Тепло

Глава 1

Если бы не Стёпа…, если бы не Стёпа.

Если бы не Стёпка, то можно было бы побродить ещё хотя бы один лишний часик по узким тропинкам вдоль аллей летнего парка. Погулять вместе с Настенькой. Наблюдать, как её стройная фигурка расплывается в ярких лучах слепящего Солнца. Хотя, чего уж там пенять на Солнце, когда сам слеп, как будто крот подземный. Нелепые очки с толстыми линзами уже мало помогают, да и бесят всегда эти очки. «На глазах по колесу» – это уж точно. Уши натирают цепкие «оглобли», а распухший нос щекочет шершавая «сидёлка», постоянно норовя сползти вкривь да вкось. Ей-богу, любой красотой устанешь любоваться. Да и маловато красоты вокруг – идеальное зрение являет взору гораздо больше мерзких подробностей мирового несовершенства, нежели действительно приятных зрелищ. Но, как говорилось, об идеальном зрении, да что там идеальном – хорошем или нормальном зрении, речи никакой идти уже не может, даже если дюжину очков, подобно мартышке из басни, водрузить на нос. Не подлежу я исправлению – возраст уже не тот.

А Настенька…, странная девчонка, маячит на обломках моего зрения ярким и жизнерадостным бликом. Вся в движении, в делах-заботах. Институт заканчивает, грызёт науки гранит. Ей-то можно ещё, это мы зубы последние обломали уже, да того вкуса, который ожидали, так и не добились. А у Настеньки всё впереди – победы и разочарования. Только зачем же она повесила себе на шею груз такой дополнительный – меня вместе со Стёпкой…

***

Нет, Стёпка – это ещё понятно. Девочки любят забавных пёсиков. А забавнее Степана ещё поискать надо – не отыщешь. Щен ещё – импульсивен и бестолков, но эти-то качества порой более всего и приводят в восхищение.

Да, и беспороден пёсик совершенно, а вот прогулок, в связи с юным возрастом, требует не менее трёх в день. Он бы вообще из этих прогулок не вылезал, будь его воля.

Но со Степаном всё понятно. А вот выгуливать такого беспомощного старика, как я - удовольствие сомнительное. Слепой, как крот, быстрый, как черепаха. Если Настеньке выводить на улицу нас обоих – меня и Степана – в одно и то же время, то она вместе с пёсиком раз десять вокруг меня обежать успевает, прежде чем я перемещусь хотя бы на один шаг.

Иногда я думаю – чего же этой девочке нужно от меня. Платить ей не могу, да она сама отказывалась, когда я предлагал какие-то случайные копеечки. Наследовать что-либо тоже не получится - родственники живы–здоровы. Хоть они, видимо и не желают видеть меня, однако в правовых вопросах натасканы похлеще любого адвоката – своего куска не упустят. Да и когда я намекнул при Настеньке о чём-то подобном, она дулась недели две. Ничего, говорит, ей от меня не нужно. Слушать ей, видите ли, интересно мои старческие бредни, да и восхищена тем, как я людей вижу.

А как я вижу? Что может видеть крот слепой. Не вижу я никого, хотя мелькают постоянно перед глазами пятна цветные вместо прохожих. И цвета эти зависят от того, какое настроение у того человека, который находится передо мной. Может быть, это, конечно, в какой-то мере интересно. Однако не всегда удобно или приятно наблюдать эмоции – тем более, скрытые – у некоторых людей, с кем приходится сталкиваться в жизни. Ей-богу, не всегда приятно.

***

А Стёпка тявкает где-то там дома, перед дверью – это точно. Когда он на улицу желает, а дома никого, и завыть может на радость соседям. Сам-то я в булочную зачем-то выбрался, да и затоптался неуклюже на месте в поисках кассы. Пёсика взять с собой я не мог – я ж не Настенька, чтобы вприпрыжку за ним бегать. Я могу со Степаном только у подъезда скромно постоять, но собаке от этого - никакого удовольствия. В конце концов, надо бы Стёпку заботливой студентке насовсем подарить, хотя предложить боюсь – вдруг девчонке этого вовсе и не нужно. Она, конечно, радуется, как маленькая, когда с псиной круги нарезает – я-то вижу. Надо бы…, но не могу, не могу и всё тут. И к тому же, Степан – он ведь мой, он как родной для меня. Не простит предательства, хоть и знает – мучаю я его – его, да и девчонку эту тоже.

