртовой вонючей комнате! Захотелось прогуляться до канала Грибоедова. Она всё равно везде уже опоздала.

Когда она дошла до метро, с неба уже перестало лить и падать, и какая-то стойкая к погодным условиям молодёжь разворачивала свою скромную аппаратуру. Будут играть, здесь всегда что-нибудь играют или поют. Проходя мимо, Варвара остановилась, подумала с минуту, вынула из кармана кулончик и опустила в шляпу для денег, лежавшую у микрофона. Варваре хотелось избавиться от того неприятного, какого-то старческого, нафталинового, абсурдного какого-то ощущения, которое у неё вызывали воспоминания о комнате Исидоры Фёдоровны. Светловолосая девушка со скрипкой вежливо улыбнулась. Варвара спустилась в метро.

— Чего она там положила? — спросил Кристину долговязый парень, судя по внешности, солист.

Кристина пошарила в шляпе и достала кулончик.

— Странная девчушка, ну ладно.

— А он симпатичный. Пожалуй, буду носить.

— Ну носи, раз нравится, давай уже, настраивай скрипку.

Сегодня собрали не густо. Не удивительно — четверг, погода дрянь. Кристина хотела есть, решили пойти в Макдональдс.

— Вот скажи мне, разве трудно поговорить, объяснить? Ведь знает же, что я мучаюсь прежде всего потому, что ничего не понимаю, не знаю, в чём причина. Может, я в чём-то виновата, или ему просто надоело, может, я слишком давила на него, или он просто перерос эти отношения.

— Да нечего ему сказать, вот и не говорит.

— Но должна же быть какая-то причина.

— Не обязатеоьно.

— Так не бывает. Что-то должно быть. Ты знаешь, он ходит к психологу?

— Я же говорил, что псих.

— Психи ходят к психиатру, а к психологу — нормальные люди, просто в какой-то сложный для себя период.

— Ой да, он весь такой сложный, тоси-боси.

— Чушь не неси, — раздражённо одёрнула его Варвара и мечтательно добавила: — а я бы хотела послушать, что он там говорит своему психологу. Наверняка же и меня обсуждают.

— Ты всё-таки напялила этот кулон? Нафига? Он же мизерный.

— Не знаю, просто понравился, — сказала Кристина и потрогала кулон на шее.

Бля! Кто подсыпал ей в гамбургер психоделические грибы? Какого хрена происходит? Всё светится! Это ультрафиолет? Почему всё мелькает, расплывается? Она умирает? И как, как она видит всё вокруг? Слева, справа, сзади? У неё выросли глаза на спине?

Но вот постепенно мозг Кристины начал адаптироваться к непривычным сигналам, собирая их, как мозаику, в общую картину.

В комнате, судя по обстановке, кабинете, в кресле сидел Игнат, а напротив него — Анна Михайловна Мережковская, психолог с многолетним стажем, практикующая гештальт-терапию.

— Да, мне буквально тяжело рядом с ней дышать. Не знаю, почему. Раньше всё было хорошо, а потом просто начала раздражать. Вообще не понимаю, с чего вдруг. Прям всё в ней стало раздражать. Даже неприятно в ней всё стало. Я же знаю, что поступаю нехорошо, типа как урод, бросаю и ничего не объясняю. Но мне реально нечего ей сказать, я понятия не имею, почему она мне стала неприятна.

С ума сойти! Где она? Что происходит? Она спит? Почему она не может себя ущипнуть? Как она сюда попала? Почему она видит происходящее как будто с потолка? Кристина попробовала двигаться. Как же это странно! Что это? Она что, летит? Подлетев к зеркалу у двери Кристина села на него. Черт возьми! Да! Она муха! Она муха в кабинете у психолога, которой Игнат рассказывает, почему он прекратил с ней отношения, ничего не объясняя! Она просто стала его раздражать! На ровном месте! Вот урод!

