Тетанус

Глава 1

«Братец, братец, в гору поднялся, а вниз опуститься могла гравитация».

Когда ты поднимаешься туда час за часом, по лесу, с рюкзаком, в котором все твои вещи, все твое снаряжение… в общем, ты мало что замечаешь, кроме боли в ногах и спине, пот, проникший между задней стенкой рюкзака и пропитавший видавшую виды футболку. И только в редкие минуты, останавливаясь на короткий привал-передышку, ты смотришь вокруг, наблюдая небольшие изменения в растительности, в наблюдаемой картине и так далее.

Когда обрывы и мелкие сосенки заменяются на растущий наверху вполне лиственный лес. Где-то выше огромные серые стволы заменятся на более умеренную растительность, и если раньше ты смотрел на обрывы снизу, то теперь они по сторонам от тебя, готовые в любую минуту ссыпать тебя вниз вместе с неверной землёй под ногами.

Но дорога то верная, накатанная и натоптанная. Сколько туристов на ней натоптышей позарабатывали, мозолей понатирали, ног поналомали или колес понапробивали. Духам лесным, возможно, это известно, хотя я не берусь утверждать, что они, духи эти, существуют. А дорога – она просто есть, готовая в любую минуту зарасти и превратиться в непролазную, забитую заваленными деревьями проклятую тропу одиночества. Или, как вариант, готовая вечно терпеть топот усталых пыльных башмаков по своей неровной землистой спине.

Тропа петляет, сонным питоном вползая на склон горы, вслед за теми, кто хотел дойти ногами, а не карабкаться лишний раз, рискуя в любой момент упасть вниз. Она проходит мимо поваленных деревьев, обросших желтоватыми лесными вешенками, проползает то справа от осыпавшегося склона, то слева от обрыва, который заканчивается ниже таким же ссыпавшимся склоном с уложенным камнями дном.

Но самое интересное происходит, когда обступивший со всех сторон лес даёт наконец-то свет в конце тоннеля. Никто никогда не предупреждал о том, что выйти из этого тоннеля будет настолько страшно.

Мы поднялись, и тот я чувствовал нарастающую тревогу, бьющую по печени снизу вверх. Нервная система, не привыкшая работать с таким стрессом, охренела от прилива адреналина. Правая рука затряслась и сжалась в кулак, превратившись в жертву местного титануса, не распространившегося на остальные мышцы.

А в голове… там, под куполом мозга, в его коре, раздались голоса. Один из них говорил мне «ну вот, приплыли». Потом снова «ну вот, приплыли», а ещё «чувак, мы попали». Другой упрашивал меня пройти весь путь назад, к подножию. «Там безопасно, - кричал он, - там тебя никто не тронет. Прошу тебя, поверни назад».

Ну, естественно, мы пошли дальше.

Впереди было открытое место, с которого уже было видно вершину. Последние 300-500 метров. Фигня для того, кто только что прошёл по склону километров 7 по петляющей кишке, по которой нормальные люди поднимаются на квадроциклах. Только вот эти 300-500 метров…

Вот оно, открытое пространство, и вот он, знакомый титанус, вырвавшийся наконец-то из хватки правой руки и распространившейся на правую часть тела. Интересно, так себя чувствует полупарализованный, когда половина его тела дергается, шевелится, хмурится, а вторая лежит и ничего не делает? Я начал заваливаться вправо.

Сдержаться и не упасть, не покатиться по склону. Тело шло, а вот душа… она падала и падала, срывалась с обрыва, катилась и не могла удержаться. Перед глазами проносилась жесткая трава, 10 метровая стена, удар о камни, лужа крови. Потом снова: жёсткая трава, щербатая стена обрыва, лужа крови. Потом снова…

Что-то, впрочем, продолжало идти дальше. Стиснув мне челюсть, эта падла тащила мою тушку вперёд, подталкивая меня с той стороны, в которую я так часто падал, толкала то и дело в плечо и в спину, пинала меня в зад. И я шёл…

И вокруг… вместо леса раскрывался грандиозный вид с высоты полутора километров. Под ногами лежал лес. Оглянувшись назад, я обнаружил, что пройденные 7 км и лежащий за ними путь в 15 лежали подо мной, как говно на блюде. Тоненькая ниточка грунтовой дороги вдоль леса, поблескивающая на солнце вода речки, которая шебуршала на дне долины, и тревожное лесное многоголосье.

