Тёмные истории

Собака

Я была долгожданным, довольно поздним ребёнком даже по меркам современного среднего класса, представители которого сначала планировали обзавестись престижной работой, хорошей квартирой и автомобилем бизнес-класса. Дети в этой системе координат всегда оказывались в самой долгосрочной перспективе. Поэтому мои детство с отрочеством были омрачены самой настоящей неволей, которую только могли создать любящие до безумия родители для своего единственного дорогого чада. Мне было запрещено многое. Ходить одной в школу лет до десяти — только непременно за ручку с одним из родителей. Хотя чаще их драгоценный груз перевозился на заднем сиденье автомобиля. Есть продукты, якобы угрожающие моему здоровью, в число которых входили чипсы, сухарики, шоколад и кока-кола. Смотреть фильмы с сомнительными сюжетами, где присутствовал хоть малейший намёк на неприличности.

Естественным табу было гулять во дворе с другими ребятишками, а также смотреть телевизор на расстоянии ближе четырёх метров. В детстве эта несвобода не приносила, в сущности, никаких огорчений и расстройств, однако по достижении подросткового возраста выросла в целый букет уродливых комплексов, застивших белый свет и мешавших жить нормальной, полноценной жизнью сопливой школоты. И только летом, во время каникул, эта бетонная стена давала трещину, через которую моё тщедушное тельце робко выглядывало в большой мир.

Родители мои всегда были помешаны на экстремальном туризме, сплавах, горных лыжах и ещё чёрт знает каком экстриме, предназначенном исключительно для того, чтобы быстро и модно свернуть себе шею под запись видео на экшн-камерах. Надо сказать, что это были очень дорогие и затратные по свободному времени и финансам развлечения, довольно широко распространённые в среде руководителей среднего звена, отупевших от нудного просиживания в кабинетах и ежедневных склок и свар. Эти люди, идущие друг другу по головам в надежде сделать карьеру, всегда спешили пощекотать свои закиснувшие нервы и попутно сломать что-нибудь из костей в дикой глуши.

В достаточно юном возрасте я узнала, что на меня заботливо составлено завещание, переводящее наше движимое и недвижимое имущество в мою пользу в случае форс-мажора с родителями. Данный факт являлся ещё одним пунктиком, вгонявшим меня в неуверенность и тоску. Каждый раз, когда я слышала во дворе звук заводимого двигателя и чуть позже шелест шин нашего автомобиля, уносящем кормильцев покорять дикие таёжные просторы и горы, я представляла, как назад они приезжают на другой машине и в белых саванах. Я научилась жить с постоянной тоской в сердце и печалью в глазах.

Однако ж в этих отлучках, происходивших в основном летом, была и некоторая приятная сторона — на время отсутствия родителей меня сплавляли в деревню к бабушке, и, получив кое-какую свободу, я принималась во все тяжкие компенсировать отсутствие оной в обычное время. Бегать босиком по траве — всегда! Не спать всю ночь — да! Ковыряться в телефоне сутками — конечно!

Бабушка, постоянно пропадающая в огороде, пафоса и интеллигентности родителей не боящаяся, а скорее даже презирающая их городские повадки и кроющая отборными деревенскими матами через слово, мне кажется, испытывала даже какое-то удовольствие в желании вырвать меня из родительской опёки. «Чё ей будет?» — неизменно отвечала она на все робкие родительские напутствия продолжить моё рабство в их отсутствие.

Я быстро обросла подружками из соседских детей, частью дачников, а частью местных деревенских. Ох, этот пленительно-томящий налёт взрослости, когда с замиранием сердца идёшь в местный дачный ларёк на автобусной остановке, протягиваешь в его тёмную глубину смятую и горячую от ладошки сотенную купюру и тонким, на грани фальцета голоском просишь пачку длинных дамских сигарет в розовой плёнке... Ах, эта долгожданная свобода с привкусом табака, ментола и клубники, это купание в холодной мелкой и быстрой реке, потом долгое валяние на животе сверху растянутого покрывала, тупые селфи в купальниках с оттопыренными губами и вытаращенными глазами.

Был обычный летний день, довольно жаркий и безветренный. Мы с подружкой, как обычно, пропадали на реке, не занимаясь ничем: купались, осторожно курили, оглядываясь по сторонам, фотографировались, ползали по интернету и шёпотом матерились, изображая прожжённых крутышек. Река была довольно мелкая, но относительно широкая и быстрая — по середине упругим жгутом свивались быстрые плотные струи. Ни один человек или животное в здравом уме не решились бы штурмовать эту водную преграду, сильное течение мгновенно сваливало с ног и уносило вниз, в светлую даль.

Неожиданно справа от нашего лежбища раздался шорох. Одновременно вздрогнув, мы повернули головы и увидели огромную чёрную собаку. На нас она не обратила ни малейшего внимания, вышла из кустов, подошла к воде и стала жадно пить, шумно лакая воду. Её широкие иссиня-чёрные бока ходили ходуном от тяжёлого дыхания, похоже, собака бежала и бежала долго.

Напившись, животное встало у воды и пристально посмотрело на противоположный берег, прямиком в густые тальники, скрученные жестоким половодьем. Так продолжалось минуты три. Казалось, собака видит что-то, доступное только её взору. Какую-то непостижимую цель, нам неведомую.

Неожиданно собака с шумом бросилась прямо в быстрые холодные воды реки, окатив нас с подругой водопадом брызг, и быстро поплыла. Сильное течение на стремнине сносило собаку, но она с упрямой настойчивостью гребла вперёд, продвигаясь всё ближе к кустам на том берегу. Мы с нескрываемой тревогой следили за животным и облегчённо вздохнули, когда собака вылезла из воды метрах в ста ниже по течению, отряхнулась и скрылась в зарослях, при этом неизменно придерживаясь выбранного направления.

Куда бежала эта собака в большой спешке, осталось неведомым навсегда... Загадкой... Чудесной тайной природы и бытия, которая будет сопровождать меня всю жизнь. Как ни пафосно это звучит и в какой-то мере глупо, но эта собака позже стала для меня примером того, как надо идти вперёд, несмотря ни на что, ни на какие обстоятельства, следовать только одному направлению, которое выбираешь ты и только ты...

Секретик

Пожалуй, что у каждого из нас есть маленький секретик. Этакий скелет, висящий в шкафчике до тех пор, пока покорная и услужливая память не напомнит о нём в самый неподходящий момент, заставляя бешено биться сердце и перехватывать дыхание от вселенской печали и тягостных воспоминаний...

Есть такой секретик и у меня, хотя, казалось бы, какие тайны и ужасы могут быть у домашней закомплексованной девочки, погружённой в учёбу, спорт и родительские поучения.

Летняя свобода закончилась довольно печально для меня. Нет, не подумайте — это не была зависимость в прямом смысле слова. Я могла долго не курить. Но всё-таки иногда желание втянуть ароматный дым становилось просто невыносимым. Это был своего рода экскурс в память, скачок назад, в лето тепла, свободы и напускной взрослости, который становился тем необходимее, чем более жёстким казался прессинг учёбы, родительского контроля и неумолимо укорачивающегося зимнего дня. Дурацкий, ненадёжный и короткий способ вырваться из ада рутины и обыденности...

Новогодние праздники вовсю гремели разноцветными салютами и разгульным весельем. Не весела была лишь я... Но на этот раз мне повезло — чинно и спокойно встретив Новый год в лучших российских традициях, по-домашнему, всей семьёй, родители решили продолжить веселье в загородном доме у друзей. Формат вечеринки никак не предусматривал присутствие девочки-подростка на этом празднике жизни, который устраивали взрослые люди исключительно для взрослых людей. Современных, обеспеченных и не имеющих комплексов.

Тем лучше для меня... На пару дней неожиданно я оказалась предоставлена самой себе, и это было действительно здорово. Свобода нежданно-негаданно вернулась ко мне посреди холодных зимних дней. Запас продовольствия в холодильнике позволял жить несколько дней, интернет исправно выдавал сотню гигабит в секунду, а пачка приобретённых заранее сигарет обещала хорошее настроение. Намечался рай.

Однако ж существовала одна небольшая, но на самом деле оказавшаяся неразрешимой проблема. Дома курить было совершенно невозможно. Я до смерти боялась, что родители неожиданно вернутся и застанут хоть небольшой, но всё-таки запашок дыма в квартире. Это был бы скандал и крах моей тайны, моего скелетика в шкафу. Я боялась даже не крика и нотаций, а того, что мне больше не будет доверия. В глазах родителей из положительной милой девочки я превратилась в какую-то уличную дрянь, которая покупает на карманные деньги сигареты и тайком курит. Моё падение было бы слишком низким. На улице стояли сильные январские морозы, да и бегать туда не представлялось хорошей затеей, особенно вечером или ночью.

Но выход из ситуации нашёлся быстро. Если нельзя курить дома, на балконе или на улице, то вполне можно заняться этим постыдным делом в подъезде. Да-да, я опустилась до того, что тайком ходила и дымила на площадке, постоянно опасаясь быть увиденной соседями. Однако иного выхода не было, да и не так страшно это выглядело на самом деле. По лестнице мало кто ходил, в основном все предпочитали передвигаться на лифте — жильцы берегли свои ноги и время.

Твёрдо решив побороть с помощью сигареты подступающую грусть, я накинула на плечи лёгкую куртку, сунула босые ноги в ботинки и замерла у входной двери, прислушиваясь, что происходит в подъезде. Однако там всё было тихо — большинство жильцов имели достаточно средств, чтобы либо отмечать праздник в ресторанах или ночных клубах, либо вообще двинуть за границу на новогодние каникулы. В мониторе входной видеокамеры было темно — освещение в подъезде срабатывало от датчика движения и звука. Там царила пустота и тишина.

Наконец решившись выйти, я дёрнула ручку главного замка вниз. Шестнадцать штырей из закалённой стали, по периметру запирающих дверь, мягко скользнули в свои гнёзда — путь был свободен. Выйдя из квартиры, я аккуратно прикрыла дверь, но не стала захлопывать — элементарная предосторожность. Если бы кто-то неожиданно появился на лестнице, я быстро оказалась в квартире. Немыслимо, если соседи застали любимицу дома в непотребном виде — майке, курточке, коротких розовых шортиках и с сигаретой в руке. Ключ от квартиры лежал в кармане куртки, страхуя форс-мажор в виде самопроизвольного захлопывания двери от сквозняка.

Быстрым шагом, прыгая через две ступеньки, я практически взбежала на верхнюю площадку и, с ходу открыв подъездное окно, вытащила сигарету, чиркнула зажигалкой и закурила, выпустив клубы дыма прямо в морозный воздух снаружи. Мысли витали далеко, совсем не тут... Они были далеко в знойном лете... Это ощущение праздника и воспоминания о беззаботном свободном времени настолько захватили, что я выпала из окружающего мира, пока тяжкий протяжный стон не вернул меня в действительность.

Чуть не подпрыгнув от страха, я посмотрела в противоположную сторону от окна — за выступом мусоропровода на полу сидел человек и что-то несвязно говорил. Невнятное бормотание разнеслось гулким эхом по подъезду. Я уже собиралась бежать домой, но, приглядевшись, увидела, что это Сашка, сын соседей сверху. Единственный отпрыск бизнесменов средней руки, с детства купающийся в роскоши и подарках, презрительно смотрящий на всех вокруг, он был мне всегда противен. Впрочем, как и я ему. И теперь он знает, что я курю...

На дрожащих от этой внезапно нахлынувшей мысли ногах, прижав руку к груди, стараясь унять бешеное сердцебиение, я подошла к нему. Сашка был мертвецки пьян, а возможно, ещё и обдолбан — рядом с ним валялись клочки обгорелой бумаги и ложка со шприцем. Он что-то невнятно бормотал, пуская пену изо рта, и смотрел немигающим стеклянным взглядом прямо на меня. Потом поднял дрожащую руку и показал на тлеющую сигарету, которую я тщательно и безуспешно старалась спрятать за своим телом.

Я достала из пачки сигарету, прикурила и протянула ему. Чёрт, не описать словами всё, что я ощутила тогда... Страх, что он всё растреплет всем вокруг о моей дурной привычке, стыд от своего внешнего вида и от того, что я оказалась вовлечена в какие-то отношения с наркоманом. Казалось, эта ситуация произошла не со мной, и провалиться сквозь землю был бы лучший выход на данный момент...

Затянувшись, Сашка вдруг побелел, закатил глаза и завалился на бок. В это же время наверху, этажом выше, вдруг открылась дверь, и из квартиры стала выходить целая компания подвыпивших людей. Похоже, они решили тоже покурить в подъездной тиши.

