Терапевтические рассказы о любви и не только.

А взрослым...

— Спасибо, что пропустили, — незнакомый голос за спиной звенел нотками иронии мелодично и нежно, но от этого было не менее досадно. Девушка возникла внезапно, в одно мгновение, едва Максим открыл дверь и перешагнул через порог; он даже не успел сообразить, что нужно остановиться и дать ей пройти.

Двигаясь мягко и упруго, словно в её ногах разжимались небольшие пружинки, незнакомка играючи опередила Максима в холле и впорхнула в открытые створки лифта. Он вошел следом и, нажимая на кнопку вызова этажа, краем глаза быстро взглянул на нее. В глубине души Макс обрадовался, что их глаза не встретились — объясняться не хотелось, но за это мгновение он успел разглядеть лицо. Оно не было по-детски милым (чем прекрасен этот возраст), наоборот, тонкая прозрачная кожа подчеркивала острые углы широких скул, вырисовывая четкую линию подбородка. Голубые… Нет. Платина и синева — таинственный микс в больших, чуть широко расставленных глазах… Какая-то мысль, занимавшая ее в тот момент, заставила спрятать внутрь алый цвет плотно сжатых изогнутых губ, одновременно пустив его румянцем по задорным и очаровательным ямочкам на щеках.

Будь он постарше, то непременно заговорил бы с ней, но возмущение несправедливым упреком нахлынуло настолько стремительно и охватило по-мальчишески так сильно, что не позволило ему переломить себя и извиниться — он действительно не видел ее перед входом. А затем Максу показалось, что она — одного с ним возраста, может, даже чуть младше, и он смутился, рассудив, что «поздно, неуместно, неудобно и вообще — вот еще…»

Лифт монотонно гудел. Они молчали, стоя спиной к спине. В небольшом уголке зеркала Максу виднелся легкий витой локон светлых волос, мило и будто невзначай сбежавший из-под вязаной шапочки. Опираясь плечом на вибрирующую стену, девушка что-то печатала на экране смартфона, и хотя короткий легкий пуховик был полностью застегнут, между ним и тонкой талией образовалась волнующая пустота, которая усиливала цветочную хрупкость юных форм. Весь лифт изнутри был отделан в стальных тонах, и бело-голубой свет, преломляясь, подкрашивал предметы блестящим металликом. И когда Максим остановил свой взгляд на металлической подвеске, дрожащей на молнии рюкзака, то вместо висящей игрушки воображение нарисовало силуэт летящего самолетика, а серый пуховик, вязаная шапочка и все, что касалось образа незнакомки, покрылось сверкающим серебром.

Макс очнулся, когда попытался открыть дверь квартиры не тем ключом. Он не помнил, как вышел из лифта, на каком этаже выпорхнула незнакомка и сейчас сожалел об этом. Все, что осталось в памяти — летящий самолетик, цвет ее глаз и серебро тонкого аромата парфюма, оставшегося после. Максим был подростком, ему недавно исполнилось …надцать, и все это ему должно быть простительно, а взрослым — четырежды завидно.

Размышляя о том, почему он не встретил ее раньше, Максим пришел к выводу, что она, должно быть, приехала к кому-то в гости; тот случай пришелся на пятницу, и этот факт усилил его уверенность. Какое-то время он продолжал всматриваться в силуэты прохожих, но все было тщетно: незнакомка исчезла так же внезапно, как появилась: «Жаль, что не переехала…»

Утром, если позволяли обстоятельства, отец по пути на работу подвозил его до школы. Однажды Максим сильно задержался. Собирая вещи, он отставал от обычного графика, в то время как возмущенный отец ждал в машине, «без запятых» озвучивая врожденную (но не в него) нерасторопность сына. Отец никогда не опаздывал. Выбежав из подъезда, Максим осознал, что ему знаком тонкий, еле уловимый запах, неясно взволновавший его в лифте — это был тот самый аромат. Как ни хотелось тревожить раздосадованного отца, но Макс переборол себя:

— Пап, кто выходил из подъезда передо мной?

— Почему так долго? Ты — мужчина… так собираться… — отец с недовольным лицом выкручивал руль автомобиля, объезжая припаркованные машины. «Пока он успокоится, все забудет».

Макс обреченно вздохнул:

— Так получилось, я не специально. Извини.