Настенька каким-то образом обнаружила меня в булочной, цепко подхватила под руку, и мы вдвоём проплыли к выходу, мимоходом оплатив булку, подхваченную мной. Как только вышли на улицу, студентка принялась причитать и охать – ну, зачем же я в одиночку куда-то отправился. Я попытался протестовать, но понимал, что девчонка отчасти права, – какой из меня ходок по булочным. Но, чёрт возьми…

- Там Стёпка рвёт и мечет, – стыдливо пробубнил я, – ты уж не утруждайся. Я сам как-нибудь у подъезда подежурю с ним.

- Да бросьте Вы, Антон Семёныч, – пропела Настенька, – для меня ведь только в радость – пробежаться с ним. А уж потом и мы с Вами по парку, по аллеям пройдёмся.

И ведь искренне всё. Чудная девушка.

Внезапно по спине моей пробежали холодные мурашки.

- Что-то стало холодать, Настенька, – заметил я, – Вам не кажется?

- Какое там холодать, Антон Семёныч, – засмеялась студентка, – сегодня один из самых жарких дней лета. И, кстати, очень душный. Но не подумайте даже – в духоте тухнуть я Вам сегодня не позволю. Будете гулять со мной по аллеям парка, как миленький.

«Стало быть, так и есть», – подумал я, но всё-таки зябко поёжился.

***

Что же это такое…, озноб пробивает насквозь.

Потёр руки, а они холодные, как котлеты из морозилки. Холод, странный холод – он как будто бы ключом бьёт изнутри, а потом растекается вокруг меня невидимым куполом.

Настя убежала выгуливать Стёпку. Остался дома один – даже пожаловаться некому. Да и как пожаловаться – губы пересохли, а в горле – ледяной комок. Попить бы, но на кухне в кувшине – вода из Северно-Ледовитого океана. А идти куда-то, то и дело наталкиваясь телом на острые лезвия морозного кокона, представлялось ещё большим мучением, нежели жажда.

Не двигаться бы. Так и не двигаясь, уснуть бы. А проснувшись, обнаружить, что прошло, миновало. И выспаться бы. Выспаться бы так, как не высыпался с детства, когда вскакивал с кровати бодрым, свежим.

Захныкал…, вот только этого не хватало. Повалился на кресло, скупыми движениями закоченевших рук сгрёб плед из какой-то грубой и жестокой ткани, и обнял им пляшущее от дрожи тело.

Стало теплее, но не внутри…

***

Сквозь пелену слёз…, хотя нет, каких слёз – поверх глаз ледяная корка. И сквозь эту корку видно, как суетится расплывчатая фигурка, волнуется:

- Что же такое? Что же это Вы так захворали неожиданно? Может скорую?

Я с трудом покачал головой – нет, мол, не надо.

В моём возрасте неожиданно захворать можно в любой момент – это вполне естественный процесс. Но это не хворь. Это просто холод - мертвенный лёд. И пока холод на свободе, он способен сковать в своих объятиях любое тепло. Пока на свободе, пока не поставил цель, пока не обнаружил жизнь, которую пожелает обнять и увести за собой – заковать во льду навсегда.

«Неужели это за мной», – думал я. Мысли шевелились медленно и натужно. Мне казалось, что они даже поскрипывают где-то в голове, готовые порваться на пределе усилий.

***

Закрыв глаза, я последним усилием воли попытался погрузиться в сон. Однако, вместо этого, потревожил память.

Вспомнилось детство. Такой же знойный июльский денёк. Вместе с мамой мы отправились в лес прогуляться. Но, когда возвращались, я буквально изнывал от жары.

Нужно было миновать поле. Большое поле, которое нельзя было не миновать. Посреди него стояла одинокая рябина. Я сорвал две грозди неспелых ягод и проглотил их с такой жадностью, будто никогда в жизни не ел ничего вкуснее этих кислющих плодов.

Я тогда еле дошёл до дома. В тот момент, когда до калитки оставалось всего несколько шагов, меня прошиб такой озноб, что двинуть ногой было страшно.