Испуганной ланью я метнулась вниз, в свою квартиру, бросив недокуренную сигарету в угол вместе с зажигалкой. Осторожно захлопнув дверь, я в ступоре смотрела в монитор и видела всё... Крики соседей... Суету, приезд скорой помощи, а впоследствии и людей в зелёной униформе, вынесших большой продолговатый пластиковый мешок чёрного цвета.

Сашка умер от передоза. Умер прямо на моих глазах. Первая затяжка ароматного ментолового дыма оказалась и последней. Его перегруженное героином и дорогим вискарём сердце не выдержало малюсенькой порции табачного дыма.

Позже было большое следствие, умело спонсируемое и понуждаемое деньгами родителей Сашки. Полицейские долго ходили по квартирам, опрашивая жильцов в поисках девушки, курившей с Сашкой в последние минуты его жизни, употреблявшей с ним наркотики и нечаянно убившей его — такова была версия следствия. На присутствие девушки указывали дамские сигареты в руке у Сашки, окурок с помадой в углу площадки, а также розовая подарочная зажигалка Glamour, идущая в комплекте к одноимённому журналу.

Однако выяснить ничего не удалось, расследование заглохло. Видеокамеры во дворе не показали никакой девушки, выходившей из нашего подъезда, когда умер Сашка, а единственная девушка, бывшая в это время дома, рядом с местом происшествия, была слишком мала и слишком положительна, чтобы курить на площадке с бывалым наркоманом. К тому же в это время она мирно спала и ничего не слышала, о чём свидетельствовали данные её допроса в присутствии родителей.

Этой девушкой была я, конечно же. А этот случай стал моим маленьким скелетиком в моём маленьком детском шкафчике.

Сигареты перестали для меня существовать, хотя пачка долго ещё лежала в школьном рюкзачке, и я даже иногда её вытаскивала, пытаясь закурить, но неизменно вместо страшной рожи, предупреждающей о вреде курения, видела лицо Сашки. И тут же судорожно прятала сигареты поглубже. В том числе и в память. Но бывает и то, что надёжно запрятано в ней, всплывает наверх...

5000 рублей

Мне тринадцать лет... Деньги в то время никогда не казались мне какой-то большой ценностью, из-за которой люди в книгах и фильмах убивают друг друга и идут на страшные преступления. Скорее всего, такое мнение сложилось из-за того, что когда не знаешь истинную цену денег, сложно судить о настоящей стоимости этих разноцветных бумажек.

Естественно, моё отношение отчасти сформировалось из-за их полной ненужности для меня, так как все расходы на обучение, лакомства, одежду и прочие потребности, вплоть до самых вздорных прихотей, исполнялись родителями беспрекословно. Карманных денег у меня практически никогда не было. Зачем? Один звонок папе, и всё, что тебе угодно, будет находиться вечером перед тобой и торжественно вручено с традиционным поцелуем в щёчку.

Такой коммунизм позволял мне позёрствовать не только перед подружками, но даже и перед собой, так как я крепко убедила себя, что моя натура настолько честная, положительная, неприхотливая, бессребреническая, что деньги не нужны ей совсем. Жаль, но моё самолюбование мешало заметить ехидные усмешки знакомых детей и их презрительные взгляды за спиной. Для них я была лицемерной мажоркой, в порыве притворного великодушия издевающейся над окружающими.

Как-то после школы мне захотелось зайти в магазин и купить что-либо из той вкусной еды, которая по фэншую является запретной для сторонников здорового образа жизни, культивируемого в нашей семье. Взяв с полки чипсы и маленькую бутылку кока-колы, я прошла на кассу и стала выкладывать покупки на прилавок. Неожиданно мой взгляд упал на пачку небольших рекламных брошюрок, лежавших в углу. Из-под неё торчал уголок какой-то оранжевой бумажки. Я потянула за него и вытащила купюру в 5 тысяч рублей. Наверное, она перекочевала сюда из каких-то тайных недр магазина вследствие ротозейства менеджера или кассира.

Неожиданно для себя с быстротой кобры я засунула её в боковой карман куртки и воровато оглянулась по сторонам. Но никто так и не увидел моё воровство и позор. Во рту неожиданно пересохло, и отчаянно забилось сердечко. Я поняла, что такая удача может быть лишь у отчаянно фартовых людей, и лишь раз в жизни. Мгновенно были забыты те нерушимые принципы, по которым, мне казалось, я благополучно жила, и которые так настойчиво втолковывала окружающим. Эта купюра отмела прочь всё, и голос разума в том числе. Мысль о том, что по совести деньги нужно отдать девушке на кассе, не пришла даже в голову. Эта сумма значительно превышала то, что я получала от родителей, и была намного выше той, что реально пригодилась бы в ближайшее время.

На ватных ногах, млея от нахлынувшей радости, я вышла из магазина и помчалась домой, своей худенькой спинкой постоянно ожидая останавливающий окрик... Однако его так и не последовало...

Я пришла домой и без сил опустилась на диванчик в прихожей. Сотни мыслей осаждали мой неокрепший разум. Я думала, куда потратить эти деньги... Я чувствовала себя взрослой. Способной купить дорогую для ребёнка вещь, причём сама, без помощи кого-либо. То, что я могла бы получить это, просто сказав, как обычно, родителям, даже не пришло мне в голову. Всё-таки где-то в глубине души я чувствовала угрызения совести и придумывала оправдания своему воровству... Я придумала, что реально достойна этих денег, что пришла домой усталая, голодная, и эти деньги являются некой компенсацией за все мои страдания.

Вся абсурдность подобных утверждений пришла позже, а пока я лихорадочно размышляла, куда пристроить найденные деньги. Дома хранить их никак нельзя, родители могут найти, и тогда не избавиться от тяжёлых неприятных разговоров и подозрений в воровстве или ещё чём-нибудь плохом. Но просто так пять тысяч не потратить на шоколадки. Я решила купить себе колечко, но вовремя сообразила, как будет нелепо и подозрительно выглядеть 13-летняя девочка в ювелирном магазине с 5-тысячной купюрой в руках, робко перебирающая украшения. Так и не придя ни к какому выводу, я сложила купюру и затолкала в чехол телефона — по крайней мере, она всегда будет со мной.

Прошла неделя, и всё это время я жила в сущем аду. Навязчивая мысль, что я обладаю богатством, но не имею возможности его применить, занимала мои мысли и днём, и ночью. Я похудела и немного скатилась в учёбе, стала замкнутой и раздражительной. И самое главное, мою душу стал подтачивать червячок сомнения в правильности моего поступка. Однажды, не выдержав угрызений совести, в порыве самобичевания и вины, я выхватила купюру и в дикой злобе разорвала её на мелкие части, потом для верности ещё растоптав мелкие клочки ногой.

Чувство облегчения пришло сразу же. Я была опять свободна. И, как маленькая лицемерная лгунья, могла опять вещать окружающим о своей бессребренице и ненужности для меня этих отвратительных денежных знаков.

Враг и Победа

Меня назвали «Победа», что вполне соответствовало моменту — рождение моё пришлось на начало мая 1945 года, как раз на время, когда люди праздновали окончание большой войны, целовались и обнимались со слезами радости и горя на глазах. В этот радостный для всех миг появилась на свет я, в сумраке железнодорожного барака за вокзалом, в окружении бабок-повитух и двух нетрезвых вдовых соседок. Большой мир и не заметил, как крохотная девочка стала жить, судорожно суча ножонками и оглашая рёвом вонючую темноту давно не беленой комнаты — разорённой стране было не до этого.

Всё моё детство прошло в этом глухом районе, уставленном убогими землянками и засыпухами, среди рабочей бедноты и разгульной вокзальной шпаны. Да и улица наша так и называлась — Завокзальная, змеившаяся между серых складов, путей, тупиков и ржавых стрелок. Я росла среди паровозных гудков, стука колёс на стыках, запахов сгоревшего угля, мазута, варёного картофеля и нечистот.

Несмотря на явную опасность наших трущоб, в просторечии именуемых Железкой, я обыкновенно гуляла совершенно одна — кому из местной шантрапы было дело до маленькой, бедно одетой девчонки с тряпичной куклой в руках, дочери молодого путейца и заводчанки, сутками пропадающих на работе. Наоборот, всем двором, кварталом, всей завокзальной блатной бандой меня старались уберечь от грязи и разврата задворок большого города.

Время было суровое и голодное, страна выживала, строилась, залечивала раны... Родители сутками напролёт работали, но денег всегда не хватало, и жили довольно бедно и голодно, однако на судьбу не роптали — так жили все. Жили, как и во все времена, — работали, учились, влюблялись, рожали детей. Ход жизни не останавливался ни на минуту.

Днями шатаясь по улице среди путей, пыльных кустов и лопухов, я как-то набрела на странный длинный сарай, окружённый колючей проволокой, перед входом в который всегда сидел караульный красноармеец, лениво прохаживающийся и нехотя смолящий цигарку, криво сгорающую на ветру. Красноармеец цыкал через зубы в траву под ногами и жестом отгонял, показывая, что детям тут не место для игр. Вечером я робко спросила у мамы, что находится в этом сарае. Она осторожно оглянулась и сказала, что там ВРАГ, причём сказала таким ненавидящим и страшным голосом, переменившись в лице, что мне стало не по себе.

Однако ж теперь увидеть врага стало моей навязчивой идеей, принимая во внимание упрямый дурной характер, доставшийся от разгуляистого отца. Да и в скучной серой жизни моей не так много было тайн и загадок, чтобы просто отпустить возможность раскрыть что-то неведомое.

Однажды летним жарким днём, как и всегда, я гуляла. Осенью мне пора идти в школу, и это лето стало последним временем свободы и праздного времяпрепровождения. Неумолимая фотографическая память выдаёт худую, нелюдимую, как зверёк, бедно одетую босую девчонку с грязной тряпичной куклой в одной руке и с краюшкой засохшего ржаного хлеба, похожего на коровью лепёшку, в другой. Этот облик, увиденный как-то в зеркале окна железнодорожной конторы, я запомнила навсегда.

И вот в таком образе я вылезла из кустов прямо на железнодорожные пути, где в это время проводились ремонтные работы, и нос к носу столкнулась с грязным измождённым человеком в рваном мундире и штанах. Из разорванных носков сапог торчали голые грязные пальцы ног, покрытые густым слоем грязи и пыли, но на худом лице сверкали глаза, показывая, что в этом полуживом теле ещё теплится жизнь. Это был враг. Я почуяла его инстинктом человеческого зверька.

В одной руке он держал кирку, которая при виде меня выскользнула из руки и, звякнув, упала на щебень. Сделав шаг назад, я увидела, что привлекло его внимание: с голодной жадностью человек смотрел на краюху земляного хлеба, зажатого в моей руке. Он страдал от смертельного голода и крайнего измождения, и это было никак не скрыть.

Неожиданно, повинуясь какому-то непонятному порыву, я протянула ему хлеб, отдала прямо в грязные, разбитые руки. Враг с жадностью схватил его и уже было поднёс ко рту, но вдруг остановился, как будто вспомнив что-то, аккуратно, стараясь не просыпать ни крошки, разломил краюху и протянул половину мне.

С тех пор, как могла, я старалась приходить и кормить этого человека, в меру своих скромных возможностей. Я не знала, кто он был и что он натворил, за что его держали в этом сарае, по крайней мере, ещё год. Мне это было неизвестно тогда, но доброта, глубоко скрытая в моём сердце, при виде его выплеснувшаяся наружу, не позволяла мне просто так бросить его. Он был враг для кого-то. Для меня же, ребёнка, он стал слабым человеком, который нуждался в помощи.

А потом врага куда-то увезли. Сарай, где его держали, опустел. Я подошла, волоча куклу за рукав, к распахнутым дверям. Там не было никого. В одночасье мир померк для меня. Я так привыкла быть кому-то нужной, кому-то небезразличной, что слёзы ручьём хлынули из моих глаз. Вытирая их и вылезшие сопли грязным кулачком, я вошла внутрь сарая и среди грязных вонючих нар увидела грубо сколоченную тумбочку, на которой что-то стояло. Это была маленькая фигурка, точная копия меня самой, искусно, с поразительной точностью вылепленная из хлебного мякиша.

Я не знаю, умер враг или остался жив, больше я его не видела никогда. Мы расстались на перекрёстке жизни навек, и только фигурка, сделанная им тайком, в мгновения короткого отдыха, была тем, чем враг смог отблагодарить меня за то, что я спасла его жизнь. Она осталась напоминанием о том, как этот человек сумел разбудить во мне доброту и человечность, которая навсегда осталась в моём маленьком сердце. Навсегда. До конца времён...