В салоне автомобиля воцарилась тишина. Было слышно, как глухо шуршат стальные шипы, врезаясь в мерзлый асфальт, и тихо всхлипывает магнитола. Лицо отца стало понемногу светлеть, видимо, он наконец понял, о чем спросил его Макс, и нашел ответ на его вопрос, но внутри продолжал бороться с упрямой вредностью. Расстроенный Максим поежился, замер и уставился в окно автомобиля.

— Кто выходил — не видел, — спокойно продолжал отец, и если бы Максим посмотрел на него, то непременно бы заметил, как дрогнул уголок рта на суровом лице. — А вот кто входил, прежде чем ты… — он сделал паузу, раздумывая вставить обидное слово или нет, — ... выбежал, я запомнил. Девушка. С собачкой.

Напротив многоэтажного дома раскинулся небольшой парк, переплетенный пешеходными тропинками. Здесь проводили время жители со своими питомцами, поскольку других подходящих мест вблизи не было. На следующее утро Максим, собираясь в школу, то и дело поглядывал в окно, из которого виднелись дорожки, ведущие из парка. Он уже собирался задернуть тюль и идти на кухню к утреннему кофе, как вдалеке среди деревьев заметил маленькую собачку, затем вязаную шапочку, потом серый пуховик, и в какой-то момент образ собрался полностью — это была она. Максим на мгновение замер. Ожидаемая неожиданность обездвижила его, затем, сознавая, что бежать вниз нет смысла, — он не успеет, так как не одет и не готов, — Макс метнулся к письменному столу. Он торопливо искал чистый лист бумаги, но, как назло, свежая пачка оказалась запечатанной, и с ней пришлось повозиться. Достав новый листок, он быстро сложил белый самолетик. Повертев его в руках, немного подумал и подвернул крылья самолета так, что они сомкнулись. Толстым красным маркером на сведенных крыльях Макс старательно вывел большое алое сердце. Открыв окно и взяв самолет в руку, он посмотрел на него — крылья разошлись в стороны, и на каждом краснела половинка нарисованного сердца. Макс дунул на удачу в хвост самолета и запустил его в сторону незнакомки…

Будучи неглупым человеком, хотя и очень молодым, Максим понимал, что все это — наивное и смешное ребячество и ничего из этого не выйдет, но каждый вечер он готовил новый бумажный самолет, чтобы утром отправить его навстречу незнакомке. По дороге в школу подбирал и укладывал его в рюкзак. Так продолжалось какое-то время. Но новый день готовит новый случай…

Ранним утром Макс открыл окно. На улице сплелись тишина, холод и темнота, только гроздья неоновых фонарей трепыхались в клочьях влажного тумана. Девушка не спеша возвращалась с прогулки. Веселый пес кружил по памятным местам, поэтому ей приходилось останавливаться и ждать. Иногда она наклонялась и гладила подбежавшую собаку, и Максиму казалось, что он видит ее светлый озорной локон, так и не пойманный шапочкой. Выждав, когда расстояние сократится, Макс запустил бумажный самолет. Он резко взмыл вверх, затем, будто упершись в невидимую стену, застыл на мгновение, завалился на левое крыло, и, плавно спланировав, приземлился. Но все это уже не занимало удивленного Максима, он увидел, как девушка, развернувшись в его сторону, машет рукой. От неожиданности быстро задернул штору. Зачем? — сам не понял — волнение накрыло его с головой: казалось, что два сердца сразу колотились внутри вразнобой. Когда он, осмелев, выглянул, незнакомка уже скрылась из виду; только неоновые гроздья трепыхались в прозрачных клочьях.

На выходные было решено съездить к бабушке в небольшой городок, которыми плотно облеплены располневшие мегаполисы. Утренний мороз крепко хватил шершавой белизной ветви деревьев и расклеил змеиные узоры на стеклах припаркованных автомобилей. С отцом и матерью они вышли из подъезда к машине. В предвкушении приятной поездки, Макс размышлял: «Хорошо, что есть бабушка! Скорей бы каникулы!»

