Тень в полдень

Настроение

В детстве я любила играть с старшей сестрой. Мастер была на выдумки. Новые игры сыпались как из рога изобилия. Но она всегда начинала партию первой. Я была второй. Однако, это время отличало довольство. Был в этом и добрый знак. Теперь я рада в челлендже Пишуокт25 идти за Юнтой Вереск, Лолитой Волковой и публиковаться каждый день до конца октября. Для авторского сборника я выбралв блок "Настроение". Буду реализовывать свои писательские амбиции, а у меня их накопилось, поверьте, достаточно. Вдруг, замахнусь, понимаете ли, на Вильяма Шекспира!

Два бомжа

О том, как трудно жить бомжам.

.

Утро понедельника выдалось хмурым. Шел дождь, не сильный, но по-осеннему холодный. На нелавно открывшейся окружной дороге, соединяющей бедный район города-миллионика с богатым тридцатиэтажными высотками было тихо. Часы пробок миновали. По пятиполосному асфальтовому полотну то и дело пробегали дворняжки, ловко виляя облезлыми хвостами и заигрыаая друг с другом. Те, кому на работу уже работали, перебравшись с правого берега огромного водохранилища на левый и наоборот. Те, кто досыпал утром нерабочего понедельника, кутался и дальше одеялом в теплой постели. Светка —Бурбониха отправилась из "Березовой Рощи" в другой район, который называется "Пять звезд". Новый, в нем живет элита. Люди говорят там мусорные баки словно витрины магазинов пестрят почти новыми вещами, выкинутыми хозяивами просто по настроению. Или из-за его отсутствия, вообщем, по какой причине не сказали. "Вроде можно и сапоги примерить, и плащ, если повезет найти, вон, свой—то совсем износился. Еще с девяностых служит."— тихо бормоча себе под нос, медленно переставляла полупарализованные ноги в оборванных тапках, давно состарившаяся алкоголичка. Плащ явно был ей велик. На одном из его рукавов висела грязная холщевая сумка. Водка "подьедала " мышечную массу некогда полного, пышащего здоровьем бабего тела. Грязный материал путался в его худых теперь ногах и по этой причине женщина часто останавливалась, руками расправляла края плаща и переводила дух. Нечесанные, жидкие, седые волосы Светки были аккуратно забраны ярко красной, видавшей виды, пластмассовой заколкой, некогда украшенной птичьими перьями. Теперь перья стали сизым, краска с них осыпалась и остьи тоже кое-где оголили остов пера. От того оно нелепо торчало в заколке больше похоже на лысую стрелу. —Эй, Бурбониха, где кавалера потеряла? —из проезжавших мимо жигулей высунулся участковый милиционер. — Ты куда это направилась без Витька—Пармезана? Не боишься, что как в прошлый раз в другом районе шею намылят? —Я не боюсь, — неуверенно прошамкала беззубым ртом Светка в ответ. Однако, передернула худыми плечами. "Боязно, но не возвращаться же. И сапоги нужны. Скоро заморозки обещают.":—подумала она, зашагав вперед.

***

Витька—Пармезан прозвище свое получил случайно. Из тюрьмы он вышел по УДО. Явился по месту прописки откуда три года назад отправился тянуть свой срок по малолетке за кражу на продовольственном рынке. Когда вернувшись позвонил в дверь родной квартиры, оказалось там живут другие люди. Никто не ответил и в Жилуправлении, как такое стало возможным, что его, собственника могли выписать из ордера и оформить без него договор купли— продажи? Ему сказали: —Витек, не парься, иди в суд! Дело твое правое, отсудишь ты свою квартиру! Только денег у Витька не было, идти ему было некуда, кроме как на овощную базу. —Василич, — просился у мастера взять его на работу, Витька. —Христом тебя прошу, возьми грузчиком. —Ладно, — отмахнулся тот, — только на испытательный срок. Кто тебя знает теперь, работник ты или воришка? Вообщем, за ночь работы расплатился Василич с Витькой килограммом пармезана. Денег на руки не дал. Но нашлись таки хорошие люди на овощебазе. Позвали отметить первый рабочий день, сообразив на троих перваком. Согласились вдолг. Решили потом отдаст. В итоге, очнулся Витька в каком—то подвале. Рядом спала, как при знакомстве оказалось, Светка Бурбониха. Она—то и рассказала, что нашла его в прилично выпившей кампании местных алкашей, да пожалев, привела в свою ночлежку. Витька требовал отдать ему килограмм пармезана. Полез драться. Светка сказала пармезана нет, есть самогон. Так Витька согласился. С тех пор кличка прилипла к нему мертво. А Витька к Светке. Так и стали они поживать вместе в подвальной ночлежке и промышлять на каждый день чем похмелиться, да чем закусить.

Бабье лето

—Дай-ка мне милая, буханочку Дарницкого и городскую булочку! —у хлебного киоска на Иподромной с утра пораньше очередь. Небольшая. Люди стоят за булочками, слойками, сухариками с изюмом, имбирными пряниками, и, конечно же, свежим хлебом с третьего хлебзавода. Можно купить круглый с седьмого, или заварной с первого, но Дарницкий с третьего — это что-то! Вкус специфический! Влюбляет в себя, с первого укуса! Корочки с хлебного кирпичика сьедаются с обеих сторон по дороге домой, как детьми, так и взрослыми. Не устоять!