Время. Эссе номер один

Первый раз я отчётливо поняла, что стала старше, когда умер дедушка. Пять лет. Прошло уже пять лет... Я стояла и смотрела на свежий глинистый холм на его могиле, на деревянный крест, на бабушку в чёрном платке, убитую горем, на родственников и друзей семьи, пьющих водку из пластиковых стаканчиков и заедающих её растаявшей на солнце копчёной колбасой и засохшим сыром, на неяркое августовское солнце, и думала — почему так? Почему мир не остановился и всё течёт как прежде?

Я разжала пальцы и посмотрела на свою ладонь. Там лежало раскрошенное на мелкие части печенье и слипшаяся раздавленная конфета «Алёнка». Смогу ли я сейчас что-то съесть? Из медленно разжатых пальцев остатки сладостей упали в траву, испачканную жёлтой глиной. Вынув подаренный вафельный платок из кармана, я вытерла ладони и незаметно бросила его в кусты... Только немалым усилием воли удалось сдержать рыдания, рвущиеся наружу... Жалость переполняла меня. Жалость ко всем — к умершему дедушке, к отстранённо-скорбной бабушке, к родителям, к себе, понявшей наконец то, что такое смерть... К миру, который допускает горе и страдание.

Потом были поминки в небольшом городском кафе. Разговоры немного оттаявших от спиртного и еды людей, и я, глядя на них и мысленно прокручивая в голове события этого дня, поняла вдруг, что стала старше. Что моя жизнь разделилась на до и после, и что моя жизнь и мир вокруг меня никогда не станет прежним, и не стану прежней я.

Естественно, у меня были какие-то относительно значимые события в жизни — переход из класса в класс, дни рождения... Но это всё касалось только меня и казалось всегда крайне незначительным, не стоящим внимания и долгих размышлений.

И в одночасье, в этот тёмный миг я поняла значение простой фразы — «Не войти в одну реку дважды». Раньше она казалась мне применимой именно к реке, к водяному потоку, который каждый день может быть разный — в разную погоду, с разным уровнем и прозрачностью воды, с разным уровнем прозрачности людей, окружающих его... А теперь эта фраза стала ассоциироваться с нашей жизнью. Сложной. Многогранной. Трагической и смешной. Начиная каждый день, мы как будто вступаем в новую реку, имя которой — жизнь, и каждый день сулит нам что-то новое. Новые мысли и ощущения, новых и старых друзей. Поступки, которыми можно гордиться или стыдиться... И каждый день мы становимся старше на один день.

Время течёт только вперёд, увы...

Время. Эссе номер два

В быстрой реке времени, изменяющей и смывающей многое из того, что нам знакомо и дорого, иногда попадаются такие островки, за которыми течение останавливается и неспеша кружится в заводи...

... В один из чудесных тёплых летних дней, которые сами по себе врезаются в память на долгие годы, мы с подружкой гуляли по городу, лениво заходя в различные магазинчики, выбирая какие-то безделушки. Лето, беззаботное лето...

Путь наш пролегал мимо парка, утопающего в зелени, поверх которой возвышалось гигантское колесо обозрения, медленно вращавшееся в бледном знойном мареве. Я непроизвольно сжала подружку за руку — настолько яркие и пронзительные воспоминания захватили меня, и, ни слова не говоря, потащила её, слегка ошеломлённую, под сень развесистых деревьев.

А там было всё по-прежнему, как будто и не прошло несколько лет. Тот же чадящий старым двигателем паровозик, таскающий три вагончика, забитых визжащей детворой, по тенистым аллеям с потрескавшимся асфальтом, тот же олень, скользящий по рельсам, на котором я орала от страха, когда меня в гордом одиночестве родители водрузили на спину железяки. Мне тогда было четыре года... Или «Торнадо», на котором, зажмурив глаза и вцепившись ручонками в поручни, визжа от страха и восторга, в шесть лет я летела навстречу ветру и солнцу.

А «Прыгающая звезда», «Ковёр-самолёт»? Какие необыкновенные ощущения дарили эти аттракционы! А вкус и запах сахарной ваты, бутербродов, кока-колы! Мне казалось, они здесь были какие-то другие, особенные.

Воспоминания нахлынули с такой силой, что слёзы выступили на моих глазах. В этом парке я оставила частичку себя, и сейчас она соединилась со мной. Как-то так получилось, что, немного выйдя из детского возраста, у меня появились другие интересы, увлечения, и парк, находящийся в другом районе города, перестал быть главным местом летних развлечений. А сейчас я снова встретила его, как старого, давно забытого друга. Здесь ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Время тут было не властно.

Жаль, что мы потратили почти все деньги на всякую ерунду, и оставшихся хватило только на один заезд на Торнадо. И там, летя навстречу ветру, визжа от страха и восторга, зажмурив глаза и изо всех сил вцепившись ручонками в поручень, я вернулась назад, в беззаботное детство...

.

Время. Эссе номер три

Тебе восемнадцать... Ты молода, амбициозна и рвёшься из родительского дома прочь. Он не даёт тебе свободы...

Ты заканчиваешь школу с золотой медалью, едешь в другой город и поступаешь там в университет, о котором всегда мечтала. Весёлые студенческие годы, редкие поездки домой. Не замечаешь, как постарел папа и как появились новые морщинки у мамы. Ты поглощена собой и своей жизнью.

Универ закончен с отличием. Ты — амбициозный молодой врач, перед которым открыты все двери. Занятость... Редкие поездки в родной город. В твоей жизни после череды неудачных отношений появляется Он. Свадьба, свадьба, кольца, кольца...

Как то незаметно уходит из жизни папа. Сердце. Тяжёлая работа всю жизнь... Ради тебя...

Ночь. В твоей душе камень. Ты невидящими заплаканными глазами смотришь в дождливую мглу за тёмным окном и вспоминаешь его сильные добрые руки. Вспоминаешь ваши вылазки в парк — он учил тебя кататься на велосипеде. Вспоминаешь себя заносчивым подростком и его озадаченное лицо, в руках — пачка сигарет, случайно вывалившаяся из твоего кармана. Его нотации и твою смешную злость.

Сегодня, только сегодня ты понимаешь, что повзрослела окончательно, и где-то глубоко в твоей роскошной шевелюре появился первый седой волос.

Родной город. Похороны. Постаревшая и как-то уменьшившаяся мама... Ты с изумлением замечаешь, как мало в живых осталось родственников...

Потом, перед отъездом к себе, обнимая и целуя маму, ты вдруг понимаешь, что она осталась одна в вашей большой квартире. Совсем одна... Старая кошка умерла за год до папы...

Ты просишь всё продать и переехать к тебе, предлагаешь купить квартирку неподалёку от твоей. Мама отрицательно качает головой. «Нет, что ты, Ань... Здесь и бабушка же наша останется совсем одна, а она болеет. Тётя Света не ходит почти, ноги болят... Кто за ними присмотрит... А ты езжай, доча, к себе, езжай, я здесь справлюсь...» И буквально выпроваживает тебя в твою жизнь, не желая, чтобы ты и далее делила это горе с ней.

Ты едешь на машине домой и представляешь, как мама приходит в тёмную пустую квартиру, раздевается и полчаса сидит, тихонько плача, чтоб не потревожить тёмную тишину.

Ком в горле, резкий рывок руля в ослабевших руках, рёв клаксона встречного «Камаза». Тебя чуть не вынесло на встречную полосу. Сегодня твой второй день рождения.

Работа, работа, работа... Незапланированная беременность. Дочка. Год в декрете. Работаешь из дома. Диссертация готова. Опять работа. Своя клиника. Научные степени.

Симпозиум в Вене. СМС на телефон от тёти Светы: «Мама умерла. Похороны послезавтра».

Ты не успеваешь. Никак. Придя в номер гостиницы, ты готова биться головой о стену, но ты слишком рациональна и понимаешь, что это ничем не поможет.

Два дня сумрака и тоски. Родной город. Кладбище. Свежая могила. На деревянном кресте портрет той, которая дала тебе жизнь. Её вечно юное лицо смотрит с эмалированной таблички. Оно всегда останется здесь таким. Пластиковые венки, живые цветы... Ты вдруг понимаешь, что сейчас никто не помнит тебя маленькой. Таких людей просто не осталось.

Подойдя к двери родительской квартиры, порывшись в сумочке, ты вдруг находишь свой ключ от неё, который тебе дали, когда исполнилось двенадцать. Первая свобода и самостоятельность... Этот ключ ты носила с собой двадцать с лишним лет, бездумно перекладывая из сумочки в сумочку, с места на место. Родительская квартира всегда была с тобой. Всегда открыта перед тобой. Она тебя всегда ждала.

Прихожая. Мамина обувь. Тщательно вымытые одна в одной кошачьи чашки. На кухне тихо урчит холодильник. В нём мамин борщ, который она уже не съест. И чай в заварнике, который она уже не выпьет.

Ты проходишь в зал. Телевизор, папина аудиосистема, тот же старый ковёр на полу. Ты безошибочно находишь пятно от просыпанной тобой 20 лет назад пудры. Его почти не видно. Но оно там есть.

В твоей комнате время остановилось. Те же обои, на которых ещё можно найти отметки от карандаша, где папа отмечал твой рост. Ты читаешь надписи на них. Десять лет, двенадцать лет, пятнадцать лет. Больше ты не росла. Кровать с любимым пледом. На спинке висит забытая тобой майка с феями Винкс, которую ты забыла положить в рюкзак, уезжая в универ.

Твой рабочий стол с учебниками и тетрадями за десятый и одиннадцатый класс. Но кое-где лежат и за пятый, и за шестой, и за восьмой классы. Шкаф с твоей одеждой. Игрушки. Твои игрушки... Твой старый компьютер, твои старые мобильники. У тебя появляется желание включить их, но ты понимаешь, что тогда совсем сойдешь с ума. Потому что эти двадцать лет превратятся в пыль, и ты откроешь дверь в прошлое. И, возможно, навек останешься в нём...

Раздав еду и кое-что из одежды соседям, ты едешь домой и думаешь, что делать с квартирой. И решительно ничего не приходит на ум. Там вся ты. Всё твоё детство и юность, тщательно сохранённые. Для кого? Для тебя? Для твоих детей?

Вот и твой дом. Любимые лица мужа и дочки.

А потом ты видишь, как муж... Слёзы на твоих глазах... Как он измеряет рост дочки и пишет на обоях её комнаты — десять лет. И ты понимаешь, что это начало конца...

Чепушилки

Будильник громко и пронзительно зазвонил в тяжкой, пропитанной похмельными парами темноте. Он был как трубный глас демона, зовущий прямо в ад. И самое ужасное, что его никак нельзя было избежать.

Игорь Александрович, с трудом разлепляя слипшиеся веки, нехотя приподнялся со старого скрипучего дивана, застеленного давно не стиранными несвежими простынями, служившего в последнее время ему постелью, и, пошатываясь, побрёл в ванную. День обещал быть очень тяжёлым, впрочем, как и всегда. С тех пор, как ушла жена, прихватив детей, он всё никак не мог прийти в себя, найти своё место в этом мире.

Унылая малооплачиваемая работа электриком на заводе не приносила никакого удовлетворения. Наоборот, с каждым прожитым днём укрепляла и так развившийся до небес комплекс неполноценности ко многим вещам — отношениям с женщинами, материальной обеспеченности, внешней привлекательности. А вишенкой на торте был, конечно же, кризис среднего возраста. Количество лет Игоря Александровича вплотную приблизилось к сорока, и то, что большая часть жизни прожита впустую и потрачена, в сущности, ни на что, добавляло дополнительных бонусов в копилку депрессии мужчины.

Единственными увлечениями Игоря Александровича на данном жизненном этапе стали дешёвый алкоголь из местного мини-маркета и литературное хобби. Он писал стихи и поэмы, темой которых неизменно были предательство, ложь, низость женщин и одиночество, а позже выкладывал их на известном сайте для графоманов в надежде, что когда-нибудь и на его стороне улицы появится фея счастья. Но увы...

Хоть по сайту и ходили легенды, что издатели замечали то одного, то другого автора и публиковали их, на поверку эти слухи оказывались полнейшими утками. Местные непризнанные дарования варились в собственном соку и тратили своё время на бесконечную грызню между собой и обструкцию своих же произведений. Иногда Игорь Александрович думал, что давно можно было объединиться и за свой счёт издать томик стихов и томик прозы.