Вытянутая тень многоэтажки накрыла автомобиль. Отец запустил двигатель, чтобы прогреть салон, открыл багажник и стал загружать вещи; мать, находясь неподалеку, общалась с кем-то по телефону. Максим протиснулся между стоящими автомобилями и, переступив через бордюр, вышел на газон. Отсюда открывался вид на замерший в морозной спячке парк. Овальное солнце лениво сыпало цитрусовый иней на изогнутые ветви. Наслаждаясь свежим воздухом, Макс краем глаза неожиданно заметил на заиндевевшем лобовом стекле их машины странный рисунок. Подошел ближе: кто-то тонким, почти детским пальцем неровно вывел округлую половинку сердечка. Поправлявший «дворники» отец, проходя мимо, чуть приподнял бровь, но промолчал. Мотор машины шумел, салон наполнялся теплом, Максим стоял словно зачарованный: лучшая инсталляция в мире медленно таяла, растекаясь по нагревающемуся стеклу.

На скоростной трассе, когда расслабленная равномерным движением мать уснула или сделала вид, прикрыв глаза, отец, поймав взгляд Максима в зеркале заднего вида, вкрадчиво спросил:

— Думаешь о ней?

— М-м-м…

— Она тоже о тебе думает.

— Надеюсь…

— Бабушка обо всех думает, — и, удовлетворенный тем, что ему удалось «подловить» незадачливого сына, хмыкнул и благодушно прищурился.

«Глупая шутка», — хотел было возразить Макс, но в этот момент высоко в небе он увидел, как миниатюрный серебристый самолетик начертил настолько прямую и острую белую линию, что она пряным блаженством пронзила его насквозь. И он почувствовал, что сейчас обожает всех: и подтрунивающего над ним отца, и мать, мешающую играть по ночам в «стрелялки», и бабушку, которая… впрочем, тут его мысль застопорилась — бабушку он любил без оговорок; и всех-всех-всех. Весь мир в его глазах стал серебряным. Если бы Макс был старше, то он наверняка бы понял, откуда льется эта чарующая прелесть, но он был подростком и ему простительно, а взрослым…

Гномики на мотороллерах

Не успели начаться летние каникулы, как уже июль взметнулся ввысь сочными стрелами лесных трав и зашумел теплым ливнем по выцветшему шиферу старенькой веранды. Я гостил у деда и бабушки в деревне, испытывая подростковый восторг от абсолютной свободы, которой так не хватало в городе. По утрам, когда легко дышалось мокрой травой, я прыгал в седло мотоцикла «Минск» и, поднимая клубы пыли, мчал к лесному озеру, чтобы покидать удочку и надергать щавеля в прибрежной траве.

К моему возвращению дед сидел на небольшой скамейке и уверенно отстукивал молотком. На огромном березовом пне он отбивал очередную «литовку», готовясь к сенокосу. По его словам — «к покосу». Машина укрывалась в тени, и каждый день мы выходили в луга, где каждая былинка покорно ложилась под шипящие, острые дуги косы, обращаясь в ровную, душистую волну. Я работал, потел, пыхтел и терпел, но мысленно находился на другой стороне деревни. Мне виделось, как во второй половине дня, когда буду предоставлен самому себе, обязательно прокачусь по нижней улице мимо небольшого дома.

Там, в палисаднике, ухаживала за цветами девочка в желтом платье. Она жила в другом городе, приезжала на каникулы и… была прекрасна. Это отмечали все мальчишки, а когда стала старше, то, увидев ее, взрослые цокали языком и одобрительно качали головой. Пшеничные пряди и неповторимая, словно копия летнего утра, улыбка. И хотя внешнюю красоту улыбка не определяет — она утверждает ее окончательно.

Дед шел первым. За ним, послушный его шагу, вздымался ровный вал скошенной травы — жесткий, щетинистый, с сухими головками семян. Я не отставал. Наваливаясь на деревянную рукоять, прижимал пятку клинка и пускал его в тонкие упрямые стебли. Влажная сталь отзывалась мягким звоном. Под ее отрывистую мелодию всплывал знакомый образ. Радость охватывала меня — будто маленькие гномики на мотороллерах начинали задорно колесить в венах, как в замкнутых горках. Озорные создания улюлюкали, гикали, обгоняли друг друга, закладывая крутые виражи. Кровь бурлила, я понимал, что теряю ясность, но вернуть себя обратно не было никаких сил. И желания.