—Да, уйди ты, не засти! —лезла без очереди местная бомжиха, Светка Бурбониха. —Валюша, дай мне булочку городскую, немогу ждать, трубы горят. — прошамкала она в окошко киоска беззубым ртом, протянув скомканный, грязный и помятый рубль.

Связываться с ней никто не хотел. Из полуоторванного кармана, видавшего виды старого плаща, торчало горлышко от бутылки водки. Она уже была открыта и часть содержимого отпита. Вонь от женщины стояла за версту. Говорят в этом плаще жили самые настоящие клопы. Поэтому местные жители держали в очереди дистанцию.

—Светка, не наглей! Всех покупатеоей мне разгонишь!

—Да не наглею я, говорю же, трубы горят, сил нет терпеть. Это вам хорошо, нет у вас зависимости ни от чего. Встали и пошли за пряниками, а тут спать не можешь, как только рассвет, так гонит тебя, родимая, за бутылкой. Бежишь попрошайничать, аж пятки сверкают, кто б рубль дал. Эх, да ладно, благодарствую, Валюша.

Бомжиха с трудом передвигаясь завернула за угол киоска. Там, невдалеке, на бетонных паребриках, брошенных строителями лет пять назад ждал ее неизменный уже лет пятнадцать кавалер, Витька—Пармезан. Никто не знал откуда они взялись на Ипподроме и когда, но все уже стерпелись с таким соседством. Сколько не пытались их отсюда выжить, ничего не получалось. Милиция вывозила бомжей по спецприемникам, но там долго не держат. Каким-то образом, будучи предупрежленными об облавах, они пропадали на несколько дней, потом появлялись вновь. Видимо, кантавались в соседнем городском районе.

— Интересно, сколько Бурбонихе лет?—забирая сдачу с лотка для мелочи на прилавке киоска спросил интеллигентный мужчина из тридцать первого дома.—Вы не знаете, Валентина? —Почему же не знаю, Дмитрий Николаевич. Знаю как раз таки. Моя свекровь—ее одноклассница. Говорит красивая девка была в школе, потом вскружил ей голову один Жасмин, наркоша местный, иподромовский. Фарцовке вместе занимались, в каталажке за это сидели. Потом жених Светин кони нарезал от передозы, а она стала сильно пить. Так и превратилась барышня из принцессы в зеленую жабку. Спилась. Вся история. —Сколько таких историй , к сожалению, в нашем районе,—включилась в разговор молочница из соседнего киоска. Ее очередь подошла.—Мне Дарницкий, кирпичиком, булочку городскую тоже. Вечером страшно из дома с собакой выйти. Из каждого куста выползают люди, как зомби. Где они только деньги на все это находят! —Так Ипподром всегда таким славился,—язвил местный сантехник, складывая в авоську имбирные пряники.—Еще здесь общаги университетские. Иностранцев полно, вот и извращают нашу молодежь. Все происки империалистов, как говаривал Кауцкий! Вам поговорить не о чем, куры, раскудахтались тут?! —Ох, а вам , мужикам, все не по чем!—вспыхнула Валентина. Очень уж ей не понравилось такое сравнение. Сантехник Иван прижаливал Светку Бурбониху. Его мать была учительницей в старших классах. Она учила Светку и часто говорила, что у нее способности писать стихи. Теперь то все способности пропиты и забыты даже ею самой. Но Иван, проходя мимо бетонных паребриков, украдкой все же сбросил Свете пару имбирных пряников. А та была не гордой. —Вот, Вань, дай Бог тебе здоровья.—громко прокричала она ему во след.—Есть же еще люди на свете.

Дождливая мелодия

Подвал брежневки, так называли в простонародье, девятиэтажку из бетонных блоков был сухим. Квартиры в этих домах получали в семидесятых и служащие, и рабочие заводов, которые в то время работали в три смены. Прошло уже полвека и жильцы сменились. Некоторые из-за георграфии переселения, некоторые унаследовали жилье от сменившегося поколения. Словом рызные люди здесь теперь живут.

Вообще, в подвал как и на крышу дома попасть не легко. Висят железные замки, стоят решетки. Однако, в тридцать первом доме в подвале поселились бомжи. Когда и как никто теперь не скажет. Только ясно, что не бесплатно. Представителем этой честной братии перед ЖЕКом была Светка Бурбониха. Раз в месяц по четвергам она закалывала свою единственную красную заколку в седые волосы, руками разглаживала по-возможности плащ цвета подгнившей вишни, брала пластмассовую, изрядно потрескавшуюся хозяйственную сумку, и с гордой осанкой отправлялась знакомым маршрутом. Если же этого не случалось, а была вдруг заминка в сроках, в ночлежке поднимался шум. Участковый вместе с управдомом, представителем ЖЕК разгоняли всю бомжовскую компанию. Гремели жестяной посудой, кидали тряпки и грозились повесить амбарные замки. Витька-—Пармезан, будучи парализованным мычал невнятно в ответ, пытаясь оправдываться или дать обещания. Светка переводила

Ее понимали. Давали срок принести положенное. Впредь Светка старалась быть пунктуальной.