В себя Кристина пришла в Елизаветинской больнице. Одно из самых поганых мест в Санкт-Петербурге. Когда ее сознание перенеслось в муху, там, в Макдональдсе, она отключилась, и ребята вызвали скорую помощь. Теперь ей тут торчать, с бабками и тараканами, как минимум неделю. И не трогать кулон. А то опять увезут в реанимацию и выпишут ещё не скоро.

Спустя неделю Кристина, вернувшись домой, отключила телефон, легла поудобнее на диван и потёрла кулон. Ничего не случилось. Что она упускает? Какие еще были условия, обстоятельства? Нужно что-то при этом жевать? Говорить? Должен быть вечер? Или четверг? А, может, нужно подумать о том, где хочешь оказаться? Или даже произнести вслух?

— Хочу посмотреть, чем сейчас занят президент России Путин.

Ничего не видно. Хотя понятно, что свет есть, понятно, где его источник, но конкретно не видно совершенно ничего. Нужно, наверное, подождать, как в прошлый раз. Может, эта муха спит. Хотя странно, музыку-то она слышит. Если это можно назвать музыкой. Кто это мычит? Григорий Лепс? Понемногу мозг действительно стал различать в потоке света отдельные предметы. Мраморные колонны, резная лестница, инкрустированный пол, золотая люстра. Какая безвкусица. Стоп. Серьёзно? Пальма в кадке? Она превратилась в пальму? Так вот, как это работает. А кто это тут, на белоснежном кожаном диване? Реально Путин? Почему он голый? Что он делает? Да ладно! Фу, как это неприятно!

Кристина быстро пришла в себя, встала с дивана, отряхнулась и пошла варить кофе. Превосходно. Всё работает. Перед ней открываются фантастические возможности. Нужно хорошенько подумать, какие именно.

Что можно подсмотреть или подслушать такого, чтобы это принесло ей как можно больше счастья? Да, денег. Возможно, и любви. Здоровья — вряд ли, но у неё с ним тьфу-тьфу-тьфу, и так нормально всё. Подслушать каких-нибудь биржевых маклеров? Но она в этом ничего не понимает. Подсмотреть чей-нибудь пин-код? Но она же не будет воровать чужие деньги. Кристина ходила по квартире кругами и никак не могла придумать, какая информация в мире может оказаться для неё полезной. В голову лезла исключительная ерунда.

Через какое-то время ей стало скучно. Сегодня они не играли. До вечера ещё уйма времени. Чтобы его как-то убить, Кристина снова легла на диван. Мысли даже не блуждали, они плавали, медленно, бесцельно, как не будем говорить, что. В какой-то момент Кристина вспомнила гражданина, красивого такого, статного мужчину, который каждую пятницу в семь вечера проходил мимо них по каналу Грибоедова, останавливался, слушал минут 15-20, клал в шляпу тысячу рублей и уходил в сторону Невского. Интересный мужчина. Любопытно, кто он такой, кем работает, чем живёт. Кристина закрыла глаза, представила этого человека и произнесла:

— Хочу увидеть, что сейчас делает этот мужчина с канала Грибоедова.

На сей раз кошка, серая. Замечательно. Всё очень чётко, отлично видно, разве что какое-то всё серо-голубое. Где хоззяин? А, вот он, за столом. Симпатичный. В пижамке фланелевой. Это забавно. Что он там делает?