Всякий раз, когда я проезжал рядом с домом, она поднимала голову и оборачивалась на звук мотоцикла. Краем глаза я подмечал это, но добавлял газ и невозмутимо проскакивал мимо. Детская игра, ведомая молчаливым согласием участников, продолжалась какое-то время. В один из солнечных дней я ехал по обычному маршруту. Горячий ветер перехватывал дыхание, мотор приятно и басовито жужжал, я проворно и с удовольствием переключал передачи. Она стояла на дороге в сиреневом спортивном костюме и смотрела прямо на меня. Если бы в тот момент инопланетный корабль показался на горизонте, я был бы менее удивлен и обескуражен…

Мы ехали по ровной полевой дороге. Справа стройными, могучими соснами красовался загадочный бор-богатырь; прямо у его исполинских ног сверкала небольшая речка. Слева раскинулись зеленые колхозные луга. Дерзко салютовали поливные системы. Узкая лесная дорога привела к заброшенной пожарной вышке. Мы долго поднимались по скрипучим ступеням. Там под крышей открывался неповторимый вид: острые пики мощных сосен сливались в единое войско, над ними властвовал ветер; вдали виднелись поля и деревня. По размытому срезу горизонта, лихо виляя, пылил молоковоз. Чуть ближе черно-белые точки стада коров размеренно катились к реке. Мы говорили о важном — ни о чем. Смеялись. И снова болтали о важном.

Путь обратно лежал через старый мост. Построенный из массивных бревен когда-то давно, он пересекал реку в центре села. Проезд по нему был закрыт, но пешеходы, велосипедисты и мотоциклисты осторожно пробирались. Я оставил мотоцикл перед мостом. Мы облокотились на рассохшиеся перила. Лягушки лениво выкрикивали «Уа-а-уа-а-а-уа-а-а!», то затихая, то снова начиная свой концерт. Взбаламучивая зеленую воду, купались гуси. Седой, пыльный дед сидел на берегу с «Примой» в зубах. Его кривое деревянное удилище дремало над пером поплавка. Жара, река, красный мотоцикл, красивая девушка — вот оно — настоящее, ради которого хочется бежать к солнцу и петь, думалось мне тогда. Смущали лягушки и дед.

Сразу за мостом, на другой стороне, заветренные гранитные камни разделяли реку и огороды. Это и стало местом наших встреч. Вечером, не сговариваясь, мы проходили по мосту и спускались сюда. Можно сказать, что этим летом я жил от вечера до вечера; дни летели незаметно, старый мост стал новым другом.

* * *

Я окончил институт и летом оказался в деревне. Подо мной был мощный, быстроходный «Иж-Юпитер». Разумеется, мне тут же рассказали, что она здесь, приехала с маленьким сыном к двоюродной сестре — дом ее деда и бабушки был заброшен и пустовал.

Мы встретились в коридоре дома культуры, где начиналась дискотека, и вышли на улицу. Стемнело. Большие окна сельского клуба перемигивались огнями светомузыки, редкая молодежь спешила на вход; возле дверей кто-то дымил сигаретой. Бледный лунный свет растворялся в гуще ветвей. Голубые круги неоновых фонарей поочередно сменяли друг друга — мы медленно прогуливались. Она говорила, что замужем, что сыну два года, что снимают квартиру в том же городе, откуда приезжала в детстве. Я рассказывал, как учился; что серьезного ничего и никого нет, но чувствовал, что она знает.

Незаметно мы вышли прямо к старому мосту. Здесь царила тьма: фонарей не было, в домах погасили свет, и лунный диск растекся за облаком невыразительным пятном. В высокой траве открылась неожиданная картина: на месте моста образовался крутой обрыв. В его низине угадывались остатки былого — чернели ребра подгнивших бревен, блестели скользкие камни. Едва мерцая, вилась бледная река. Мы замолчали. Густой запах воды и тины плыл снизу. Я видел неподвижный профиль, глаза, широко открытые в темноте. Внутри всё сжалось. Я не находил слов и чувствовал себя растерянным и виноватым. Бессмысленно перебирая связку ключей в кармане, я понимал, что был молод и глуп, что не смог, не сумел поддержать детскую связь. И в то же время защищался: не было мобильных телефонов, социальных сетей и еще много чего удобного; что все было недоступнее и сложнее. Застывшим взглядом я дробил гранит другого берега. Тень жёлтого платья ослепляла — я не ощущал дыхания. Внезапно сзади в темноте раздался чей-то смех — небольшая компания шла по улице. Нужно было уходить. Возле дома мы мило и тихо попрощались — я взял ее руку в ладонь и ощутил, как неугомонные сумасшедшие гонщики снова вышли на старт и понеслись в моих венах.