Но сегодня на улице шел проливной дождь. Погода пахла мокрым листопадом. Дворничиха с утра добросовестно мела коричневую листву и чертыхалась, загружая ее подкидной лопатой в тележку. Кто как работает, а дворники по-старинке лопатой. Потом зарядил дождь. И дворники попрятались кто куда.

Светка лежала тихо под тряпьем. Она болела. Витька-Пармезан с пяти утра промышлял на Ипподроме пытаясь раздобыть, чем похмелиться. Светка всю ночь стонала, даже кричала от болей в животе.

—Витек, ты подальше от моего киоска стань, уж очень воняешь! — просила продавшица Валентина. —Че это ты один сегодня? Где подруга—то твоя?

—Мм... Три рубля!

—Три, да, три, да я не понимаю, что они обозначают.

—Мм... Мммм... —Витек сильно замахал грязными руками.

—На, вот, булочку городскую, отнеси Светке, позавтракаете хоть. Не все ж пить водку эту окаянную

Витка вдруг заплакал. Он звал Валентину за собой.

—Ты же знаешь, я не могу от киоска уходить.

—Ммм.ммм ...

Витька направился в сторону ночлежки, широко раставляя несгибающиеся после болезни ноги. Видно было как он торопится всем телом. Его походка напоминала железного дровосека из известной сказки.

—Где—то у вас кран на теплотрассе подтекает, —определила сразу Валентина, спускаясь в подвал, —надо Ивану сказать, чтоб проверил. А то как на джазовом концерте, мелодия дождя играет. Кап-кап-кап. Весело прям у вас. Витек, ты же знаешь нашего сантехника?

—Ммм... Три рубля...

—Понятно. А может, вы сами его ослабляете? Наверное, воду как из водопровода набираете? Тогда вам к Ивану нельзя. Он еще и шею намылит за это..

Груда старого тряпья в углу пошевелилась. Это была Светка.

Валентина зажала нос рукой. Вонь стояла жуткая. Цвет лица у Бурбонихи был мертвецки бледным. Другой рукой женщина приподняла край одеяла. Светка лежала в луже крови.

—Витька, нало скорую! Я щас!—крикнула продавщица и кинулась прочь из подвала.

Страх неизвестности

Приемное отделение первой областной больницы было огромным. Входная группа дверей здесь разлелена на две секции. Через один корридор ввозили поступающих пациентов, через другой вывозили пустые железные носилки, выходили из здания больницы сопровождающие, и то и дело сновали медицинские работники.

Ресепшен в приемном был круглым, на шесть окон. Все под оргстеклом. Место медработника было оборудовано микрофоном. В приемном стоял гул разговоров. Одновременно могли здесь принимать шесть пациентов. Бригада Скорой, предварительно в дороге подготовив документы, как поавило управлялась за пять минут. Здесь же размещались шесть железных тележек с пациентами. Риск заражения ОРВИ и другими вирусами именно в этом помещении был высок, но расчет был на скорость по времени оформления поступающих больных..

—Послушайте, что нам теперь делать? —возмушался фельдшер в синем комбинезоне, —вы уже третья больница, которая отказывает нам. Так не пойдёт. Мы не можем возить ее в своей машине целый день, пока она Богу душу не отдаст. А вы не можете нам отказать, вы лежурная больница по городу.

—Показания у нее какие?

— Пульс нитевидный, давление 90/60

—Так это же бомж!

— Так бомж тоже человек!

— Понятно, но без дезинфекции не могу принять.

— Вызови бригаду дезинфекторов.

—Нет у нас теперь, сократили

—Кто то же выполняет эти работы?!

—Санитары.

—Так вызови санитаров.

—Они на мойке по карантину кори в одном из спецприемников.

—Мы ее уже возим два часа. Хорошо, если это апоплексия, а если миома рванула? Помрет.

—Сколько ей лет? Прописка есть? Паспорт. —Какая прописка, ты еще страховой полюс спроси. В подвале ее нашли полумертвую. Лет пятдесят. —Да, не повезло бомжихе. Сейчас вызову гениколога. —Сразу зови анестезиолога. —Давай уже, учить он меня будет!—Почти выхватила из рук фельдшера сопроводительный лист. —Светка Бурбониха? Иподромная, тридцать один? И все? Как оформлять то? —Что шумим? —у зашитного стекла за спиной медсестры —оформителя появился высокий статный доктор с фонендоскопом на груди.. Из—под медицинской маски пробивалась густая черная борода. Глаза выдавали хроническую усталость, но светились по—доброму. —Что за шум, а драки нет? Приветствую вас коллега, — обратился он в первую очередь к фельдшеру. —Да, как всегда разговор не в пользу бедных. Бомжа мы привезли по жизненно важным показаниям. Не берет никто. —Так уж никто? —ухмыльнулся хирург. —А мы возьмем, правда Леночка? — повернулся он лицом к медсестре.— Оформляй и наверх. Вызывай санитаров. Чтобы за полчаса пациентка была готова. —Не сделают за полчаса, Сергей Витальевич, дезинфекция по протоколу... —А ты без протокола сделай! —Как это? —Вот я бы на тебе с удовольствием бы показал, раздел бы в миг и обработал пеной как в хамаме. Что мне учить что ли санитаров как работать? Операционная булет готова через тридцать минут! Попробуй только опоздать. Бегом!