Естественно, в такой нервозной обстановке все против всех, Игорю Александровичу, и так имевшему мстительный дурной характер, да ещё снедаемому проблемами личного характера, пришлось выступать в привычном для себя амплуа — быть местным троллем и заводилой разборок на сайте. Он снискал грозную славу среди всех этих интеллигентишек, возомнивших себя не пойми кем, писавших всякую ересь только от праздной скуки и желания прославиться, не испытывавших ни душевного надрыва, ни полной гаммы страданий отверженного и непонятого одиночества на склоне лет. Всех этих графоманов Игорь Александрович презрительно-уничижительно называл чепушилками. Это казалось ему очень обидным и подчёркивающим их никчёмность.

Лишь одна довольно скверная и острая на язык бабёнка средних лет, мнящая себя завзятой интеллектуалкой и красавицей, не боялась его и постоянно затевала многостраничные язвительные разборки, в которых Игорь Александрович всегда проигрывал. Всегда. Эта дамочка тёрлась ещё на каких-то сайтах для интеллектуальной элиты и научилась там вежливо и с превосходством, обращаясь уважительно на «Вы» с большой буквы, ставить на место любого тролля и хейтера. Вчера вечером Игорь Александрович в очередной раз проиграл словесную дуэль и, с силой захлопнув крышку ноутбука, чисто по-русски залил горе поллитрой водки и лёг спать прямо в одежде. А сейчас с гудящей головой ему предстояло тащиться в переполненной разбитой маршрутке на постылую работу и сидеть там весь день, ожидая момента, когда он сможет вернуться домой к любимому сайту, своим любимым стихам и любимому троллингу. Игорь Александрович мог часами перечитывать свои строчки на сайте, лишь только свои. И с каждым разом считал их всё более гениальными и мастерскими.

Он жадно ждал каждый лайк и комментарий и писал в ответ многословные тексты с изложением своего видения прекрасного. Если человеку не нравились стихи Игоря Александровича, он становился заклятым врагом и подвергался троллингу, особенно если произведения критика были реально лучше и интереснее.

В этом причудливом декадансе была вся его нынешняя жизнь. Но она расцветала пышным цветом только по вечерам, когда Игорь Александрович, сидя в одиночестве перед тихо шуршащим ноутбуком, медленно наливался водкой, погружая комнату в туман сигаретного дыма и ауру почти ощутимой ненависти ко всему миру. Утром же приходилось ехать на работу и пропадать там до вечера. Иной жизни он теперь не знал.

По счастью, у него был смартфон. Пока на работе не было вызовов, Игорь Александрович сидел и от скуки общался на анонимном чате, лениво перебрасываясь казавшимися ему оригинальными колкостями с незнакомыми людьми, которых он считал тупыми и банальными. Неожиданно, нажав на экране не туда, он вдруг попал в какие-то блогозаписи. Занятно... Приложением к этому чату, оказывается, был некий анонимный сайт блогеров, где они вели записи, писали рассказы и стихи, делились наболевшим. Перелистывая блоги и презрительно завидуя некоторым авторам, Игорь Александрович вдруг встрепенулся — одна из блогозаписей стилем как-то напоминала стиль той язвительной бабёнки, унижавшей его.

Игорь Александрович внимательно изучил профиль. Возможно, это была и она. Тут эта чепушилка, прикрываясь образом четырнадцатилетней соплюхи, писала всякий бред, недостойный внимания людей.

Остаток смены, благо работы было немного, Игорь Александрович потратил на то, чтобы зарегистрировать на сайте три профиля, с которых намеревался троллить эту чепушилку и раскрывать местным обитателям её бесталанность, греховность и графоманство.

Однако девица оказалась ещё нахальнее, чем та, которая его обижала в привычном месте обитания. Эта соплюха написала кучу хамских комментов в ответ, ещё более оскорбивших и задевших его, забанила и настучала администратору, что он педофил и имеет несколько аккаунтов. Естественно, все три профиля были сразу же заблокированы, и повторные попытки зарегистрироваться приводили только к вежливой надписи, что он заблокирован на неопределённое время в связи с нарушениями Правил сайта. Более с этого смартфона зайти на злополучный сайт было невозможно.

С досады Игорь Александрович чуть не разбил аппарат, но вовремя сообразил, что кредит на покупку другого он попросту не вытянет с его более чем скромной зарплаты. Оставалось ждать долгие нудные часы до того, как он попадёт домой.

Эти часы показались ему сущим адом. Он так и представлял, как эта малолетняя сопливая трольчатина лицемерно хвалится своими графоманскими негодными стихами и льёт на него грязь. У Игоря Александровича задрожали руки, вспотели ладони, пересохло во рту. Он сидел как на иголках и неотрывно смотрел на часы, непрестанно дёргая ногой, или вскакивал и начинал ходить по мастерской туда-сюда, делая движения, как в боксе, представляя, как он избивает малолетнюю мразь. Весь мир перестал для него существовать, кроме того анонимного сайта.

Игорь Александрович плохо помнил дорогу домой, как ехал в дребезжащем разбитом трамвае, качающемся на кривых рельсах, давно требующих замены, невидящим взглядом смотря в окно и морщась, как от боли, вспоминая события сегодняшнего дня и своё унижение. Он почти не помнил, как, зайдя в магазин, купил очередную бутылку дешёвой водки, пачку сигарет и две упаковки лапши быстрого приготовления. Все его затраты были легко спрогнозированы и просчитаны на месяцы вперёд, ничего лишнего.

Практически не раздеваясь, он с порога бросился к ноутбуку, включил его и пошёл на кухню. Отыскав в груде грязной посуды на столе относительно чистую рюмку, откупорил водку и с наслаждением выпил две рюмки, закусив их нещадным курением крепкой сигареты.

Однако неудачи продолжались и тут. Этот день был определённо не его. Подключение к интернету отсутствовало. Может быть, случилась какая-то авария или кратковременно спутник провайдера потерял сигнал. Такое бывало и раньше, и он обычно относился совершенно спокойно к таким будничным мелочам. Но... Сейчас это был довольно сильный удар. Даже не удар, а нокаут.

Игорь Александрович практически потерял смысл жизни. Всё то, чем он грезил половину дня, потеряло всякий смысл. Он не сможет открыть правду обитателям сайта на двуличность и лицемерие этой грёбаной Анны. А она всё так же будет резвиться там и выкладывать свои опусы, которые местная публика будет щедро комментировать и нахваливать. Это было выше его сил, и остатки самообладания покинули мужчину.

Злобно заорав, Игорь Александрович схватил ноутбук и с силой запустил его в телевизор, с грохотом упавший на пол. Потом подбежал и с яростью принялся хрустеть остатками девайсов, не обращая внимание на боль от порезанных стеклом и пластиком ног. Затем, тщательно примерившись, с силой запустил смартфон в стену, разбив его на мелкие кусочки.

Всё. Это было фиаско. Игорь Александрович допил бутылку и невидящими глазами посмотрел на улицу, где бурлила вечерняя жизнь. Он мутно обозревал эту сытую праздную толпу и ненавидел их всех. В каждой девочке-подростке ему чудилась ненавистная Анна. Он хотел бы всех их убить. Это зло не должно существовать на этой земле. Эти чепушилки не должны отравлять жизнь и мир, которые даровал Господь добропорядочным гражданам.

И тут мысли Игоря Александровича приняли новое направление. Можно легко разжиться средством связи, если ограбить кого-нибудь. Гонимый этой злобной тягой, не замечая её абсурдности, он сунул в карман кухонный нож и вышел на улицу. Далеко даже не надо было идти. У подъезда стояли две малолетние чепушилки, жившие рядом. Они оживлённо обсуждали что-то и, смеясь, показывали друг другу это в своих телефонах. Возможно, и его позор... Увидев Игоря Александровича в мятой одежде, с окровавленными руками, босого, с безумным взглядом и ножом в руке, чепушилки заорали и бросились врассыпную, но он всё же успел полоснуть ножом по руке одну из девушек и выхватить вожделенный смартфон. Он даже не понимал, где сейчас находится. Сев на корточки у подъезда и бросив рядом нож, Игорь Александрович с нескольких попыток сориентировался в последней модели «Асуса» и вошёл в сеть, зарегистрировался опять на анонимном сайте и нашёл аккаунт Анны. И тут его отпустило. Он испытал настоящее счастье, которого давно не испытывал, с момента развода и начала падения всей своей жизни в бездонную пропасть. Вам никогда не испытать то, что испытал он, исписав всю страницу малолетней чепушилки оскорблениями и выложив в ленту изобличающий эту малолетнюю стерву пост. Всё остальное просто не имело значения и ушло на второй план.

Когда приехала группа захвата местного РОВД, она застала странного, пьяного, истекающего кровью человека с абсолютно счастливой улыбкой, шепчущего «Чепушилки», «Чепушилки», «Чепушиииииилкииии», иногда срывавшегося на крик, и жадно рассматривающего на экране чужого, заляпанного кровью смартфона всё, что происходило на анонимном сайте. Игорь Александрович наконец-то нашёл своё счастье во мраке современного мира и в сетях нашего тёмного интернета.

Да, определённо, сейчас он был счастлив как никогда...

Расстояние

Этот дачный посёлок находился в относительной глуши, немногим далее сорока километров от города. Общественный транспорт сюда не ходил. и дачники добирались как придётся — на попутках, со знакомыми на машинах или как-то ещё... Естественно, и дачный контингент подобрался соответствующий — люди, по меньшей мере, обладающие автомобилем или соседствующие с их владельцами. Небедные.

Аня каждое лето приезжала сюда, лет примерно с семи, как только бабушка с дедушкой купили эту дачу, чтобы учиться азам самостоятельного садоводства и огородничества, и проводить больше времени на природе.

Участок небольшой, около десяти соток, на которых находился приличный каменный дом с мансардой, теплица, гараж, и сарай под хозяйственные нужды. Благодаря стараниям всей семьи, и постоянному вливанию финансов дом щеголял пластиковыми окнами, сайдингом, и неплохим ремонтом внутри. Да и сама усадьба своей прибранностью и нарядностью так и просилась на фото в какой нибудь дачный журнал.

Горизонт окаймляли угрюмые горы, поросшие темной хвойной тайгой, кишащей медведями, но куда тем не менее местные регулярно ходили за грибами и черемшой. Примерно в половине километра от дома протекала мелкая холодная быстрая речка, кое где под перекатами разливавшаяся в широкие омутки, в которых купались местные дачники и собаки. Ещё чуть ниже по течению речка сливалась с большой быстрой рекой, где купаться не представлялось возможным — всё русло было завалено крупными камнями, а течение сбивало с ног.

В этих уединённых таёжных местах Аня и проводила всё своё лето, практически с первого июня до тридцатого августа. Впрочем, ближе к концу лета родители забирали её домой ненадолго, чтобы купить школьную одежду, принадлежности и учебники на следующий год.

Абсолютная глухомань. Никакими словами не передать этот свежайший летний утренний воздух, в котором разливается благоухание сосновой смолы и садовых цветов, эту утреннюю прохладную тишину, нарушаемую только стуком дятла на ближайшей горе в сосняке. Мокрая взъерошенная от росы кошка, прошлявшаяся где-то всю ночь, сидя на скамейке, зло и с укоризной смотрит своими круглыми глазами вам прямо в лицо, внезапно прекратив себя облизывать. Скудный летний туман сказочными испарениями поднимается от первых лучей утреннего июльского солнца, предвещая хороший день. Сибирский рай. В этом раю Аня внезапно за лето из девочки стала девушкой. Впрочем, всё по порядку...

Аня быстро привыкала ко всему, но это привыкание требовало некоторого труда над собой и некоторого времени. Поэтому, когда развалившись на заднем сиденье отцовского джипа, положив босые ноги на подголовник переднего, она, хмурая как туча и надутая как пузырь, молчала всю дорогу от города до дачи, и ковырялась в своём смартфоне, демонстративно заткнув уши наушниками, можно было предположить, что эта поездка не нравилась ей, и была абсолютно не по душе. Трудно отвыкнуть от городского комфорта и привыкнуть в одночасье к деревенскому уединению. Впрочем, так было каждый год, и привыкание длилось недолго. Потом Аню было не выгнать отсюда, и даже в сентябре предпринимались робкие попытки приехать отдохнуть.

Когда машина, приглушённо урча, переваливалась на колдобинах внутренней дачной дороги, проплывала мимо одного дома, Аня подняла глаза, и столкнулась взглядом с незнакомым мальчиком в белой футболке и шортах. Каштановые волосы, бледное лицо, правильные черты, и этакая интеллигентская порода, которую видно за километр. Аня заинтересовалась, и даже повернула голову, провожая взглядом мальчика.