На следующий день я проснулся рано. Мысль о том, что мы увидимся, отзывалась теплом. Предвосхищение счастья и есть настоящее счастье. Солнце уже поднялось, но скрывалось за лесом — янтарь его лучей неравномерно распадался по зеленой листве. Могучая энергия мотоцикла проникала глубоко внутрь и успокаивала неясную вибрацию взволнованной души. Мне нравилось долго кружить по полевым и лесным дорогам, посещая знакомые места. Наконец, я подъехал к старому мосту. Действительно, со временем мост обветшал и рухнул. Колхозники забрали что возможно на дрова, но часть бревен так и осталась лежать в толще воды, омываемая течением. Наблюдая, как длинные локоны подводной травы гибко извиваются под силой реки, я вдруг осознал, что мы не встретимся больше никогда, что перебраться туда — на наш берег, нет никакой возможности, что всякая попытка приведет к неминуемому крушению. Надев шлем и бросив быстрый взгляд на наши камни, отвернулся и сел в седло мотоцикла. На секунду показалось, что мелькнуло желтое пятно, но я включил зажигание и резко дернул кик-стартер. Рев мотора разорвал тишину берега… не обернулся.

Я уехал в город в тот же день, сославшись на срочность. Всю неделю ходил сам не свой, словно шальной, не замечая родных; подолгу смотрел в одну точку, иногда беседуя сам с собой. Встревоженная мать спросила:

— Что с тобой?

Я пожал плечами:

— Гномики. На мотороллерах.

Спасибо, что провели это время со мной.

Эта книга задумывалась не как учебник и не как сборник нравоучений. Это — та самая домашняя аптечка, о которой говорилось в самом начале. Если в круговороте планёрок, дедлайнов и чужих ожиданий вам стало нечем дышать, надеюсь, эти истории помогли сделать хотя бы один глубокий, спокойный вдох.

Не обязательно искать в них скрытый смысл или правильную мораль. Просто знайте: если вам снова станет «дурно» — вы знаете, где лежат эти рассказы. К ним можно вернуться в любой момент, открыв на любой странице.

Берегите себя. И пусть ваши собственные «гномики на мотороллерах» никогда не замолкают.

Видение

С самого раннего утра шел снег. Воздух наполнился свежим запахом промытого асфальта, влажных камней, ветвей и металлических ограждений.

Майор Зайцев смотрел в окно. Плотная снежная стена иногда вздрагивала, и случайные хлопья влипали в мутное стекло, искажая реальность. Настоящий, терпкий шоколад медленно растекался под языком, оттеняя ощущение уютного зимнего драйва. Зайцев всегда отламывал строго по линии — будто отсчитывал выслугу.

— Красава… Будет выходной — махну на лыжах, — произнес он, но тут же осёкся. — Не болтай — не сбудется, — усмехнувшись, шелестнул оберткой и, закинув остатки плитки в стол, приоткрыл дверь:

— Дневальный, старшину ко мне!

Воздух на танцполе был густым, тяжёлым — смесью пропотевшей курсантской формы, казарменного быта и сладковатых женских духов. Курсант Денис Петров петлял. Моментом, как хищник, рыскал, вглядываясь в лица; иногда, подчиняясь медленной мелодии, деловито скользил вдоль стен, встречаясь взглядом с одинокими девушками, скучающими в ожидании пары.

Диджей бросал в зал виртуозно сплетенные миксы. Танцпол дрожал, рассыпался в глазах мелькающими блузками, юбками, взлетающими курсантскими чёлками, сбивался с ритма подмигиваниями и прерывистыми вздохами — всё это складывалось в бесконечный, шумный видеоряд. В этом калейдоскопе он, словно опытный оператор, высматривал тот единственный удачный кадр, неуловимое, подобно видению, мгновение — лицо, охваченное светлыми прядями, и точёный силуэт в серебристом платье.

— Нет?

— Неа.

— Дэн, сегодня точно не придет — меньше часа осталось.

— Я еще посмотрю… Минут десять.

— Я с тобой. У меня сегодня облом — никого. Представляешь, то Автово, то Девяткино. Дали дальние. Куда я поеду?!