Светка слышала все. Глядя в серый потолок она думала только об одном: "Как хочется жить. Как хочется спать. Как хочется есть. Хоть маленький кусочек имбирного пряника бы откусить спрятанного от Витька на прошлой неделе. Он, засохший, болтается в кармане плаща." ——Что думаешь? —спросил подошеллего анестезиолога и стал рядом с носилками доктор с фонендоскопом. Взял Светкину руку, нащупал пульс. —Думаю как расчитать наркоз.—задумчиво произнес тот. —барышня у нас проспиртованная как видно. Что попало не возьмет. Надо помараковать. Пусть готовят, главное, не опоздать. Никто не посчитает теперь с какого времени она кровит. Светка хотела сказать, что все произошло в полдень. Потом была жутко длинная ночь. Всю ночь шел проливной дождь и было холодно. Потом она ничего не помнит. Провал. Хотела сказать, но не могла произнести ни звука. Язык пересох. Стал большим и шершавым. Глаза закатились, а из груди раздался сдавленный стон.

Возрождение надежды

Давай, Виталич, слелаем пробу пера, так сказать. —Анастезиолог крутил ручкой у рта. — Говоришь сначала чистка, потом на следующие сутки второй этап по радикальной гистероктомии?

—Совершенно верно. Сегодня кровотечение остановим, потом дальше пойдем. как у нее по сердцу?

—На удивление. Знаешь, бабы, они живучие.

Сергей Витальевич силой сдавил карандаш в руке. Тот от нажатия хрустнул.

— Прости, Сереж, ляпнул. Язык мой враг мой. Не подумал.

—Ладно, брось извиняться. Никто не виноват, что моя жена ушла в в свои тридцать пять от саркомы. В остальном ты прав. У них порог выживаемости выше. Пошел мыться. Ты Через сколько будешь готов?

—Через десять минут.

***

Светка разговор слышала отчетливо, так же как и все, о чем говорили санитарки в санпоопускнике. Явившись в белых скафандрах, штаны которых заправлены в высокие резиновые сапоги, с резиновыми перчатками по локоть, им не хватало только лунохода. Смех да и только. Если бы не рези внизу живота, Светка смеялась бы от души.

—Давай, раздеваться.— начала одна из лунатиков снимать рваные тапки с ног. Она открыла большой мусорный мешок и приготовилась скидывать туда все Светкины шмотки.

—Что будем делать с ее волосами?

—Проверь на предмет педикулёза и ничего не надо делать, если нет ничего.

—Брить не будем?

—Не дамся,—простонала Светка.

— И откуда голос прорезался!— прогудел белый скафандр.—Вот кто— то будет у тебя спрашивать.

—Убегу.

—Далеко ли? Из операционной еще никто не убегал. Приготовься. Лежать долго будешь.

Светка представила как Витька—Пармезан будет без нее один. Голодный. Кто о нем позаботится. Ей стало его жалко. И себя тоже. Хотя говорили, что в больнице хорошо кормят, только водки нет. Хоть бы знать что будет?

***

После операции Светку вывезли в коридор. На посту у медсестры стоял гам от пациентов женских палат. Кто мог ходить вышли на протест.

—Послушайте, женщины, вы тут не командуйте, —отбивалась постовая сестра. — Где определили там и будет лежать.

—Что же это значит, мы будем подвергать себя опасности? Мало того, что сами еле-еле, так ещё и клопов нам хотите подогнать? Не быть этому!

—Каких клопов, вон, посмотрите, ее из операционной вывезли. Там все стерильно. Так! Не мешайте работать.

—Не пущу. —Перегородила путь в двери палаты дородная баба в велюровом халате —Я не буду с бомжихой в одной палате лежать

—Серней Виталич, —взмолилась к проходящему мимо хирургу медсестра, —что же прикажете с ними делать?

—А что делать? Надо выписывать всех несогласных. Вы, Елизавета Петровна у нас четвертый день после операции, дренаж сняли—все остальное дома.

—Почему? Вы же говорили еще три дня? Еще посмотрим анализы и все такое?

—Говорил, но вы ведь не согласны принимать больничный режим? Здесь общественное место, предполагает режим общежития, вы с этим не согласны. Значит, пора ломой. Завозите пациентку, — подтолкпул он тележку с Светкой Бурбонихой к двери.

Светка чувствовала за себя гордость. Впервые за много лет она ощущала себя человеком. Ее везли на транспорте, одну, ну и пусть, что это тележка. Переложили на кровать, в чистую постель, , ну и пусть, что это больничная железная койка, с провисшей сеткой. Ну и пусть, что это на время, ну и пусть, что можно умереть. Да в таком сервисе, Светка была согласна на все. Она уже и забыла, как это быть человеком. В последнее время ее пинали, отбирали еду, а если ее давали, то кидали на пол, как собаке. Даже звали ее кличкой Бурбониха, а не по имени Светка.