Мужчина сидел за столом, заставленным мисками. Да, именно мисками, это не опечатка. Одна стояла прямо перед ним, в ней лежал кусок льда. Точнее, изначально это был кусок, из которого мужчина, вооружившись стамеской, вырезал фигуру женщины, молодой и голой, грациозно сидящей на амфоре, из чего можно было бы, если бы Кристина хоть немного знала историю и мифологию Древней Греции, сделать вывод, что это Афродита. В остальных мисках находились ледяные фигуры прочих персонажей античного, восточного, славянского пантеонов разной степени таяния. В самой крайней, стоящей у окна под солнцем миске, была уже просто вода. Вопрос зачем, какой может быть смысл у столь кропотливого труда и столь высокого мастерства с настолько мимолётным результатом, перед Кристиной не вставал, он висел в воздухе, наполняя собой всю эту странную комнату, увешенную пустыми багетными рамами, заставленную чистыми белыми подрамниками и вазами с букетами засушенных роз. Странности происходящему добавляло серьёзное, напряжённое, сосредоточенное выражение лица, с которым мужчина занимался своим эфемерным творчеством. Кристина наблюдала, как из-под его ножа выбиваются вьющиеся локоны красавицы, падающие на её высокий лоб, точёные скулы, и думала о том, что обязательно ещё сюда вернётся, чтобы непременно выяснить, какого чёрта здесь творится.

Во вторник они играли, поэтому она вернулась в среду. Мужчина снова сидел за письменным столом, снова в пижаме, но мисок не было. Вместо этого на столе лежали стопки бумаги, чистой, но необычной, рыхлой и волнистой. Если бы, опять же, Кристина разбиралась в видах бумаги, она бы поняла, что это вьетнамская рисовая бумага. Кристина, не зная характера взаимоотношений хозяина с кошкой, осторожно запрыгнула мужчине на колени, чтобы заглянуть в лист, лежащий перед ним. Со словами «Погоди, Маруся» мужчина погладил Кристину от макушки до хвоста, взял в руки и перенёс на стол:

— Посиди тут пока.

Затем он взял новый лист бумаги, положил перед собой и начал писать:

Допустим, вы идёте лесом,

А там деревья, шишки, сучья,

С небес за вами с интересом

Никто не наблюдает — скучно.

Над головой кружат вороны,

От них вообще нигде не скрыться.

Вполне возможно, это дроны,

Хотя, кто знает, может, птицы.

Стволы деревьев сикось-накось,

А между ними промежутки,

В них может быть любая пакость —

В лесу вообще довольно жутко.

Вот к полю сил потенциальных

Взаимодействий переносчик

И жертва мыслей тривиальных

Несёт кулёчек оболочек.

А вот идёт мужик реальный,

Несёт космические сферы,

Наверняка, он член глобальной,

Но подозрительной аферы.

Когда мужчина поставил в этом предложении точку, Кристина обратила внимание на примечательную странность — начало стиха, слово за словом, понемногу начинало исчезать. Он писал исчезающими чернилами! Мужчина тоже, видимо, заметил, что под воздействием углекислого газа цвет чернил уже начал пропадать, и стал писать быстрее:

Здесь где-то бродит сон вчерашний,

Который вечно забывают,

Чей смысл томится в некой башне,

Но где она — никто не знает.

На клёнах листья багровеют,

Под сенью девушки стареют,

В прозрачных призрачных одеждах,

В опавших страхах и надеждах.

Петляют мысли, время вяжут —

То ли рукав, то ли штанину.

И связан лес из этой пряжи

Почти до самой горловины.

Когда он закончил стих, первая его половина уже исчезла. Но такая мимолётность творчества мужчине показалась, видимо, недостаточно мимолётной, он скомкал лист, засунул себе в рот, пережевал и проглотил плод своего творения. «Так вот почему бумага рисовая, — подумала Кристина. — Так, вероятно, проще глотать. Ну и дела» Мужчина тем временем уже взял новый лист, на котором писал следующее заведомо обречённое стихотворение.

Кристина, по-прежнему понятия не имея, что и почему здесь происходит, решила осмотреться. Она спрыгнула со стола и пошла изучать обстановку. Квартира была не столько просторная, сколько полупустая. Открытые стеллажи с широким шагом полок, на которых были аккуратно разложены какие-то инструменты, краски, кисти, глина, мотки шерсти и катушки ниток, бисер, обрезы тканей. По всей квартире на стенах висели пустые рамы: деревянные, золочёные, чёрные, белые, маленькие, большие. Тут и там стояли латунные подсвечники с оплавленными свечами. Что странно, нигде не было видно часов. Только на кухне она заметила электронные часы, встроенные в микроволновую печь, которые показывали четыре ноля. Происходящее обстановка, в общем, никак не проясняла, скорее наоборот. И Кристина решила прийти сюда ещё раз, в пятницу.