И голос, ударивший в купол черепа мыслью: «Солнышко, помнишь, сколько ты прошел? А помнишь, дружище, как болят твои ноги и спина? Так вот. Это 10 минут на машине, и 30 вверх по склону на квадрацикле. А ты, лакомый мой, потратил 5 часов только на подъём и 4 на путь по ровной поверхности. Ты – ничто, пыль дорожная. Одно падение, малыш, и ты станешь пищей для целого отряда разнообразной живности. А эти камешки – видишь, вон те – будут лежать тут ещё тысячелетия, если какой-нибудь идиот не решит взять себе один такой».

Его бы заткнуть, этот голос. Но нет, он сжимает плечо, спускается ледяной болью к локтю, вгрызается в сустав и начинает бормотать где-то в районе запястья «Братец, братец, пошли к обрыву, пошли к обрыву, братишечка». Бедренную кость сводит судорога и меня тащит вправо, заваливает гравитация. Стискиваю зубы, умудряюсь ими смачно скрипнуть – так, что мой спутник на мгновение оборачивается и смотрит на мою скрюченную фигуру. Машу ему в ответ.

«Братец, братец, сломай себе палец». Правая нога бьётся о камень и тело снова заваливается вправо. На мгновение готов завопить от боли в облака, но сдерживаюсь и иду дальше. Смотрю в спину спутнику, а в голове наливается чиряком новая страшная мысль: «Интересно, а у него есть голос в голове. Кабы проверить?» Чувствую, как правая кисть сжимает в руках воображаемый нож – мой то в рюкзаке. Спутник поворачивается, чтобы проверить, иду ли я. Машу ему левой рукой. Правая в кармане – сжимает воображаемый нож.

Там, на вершине… очень нелегко свыкнуться с этой мыслью: «Эти горы были задолго до твоего рождения и будут ещё долго мешать облакам плыть по своим облачным делам, упорно подставляя спину бешенному ветру, несущему эти строптивые, непостоянные и иногда, если их соберётся много, шумные водяные образования». Ветер, обдающий слева, когда я иду от одной вершины к другой по гребню или когда спускаешься в седловину, лишь помогает титанусу снова парализовать правую сторону и заставить мебя завалиться, покатиться по склону.

Спутник меня хватает, а я прикладываю к его плечу воображаемый нож, утыкаюсь ему в руку сжатой в спазме кистью. Помогает. Кисть расслабляется и я могу разжать побелевшие пальцы.

- Э, что с тобой?

- Ногу судорога схватила, споткнулся.

- А. Ну ты осторожней, - он помогает мне встать, а в это время по его руке, невидимо его глазу начинает растекаться кровь, которую он тоже не видит. Невидимый нож застрял глубоко у него в предплечье. «Истечет, истечет, братишечка, истечет, говорю тебе».

Потом с главного хребта пришла гроза. Сначала мимо нас проскакивали отдельные облака, подпрыгивавшие у вершины вверх и ныряющие в долину с другой стороны. Пока мы ставили палатку, подлетели ребята покрупнее – серые, плотные, тяжёлые, оставляющие на бороде и волосах свой ледяной пот. Они уже не подпрыгивали, они забирались на вершину и легко скользили вниз по склону, и вслед за ними хотелось покатиться, чтобы вспотеть над лесом ледяным горным дождём.

Когда прискакали самые шумные и мокрые, мы уже поели, поставили палатку, залезли внутрь и готовились ко сну. Они просто проходили мимо, гребя и мигая бледными многокилометровыми вспышками, освещая себе дорогу сквозь темнеющее небо.

Вместе с дождём меня трясло.И внутри, в черепной коробке, там, где находится самое большое нервное образование среди приматов, был только один голос, повторявший: «Мы умрём, мы умрём, мы умрём». Я был в палатке, но меня тихо, мелкой дрожью трясло. По моему телу проходило лиловыми языками чуждое мне электричество. И теперь я его видел, моего давешнего друга – весь словно облитый небесным огнём он забирался на свою вершину по кости моего предплечья, вписваясь руками в ткань и хватаясь за мягкие ткани. Он яростно полз к плечу и бил, бил, бил молниями дальше, вглубь моего тела, преисполненный ненависти и торжества.