— Славян, ты — циник!

— Нет. Просто я расчётливый. Хватит, покатался. Ближе найду… Говоришь, в серебристом платье, светлые кудряшки. Сейчас определим… Если она здесь.

В понедельник утром Денис сидел на лекции в огромной желтой аудитории. На деревянной парте кто-то нацарапал поезд. Над ним призыв: «Хочешь домой, нарисуй вагон!» На вагонах — ломаные надписи: «Федоровка, Камышлов, Снежное, Касли, Новочебоксарск», ниже — намалеванная жирная точка: «Масса. Давить лбом». Преподаватель монотонно бубнил, что-то чертил мелом. Славян дремал рядом, подперев голову ладонью. Шариковая ручка в руке била по тетради кардиограммой сна — полусонный, рваный танец. Денис вдруг отчётливо вспомнил дискотеку. Не субботнюю, а ту, что была неделю назад.

Тогда тоже звучал медляк. Треки плавно перетекли во что-то томное и знакомое. Народ на танцполе прилип друг к другу. Она стояла у колонны в серебристом платье, которое мягко светилось в темноте. Он поймал взгляд. Не сразу — сначала она смотрела куда-то поверх голов, потом будто заметила его внимание. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Всё замедлилось. Он уже мысленно прикидывал, как подойти, что сказать, но медляк заканчивался, и он решил дождаться следующего. Время безлико вытянулось, и он успел пересчитать короткие вызовы ресниц, брошенные в его сторону — три. Или четыре? Нет… Точно четыре. В этот момент мелодия оборвалась, и резко включили свет. Яркий, жёсткий, убивающий всю магию. Танцпол сразу стал похож на старый спортзал — обшарпанный и душный. К ней тут же примчалась подружка, начала тараторить без остановки, и они вместе, смеясь, пошли к гардеробу.

А он так и остался. Просто стоял, чувствуя себя проигравшим. Не сделал ни шага. Зафейлил момент. Одно движение, которому не суждено было сбыться.

— Петров, толкните соседа, — преподаватель прервал его мысли. — Он сейчас нос разобьет!

Денис вздрогнул и дернул Славяна за рукав. Лекция тянулась невыносимо медленно.

После пары их построили во дворе корпуса. Ветер гнал по асфальту равнодушный снег. Славян, стоявший рядом, не поворачивая головы, буркнул:

— Номер стрельнул.

Денис молчал.

— Она с Васьки. После дэнса рванул до киоска. Смотрю, на остановке две девчонки стоят. Спросил — не отказали. Смеются: «Наглый». А я не наглый, я просто настойчивый.

— Ну ты даешь! — Денис выдавил из себя.

— У меня батя такой. В запасе, подпол. Говорит, плох тот курсант, кто в самоходе не был. Но… Надо все с умом делать. — Славян хмыкнул.

Тогда Денис, глядя в спину впередистоящему, тихо рассказал. Про ту прошлую дискотеку, про взгляд, который длился вечность, про свет, который всё испортил, и про болтливую подружку.

— Короче, протормозил я, — закончил он с горечью.

Славян кивнул.

— Бывает, Дэн. Надо было подойти, пока свет не включили.

— Легко потом говорить.

Диалог оборвала резкая команда старшины:

— Бего-ом… арш!

Строй зашевелился, застучали по асфальту подошвы. Все личные истории, все вчерашние провалы и сегодняшние удачи растворились в общем движении. Они бежали, догоняя распорядок дня, а ветер с Невы нёс запах мокрого, тоскливого снега.

Суббота выпала суточным нарядом. Денис мыл полы в коридоре второго этажа, слышал, как гулко хлопали двери, провожающие других — тех, у кого было увольнение. Мысль о дискотеке грызла его изнутри, как зубная боль. «Видение» не было простой красивой картинкой — оно жило своей светлой, манящей жизнью.

— Дэн, я в увал, но, прикинь, выйти не могу.

— В смысле?

— Ирина с Васьки приехала, и Настя ни с того ни с сего заявилась. В холле обе стоят. Ждут.

— Прикол.

— Вот тебе и прикол. Мне выйти надо. Помоги.

— Как?

— Сходи вниз, тихонько скажи Насте, что меня нет.

— Почему Насте?

— Потом расскажу.