Но в пятницу Кристина оказалась уже не в квартире мужчины и не кошкой. Сегодня она была мопсом Тайсоном, и она очень надеялась, что была им первый и последний раз, потому что дышать было тяжко, передвигаться тоже, а вечно открытый рот, то есть пасть, был полон слюней, которые текли и текли прямо на пол, ковёр, диван. Мужчина, на этот раз в брюках и рубашке, сидел за пианино с открытой крышкой, нажимал клавиши, прислушивался, и подкручивал ключ, надетый на вирбель. Очевидно, он работал настройщиком. Вероятно, он находился дома у клиента. Это не очень интересный процесс, уж лучше вернуться и досмотреть второй сезон. Вернуться. Да, хочу вернуться в себя. Не понимаю. Почему я по-прежнему здесь? Что такое? Что-то не так. Почему я не могу прийти в себя?

— Что-то Тайсон разнервничался. Опять что ли гулять хочет. Недавно же гуляли, вроде сделал все дела, — сказала, заходя в комнату, статная женщина в кружевном пеньюаре, небрежно накинутом на голое тело, настолько небрежно, что пышная голая грудь и небольшой округлый животик были, возможно, неслучайно, выставлены напоказ.

Она подошла к мужчине сзади, обвила его шею руками и поцеловала в макушку.

— Милая, я занят, дай я сначала закончу.

— Не хочу ждать, я и так тебя неделю ждала.

«О, нет. Этого я совершенно видеть не хочу» — подумала Кристина и спешно, насколько позволяли её кривые лапки, заковыляла из комнаты. Какого лешего она не может вернуться. Ей становилось страшно, паника начинала подступать. Что же делать. Сесть, отдышаться, успокоиться, сосредоточится. Всеми силами мысли представить себя дома на диване. Она Кристина, Кристина Мухина, 2005 года рождения, адрес регистрации: город Санкт-Петербург, улица...

Слава богу! Матерь божья, только не мопс! Вообще с этим занятием пора заканчивать, раз такие дела, чтобы не провести остаток жизни с текущими слюнями или в кашпо на чьём-то подоконнике. Кстати о птичках, как жаль, что ни у кого из них не было какой-нибудь канарейки. С другой стороны, хорошо, что не таракан или рыбка. Вот ужас был бы в чём-нибудь таком застрять. Не, эти эксперименты решительно пора прекращать.

В следующий раз она увидела его только через неделю, в очередную пятницу, когда он снова шёл мимо, остановился, положил деньги и ушёл. Куда он пошёл? Домой? Что он будет там делать на этот раз? Сминать глиняные вазы? Жечь картины? Писать их пальцами на воде? Надо бы выяснить, где живёт этот любопытный товарищ. Да и вообще.

Сегодня они не играли. Кристина, одевшись максимально неприметно: чёрная куртка, джинсы, кеды, бейсболка — как одета добрая треть прохожих на улице, вышла на охоту. В семь часов она уже стояла на канале Грибоедова в толпе, собравшейся вокруг группы парней, которые исполняли песни Цоя. Вскоре она его заметила, идущего со стороны Спаса на крови. Мужчина, не замедляя шаг, прошёл мимо музыкантов и направился по Невскому к площади Восстания. Шли долго. Но Кристине практически не приходилось прятаться. Мужчина шёл быстро, целенаправленно, не глядя по сторонам и не оглядываясь назад. Один раз, на Аничковом мосту, он остановился, с минуту глядел в воду и снова пошёл по Невскому. Так они дошли до гостиницы, свернули направо, мужчина жил на Греческом проспекте. И что? Зачем ей эта информация? Она пока не знала. Её просто что-то связывало с этим мужчиной, как будто между ними появилось нечто общее, что им теперь нужно разделять. Только она не понимала, что.