Даже местные бомжи, кто помоложе не упускали случая пнуть ее костылем или палкой просто так, для смеха. «Эх, хоть бы день этот подольше не кончался,»—подумала она и, отвернувшись к стенке на теперь уже законно отведенном ей месте в палате, крепко заснула.

Сон и сновидение

Светка Бурбониха первый раз была в операционной. Все как в кино. Белым-бело. Очень много света. Топчан, или операционный стол, куда она еле взобралась был жестким, словно деревянным. Три врача, две медсестры.

—Приятно познакомиться! —нелепо пошутила Светка.

Бригада, от которой зависит будет она жить дальше или нет. Они, наверное, улыбнулись в ответ, но из—под масок, закрывающих добрую половину лица этого было не увидеть. Включили лампы в операционной . Они называются операционными светильниками. Бестеневые лампы создают яркое, равномерное и направленное освещение без теней. Все, что необходимо для точной работы хирурга. Стало холодно. А Светке страшно.

— Сейчас вы заснете,— сказала, близко наклонившись к Светке медсестра с большими карими глазами. В ее руках была пластмассовая маска, внутри которой струились, похожие на вату маленькие облачка какого-то газа. Медсестра держала маску над Светкиным лицом и это последнее, что видела она отключаясь.

Все остальное было похоже на сон. В жизни Светка сны видела, конечно, в прошлом. Потом она стала Бурбонихой и сны пропали. Может это было связано с тем, что явная часть суток, когда пивная братия бодрствовала и похмелялась до состояния-забвения, проходила как в тумане, а может состояние каматоза для мозга было настолько привычным, что мозг отдыхал и днем, и ночью.

В этом сне Светке привиделось, что она работает в отделении гинекологии старшей медсестрой.

Должность эту получить не так то просто. Блат нужен в верхах. Светка одета по последней моде, подстрижена и с маникюром цвета алого пурпура, с макияжем и, самое главное, при улыбке из тридцати трех зубов с высоко поднятой головой при прическе сесон в восемь утра в понедельник открыла собственным ключом свой рабочий кабинет с табличкой "старшая медицинская сестра С.П. Бурбонова".

Походкой " с ветром" она прошла к окну и открыла окно.

—Светлана Петровна, —тихо постучала в дверь процедурная сестра, — кто в аптеку поедет? Физраствор кончился. Я одна, И кровь брать, и капельницы ставить. Я как белка в колесе кружусь!

—Ладно, белка, —надменно повернулась к ней старшая, — в урологии займи десяток флаконов.

Сейчас постовая поедет, распоряжусь.

— Вот и хорошо. Вот и договорились. —обрадовавшись упорхнула та из кабинета.

Светлана Петровна смахнула челку с глаз, посмотрела календарь.

"Дел невпроворот. Сверить графики отпусков у сестринского персонала, графики медицинских комиссий у всех работников отделения и их медкнижки, утвердить смету ремонтных работ в платных палатах, подписать у заведующей все и графики дежурств заодно. Работы море.

А ещё, вечером идем с мужем в ресторан. У него день рождения. Столик на двоих. Виктор у меня не пьет. Подшит. Гостей не будет. Не многие одобряют наш брак с разницей в тридцать лет. Мои дети его не принимают. Старые друзья хихикают за моей спиной. Новыми не обзавелись. Короче, нам и вдвоем хорошо."

Светлана Петровна повертела в руках семейное фото и протерев, поставила на рабочий стол.

—Светлана Петровна, —сестра-хозяйка постучавшись, внесла большой тюк нового постельного белья.—Выбирать будете?

—Николаевна, что значит будете? Говорила же тебе, все с вышивкой в сторону. Сколько раз можно повторять?

—Сколько раз, сколько раз, спросить что ли нельзя.

Светлана Петровна закрыла за ней дверь на ключ. Сегодня в ресторан надо одеться во все новое. Буду молодого мужа удивлять. Пусть и гражданского. Может женится еще всем врагам назло. А враги мне уже всю плеш проели своими предположениями. Мол, если женится, то из—за квартиры. Сам то, видите ли, гол как сокол. Из деревни. Да, хоть и так. Я не против. Только бы женился. Короче, комплект Меловицы на вечер куплю. Если мой размер."

—Светлана, Светлана просыпаемся, ну же, вы слышите меня?

—Слышу.

—Видите меня?

—Вижу. А чем так пахнет?

—Лекарством.

—От меня?

—Да.

— Неприятно.

—Понятно, не спиртовой запах,—засмеялся кто-то, —это йод. Все. Теперь в палату. Досматривать сны.

—Куда ее?

—В палату номер шесть.

"Не хорошая цифра по Чехову":— подумала Бурбониха и отключилась в глубокий сон.

Забота о себе

Пять утра.

В палате сереет рассвет. Две кровати. Один стул за столом. Скорее его подобием. Здание больницы столетнего возраста. Из-за узости комнаты с выступом плотник самодельно соорудил конструкцию, отвечающую требованиям использования. Поставить посуду, наполненную едой можно, но не облакачиваться и тем более не садиться. Не выдержит.