В течение месяца меня тогда буквально выворачивало наизнанку. Я не мог даже дойти до коридора, и потому выворачиваться приходилось в ведро, которое приносила мне мама. Она выхаживала меня весь тот месяц, кормила и поила с ложечки, сидела рядом со мной день и ночь, успокаивала меня и даже, вроде бы, молилась.

А я не мог дойти до коридора, не мог даже смотреть в сторону коридора. Мне казалось, что там сгустилась вечная ледяная тьма.

Вот и сейчас я не желал подниматься с кресла. Я боялся открыть глаза.

***

Настенька опять убежала. В магазин.

Выложила передо мной пирамиду из таблеток, да вдруг поняла, что пить их надобно после еды. А я с утра крошки во рту не держал, потому и пошёл в булочную.

Холодильник был привычно пуст, а злосчастную булку, как оказалось, я потерял где-то по пути к дому. Поэтому и побежала студентка в магазин – решила прикупить что-нибудь к салатику, как призналась она.

Я хотел крикнуть ей: «Подожди, не нужно…, останься просто поговорить со мной», но из глотки вырвался лишь сдавленный стон.

А потом я подумал: «Пусть уж лучше Настенька не увидит, как холод скуёт моё тело, если уж он пришёл именно за мной».

***

Стёпка крутился возле моих ног, скулил, тявкал, подвывал. Мне было страшно, а вдруг ледяные оковы заденут и моего пёсика. Я попытался отогнать собаку, пошевелил ступнёй, однако Стёпка самым наглым образом тяпнул меня и продолжил свои суетливые танцы.

Он забрался ко мне на колени, приподнялся на задние лапы, а передними упёрся в мои плечи и принялся вылизывать моё лицо. Как ни странно, но мне полегчало самую малость, и я даже попытался улыбнуться.

Стёпа, конечно же, не упустил из виду этот прогресс, громко соскочил на пол, и с бешеным лаем принялся скакать возле входной двери.

Как ни уговаривал я псину, он не собирался успокаиваться. Пёс подбегал ко мне, толкал мокрым носом мою руку, опять взбирался на меня и вылизывал лицо.

А потом Стёпка немного подумал и решительно притащил свой поводок.

***

- Настя должна вернуться сейчас, – сообщал я псу.

- Ты ведь только что с прогулки, – стыдил я его.

- Ну, потерпи, дело же молодое, – просил я собаку.

- Смерти ты моей хочешь, – пугал я Стёпку.

На негнущихся, обледеневших ногах поднялся я с кресла и походкой ожившей статую поплёлся по направлению ко входной двери. Попутно я продолжал ругать своего питомца и не переставал надеяться на то, что вот-вот сейчас влетит в квартиру спасительница-Настя и уведёт прочь докучливого пса.

Однако спасительница не спешила появляться.

***

Я ступал по лестнице, практически волочась вслед за рвущимся на улицу Степаном. Моё тело кололи холодные иглы, в ушах ревела снежная буря, а со всех этажей на меня в упор смотрела леденящим взглядом тьма. Я понимал, что освещение на площадках никуда и не думало пропадать, однако чётко и ясно – так, как будто бы ко мне вернулось идеальное зрение, я видел тьму. В отношении всего остального я оставался слеп, но тьму видел отчётливо. Мне было плохо, мне было страшно, и я, из последних сил проглатывая боль и страх, тащился вслед за Стёпкой.

Больно врезавшись в железную дверь, преграждавшую выход из подъезда, я надавил на неё плечом и практически вылетел наружу. Из глаз сыпались колючие искры, всё тело болело и ныло. Но мы всё же оказались на улице, и я понадеялся, что наконец-то смогу передохнуть после этого кошмарного спуска по лестнице.

Однако, зря я понадеялся на это. Стёпка и не думал успокаиваться, и делать какие-то свои собачьи делишки вовсе не собирался. Он с бешеной силой потянул меня прочь от дома. Я замахал руками, чуть не грохнулся на землю, но всё-таки покорно поплёлся на поводу у собаки.

А пёс, казалось, сошёл с ума. Он практически висел на ошейнике, хрипел до свиста, задыхался и рычал, утаскивая меня всё дальше и дальше. А мне становилось всё хуже и хуже.