И снова пятница, и снова они играют на канале Грибоедова. Время подходило к семи, Кристина уже давно высматривала его в толпе. А вот и он, сегодня какой-то смурной, понурый, может, случилось что. Мужчина, как обычно, остановился, но даже не взглянул на музыкантов, он просто стоял, опустив голову, глядя на свои ботинки, и слушал. Кристине вдруг отчаянно захотелось обратить его внимание на себя, как-то привлечь, растормошить, задеть. Она столько о нём знает, самые, можно сказать, сокровенные его места, а он её лишь мельком видел во время игры, не факт, что вообще замечал. Спонтанное решение пришло так неожиданно, что Кристина забыла его оценить, насколько оно удачное. Как только солист закончил песню, Кристина опустила скрипку и подошла к микрофону.

— Дамы и господа, — решительно обратилась она к слушателям, — позвольте в качестве антракта продекламировать вам стих.

В толпе раздались одобрительные апплодисменты.

— Давай!

— Декламируй!

— Жги!

И Кристина, ничтоже сумняшеся, с возможно даже излишним выражением во всеуслышание рассказала стих, весь, целиком — у неё была превосходная память:

Допустим, вы идёте лесом,

А там деревья, шишки, сучья,

С небес за вами с интересом

Никто не наблюдает — скучно.

Над головой кружат вороны,

От них вообще нигде не скрыться.

Вполне возможно, это дроны,

Хотя, кто знает, может, птицы.

Стволы деревьев сикось-накось,

А между ними промежутки,

В них может быть любая пакость —

В лесу вообще довольно жутко.

Вот к полю сил потенциальных

Взаимодействий переносчик

И жертва мыслей тривиальных

Несёт кулёчек оболочек.

А вот идёт мужик реальный,

Несёт космические сферы,

Наверняка, он член глобальной,

Но подозрительной аферы.

Здесь где-то бродит сон вчерашний,

Который вечно забывают,

Чей смысл томится в некой башне,

Но где она - никто не знает.

На клёнах листья багровеют,

Под сенью девушки стареют,

В прозрачных призрачных одеждах,

В опавших страхах и надеждах.

Петляют мысли, время вяжут —

То ли рукав, то ли штанину.

И связан лес из этой пряжи

Почти до самой горловины.

Снова раздались аплодисменты, на этот раз можно сказать, овации. Стихотворение очевидно что называется зашло. А что же мужчина? Да, вот уж теперь всё его внимание без остатка было отдано Кристине. Ещё только начав читать, Кристина уже видела, как поразительно меняется выражение его лица по мере того, как она произносит такие до боли знакомые ему слова. И вот теперь он стоит, ошарашенный, как будто проглотил аршин. Он простоял так ещё минут десять, пока они исполняли последние композиции. Потом, когда Кристина уже укладывала скрипку в футляр, он осторожно подошёл сзади:

— Простите.

Кристина обернулась.

— Стих, который вы читали, он ваш?

— Нет, он ваш.

От этих слов мужчина растерялся совершенно, не сразу даже нашёлся, что сказать:

— Но как?

— Вы всё равно мне не поверите.

— Будьте уж любезны, попробуйте мне объяснить.

— Я видела, как вы его писали.

— В каком смысле? Как?

— Это невозможно объяснить, слишком невероятно. Считайте, что я витала в воздухе.

— Это же бред какой-то.

— Да, звучит как бред.

— Вы что, экстрасенс? Парапсихолог?

— Ну давайте считать, что да. Так будет проще.

— Зачем вы это сделали?

— Что именно?

— Всё это. Ко мне пришли, прочли мой стих.