— А если она спросит, где ты.

— Придумай что-нибудь.

— Что?

— Что… Скажи, что уехал на полигон… ракету запускать.

— Да ну… фигня же. Не поверит.

— Я тебе говорю, скажи. Она такая — наоборот поверит.

— Ладно.

Славян уехал с Ириной.

Вечером, когда дежурный офицер ушел по делам, Денис вышел через запасной выход и не вернулся. Он перемахнул через забор в глухом углу плаца, где мертвый фонарь оставлял островок слепой темноты. Бежал по промозглой улице, не чувствуя холода, в тонкой форме, с диким, липким возбуждением в груди, словно шел на штурм, отвоевывая свой шанс.

Воздух в клубе был тот же: густой, сладкий, электрический — его тянули за собой выходящие. Денис стоял напротив, и его взгляд лихорадочно, почти панически прочесывал толпу. Никакого серебристого платья. Никаких светлых кудряшек.

Он уже почти поверил в мистику — что девушка была миражом, порождением темноты и медленной мелодии, — когда увидел ее. Она вышла одной из последних. Серебристое платье было прикрыто длинным бежевым пальто, но он узнал эти мягкие волны волос. Ладони стали мокрыми, будто их вынули из-под крана. Денис сделал шаг из тени, и в этот момент с другой стороны к ней подошел кто-то.

Курсант–старшекурсник. Высокий, уверенный, в отглаженной форме. Он что-то сказал, она засмеялась, кивнула. И они пошли вместе. Он взял ее под руку, совсем легко, как что-то само собой разумеющееся. Денис замер. Весь его побег, весь этот отчаянный и опасный марафон уперся в эту картину — ясную и неопровержимую. У нее уже есть тот, кто подошел. Кто не стушевался. Кто не упустил свой момент.

— Петров. Очнись. Где штык-нож? — голос был почти дружелюбен. — Красиво. Очень красиво. С суточного наряда. На дискотеку. Молодец.

Ширяев — курсовой офицер, старший лейтенант, говорил спокойно, слегка улыбаясь.

— Я, товарищ старший лейтенант…

— Я знаю, что ты. Я все вижу и все понимаю. Марш в расположение! Доложи дежурному, что снят с наряда. Я сейчас подойду.

Вернувшись, Денис вынул из тумбочки дневального штык-нож, затянул поясной ремень туже обычного и, ожидая курсового, сел на табурет. Штык-нож лежал на внутренней части бедра. Он вдруг почувствовал его тяжесть — как он давит прямо в кость холодным металлом, и вспомнил, как они смеялись на крыльце, как парень наклонялся, чтобы сказать ей что-то на ухо. В горле встал ком. Еще этот Ширяев. Откуда он взялся? Будто знал… Вот попал.

На разборе полетов у Ширяева было ледяное спокойствие человека, которому вручили готовый триумф.

— Ну что? Самоволка. Оставил место несения службы. Ты понимаешь, что такое суточный наряд?

— Да.

— Да, — он передразнил быстро и безжалостно. — Для чего назначается суточный наряд?

— Суточный наряд назначается…

— Я сам знаю, для чего он назначается… Ты должен не зубрить, а понимать. Сам прокололся и дежурного подставил. Отчислением пахнет! Ясно?

— Да.

— Свободен. Доложу начальнику курса.

После отбоя в расположении — короткое время свободы. Голубая тень дежурного освещения опустошает воздух. Славян лежит на соседней койке:

— Я с Настей на дэнсе познакомился. Пару недель назад, может больше. Поехал ее провожать. На метро недалеко, но от станции идти долго. В подъезд зашли. Она останавливается, пуховик расстегивает, я целую, а сам руками под него! У-ух! Она как задышит, как заколышется… Краем глаза вижу — поднимает руку в перчатке, а на пальцах дырки. Капец. Дырищи, представляешь? Ну, я обмяк сразу.

— Прям дырки?

— Ага. Когда шли в темноте — не видно было, или я не обратил внимания.

— Может у нее из-за ногтей?

— Нет. Там, как на пятках у моего деда — протерлось нафиг.

— И что?

— Возле дверей квартиры стоим. Она спрашивает: «Телефон запишешь?» Сама!

— Я говорю, конечно. Диктуй, запомню. Она диктует, я повторяю, и она вдруг спрашивает: «Ты же не позвонишь?» Позвоню, конечно, позвоню, а сам — бегом-бегом до метро.