Аня, несмотря на некоторые свои комплексы, всё-таки была довольно умной девочкой: в дела других не лезла, слушала обычно больше чем говорила, а если говорила, то грамотно и рассудительно, вследствие чего в общем-то пользовалась популярностью среди местных дачных детей. Поэтому новость о том, что Аня наконец-то приехала на лето, быстро разлетелась среди дачной детворы. И через несколько минут уже две её дачных подружки, Настя и Гелька, прибежали встречать. Весёлый щебет, обнимашки-целовашки, последние сплетни. Естественно, Аня спросила про мальчика в белой футболке. Ей тут же всё выложили как на духу. Новенький среди дачной шпаны, тринадцать лет, звать Юра, приехал отдыхать к родственникам на всё лето. Умный ботаник, зазнайка, ни с кем не водящий дружбу, и не ходящий на Поляну.

Поляной местные дети называли уютный лужок у речки среди зарослей, где по вечерам собиралась подростковая тусовка. Стояли квадроциклы и мопеды, на которых приезжали на раут уже «взрослые» шестнадцати-семнадцатилетние девчонки и мальчишки, играла в несколько голосов музыка из телефонов и мобильных колонок, слышался смех и визги. Публика попивала пивко, коктейли, и курила дорогие сиги. В траве лежали велосипеды, некоторые стоимостью дороже чем мопед или даже автомобиль. Здесь же подростки играли в футбол или теннис, или просто стояли. Возраст присутствующих был от десяти до семнадцати лет, все друг друга знали, и Аня всегда, с детства, была своя на этом светском рауте, в тусовке, в теме.

Поэтому вечером, закончив с кое-какими делами по даче, порученными бабушкой, Аня одела толстовку, рваные джинсы с кроссами, накрасила губки и, созвонившись с подружками, пошла на Поляну. Проходя мимо дома, где утром заметила мальчика, она вдруг снова увидела его, стоящего у ограды. Поведение Ани тут же изменилось. Походка стала нарочито-небрежной, можно даже сказать, вызывающей. Мальчик улыбнулся. Ане почему-то подумалось, что он специально ждал её.

— Чё дома сидишь, не ходишь никуда? — с ужасом Аня вдруг поняла, что это спросила она, почти не осознавая, практически мимо сознания. Ноги сами остановились у калитки.

— Да не куда, и не с кем, — едва улыбнулся Юра.

— Так скучно тебе будет тут, — удивилась Аня.

—Да ну, нам на лето читать много задали, — отрицательно покачал головой Юра и отвернулся, новсё-таки искоса снова посмотрел на Аню.

— Ну, смотри, как хочешь, — холодно, стараясь придать голосу безразличие ответила Аня, и пошла прочь.

— Подожди, подожди... Аня... — позвал Юра уже в спину.

"Хммм. Интересно... Он уже узнал её имя... Узнал специально, значит, заинтересовался«...— подумала Аня.

— Дддавай погуляем, — еле слышно, заикаясь от волнения, прошептал Юра.

— Ну давай, погуляем, —холодно, как будто делая одолжение, согласилась Аня.

В общем, на Поляну они пришли уже вместе. Подружки с нескрываемой иронией осмотрели Юру с ног до головы, пытались подшучивать, но он отвечал тонко, с юмором, так что быстро влился в компанию. Это был идеал для Ани. Всё, что ей нравилось в мальчиках: интеллигентность, начитанность, трудолюбие, вкус в одежде, нетривиальный взгляд на жизнь — всё сошлось в Юре воедино.

Они целыми днями гуляли, слушали музыку, всё больше сближаясь. Юра признался Ане что он всегда мечтал дружить с такой девочкой, как она, и холодное сердечко принцессы, спортивной фанатки и заводилы, быстро растаяло как мороженое под солнцем. Бабушка, опытным взглядом видящая всё вокруг, с насмешкой спрашивала, когда свадьба, порядком выбешивая Аню, утро которой начиналось с того, чтобы схватить смартфон и написать первой «Привет» своему мальчику. Подростковая идиллия... Первые неумелые поцелуйчики в вечернем полумраке, первые клятвы в вечной любви.

Раньше Аня как-то мало заботилась о внешнем виде, по детски стягивала волосы в пучок, практически не ухаживала за руками и ступнями, которые за лето на даче превращались непонятно во что. А тут она решила, что хватит ходить с детской чёлкой, решила отращивать волосы, упросила маму сделать ей мелирование, стала чаще чистить ногти, и почти постоянно красила их в разные цвета, пока ещё неумело. Детство Ани заканчивалось, она хотела выглядеть хорошо. Глядя в зеркало, она вдруг поняла что видит там не просто заводилу и проказницу, а ещё и красивую девушку с тонкой спортивной фигуркой, которая притягивает внимание, и с которой все хотят дружить и общаться. Такое вот перерождение произошло всего за несчастные три летних месяца.

Лето пролетело быстро... Позже, когда папа увозил Аню с дачи, Юра стоял и с тоской смотрел, как она садилась на своё привычное место в машине, на заднее сиденье. Этот взгляд был как лебединая песня для обоих. Какое-то время они даже переписывались в интернете. И даже в городе ходили в кино два раза. Но за прошедшие несколько недель разлуки ребята стали как будто чужие. При встрече после двухмесячной разлуки Юра с удивлением разглядывал почти незнакомую ему подросшую девушку с модной причёской, красивым макияжем, уверенным взглядом, по другому, почти по-взрослому одетую. Разговор не клеился, и все темы вертелись исключительно вокруг учёбы и школы. Сходив в кино, они посидели в кафешке, стараясь погасить натужное молчание и неловкость увлечённым поеданием пиццы, и почти с облегчением расстались. Возможно, Юра считал что Аня слишком хороша для него, возможно, Аня думала что Юра слишком хорош для неё...

Хотя, я думаю, что всему виной расстояние и занятость. Юра жил в другом, отдалённом районе города, путь туда занимал чуть ли не час в переполненной маршрутке, где никогда не было свободных мест. Да и начавшаяся учёба и повседневные заботы полностью захватили обоих. Всё таки они были оба положительные до одури ботаники и будущие карьеристы, знающие, чего добиться от жизни уже сейчас.

Возможно, они были бы идеальной парой лет через десять. Или в другой жизни. Но Аня всё так же ждёт лета и дачи. Всё-таки внутри её естества живёт предчувствие чего-то хорошего. Или же просто-напросто задолбала учёба, и до одури хочется лета, солнца и всего манящего, что может таить отсутствие родительского контроля...

Могилка

Андрей сидел за старым шатким столом и, нервно качая ногой, смотрел на спящую Кристину. Она безмятежно спала, свернувшись в клубочек, по-детски сложив руки под щекой. Её безмятежность и какие-то внутренние свет и чистота на миг приглушили пьяную злобу, бушевавшую внутри парня.

На улице яркое августовское утро наливалось силой и светом, даря свежесть и солнечные лучи великолепию большого огорода, стараниями матери превращённого в целую плантацию, где росло всё, что только может расти в сибирских холодах. Собака, привязанная у дома, изредка лениво бродила туда-сюда, брякая цепью и погавкивая на редких прохожих. Иногда по улице проезжала машина, от веса которой трясся старенький домишко о двух комнатах, доставшийся в наследство от деда, ветерана войны, вот уже три года как ушедшего в мир иной.

Родители Андрея жили здесь же, в деревне, недалеко, и часто приходили в гости или просто поковыряться в его огороде, попутно почитав мораль непутёвому сыну. Не сказать, что парень чем-то особенно плохим выделялся из числа других деревенских оболтусов, скорее, наоборот, был начитанным, умным и глубоко чувствующим человеком, но имелся и весомый недостаток — Андрей обладал сильной тягой к спиртному, часто напивался до потери сознания, и потом в пьяном угаре творил такие вещи, за которые, протрезвев, было мучительно стыдно перед всеми.

Однако на дворе стоял 1994 год, время хронических неплатежей и безнадёги, поэтому Андрюшкина страсть к выпивке, да ещё и в деревне, где единственными развлечениями для молодёжи были дискотека по субботам в местном клубе и кино раз в месяц там же, не являлась чем-то необычным и из ряда вон выходящим. Родители уже махнули рукой и ничего не говорили, грустно покачивая головой каждый раз, когда видели сына под мухой.

Работа шофёром в местном совхозе имела только один плюс — всегда стоящий грузовик под окнами, практически личный, и возможность на совхозном бензине где-то подкалымить — что-то привезти-увезти дачникам или своим деревенским, да и то стараясь не попадаться на глаза управляющему. Других достоинств не было. Зарплату уже года два как давали мясом, молоком либо сеном.

Мяса было столько, что оно уже не входило в холодильник, и Андрей с тяжёлым сердцем, сокрушённо качая головой, кормил отборными кусками говядины кобеля во дворе и смотрел, как его зарплата жадно поглощается псом, разжиревшим от такой благости донельзя.

Денег не хватало почти всегда, и частенько бутылку приходилось брать в долг у местной самогонщицы, а редкие полученные рубли относились ей почти полностью.

Вот и сейчас Андрей страдал от тяжкого похмелья. Накануне, как всегда перед выходными, он напился до потери сознания на совхозной ферме с мужиками, и собутыльники, громко гогоча, дотащили его до дома и бросили перед калиткой, отступив перед бешено гавкающим псом, не пускавшим их во двор. Здесь, в зарослях крапивы, Андрей и провёл почти всю ночь. Лишь перед рассветом, разбуженный утренним холодом и бешено бухающим с бодуна сердцем, он очнулся и, шаря в темноте по траве, тяжело поднялся, открыл калитку и, пройдя мимо спавшей собаки, зашёл в дом, открыв врезной замок ключом, спрятанным под дощатым тротуаром.

Кристина, конечно же, спала. Кристинка... Всё самое дорогое и светлое, что у него было в беспросветной жизни, полной пьянки и безнадёги. Он ясно помнил тот день, когда впервые встретил девчонку год назад. Совхозные шофера возили сено с дальнего лесного покоса, и когда старенький ушатанный грузовик Андрея, нагруженный огромным стогом, на пределе натужно урча изношенным двигателем и чадя густым синим дымом, поднялся в гору из лесного лога, на большом накатанном просёлке, куда выходила лесная дорога, в знойном июльском мареве появилась маленькая светленькая фигурка. Стройненькая худощавая девушка в шортах из обрезанных джинсов и белой футболке шлёпала по дороге босиком, в одной руке держа босоножки, в другой какой-то пакет. Наверное, шла из соседнего села, до которого как раз была половина расстояния.

Андрей притормозил, открыл дверь машины и предложил довезти. Девушка оценивающе посмотрела на него, на машину и, успокоенная, согласилась. Так и познакомились, благо ехал он медленно, чтобы не развалить стог на неровностях дороги. Звали девушку Кристина. Восемнадцать лет, заканчивает школу. Живёт в соседней деревне с мамой, бабушкой и братом. В их село пошла к родственникам погостить.

Так и завязалась дружба, немного погодя переросшая в любовь, хоть Андрей был старше на пять лет. Парень видел в этой наивной, светлой девочке всё самое лучшее, что когда-либо произошло в его жизни, любил её какой-то горячей, беззаветной любовью и даже слегка завязал с выпивкой. Родители Андрея, видя такую перемену в поведении сына, только радовались и, уже не стесняясь, называли Кристинку невестой, предвкушая вскоре свадьбу, внуков и степенного непьющего сына во главе семьи. Девушка часто и ночевать оставалась у Андрея, да и у родителей им выделили отдельную кровать, когда они приходили погостить там. Всё было хорошо. Очень хорошо, чтобы длиться долго...

Водка оказалась сильнее. Прошёл год. Всё чаще Андрей приходил домой пьяный, всё чаще в пьяном угаре оскорблял и даже бил Кристину, безропотно смотревшую на него круглыми испуганными глазами, давясь от слёз. Потом, мучаясь с тяжкого похмелья, долго и натужно, не находя нужных слов, просил у неё прощения. Не пил день, два, неделю, две... Потом всё повторялось по новому кругу.

Вот и сейчас, сидя за столом и размышляя, где взять бутылку на опохмелку, Андрей с ужасом представлял, что будет позже. Но ничего поделать не мог. Злой на всех — на себя, на жизнь, на своё никчёмное существование, он досадно махнул рукой, как отрубил, шатаясь, встал из-за стола и пошёл за самогонкой, оставив Кристину спать дома.