— Не знаю, просто так получилось. Простите, если нарушила ваши личные границы, если влезла в вашу зону комфорта.

— Если? Зона комфорта? Вы влезли, заметьте, без приглашения и разрешения, ко мне в душу, — мужчина говорил на удивление спокойно, не повышая тон, но обречённо, как будто констатировал какой-то фатальный факт.

— Простите ещё раз.

— Впрочем, я думаю, вы просто не понимаете, что совершили. Насколько пагубны и катастрофичны будут последствия.

— Последствия? Наверное, я действительно чего-то не понимаю. Я же просто прочитала стихотворение.

— Вот именно. Вы его прочли. Более того, произнесли вслух, на публике.

— Что в этом такого страшного? Вы стесняетесь?

— Вы когда-нибудь слышали про силу тайного божественного имени?

— Нет, — Кристина только сейчас поняла, что даже не знает, как мужчину зовут, — я, простите, даже обычного вашего имени не знаю.

— Кирилл Александрович, но это неважно.

— Приятно познакомиться, Кристина, — представилась она, не будучи, впрочем, уверена, что сейчас это уместно.

— В других обстоятельствах это наверняка было бы действительно приятно.

— Объясните же, что я сделала такого необратимо ужасного.

— Может, и не такого уж ужасного, сам не знаю. Вам знаком миф об Исиде и Ра?

— Нет, извините, я не сильна в мифологии.

— Кристина, ты идёшь? — крикнул солист. — Мы собираемся в Мак.

— Нет, идите без меня.

— У тебя там всё нормально? Без проблем? — солист с недоверием посмотрел на Кирилла Александровича.

— Да, всё окей, идите. Так что там с Исидой?

— С помощью магии, волшебной змеи, она сумела выведать тайное божественное имя бога Ра.

— И что тогда случилось?

— Узнав его истинное имя, она обрела его силу, ту божественную сущность, которая была в этом имени заключена.

— Любопытная история, но как она относиться к нам с вами?

— Трудно сказать. Просто я всегда считал, что моё творчество — вроде как сакральное имя, которое определяет мою сущность. И чтобы продолжать творить, я должен, как Ра, творящий день за днём, хранить его в тайне, чтобы не потерять эту творческую силу, чтобы те, кто узнает его, не получили власть надо мной.

— А что, Ра после этого утратил свою силу?

— Да вроде, нет. Он сам по себе был уже немолод, не полон сил, он устал.

— Тогда, наверное, можно считать, что ничего плохого и не случилось.

— Не знаю, может быть. Но я последнее время чувствую себя совсем раздавленным, обессиленным, я устал творить. Скажите, когда вы увидели мой стих?

— Месяц назад, примерно.

— Вот-вот, примерно месяц назад.

— Может, это совпадение? Может, вы просто устали, у вас творческий кризис, вам надо отдохнуть?

— Может, — рассеянно повторил Кирилл Александрович и собрался уходить, но повернулся и добавил: — Но стольким людям вы всё же очень зря прочли мой стих.

— Извините, я не знала.

— Да, понимаю, до свидания, мне нужно идти, я очень устал.

Кирилл Александрович ушёл, обескураженный и растерянный. Кристина, не очень пока понимая, что произошло, правильно ли она поступила, чем это всё чревато, решила прогуляться до Адмиралтейской, может, и дальше, до Спортивной. У Адмиралтейства она побродила по тропинкам вокруг фонтана, дальше направилась к Ростральным колоннам. Проходя мимо Невы, размышляя о словах Кирилла Александровича, она спустилась к воде. Как странно. Вода была будто живая, она как будто проникала в сознание Кристины, как будто приоткрыла ей свою истинную сущность, как будто с неё спала пелена обмана, видимости, за которой от нас скрывается тайная суть вещей. Кристина испытывала необычное, не знакомое ей доселе чувство, чувство мысленного осязания, словно она прикасается к этой воде самым сердцем, умом воспринимает её внутреннюю суть во всей полноте. Где-то в лобных долях сгустился и повис, как облачко, стишок.