Пишу предсмертную записку. Пишу уже два часа. На всякий случай. Ничего в голову не лезет. Все выходит банально. Банально не хочу. Сегодня в девять у меня операция. Доктор говорит в среднем она длится пять часов. Однако, как пойдет. Ночь была бессонной. Не плачу. Надеюсь. На что? На случай? Просто надеюсь на положительный исход. Записка оказалась короткой. Я спрятала ее в карман халата. Все. Зовут...

***

—Ответьте мне, сколько вы видите пальцев перед собой? — услышала я громкий голос. —Вы видите мои пальцы? — хирург спрашивал настойчиво.

—Вижу, —казалось громко ответила я, но фраза повисла в воздухе словно сдутый воздушный шарик и прозвучала тихим шопотом.

—Вот и ладненько, везем в палату интенсивной терапии.— Я вроде получила путевку в санаторий.

Железная каталка увозила мое измученное тело в конец коридора. Я думала: "Только бы санитарочка удержала. Я видела накануне, как не удержала и пациент ударился головой об отопительную батарею." Уже темно. Тоскливо. Хочется рыдать. —Эта палата, где нельзя разводить лягушек! —пошутила санитарочка, убирая утку.—Подумаешь, выглядит как мертвец. Это сегодня, а завтра от румянца спасения не будет. Все относительно.

Дверь в палату открылась. На пороге появился крепкий мужчина. Это был муж моей соседки слева. Они только поженились.

Санитарочка приветливо уступила ему дорогу. Но тот сделал шаг назад и стремительно направился к выходу. Едва державшийся на одном плече белый халат надулся парашютом и незамедлительно слетел.

Санитарочка быстро подобрала халат, прикрыла дверь в коридор и торжественно обьявила:—Дамы! Душ!

Моя соседка слева тихо плакала. Ни у кого не нашлось слов утешения. Да и что тут скажешь?

Через десять часов опять в палате серел рассвет. Доктор принес мой халат с запиской.

—Не понадобилась!—прощупав пульс, шепнул мне нагнувшись. От него пахло пеной для бритья.—Дядя Ваня!? —позвал он. —Дядя Ваня? —Я здесь, —откликнулась женщина в белом халате. На вид ей было лет девяносто. —Дядя Ваня, особый случай. Пожалуйста, обрати внимание. Обработай как нужно. —Сделаю, —раскладывая на моей кровати лотки с пинцетами, асептиками, зеленкой, йодом и бинтами, старушка ловко работала сморщенными, но сильными руками. —А почему дядя Ваня?—все же поинтересовалась я. — Это же мужское имя? —Я на фронт девчонкой совсем попала, санитарочкой, стало быть. Под первой бомбежкой испугалась, бегала за военврачом нашей медсанчасти и звала его дядя Ваня, а не Иван Васильевич. Вот и прилипло ко мне это прозвище. Так меня звали и в должности хирурга потом, а теперь вот в должности перевязочной медсестры. Сама понимаю, что теперь я, вроде, профессионального раритета в хирургии. От этого разговора на душе стало теплее. Через четыре дня меня выписали. Дядя Ваня сделала мне подробный инструктаж, как делать перевязки дома. Пообещала не умереть до следующей встречи. Мы пошли по длинному коридору. Я обернулась и увидела дядю Ваню, украдко меня перекрестившую вслед. По пути домой машину сильно трясло. Или мне так показалось на свежие операционные швы. У подъезда соседка озабоченно сообщила, что лифт не работает. —Ничего,— улыбнулась я. —мне на первом этаже. Наверное, не знает, что я бомжиха-—Светка Бурбониха. Так закончились приключения моего измученного тела. Что- то подсказывает мне, что не последние.

Воспоминания

Романтика чувств

—Мы с тобой как те, две подруги под окном

пряли поздно вечерком...

—Специально перефразируешь? Ты ж отличница? —насупилась я, зная что Ленка всегда была против моих отношений с Женькой. А он с третьего класса носил мне портфель и на восьмое марта дарил большой букет тюльпанов.

—Свет, не ходи сегодня туда—подруга крепко обняла меня за плечи, —прошу тебя. Не ровня он тебе. Пойдешь на проводы значит дашь обещание ждать. А мы поступать в институт будем, вдруг кто-то понравится? У тебя же атестат на пять, а Женька всегда в троичниках ходил.

—И что?

—Да то, что недалекий он. Его ничего кроме уличных драк не интересует. Вот скажи, какие у него мечты? Что он в жизни хочет? Ты—быть учительницей, а он? Механиком? И как ты будешь жить с механиком? Всегда вонючий маслом, разговоры только про машины, да еще и с матом.

—Женька не ругается.

—Это при тебе.

—Хватит...

—Нечего хватать, мама говорит не пара он тебе.

—Пусть таоя мама за твоим папой смотрит, а то он тоже у вас не святой, оказывается. Волочится за кассиршей. Нет?

Ленка побледнела, стиснула кулаки и выбежала из комнаты. В дверях она столкнулась с Женькой.

—Что так жарко поговорили? Куда это она?

—Так, неважно.

—На проводы, я понимаю, не пойдет?

—Нет.—Обувая туфли на высоком каблуке в цвет платья, ответила я. "Эх, не время сейчас на выяснения отношений, — подумалось, —но горько как-то после разговора".