«Ещё минута в таком же темпе, – думал я, – и Стёпке придётся волочить мой окоченевший труп».

***

Не знаю, как далеко от дома мы убежали, но остановиться нас заставил оглушительный треск и грохот, раздавшийся за спиной.

И тут же в глазах потемнело.

Мне показалось, что тьма смотрит на меня со всех сторон, смотрит и бешеным надтреснутым голосом хохочет.

Издевается, хотя почему-то уже не угрожает…

В нос ударил тошнотворный запах. Веяло гарью и какой-то гнилью. Как будто бы целый мир принялся разлагаться в самом ускоренном темпе.

Стёпка уже никуда не тянул. Он стоял на месте, испуганно поджав хвост и опустив уши.

Я обернулся и не поверил своим незрячим глазам. Вместо моего дома чернело гигантское облако, которое медленно, но уверенно уходило в небо. В тот самый миг моё тело пронзили десятки, сотни ледяных стрел. Пронзили, но тут же покинули меня, отправившись вслед за облаком.

А спустя пару минут на месте моего дома уже не было ничего. Это выглядело очень странно и страшно, однако я уже смог глубоко вздохнуть. Я чувствовал, что кокон холода развалился, а слёзы – оттаяли.

Схватив Стёпку в охапку и подняв его на руки, я потрусил по направлению к тому месту, где совсем недавно жил. Народ со всех сторон бежал туда же. Уже начинала закипать паника. Уже начинали завывать сирены спасательных служб. Но в моей голове завывала лишь одна мысль:

«Настя! Бедная девочка! Она же как раз должна была вернуться».

***

Под ногой что-то хрустнуло, и красная липкая жидкость брызнула в разные стороны из-под грязной подошвы ботинка. И в тот же самый миг яркое пятно бросилось на меня, чуть не сбив с ног.

Пятно рыдало, причитало, а иногда смеялось сквозь слёзы голосом Настеньки:

- Антон Семёныч, Вы живы! Живы! Боже! А я-то думала! Боже, я-то уже думала! Антон Семёныч!

- Ничего-ничего, маленькая, – успокаивал я девчонку, а сам с ужасом кивнул в сторону своего ботинка и осторожно спросил, – что это?

- Помидорка, – грустно усмехнулась Настенька, – я же для салатика Вам и огурчиков, и помидорок накупила. Да только, как увидела, что с домом…, так прямо тут же сумку и обронила.

- Помидорка, – задумчиво прошептал я и покрепче обнял Стёпку. А тот и не думал вырываться.

Неожиданно Настя привстала на цыпочки и чмокнула меня в небритую щёку. Опять захныкала.

- Спасибо, Антон Семёныч, – повторяла она, – спасибо Вам за то, что живы.

- Да чего уж там, не за что, – неумело попытался пошутить я, а сам думал:

«Опять, опять мне удалось сбежать от тебя, тьма ледяная. Опять я удрал…, но зачем, зачем же?»

***

Я стоял возле разрушенного дома и не знал, что мне делать дальше. Куда идти и как, вообще, жить. Но все эти мысли уходили на второй план перед воспоминанием о холодных стрелах, которые пронзили моё тело, унося тёмный саван прочь отсюда – в сторону неба. Эти стрелы – десятки, сотни ледяных стрел – это же те, кто не успел сбежать. Те, кого холодная гостья забрала с собой вместо меня.

«Вместо меня», – упавшим голосом прошептал я. Как хотелось бы, чтобы это оказалось неправдой, нелепой выдумкой старика, страдающего, судя по всему, паранойей.

Хлынул дождь – даже ливень – не по-летнему холодный, ненастный. Стёпка завозился на руках, но лишь только для того, чтобы крепче прижаться к моей груди.

Настенька поёжилась и, всплеснув руками, принялась громко сетовать по поводу отсутствия зонтиков.

А я улыбнулся. Чуть заметно улыбнулся, но всё же. Чуть заметно… стало теплее. Сейчас я уже мог чувствовать тепло.

Очень жаль было тех, кто не успел. Но всё-таки, наверное, стоит хоть немного порадоваться тому, что я по-прежнему жив, тому, что Стёпка и Настенька по-прежнему со мной.

А ведь всё могло закончиться совершенно иначе.

Если бы не Стёпа…, если бы не Стёпа.