Идут грибы, бегут мурашки,

Сквозняк гуляет там и тут,

Мы с ним гуляем, хоть и страшно,

Что нас узнают и найдут.

За нами смерть, а сбоку бантик,

А впереди повис вопрос.

Его нельзя снимать, отстаньте,

Его повесил там Христос.

Из подсознания исподлобья

Выглядывают малыши.

Без памятника и надгробья

Они лежат на дне души.

Им бы во что-то воплотиться,

Но их не видно во плоти,

Поскольку, видимо, границу

Увидеть — значит перейти.

Бывает, что они всплывают,

Цепляясь к всякой ерунде.

А мы идём, нас отпускает,

Идём кругами по воде.

Она сочинила стих! Свободно, на ходу. Первое и до этого момента последнее в своей жизни стихотворение, пошлое и пустое, она сочинила лет в двенадцать. Но нет, она же не поэт, ни в коем разе. Кто же тогда? Что это за энергия, которая её сейчас подхватила, приподняла и легонько несёт, как на крылышках, в какую-то неведомую, но будоражащую воображение, захватывающую разум даль? Это музыка! Да, она сочинит на этот стихотворный текст музыку! Что для этого нужно? Отправной точкой будет ритм, из этой точки нарисовать ритмический рисунок, потом провести мелодическую линию, уловить настроение, поймать тональность, ещё образы и смыслы, кульминационные моменты. Форма будет строфическая, она тут напрашивается.

Воодушевлённая, Кристина чуть не бегом побежала домой. Выразить, зафиксировать, пока не ускользнуло.

Художественная песня написалась быстро, сама собой, без мучительных раздумий, правок, ступора. Кристина очень, очень сама себе удивлялась. Как же это прекрасно, творить! Первый же порыв был — поделиться. Ну правда же, неплохо получилось! Возможно, нет, непременно её стоит включить в их репертуар и исполнять, да, исполнять перед людьми! Это будет наверняка восхитительный опыт, видеть, как публика слушает песню, сочиненную тобой. Такой естественный порыв остановила вкрадчивая мысль. Сакральная, божественная сила демиурга, не она ли это? Если вдруг так, то не следует ли её скрывать, как говорил Кирилл Александрович? Да ладно, не станет же она из-за какого-то древнеегипетского мифа торчать взаперти и есть бумагу?

Песню они не без успеха исполняли почти на каждом выступлении. Нет, творческая энергия Кристины на этом не иссякла. На волне воодушевления от своего нового статуса, возможностей и общественного признания Кристина сочинила ещё одну песню. На этот раз творческий процесс шёл не так стремительно и свободно, его приходилось подталкивать, где-то он спотыкался, где-то застревал, но в итоге вышло весьма, по-моему, хорошо. Эту песню ребята тоже одобрили, хоть и не так бурно, как предыдущую. А Кристине хотелось творить ещё и ещё. Произведений, наверное, семь или восемь, то менее, то более удачных, она сочинила к тому моменту, когда до осознания дошла, наконец, мысль о некоем несоответствии. Такая мысль появилась уже давно, сочинении на третьем, но маячила где-то вдалеке, не решаясь подойти близко к осмыслению, потому что Кристина её от себя гнала, не хотела принимать к сведению. Но теперь деваться было уже некуда, явное несоответствие пришлось всё-таки признать, несоответствие между большим и сильным, огромным желанием творить и маленьким, с каждым разом всё оскудевающим творческим потенциалом, тем, который можно назвать вдохновением. И музыку, и стихи она, чего от себя-то скрывать, теперь вымучивала, буквально выдавливала из себя, высасывала их из пальца. И эта их вымученность, искусственность, переходящая уже в противоестественность, была видна, очевидна, и, очевидно, не ей одной. Ребята всё реже и всё менее охотно включали её новые произведения в репертуар. Поначалу она в тайне на них обижалась, но после, ценой пары-тройки бессонных ночей, поняла, что обижаться глупо. Это был светлый, лестный, волшебный опыт творчества, но он, увы, ушёл в воспоминания. Какой-то, наверное, из этого можно или даже нужно извлечь урок, но ей пока этим делом заниматься очень не хотелось. Сохранила бы она свои творческие способности, если бы их от всех скрывала? Нет, конечно. Что за чушь. Просто совпадение. Да и в любом случае, зачем творить, если ни с кем не можешь поделиться тем, что натворил. Ради процесса? Да, ради него. Творческий процесс — наверное, самая жизнеутверждающая, окрыляющая, осмысленная, человеческая в высшем смысле этого слова деятельность, которая оправдывает жизнь. А результат имеет значение лишь в самом процессе и только для него. Тем более не имеет значения чьё-либо стороннее мнение о результате, да и собственная последующая его оценка тоже не важна. Это уже совсем другая история, история жизни, счастливой или нет, творения, которая к процессу отношения не имеет. Важен только процесс, то состояние, изменённое, одухотворённое, в котором ты находишься в момент творчества.