Проводы прошли на ура. Были все одноклассники, кроме Ленки, многие из родителей. Это были первые проводы в армию в нашем классе. Были учителя. Вообщем, классика жанра. Алкоголь был, но пьянства не было. В семь утра все собрались у военкомата. Пошел дождь. Кто-то из провожающих всхлипывал. Кто-то их одергивал, мол, не война же. Чего мокроту разводить?

Мои туфли-лодочки сморщились от дождя, ноги озябли, я тряслась мелкой дрожью, то ли от нервов, то ли от холода. Лицо моего родного Женьки в автобусном окне было не веселым. Он подмигнул мне, как обычно, дескать, до скорой встречи.

Не знала тогда я, что именно этот день станет последним в нашей с Женькой романтической любви.

Поступать я поехала в тот город, где квартировалась часть, в которой служил Женька. А попал он в милицейский батальон. Лето пролетело в заботах. Я была абитуриентом, успешно сдала вступительные экзамены и стала студенткой. Я многому научилась. Денег было мало. Я строго планировала расходы на каждый день, проезд и покупку канцтоваров. Все равно не хватало. Надо было искать подработку. Своими проблемаии я, поделилась с Женькой, когда принесла ему на КПП в очередной раз его любимые пирожки с яблоками. Это можно было два раза в месяц. Разговаривать особо мы не могли, так перекинуться парой слов. Женька вел себя необычно. Был хмурым, не шутил и не подбадривал. Казалось, я его раздражаю. Через два дня в институте возле аудитории меня ждала его тетя. —Будешь у меня жить. Комнату снимать. Плата обычная. Домашняя уборка, приготовление обеда...Ужин на мне. Будешь мне помогать в секретарском деле? Я была на седьмом небе! Помогать печатать тексты известной в области журналистке? Да, я и мечтать не могла! Учеба в институте на первом курсе была напряжённой. Дни летели. Наступила осень, за ней зима. В предпраздничной суете я не заметила, как пропустила оба раза отнести пирожки на КПП. —Нинель Антоновна, вы не знаете, вам Женька не звонил, как у него дела? Вечером мы с ней обсуждали прошедший день и планировали дела на завтра. —Нет. У них какие-то учения были. Его в механики взяли. Руки у него золотые, как у отца. А что, давно не писал? —Давно. —А ты, давно пирожки носила? —Давно. Забыла. В тот вечер было не до разговоров. Читать не хотелось. Телевизор вещал фоном. Я села писать письмо Ленке. Она в институт не поступила и поехала в Калугу, подала документы в техникум. Долгое время из-за обиды она мне не отвечала на письма. Потом ответила. Ей тоже было не сладко. Вдали от дома всем трудно. Мы старались подбадривать друг друга добрыми словами. Уже за полночь закончила я ей душевное послание как прозвенел звонок на входной двери. Я слышала Нинель прошаркала стоптанными тапочками по полу в коридоре и посмотрела в глазок. —Жека!? —удивилась она, —Ты? —Я Нинель, познакомься, это Артем. —Очень поиятно, Артем, Нинель Антоновна. —Мы не надолго, поесть и искупаться. Мы на патруле на проспекте. Повезло, что твой адрес. А Светка спит? —Нет, не сплю. —закутавшись в длинный халат, я стала напротив двери. Мне навстречу шагнул незнакомый мне коренастый солдат и представился сам. —Артем! —прошу любить и жаловать! Удивительно, Жека не пошевелился. Из вежливости я подала свою руку в протянутую жаркую ладонь знакомца, а он задержал ее дальше норм приличия. В конце концов пришлось отдернуть руку. Минута знакомства затянулась. Артем по-хозяйски подхватил меня под локоть и направился на кухню. Нинель он сказал, что она может отдыхать. Вообщем, вел себя как директор. —Мы сами сообразим что-нибудь поесть, правда Светик? —выдохнул он мне в лицо. —Иди ты первый, купайся, я потом, — прозвучало в сторону Женьки как приказ. Когда дверь в ванную закрылась нахал крепко притянул меня за талию. —Вот слушай, сейчас твой Женька сделает воду по-громче, чтобы тебя не смущать. Мы с ним так договорились. Я в части "дед", скоро на дембель, а он, "салага", должен мне. Что скажу, то и сделает. Скажу воду по—громче, значит по—громче. Я растерялась. Мерзкая рука коротышки шарила по моей груди. Колень его правой ноги уперла меня к к подоконнику , а левая рука ограничивала в движении, ухватив правую мою руку и завернув ее за спину. Я выставила левую руку локтем обидчику в грудь. Больше ничего не могла придумать. Мой мозг лихарадочно искал выход. Вечером я катала пельмени. Деревянную скалку не убрала в шкаф. Она лежала на подоконнике и я нащупала ее пальцами. —Хорошо, —прошептала я Артему. —И как ты собираешься в таком напряжении? Не буду я упираться. —Точно? —Ну, если ты обо всем договорился с Жекой, что поделать... Обидчик ослабил хватку и я внезапно ударила его скалкой в ухо. Я знала, что удар в ухо лишает сил. Он дико завыл. Увернувшись, я убежала к себе в комнату и повернула ключ. Когда пробегала мимо ванной, услышала как вода из крана полилась сильнее. Сердце отказывалось принимать, ум говорил все так, похоже, и было договорено. *** Через год мне от Нинель Антоновна, пришлось сьехать. Она умерла. Женьку я больше не видела. Собираясь на похороны я одела свои лучшие туфли . Они были не под цвет платья, но Нинель всегда говорила, что бы я не оглядывалась на людей, что они скажут. В этих туфлях я провожала Женьку в армию, решила проводить в последний путь свою наставницу и очень дорогого мне человека. Нинель так и не узнала, почему мы с ее племянником расстались. Она была принципиальным человеком. Ей было бы трудно все принять как есть. На кладбище Женька приехал не один. С женой. У нее были такие же туфли, как на мне. И была она бывшей женой Артема. Женька отбил ее у коротышки, так отомстил за непристойность по отношению ко мне. Только меня уже это не касалось. На том кладбище я окончательно похоронила свою романтическую первую любовь. А туфли? Они оказались по пришествию домой в мусорном ведре.