«Он загниёт, он умрет, он отвалится», - я слышал невнятный голос, раздающийся из глубин. Огонь рвал моё тело, сознание уплыло в пустоту…

Наступающее утро выгоняет рано утром из палатки. Стоит ледяной туман – никак последние облака, устав, разбили лагерь рядом с нами, завалившись на гребне, уснув в седловине. Под ногами бело-серая мгла, влажно чмокающая, и почему-то весело и слегка тревожно поющая птичьими голосами, словно заманивающая к себе любопытных путников, чтобы в укромной ложбине полакомиться тем, что от них останется после неловкого шага по мокрому скользкому склону.

Я всё ещё жив и я всё ещё ничтожен, мелок и неоспоримо лишён всякого смысла.

Чуть позже, когда сонное солнце не только покажет свой воспаленный красный глаз из-за горизонта, но и дотащится по небесной скале до той точки, откуда оно сможет увидеть долину на противоположной стороне, белесая мгла проснётся окончательно и потянется к небу тоненькими щупальцами восходящих потоков. Тяжёлые, сонные создания снимутся с места, чтобы уже не с таким шумом и фанфарами потащиться дальше на запад вместе с беспокойным, не знающим сна ветром…

И в это время нет голосов, нет боли, нет спазмов. Только тихо в голове шебуршатся сонные слова, складывающиеся в почти мирные строки неизвестной мне торжественной и мрачной песни.

И тут я увидел, как по склону, окруженная дымкой, бродит какая-то фигура, похожая на одетый в простыню столб с цилиндром на вершине. Где у неё голова, спросите вы? А бог её знает. То её влево дёрнет, словно кто-то за ниточку потянул, то вправо. То застынет вдруг на месте, мелко подрожит, словно воду сбрасывая, и раз, вдруг подпрыгнет, словно чему-то радуясь.

Бродя среди цветов, она наклоняется к одному и утыкается в неё шляпой. В такой неудобной позе эта штука стоит минуты полторы, словно выполняет очень трудную и неудобную йогическую асану.

Потом из шляпы вылезло белесое щупальце, тут же потянувшееся к проглянувшееся сквозь дыру в небе солнце. Она… хотя почему она? Никто никогда ещё не тестировал духов на половую принадлежность. Оно медленно начало перетекать в это щупальце, чтобы утянуться в ту самую небесную дыру в шкуре большого облака.

«Не уйдёшь», - прошипел внутри знакомый мне голос. Правую руку пронзила боль, кисть сжало в быстро бледнеющий кулак, в котором снова был невидимый нож. Я подскочил и неловко побежал к фигуре, которая уже наполовину затянулась в небо. Замахнувшись, я ударил её сверху вниз невидимым ножом, пройдя сквозь дымку её тела, словно невидимый нож сквозь туман.

Слышал ли я крик? В моей голове разразилась буря. Невероятной высоты визг прошёлся по нейронам и ударил в ушную улитку. Фигура мгновенно потеряла очертания, щупальце, прицепившееся в облаку, начало распадаться и быстро стало лишь еле заметным туманным следом. На земле осталась валяться мокрая, грязная шляпа-цилиндр.

«Ну что братишечка, пошли домой», - услышал я. Ножа в руке не было, рука была расслаблена и висела как и подобает руке – кистью вниз.

- Ты видел? – спросил я у своего спутника.

- Спускаться надо, - ответил он без тени сомнения. Оказывается, пока я бегал за фигурой в белом, он успел собрать палатку и уложить всё в рюкзак. Я посмотрел в лесную чирикающую мглу. Нам предстояло в неё нырнуть, проскользнув по влажному склону стертыми подошвами ботинок и найти в её невесомой утробе дорогу домой.

Я посмотрел на небо, где начала затягиваться дыра в облаках. Я подошёл к шляпе, поднял её и нацепил на голову. На какое-то мгновение мне показалось, что из моей головы вылезло белесое щупальце и потянулось к краю облака. Но это уже был плод моего воображения.