Придя домой с бутылкой, Андрей зашёл на летнюю кухню, взял стакан, сорвал с грядки два огурца на закуску и тут же, на улице, выпил бутылку в несколько приёмов. Потом он плохо помнил, что было. Жара и пустой желудок ударили по голове молотом. Какие-то обрывки воспоминаний теснились в голове — слёзы Кристины, звон бьющегося стекла. Очнувшись под вечер лежащим во дворе, он долго приходил в себя, потом с трудом поднялся и, качаясь, зашёл в дом. В зале его встретил телевизор с разбитым экраном и валяющийся тут же топор. На веранде было разбито окно, а на крашеном дощатом полу виднелись пятна крови. Дома никого. Андрей глянул на свою правую руку — костяшки пальцев были содраны и саднили. Похоже, он опять бил девушку.

Голова раскалывалась от сильнейшей боли. Ему стало ещё хуже, чем было утром, но сильней всего сердце грызло чувство вины, что он натворил нечто непоправимое, что-то такое, за что будет нести ответственность всю жизнь. С тяжестью на душе, пошатываясь, Андрей вышел во двор и закурил сигарету.

— Чё, жёнушка-то твоя убежала от тебя к матери, — раздался шепелявый громкий голос за оградой.

Противная бабка-соседка стояла и, помахивая суковатой палкой, служившей ей костылём, зло и насмешливо смотрела из-под цветастого платка.

— Уууу, алкашина, профукал девку, теперь сидишь тут, шары оловянные залил, тьфу на тебя, алкаш, — бабка плюнула ему под ноги и поковыляла дальше к своему дому.

— Когда ж вы нажрётися и захлебнётися... Это чё за наказанне тако добрым людям, — долго ещё ругалась и материлась соседка, которую дома ждал вдрызг пьяный сын, совхозный скотник, завалившийся спать на кровать прямо в грязной фуфайке и навозных сапогах.

Ноги Андрея подкосились. Он живо представил, что будет, если Кристина уйдёт. Долгое нескончаемое падение в пропасть, начавшееся уже давно, только ускорится. Наступят долгие беспросветные тёмные дни и ночи, единственным логичным завершением которых может быть лишь петля на верёвке, перекинутой через балку. Его жизнь закончена здесь и сейчас...

Кристину нужно вернуть во что бы то ни стало, пообещать что угодно, закодироваться, излечиться от пагубной зависимости, пообещать золотые горы. Она добрая, она простит... С этими мыслями Андрей кое-как вышел за калитку, водрузился в водительское кресло грузовика и, практически не прогрев двигатель, поехал в сторону соседней деревни, где жила Кристина. Он знал, какой дорогой она пошла.

Солнце клонилось к закату, и длинные тени от леса, стеной росшего у дороги, перечёркивали её чернотой. Через пыльное водительское стекло с размазанными кляксами от бабочек и мошкары почти ничего не было видно, когда из темноты временами выезжаешь на свет низкого солнца, а вода в бачке омывателя машины давно закончилась, да и пот заливал разгорячённое лицо. Скорей всего, Кристина издалека увидела грузовик и, гневная, стояла посреди дороги, ожидая, что Андрей остановится. Но он не остановился, он просто не увидел её. Возможно, в последнюю секунду девушка попыталась отпрыгнуть, но запнулась за траву и упала прямо под колёса несущейся махины.

Андрей услышал отчаянный крик и ощутил страшный удар, под колёсами что-то хрустнуло. Остановив машину, он буквально выпал в траву, и его тут же вырвало. Потом на четвереньках, с холодеющим сердцем пополз назад. Что это? Нет. Нет! Это была не она, это не могла быть его Кристина. Вот эта переломанная кукла, смешанная с грязью и травой... Разве это Кристина? Не-е-ет! Его Кристина сейчас сидит у матери и в очередной раз жалуется на пьянство будущего мужа. Но сердце Андрея услужливо подсказывало, что это она... И тут парень по-звериному завыл, тяжко и страшно, разбивая нос и губы грязными кулаками. Но ничего уже было не вернуть. Лишь лес и алый закат стали свидетелями этой драмы. А потом настала ночь...

...Судебный процесс был через месяц, в старом здании сельского суда соседнего города. Обвиняемый был тих и скромен, смотрел потухшими глазами, тихо говорил, стараясь не смотреть на родственников Кристины. Новенький чёрный костюм, приготовленный родителями к свадьбе, неловко сидел на Андрее и, кажется, был маловат. Пять лет колонии. Парень безропотно воспринял приговор и с облегчением встал, когда его зачитали. Вот и всё...

А через пять лет в месте, где погибла Кристина, среди молодых берёз, появился новенький памятник. Естественно, девушку похоронили на деревенском кладбище. Она лежала в гробу как живая, в белом подвенечном платье, так же купленном к свадьбе. Тоненький мотылёк, опалившийся об огонь на самом взлёте. Толком так и не видевшая жизни, сытости, достатка и счастья, птичка, сбитая пьяным стрелком, впервые в жизни попавшим прямо в цель...

Памятник поставил Андрей. В память о той, кто ему поверила и пустила в свою жизнь.

Шли года... Зима да лето, год долой... Грибники, охотники, туристы набредали в лесу на памятник и удивлённо качали головой, глядя на юное, не тронутое безжалостным временем лицо, и вопросы, не находящие ответов, роились в их голове. Уж и совхоз развалился давно, и свидетелей той истории почти никого не осталось в живых... Лишь окрестные деревья иногда видели, как сюда приезжал дорогой внедорожник, выходил грузный пожилой мужчина, продирался через высокий бурьян, царапая дорогие туфли и костюм, клал рядом с памятником печенье и любимые конфеты Кристины, недолго стоял, глядя на памятник, горы, лес. Он курил несколько дорогих сигарет одну за другой, и горестные воспоминания теснили сердце. Эх, Кристя, Кристя...

— Деда, ну что ты там? — звонкий детский голос разрывал тишину, и Андрей Иваныч нехотя уходил от памятника.

А в машине его ждала маленькая девочка. Кристинка, его внучка. И была она как две капли воды похожа на ту, чей портрет был на памятнике. И даже конфеты любила такие же.

И какое-то облегчение наступало в душе Андрея. Он заводил мощный двигатель внедорожника и ехал на дачу, где на месте старого дома, в котором он мыкал горе в молодости, возвышался большой коттедж. Ехал к своей жизни, которая уже много лет протекала без алкоголя, ехал к своей большой семье, всё лето живущей на даче.

А памятник навечно останется в лесу. На века. Ещё одной лесной тайной, о которой знает только один человек. Да и то ненадолго...

Дядя Витька и роза

Над посёлком Сортировочный занимался хмурый рассвет, тёмный и натужный. Резкий ветер гнал мрачные свинцовые тучи куда-то на запад, раскачивая голые ветви деревьев. Сыпало колючей снежной крупой. Осень неумолимо вступала в свои законные права, холодно становилось даже днём.

На первом этаже облупившегося железнодорожного барака, населённого местными алкоголиками и беднотой, в одной из запущенных и захламлённых квартир, пользующейся давней дурной славой, опять всю ночь не гас свет. Однако сегодня здесь не пили и не гуляли, как обычно. Оттого тишина казалась неестественной и резала уши...

На грязном, затоптанном полу, среди пустых бутылок, мусора и окурков, сидел безногий человек и держал в руках засохшую розу. Дядя Витька, как звали его собутыльники и бомжи, приходившие выпить и посидеть в тепле, сегодня плакал всю ночь. Он увидел розу.

Роза случайно выпала из большого пыльного альбома, лежавшего в шкафу, который дядя Витька вечером остервенело перерывал в поисках хоть каких-нибудь денег, может быть, случайно затерявшихся, утаившихся под грудой старого ненужного хлама и тряпок. Денег он так и не нашёл, зато руки наткнулись на старый свадебный альбом, который, раскрывшись, упал на пол. Там и лежала роза. Её тонкий, не выветрившийся за бездну лет аромат заполонил убогое жилище, перебив вонь от перегара и прокисшей еды.

Никому не ведомо, какие воспоминания всплыли в отягощённой алкоголем голове дяди Витьки. Может быть, это были яркие огни ночного поезда, разбудившего его оглушительным гудком, когда он, мертвецки пьяный, заснул среди рельсов на перегоне меж станциями. Или воспоминания о матери, тихо умершей в одиночестве и забвении на больничной койке в онкологии, потревожили его разум. Среди месячного запоя так и не нашлось времени навестить её, сказать последнее «прости».

Хотя, скорее всего, он воочию увидел давно забытые томительные минутки счастья, когда его Ленка, юная нежная красавица, вкладывала эту засушенную розу из свадебного букета в белоснежный альбом со свадебными фотографиями, поздравительными открытками и старательно выведенными вензелями инициалов.

— На счастье, — рассмеялась она и, крутнувшись на каблучках, обняла и поцеловала своего любимого Витьку в губы. Её лучистые бездонные глаза манили к себе. Счастье казалось вечным...

Да, этот барак и эта квартира знали и лучшие времена. Но сейчас всё было как сон или как давняя добрая сказка. Годы и выпивка не пощадили никого. Всё пошло прахом, всё превратилось в тлен. Кроме этой розы. Она была такая же, как и двадцать лет назад. Но ничего уже не изменить... Лишь только задуматься, есть ли что-то по ту сторону бытия...

Евгений

Кроваво-красное солнце садилось за ломаную линию гор, окрашивая закатные тучи в тревожные алые цвета, которые придавали всей округе немного странный и гротескный вид. Августовская жара спала, день догорал. Удлинившиеся тени от берёз, растущих вдоль дороги, прочертили весь огород, да и дом уже тонул в их тьме. На улице соседские подростки возились с мотоциклом, периодически заводили его и тут же глушили. Иногда оттуда доносился звонкий девичий смех. Компании там собирались часто. Впрочем, никаких неудобств они не приносили. Обычные деревенские и дачные дети, с обычными развлечениями и занятиями. Да Евгений и сам был такой. Давным-давно. В другой жизни.

Он сидел на деревянной лавке у сарая, немолодой высокий мужчина, и курил, наблюдая, как дым разгоняет начавших слетаться комаров. Все дневные дела были сделаны, осталось время для еды и отдыха. Огород требовал много труда. Впрочем, Евгений сам не знал, зачем содержал этот старый деревенский дом, зачем ухаживал за растениями. Гораздо проще было всё купить в супермаркете, да и овощей столько им не требовалось вдвоём с женой. Дочь три года назад закончила школу и училась в другом городе. Сын давно жил отдельно. Жена сюда никогда не приезжала, у её матери был свой маленький участок. Вот так и повелось, что Евгений ездил на дачу всегда один. Сюда, где бессчётное количество лет назад прошли его детство и юность.

Мать умерла два года назад. Могилка на местном деревенском кладбище всё ещё выделялась новизной среди своего окружения. Евгений часто ездил туда, невзирая на плохую дорогу. Его мощный джип нырял в промоины, выбуривая грязную воду, а потом взбирался опять на глинистые бугры, рыская из стороны в сторону. Евгений приезжал, выдёргивал вокруг могилы выросший бурьян, заливал остатки сорняков гербицидом, и потом долго сидел, глядя на портрет матери, высеченный в чёрном камне памятника. До безумия хотелось выпить, залить пустое тоскующее сердце огненной водой беспамятства, вот она, бутылка коньяка, близко, в бардачке, но машина...

Евгений курил две сигареты подряд, прикуривая одну от другой дрожащими руками, потом оглядывался вокруг, отмечая красоту и величие пейзажа вокруг кладбища, смахивал невольную слезу и, горестно вздохнув, садился в машину и ехал домой. Эх, мама, мама...

Мать всегда была противницей всевозможных новшеств и улучшений. В сущности, её дом и быт остался такой же, как и двадцать, и тридцать, и сорок лет назад... Она противилась всем настойчивым попыткам детей сделать в доме ремонт, вставить пластиковые окна, направить котёл взамен старой кирпичной печки, перекрыть крышу железом вместо шифера, провести в дом водоснабжение и слив.

— Мне ничего не надо, вот помру, делайте что хотите, — властным голосом говорила она всегда.

Она умерла, но всё осталось по прежнему. Всё осталось так же. Евгений ничего не хотел менять. Что-то внутри него не позволяло это сделать.

Поэтому дом и участок казались чужеродными в окружении более-менее современных домов. Деревянная ограда, деревянные тротуары, резные окна с наборными стёклами, веранда, крашенная масляной краской, скрипучие полы, сделанные из огромных, шириной в полметра, старинных сосновых досок, белёные известью стены. Туалет на улице, вода в роднике, куда идти метров сто по проулку. Вода из скважины на участке была плохого качества и годилась только для полива и стирки.