—

Рутина заела

Ночлежка за неделю Светкиного отсутствия превратилась, в источающую смрад, помойку. На журнальном столике места не было от грязной посуды. Консервные банки, пластмассовые стаканы из под сметаны, обгрызанные кости, куски засохших булок...Словом, рутина заела. На кушетке у стены лежал Витек. Его худосочное тело больше напоминало высушенную мумию. Всклокоченные, давно немытые и нечесаные волосы местами торчали как у ирокеза, местами залипли от жвачки. "Как и где он ее вечно цепляет?"—подумала Светка, и осторожно, чтобы не разбудить, вырезала спутанных клок волос. Ножницы были ржавыми. Не хотели работать. Светка обрезки бросила тут же, на пол, под ноги.

Беззубый рот Витьки—Пармезана был открыт и источал клубы храпа, словно едущий паравоз пар и дым. Ширинка замызганных штанов была не застегнута. У той же кушетки на полу стояла лужа ночных туалетных похождений.

Вся мебель здесь была с местной мусорки. Светка, поддерживая живот рукой, осторожно стала сметать огрызком веника, мусор.

—Ммм.. Ыыыы... Пять рублей! — послышалось у нее за спиной.

—Пришла,—ответила Светка Бурбониха, —операцию сделали. Вырезали все. Сказали перевязки дома делать. Вот зеленку дали, бинты.

—Ммм... Пять... Где?

— Одежда? Плащ? Выбросили все, заразная говорят. Жалко и мне. Имбирный пряник не дали сьесть. Говорят у бомжей есть только одна возможность помыться. В морге. Да нет. Еще перед операцией. Хотя хирург там человек! Санитарки мыть не хотели.

—Ммм... Мм..

— Не. Там только ночную рубашку дали, и то рваную. А пальто медсестра пожертвовала, когда выписывали. И одежду. Все чистое. Красивое. Даже зеркало в карман положили. Сказали, возвращайся к нормальной жизни. Умывайся каждый день, зубы чисть, раздевайся, когда ложишься спать.

—Ммм... Когда?

—Никогда!—вспыхнула Светка,—нельзя мне теперь. Тебе бы только одно. Вот хмырь, какие шпили—вили? Операция была, говорю, вырезали все и похоронили!

Витька—Пармезан сел на край кушетки, протянул руку за стаканам и поднял его вверх, как бы произнося тост за упокой похороненных женских органов.

Он посмотрел на Светку затуманненным взглядом. Говорят даже при мужском бессильи мозги отрабатывают сильные желания.

В стакане мутнелось немного жидкости. Будучи честным, он жестом предложил отлить из своего стакана в стакан, приготовленный Светке.

Ей так захотелось выпить! А еще больше заплакать. Она вспомнила слова хирурга, который пришёл к ней поговорить перед выпиской.

—Послушай, все проходит. Пройдет и это. Тебе надо понять, если не изменить твое положение погибнешь. В нормальных условиях после такой операции выжить непросто, а в тех, где живешь ты за твою жизнь гроша ломаного никто не даст. У тебя ведь есть дом? Есть родственники. Вернись. Ты прописана там.

— Боюсь. Не примут. Муж сестры побьет.

—А в ночлежке не бьют тебя? Не насилуют? Туда не боишься?

—Там привычно. Там бьют, потом жалеют, по своему.

—Запомни, человек делает жизнь счастливой, а не жизнь делает человека несчастным. Смотри сама, как дальше: жить или не жить.

Светка села рядом с Витькой.

" У него ведь тоже где-то родственники есть. Говорят отец второй раз женился, а Витьку по малолетке засадил и выписал из квартиры. Тот когда вернутся, отец умер, а вторая жена не признала Витьку наследником. Отправился он жить в подвал. Потом опять тюрьма. Потом история умалчивает, что с ним было. Известно только, что тутошный бомж Колька—Батон, из местных авторитетов, принял его на Ипподроме. Уже паралезованного. А Кольке перечить никто не смел.

Светка взяла стакан. Подумала немного и накатила. Жидкость согревающе расползлась по пищеводу и затуманила мозг. Через минуту Светка покоилась на худосочном плече Пармезана. Много ли надо ослабленному операцией телу бомжихи?