Так ли всё это? Скорее нет, чем да. Не думаю, что обособлять творческий процесс, наделять его отдельной, самостоятельной ценностью — удачная идея. Правильнее, наверное, будет понимать процесс творчества как роды, в результате которых на свет появляется новая жизнь. В таком случае, ха-ха, Кирилла Александровича следует считать Кроносом, пожирающим своих детей. Но и такая аналогия не совсем верна. Потому что результат творчества сам по себе — не живое существо, это тело, жизнь в которое вдыхает тот, кто с ним взаимодействует, здесь и сейчас. И всякий раз это новая, своя, очередная, непредсказуемая жизнь.

Есть, скажем, одиннадцатый струнный квартет Бетховена. Где он есть, как? Ноты на бумаге, верно? В них ли он существует? Формально как бы да, но не по сути, согласитесь. Тем паче, если знать, каким количеством ошибок изобиловали его издания многие годы. Может, он существует в момент звучания? Тогда зависит ли его существование от исполнения? Ого, как зависит. Или от восприятия? Тем боле, ого. Я с лёгким сердцем променяла бы всё своё бренное существование на бытие одной лишь ноты, нет, звука, именно звука, так как нота — лишь мёртвый знак, звука ре-бемоль в последней его части. Но только, конечно, в исполнении квартета Альбана Берга. И именно одиннадцатого. Не десятого, нет. Так, может быть, этот квартет — это ваше сиюминутное состояние, когда вы слышите его? И оно всякий раз разное, не правда ли? Каков же он, этот скрипичный квартет, где, как он существует, можно сказать определённо? Это вообще имеет хоть какое-то значение? По совести говоря, его сущность была услышана только однажды, самим композитором в процессе сочинения. Но и здесь не всё так просто. Мы многое производим на свет, о природе и сущности чего понятия не имеем. Наверное, здесь следует сказать, что автор теряет всякую власть над своим творением, едва его воплощает. А иначе зачем оно нам нужно? В итоге мы имеем гениальный квартет, который то ли есть, то ли его нет. Точнее сказать, который то ли жив, то ли мёртв, как кот Шрёдингера, ей богу. На каком же основании мы тогда можем сказать, что он гениален? На том, насколько глубокую, насыщенную, сложную, феерическую, фантасмагорическую жизнь мы можем в него вдохнуть. Да, это взаимный процесс, процесс взаимодействия, который зависит и от нашего, и от его, результата творчества, потенциала. «И на этом, пожалуй, я остановлюсь, — подумала Кристина, взбивая подушку и переворачиваясь на другой бок, — на потенциалах. Возможно, между ними должна быть разность. Но главное — должен быть заряд».