Евгений докурил сигарету, встал, чувствуя ноющую боль в натруженной пояснице, не спеша закрыл стайку с инструментами, выключил магнитолу, оравшую весь день за домом, и занёс её внутрь. День закончен. На улице сгустились тени. Зачерпнув эмалированным ковшом из ведра, стоящего на столе веранды, родниковую воду, от которой ломило зубы, Евгений не спеша напился. На деревенской улице всё ещё кипела жизнь. Катались дети, подростки на велосипедах, торопились на последнюю электричку дачные бабульки, проезжали машины, светя уже включенными фарами, куда-то шли чуть пьяные компании дачников.

Ещё раз бросив взгляд на деревенскую улицу и слегка позавидовав гуляющим и веселящимся людям, Евгений зашёл в дом. Здесь уже с неделю, наверное, было не топлено, и чувствовался тот самый тухлый запах тлена и сырости, присущий старым деревенским домам.

Достав из холодильника тарелку с нарезанной колбасой и сыром, он поел, совершенно без аппетита, запив еду стаканом тёплой дешёвой газировки. Взгляд его упал на початую бутылку коньяка, молнией метнулось в голове желание выпить, но тут же угасло — завтра рано вставать и ехать на машине домой, в город...

Тишина давила, тёмный дом, казалось, разговаривал с ним... Евгений включил старый пузатый телевизор, который он покупал в далёкие девяностые годы на первую зарплату, и посидел, щёлкая каналами... Ничего не хотелось. Он не понимал, зачем он ездит сюда, в эту обитель темноты и печали, где каждый кирпич и тряпка напоминают об умерших родителях и его далёкой юности. Он не понимал, зачем он держит этот большой огород, постепенно всё равно приходящий в запустение. Он просто по инерции продолжал то, что делала его мать, но всё это было ему не нужно и не по нраву, разве что как память... Но эта память причиняла боль...

Евгений выключил телевизор и лёг в нерасправленную кровать. Завтра домой. Завтра он сорвёт никому не нужного лука, срежет кабачок, наберёт поздних огурцов, ещё кое-чего и поедет домой. Но и там от него не убегут его мысли и его тоска. А пока оставим его отдыхать. Ему нужны будут силы. Не двадцать лет уже...

Елена

Елена приходила с работы, раздевалась и, включив телевизор, устало садилась на диван. Разрозненные обрывки мыслей, дневных мимолётных воспоминаний наполняли её разум, но среди них не было ничего цельного. Кроме острого чувства тоски и одиночества.

Старая полуслепая кошка выводила женщину из ступора, начиная тихонько и ненавязчиво лизать безвольно опущенную руку своим шершавым языком, прося вечернюю порцию еды. Ела она мало и нерегулярно. Смертная тень уже нависла над животным. Светлана с ужасом думала, что будет, когда кошка умрёт. За четырнадцать лет женщина привязалась к ней и не мыслила дальнейшей жизни без Лизки. Хотя... Человек привыкнет ко всему.

Привыкла же она к одиночеству. Муж всегда был занят на работе, появлялся поздно, перекидывался с ней парой слов, целовал, ел в своей комнате, сидя перед компьютером, и ложился спать. Обычно к этому времени засыпала и Елена. А иногда и нет. Все чаще она спала в зале, на диване, перед бубнящим всю ночь телевизором, а не в их холодной супружеской кровати, где они лежали, отвернувшись друг от друга, оберегая свое личное пространство.

Иногда Елена просыпалась ночью и лежала, глядя в тёмный потолок, как будто видела что-то, ведомое только ей.

Вся жизнь проносилась перед глазами. Сквозь сон и дрёму, как сквозь закопчённое тёмное стекло, видела она маленькую школьницу, бегущую с огромным портфелем в школу по частному сектору пригорода, окутанного пылью и дымом заводов. Институт. Красивый умный парень, первая и последняя любовь. Вот он сейчас храпит в соседней комнате. Уже 20 лет вместе. 20 лет... Бездна...

Дочка. Смысл жизни. Так быстро выросла. Так быстро повзрослела... Так быстро выпорхнула из родительского гнездышка, осиротила их. Сейчас она в столице, сладко спит в общежитии университета, и, наверное, ей невдомек, почему проводит долгие бессонные ночи её мать.

Сорок два года. Сложно перешагнуть через этот порог. Сложно понять и принять, что ты мама взрослого ребёнка, что ещё один этап твоей жизни закончен, а впереди... Впереди одиночество. Увядание. Старость. И мысли. О том, что всё имеет начало и конец. И птица счастья так легко упорхнула. Возможно, что и навсегда...

Ферма

— Ферму разбирають! — разнеслась весть по деревне.

Отец, едва взглянув на меня, коротко буркнул:

— Пошли.

Мы взяли большую тележку и потащили её за собой, скрипя большими ржавыми колёсами от сеялки по пыльной улице.

...Жаркий август 1997 года. Каникулы мои заканчивались, да и отчий дом уже начинал тяготить неволей. Отец как мог использовал дармовую рабочую силу в моём лице, пока она ещё не уехала в университет продолжать грызть гранит науки. Каждый вечер уставшим я едва заползал в дом, ел и заваливался спать, чтобы начать следующий день в огороде и хозяйстве. День сурка. А тут ещё хлеще.

Фермой местные называли совхоз, год назад обанкротившийся из-за случайности. Кто ж знал, что сгорит новенькое сенохранилище с итальянским оборудованием, на которое председатель с большим трудом взял кредит в банке под драконовские проценты. Тракторист трамбовал в ангаре сено, нещадно дымя неисправным дизелем. Искра из выхлопной трубы. Сухая трава вспыхнула, как спички. Водитель едва успел выскочить из кабины.

Огромные языки пламени с треском пожирали сено, оборудование, судьбы людей. Председатель стоял, украдкой смахивая слезу, и смотрел, как сгорает всё. И понимал — это конец...

Стадо кое-как продержали на подножном корму до первых холодов, пока была зелёная трава на лугах. Потом под нож. Два месяца зарплату платили мясом. Хочешь ешь, хочешь продавай. Хочешь собаку корми. Вся деревенская пушистая братия разожралась и растолстела донельзя. Потом ша — зубы на полку.

Отдавать кредит нечем. Стада нет. На молокозавод возить нечего. В январе приехали бритые ребята на трёх чёрных иномарках и угнали всю технику. Грузовики, трактора... Банк крышу подключил, чтобы вернуть долг. Забрали и старенькую праворульную «Тойоту» председателя.

Но ещё всё-таки была надежда всё возродить, всё поднять. Ещё ведь не всё было потеряно... Ведь ферма-то, ферма, ещё жива... Скотные дворы, машинно-тракторный двор, мастерские, дойки, ветпункт, столовая, котельная... Экое богатство... Эх, беда вот только, председатель заболел. Тяжко заболел. А у него ведь связи в городе, в администрации, в милиции... Всё бы сделал, всё исправил, кабы не злой рак... Скрутила председателя тяжёлая болезнь...

...Сначала появились какие-то шальные людишки, напоили сторожей водкой, разобрали что-то по мелочи, сунули денег. Потом пошло-поехало... Сторожа, видя легкую деньгу и море водки, заткнули совесть подальше и сами стали продавать, что плохо лежит. А там уж и до беспредела недалеко...

Всё это мне отец сообщил в свойственной ему скупой на слова и сдержанной манере, пока мы катили тележку до фермы. Батя тоже надеялся поживиться чем-нибудь для своего хозяйства.

Корпуса находились за деревней, ближе к полям и пастбищам. Нас встретили распахнутые ворота и мертвецки пьяный шатающийся краснорожий мужик в грязной майке и спортивных штанах, что-то искавший в зарослях крапивы, не чуя комаров и оводов, тучей вившихся над ним.

Отец сунул сторожу бутылку водки, взятую из дома, и тот приветственно кивнул головой, откупорил посудину, с жадностью сделал несколько глотков из горлышка. Не к душе пилась ему теплая водка, лилась по губам, не хотела идти в насквозь проспиртованное нутро, но мужик, гукая и качая головой из стороны в сторону, закрыл выпученные глаза, запихнул питьё внутрь, приставив руку ко рту, посидел в ступоре, глядя в землю, а потом махнул рукой. Проходите, мол, дорогие гости... Водка осталась внутри, не вылилась обратно.

Мы прошли на ферму, где кипела работа. Пьяненькие весёлые мужики разбирали крыши, аккуратно снимая шифер, стропила, отрывали доски. Потом подогнали большой трактор, цепляли тросом за простенки, рушили стены, брали шлакоблок, кирпич. Какие-то, по слухам, крутые парни из города, резали автогеном металл колонн и кидали в свой грузовик. Лом дорого стоит. Тут же кувалдами плющили алюминиевые фляги из-под молока. Всё это варварство протекало весело, задорно, с шутками, прибаутками и изрядной долей спиртного. Люди рушили и втаптывали в грязь свой хлеб, свою жизнь, своё будущее.

Отец тоже выпил на общак, закусил свежим пупырчатым огурцом, привольно и неторопясь покурил с местными, потом загнал меня на ещё уцелевшую крышу скотника и велел снимать шифер. Хоть и страшно было лезть на верхотуру, но делать нечего. Пришлось подчиниться родителю.

Несколько рейсов сделали мы на разоренную ферму, волоча нагруженную тележку. Взяли немало. Шифер, доски, несколько шпал, печной кирпич, колосники из разрушенной котельной.

Вся деревня гудела и гуляла несколько недель. Потом наступило тяжкое похмелье. Впрочем, его я не застал. Каникулы мои закончились, да и ноги несли прочь из этих забытых совестью и богом мест.

Через тьму времени довелось мне проезжать здесь по делам скорбно-поминальным. Разбитая дорога вела через бесформенные развалины среди зарослей высокой крапивы с полынью. Через бывшие пахотные поля, на которых вырос молодой лес. А вот и родная деревня. Родина. Эх...

Убогие покосившиеся домишки. Грязь. Нищета. Худая скособоченная собака грызла кого-то в пыльной траве у обочины. Наголо бритый мужик, волочащий гнилое бревно, вцепившись в него чёрными, изъеденными грибком ногтями...

Покосившиеся стены родительского дома с заваленной крышей. Берёзы в огороде посреди картофельной деляны. Могилы родителей на деревенском кладбище. Слеза, предательски покатившаяся по щеке. Вся жизнь как одна минута. То, что было, прошло... И назад дороги нет. Ни мне, ни ферме, никому...

Прекрасного далёка неяркий свет во тьме

Вечером он долго ехал с работы в трясущемся пустом трамвае, потом шёл по улице разбитых фонарей, устало поднимался на третий этаж своей хрущёвки, открывал старую металлическую дверь большим, отполированным руками и карманами ключом и буквально втискивался в крохотную прихожую. Там устало присаживался на крохотный стульчик и сидел минуту-другую, закрыв глаза и стараясь унять биение сердца. Потом развязывал шнурки ботинок и гладил кота, ластившегося к нему.

Окраина большого промышленного города, криминогенный район, пьяные подростки в поисках приключений, наркоманы в подъезде, вопли за выщербленными дверями соседних квартир. Его место жительства казалось адом. Но он привык. Привыкнуть можно ко всему...

Он умывался, кормил кота, ставил чайник и доставал из холодильника кастрюлю с супом, который ел уже неделю, подогревал его в микроволновке, резал хлеб, сало, колбасу, не торопясь ел, устало думая, что вот и ещё один день позади...

Двушка, доставшаяся от умерших родителей, была обставлена скромно и не в ногу со временем. В зале лежал старый палас, который не гармонировал с выцветшими обоями и люстрой на низком потолке. Ореховая югославская стенка — гордость советского времени, сверкала пыльным хрусталём и краснела корешками полного собрания сочинений Агаты Кристи. Рядом Конан Дойл, Жюль Верн, Луи Буссенар, Жорж Сименон, Александр Дюма. Пузатый музыкальный центр дизайна начала нулевых годов серебрился на нижней полке шкафа. Вещи прошедших времён. Старые и тусклые.

Единственным ярким пятном в зале был смарт-ТВ фирмы «Самсунг», стоящий в углу на современной стеклянной тумбе. Кредит за это богатство ему предстояло выплачивать ещё целый год.

Он устало опускался на старый диван, включал телевизор и переходил на один известный видеохостинг. Там были несколько любимых каналов, где находились записи постановок известных театров и опер или концерты классической музыки в исполнении знаменитых оркестров. Де Бюсси, Вивальди, Адажио Иль Диво... Он включал одну из них, и всё отходило на второй план. Он полностью погружался в мир звуков, красок и эмоций. В убогой тёмной комнате открывалось окно в неведомую даль. Окно, манящее призывным светом неземной радости, которой никогда не было в его скучной жизни. Вся серость, грязь и унылость этого мира уходила и пряталась по углам сознания. И взамен приходило чувство абсолютного счастья, которое в полной мере никогда и никому не испытать в наши тёмные времена...