— Как она тебя нашла-то?

— По дороге, когда ехали, дурак все выболтал и факультет, и курс. Но дышала она… Слышишь, кто-то сопит?

— Ага.

— Вот также, только резче и глубже.

— Пошляк.

— Пошляк-пошляк… Рваные перчатки — не девушка, а Шапокляк!

— Может ты ей понравился?

— Может и так, но рваные перчи я не переживу. Спи.

Дениса вызвали к начальнику курса, майору Зайцеву, в среду. Он знал этот прием — томить неизвестностью, но от этого не было легче. В голове крутилась единственная мысль — скорей бы. Аскетичный кабинет: стол, сейф, портрет, вид на сизые крыши. Зайцев молча прочитал рапорт, потом долго смотрел на Дениса.

— Ну, — сказал он наконец. — Объясни. Зачем? Дискотека? Девки? Зачем рисковать, Петров?

Денис молчал.

— Родители где работают?

— Мама. Одна.

— Отец ушел?

— Отец умер, когда мне было девять. Рак.

— Ясно. Братья-сестры?

— Две сестры. Младшие.

— Тем более… — Зайцев сделал паузу. — О матери не подумал?!

— Я, товарищ майор…

И тут в Денисе что-то надломилось. Всё накопившееся — стыд, ярость, тоска по тому единственному взгляду, горечь от картины у выхода — вырвалось наружу. Он не оправдывался. Он рассказывал. Косноязычно, сбивчиво, как на исповеди. Про платье, которое светилось. Про взгляд, который длился вечность. Про свет, который всё убил. Про побег — не за гулянкой — за шансом. И про то, как увидел её с другим.

— Я просто… тогда. И теперь всё… — выдохнул он, глядя в пол.

Зайцев молчал. Потом встал, подошел к окну. На улице начал сыпать мокрый снег, хлопья прилипали к стеклу.

— Таких платьев — уйма. Каждые выходные, на каждой дискотеке… Иди. Я приму решение. И скажи дневальному, чтобы вызвал Ширяева.

Дверь тихо захлопнулась. Казалось, было слышно, как снег настойчиво стучит по стеклу.

— Разрешите, Иван Сергеевич.

— Да. Слушай, ты на лыжах катаешься?

Ширяев усмехнулся:

— Нет. Я — «Команда юг», краснодарский.

— А я вот… — Зайцев хотел рассказать, как он готовит лыжи, как едет в парк, как идет коньком, как мелькают деревья, как парят волосы, когда снимает шапку. Как открывает термос, и прежде чем отхлебнуть, долго вдыхает аромат, глядя на стройные, онемевшие сосны, — но лишь махнул рукой.

— Петрова задержи на пару дней. Пускай в отпуске поработает и подумает. Он, кстати, откуда?

— Ульяновский.

— Ничего, успеет. Умнее будет. Раздувать не будем, но проучить надо.

Когда Ширяев вышел, раздался звонок.

— Товарищ майор, в воскресенье начальник факультета будет проводить совещание и проверять тех, кто не убыл в отпуск. Они же в вашей казарме будут жить? Верно?

— Да… Принял.

Зайцев открыл ящик, достал плитку шоколада. Подошел к окну, хрустнул оберткой и, разжевывая, приглушенно, почти беззвучно, сказал падающему снегу:

— Красава. И лыжи у меня четкие. Говорил же, не озвучивай… не сбудется.

Денис спустился во двор, где строился курс. Монотонно кружились тяжелые хлопья. Славян, встретившись с ним, вопросительно приподнял бровь:

— Ну?

— Могут числануть.

— Да, ни фига — пугают. Им самим наверх не хочется выносить. Не парься.

— Легко сказать. Ты такой простой, Славян.

— Нет, просто я уверенный. Запрягут… Придется повкалывать. Но ничего, в армии — не в США — без работы не останешься. Мне батя так говорит. Держи хвост пистолетом!

— Шире шаг! Отставить разговоры! — рявкнул старшина.

Под ногами чавкала слякоть, но сквозь снег по-прежнему маячило видение в серебристом платье. Наверху, за мутным стеклом кабинета, майор Зайцев наблюдал за строем. В кармане его кителя лежала смятая обёртка от шоколада.