Суровое лицо разглаживалось, и он засыпал с счастливой, умиротворённой улыбкой, такой же простодушной и искренней, как у ребёнка. Со стороны он казался помолодевшим на пару десятков лет. А его мать, будь жива, непременно поцеловала бы его в лоб, так он напомнил бы ей того шустрого младенца, который любил яблоки и громко смеялся, ощерясь молочными зубами.

Да, ради этого стоит жить, чёрт возьми...

Аня

Аня искоса бросила взгляд в окно, залитое унылым серым дождём. Чёрное ненастье было под стать мыслям, угнетавшим её неприученный к житейским невзгодам разум. Взрослый человек, наверное, только улыбнулся бы и недоумевающе пожал плечами, узнав о подростковых печалях, но для девочки они встали во весь рост и застили белый свет.

Учебный год подходил к концу. Одиннадцатый учебный год. Самый важный, самый напряжённый. Время неумолимо отсчитывало дни до экзаменов. Вот и май... Сердце с каждым днём всё туже сжималось в комок. Аня чувствовала, что все её детские мечты разбиваются вдребезги. То, что казалось важным, вдруг стало незначительным, а что издалека представлялось лёгким и не стоящим внимания, оказалось существенным и сулящим немалые трудности.

В свои семнадцать лет она не чувствовала себя взрослой и самодостаточной. И это ощущение несовершенства крепло и усиливалось с каждым прожитым днём. С каждым уроком в школе, с каждым дополнительным занятием. Она смотрела на своих одноклассников, слушала их умные и взвешенные разговоры о своей будущей судьбе, о политике, науке, технике, и ощущала себя маленькой девочкой в цветастом платьице на выпускном балу в детском саду. Так грамотно говорить и формулировать свои мысли на лету она не умела, и даже не представляла, как это возможно в принципе.

Аня всегда была реалисткой. Она и сейчас ясно помнила тот самый выпускной. Воспитатели распечатали и раздали родителям шуточные анкеты, где дети должны были ответить на несколько вопросов. И вопросы-то эти, по сути, были совсем не детские. Кем ты хочешь стать? Большинство ребятишек, науськиваемые родителями, ответили, что будут президентами, генералами, космонавтами, крупными бизнесменами. Аня сказала маме, что хочет быть парикмахером. Ведь расчёсывать и заплетать кукол так весело и интересно... Но это всё в прошлом. Сейчас же... Мечты сверстников стали приземлёнными, притянутыми к земле. Сдать на разряд и стать спортсменом. Поступить в ВУЗ с хорошими баллами. Или купить автомобиль. Мечты Ани стали, наоборот, глобальными. Искоренить бедность, сделать всех счастливыми...

Огромная и полная сложностей взрослая жизнь, как тень, лежащая перед её мысленным взором, подавляла и заставляла в полной мере осознавать свою никчёмность и малозначимость. Как жить дальше, она не знала. Экзамены. Поступление в университет. Учёба в другом городе, вдали от родителей, совсем одной... Планирование своей жизни, своей судьбы... Чем больше она думала об этом, тем больше хотела лечь спать и не проснуться.

Аня не видела различий между собой и песчинкой, затерянной в просторах великого Космоса. Так и ощущала она себя сейчас. Мокрые, взъерошенные птицы, сидящие на сливе окна и нахохлившиеся от дождя, внушали мысль, как хорошо быть птицей, летать и видеть землю с высоты. Или как хорошо быть кошкой, есть и спать, спать и есть. Иногда играть. Ноша человеческой ответственности оказалась слишком тяжела для девушки, слишком невыносима, слишком несвободна и зажата в прокрустово ложе житейских обязанностей и традиций человеческого бытия.

Но она имела волю и разум. А это уже хорошо...

Наше место

Ничем непримечательные торцы двух домов, проезд между ними, заброшенное агентство недвижимости с облезшей вывеской... Таких мест тысячи по всей стране, но для меня оно стало поистине сакральным и перевернуло всю жизнь. А началось всё обычно и невразумительно. Я перешла в одиннадцатый класс, и понемногу начала пробовать взрослые радости жизни — алкоголь и сигареты. Дурацкий и сомнительный способ убежать от себя, от тёмной рутины и ежедневной учёбы на износ.

Так как я боялась нести алкоголь домой, то старалась на улице незаметно выпить коктейля или пива, а потом покурить тонкую вкусную сигаретку. Но дьявол прячется в деталях...

Микрорайон у нас относительно небольшой, все знают друг друга, и естественно, меня запросто могли увидеть учителя, друзья родителей, соседи. Однако и в парк идти я не хотела — боялась что пристанут парни или подростки.

Как-то гуляя после школы по району, и пряча сигарету в ладошке, я набрела на это место. Достаточно открытое, но в тоже время и укромное. Меж двух домов можно курить и просматривать улицу во все стороны, не привлекая ничьего внимания. Мне тут понравилось.

В магазине я показывала свой не успевший затрепаться паспорт с наивной круглой рожицей четырнадцатилетней девочки, покупала баночку коктейля, иногда пачку сигарет, и шла к своему месту. Там, стоя на крыльце заброшенного агентства недвижимости, выпивала напиток, зорко глядя по сторонам. Потом выкуривала пару сигарет, и шла домой с виноватым видом. На сердце моём тяжелел камень, и внутри крепло чувство чего-то непотребного, но искоренить дурные привычки было невозможно. Я привыкла глушить стресс, страх перед экзаменами, да и в целом перед наступающей взрослой жизнью лишь алкоголем и табаком.

Так продолжалось всю зиму, до весны. Однажды я пришла в своё место, и обнаружила, что оно занято. Там стоял и курил незнакомый мужчина. Высокого роста, скромно, но со вкусом одетый, он смотрел на меня умным уверенным взглядом поверх стильных очков. Прятаться уже не имело смысла, так как я шла с сигаретой в губах, и готовилась закурить.

Сейчас не помнится, что сказал он, или может быть, первой начала беседу я. Мужчина говорил просто, с юмором, но в то же время о таких сложных и правильных вещах, о которых я никогда не думала. Мне почудилось, что я в силах развеять тот мрак неверия в себя и свою судьбу, намертво сковавший меня, и бросивший в пучину зависимостей.

Несколько раз мы случайно встречались в нашем месте. Курили. Беседовали. И неожиданно я ощутила, что вполне могу обойтись без сигарет и алкоголя. А вот без его неспешных рассказов, без его уверенности, без его тяги к жизни, уже нет. В какой-то мере он частично заменил мне отца, вечно занятого работой и дачей. Я поняла, что могу совершенно спокойно делиться своими переживаниями с этим человеком.

А потом он пропал. Я не знала что с ним случилось. Печаль опять захватила моё сердце, но мужчина многократно говорил мне, что не нужно стоять на одном месте, нужно идти вперёд, нужно жить, несмотря ни на что. Жить. И идти. Стиснув зубы. Хоть как.

И я пошла. Я добилась всего, чего хотела и даже больше. Благодаря ему ли? Не знаю...

Через несколько лет заехала к родителям. Слёзы, объятия, бесконечные разговоры.

Вечером я вышла прогуляться по родному старому району и случайно оказалась на нашем месте. Ничего примечательного. Абсолютно всё то же. Заброшенное агентство недвижимости стало ещё более заброшенным. Проезд меж домов стал ещё более разбитым. А потом я увидела нечто, выбившее меня из душевного равновесия. Чёрт бы побрал мою способность отмечать малейшее... Случайно я посмотрела на подвальное окно под лестницей агентства недвижимости. Меж решёткой и стеклом лежала смятая пачка с сигаретами Вог. Смятая моей ещё подростковой рукой несколько лет назад. Смятая тогда, когда я поняла, что уже никогда не увижу этого человека, и поняла что мне нужно идти дальше, порвав со всем старым, что терзало мою неокрепшую мятущуюся душонку. Решительно и навсегда.

Воспоминания о былом поглотили мой разум, и я, глотая слёзы, бежала прочь с нашего места. Оно ждало меня и будет ждать всю оставшуюся жизнь. Как пачка Вог в пыльном подвальном окне. Юность, хотя нет... Вернее, её страхи и метания навек остались здесь.

Буду ли я приходить сюда опять? Не знаю. Наверное. Лет через пять, десять, двадцать. И возможно, я встречу здесь ещё одну одинокую девочку. Или мальчика. Которым не с кем поговорить, и которым нужно показать что есть и другой, совсем другой путь. И что надо жить. Невзирая ни на что. И идти дальше, порвав со всем старым, что терзает их неокрепшие мятущиеся душонки.

Свидание

Мне в последнее время всё больше нравился этот парень. Нравился всем. Сдержанной, немногословной натурой, спокойным голосом, уверенным взглядом. Одевался он совсем не по подростковому — предпочитал брюки, рубашку и классические черные оксфорды. Симпатичен, высок, строен, имел правильные черты лица, красивые губы, темно-русые волосы и бледную аристократичную кожу. Моё сердечко таяло, таяло, и вконец растаяло.

Данил учился в параллельном классе, и мы пересекались лишь на английском, но желание пообщаться с парнем стало так велико, что я на перемене набралась храбрости, и предложила сходить в кино. Юноша с удивлением посмотрел на меня. У нас не было ничего общего. Я, первая красавица школы, хедлайнер школьной рок группы и волейбольной команды и он, будущий программист, живший размеренной жизнью компьютерного гения, уже работающего над каким-то своим проектом. Однако немного помолчав, Данил согласился. Договорились встретиться в восемнадцать часов в холле ТРЦ.

Чем ближе подходил срок свидания, тем более ватными становились мои ноги, учащалось сердцебиение, и все движения становились неуклюжими. В сущности, это было мое первое настоящее свидание тет-а-тет, вне нашей дружной компании. Я очень волновалась, хотя эти слова не выразят и одну сотую часть от моего состояния.

Короткое белое платье висело на плечиках, дожидаясь своего часа. Невесомые стринги и полупрозрачный бюстгальтер с кружевами по верху, купленные тайком от родителей на сэкономленные деньги, наконец-то увидели белый свет, будучи вынутыми из самых укромных мест бельевого шкафа. Взрослость и сексуальность этих вещей кружила голову. Такие вещи ну никак не носили 16 летние девочки. Неожиданно устыдившись и покраснев, я хотела уже запихнуть их обратно, но всё-таки удержалась. Чёрт с ним, будь что будет. Плевать...

Обувь... Да. Босоножки на сплошной подошве — нафиг, детские. Босоножки на шпильке, купленные к выпускному — можно. Лишь бы не заметила мама. Обулась, прошлась по паркету — вроде нормально, не как корова на льду. Недельный педикюр смотрелся ещё более-менее свежим. Это хорошо, сейчас совсем не хотелось возиться с пемзой и лаком. Завершала гардероб легкая летняя сумочка.

Я сходила в душ, после сделала яркий вечерний макияж, нарисовав красивые длинные стрелки в углах глаз, чуть тронула губы карминовой помадой, расчесала волосы, и посмотрела в зеркало. На меня смотрела почти незнакомая девушка. Взрослая, чарующая красавица с загадочно прищуренными глазами. Мечта. Быстро одевшись и брызнув на себя парфюмом, я вышла из дома. Уверенность и сила красоты. Сегодня Данил будет мой.

Пока шла до остановки, все встречные мужчины, да и женщины тоже, вытягивали шеи, и чуть не ломали их, глядя мне вслед. В автобусе не стала садиться, чтобы не испачкать и не измять платье.

И вот наконец место встречи, вот он, мой принц, наклонив голову стоит, и смотрит в свой смартфон, периодически откидывая назад длинную чёлку, спадающую на глаза. Белая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими сильные запястья, расстёгнутый ворот, медальон на шее. Наглаженные брюки с острыми стрелками, до блеска начищенные дорогие туфли. Он выглядел небрежно-мажористо. И дорого, что уж там...

Я до мелочей продумала как я подхожу, как картинно сгибаю ножку в коленке, поднимая её вверх, обнимаю мальчика за шею и целую в щечку, а вокруг все ахают от восторга и красоты этой картинки.

И вот час икс. Вся моя уверенность улетучивается в закат. Но всё-таки я иду. Пусть на полусогнутых ватных ногах, но иду. Данил вдруг поворачивается ко мне, и ... Странно. Его лицо... Оно не выражает ничего, лишь некую озабоченность. И пустоту. В нём не отображается абсолютно ничего. Потом он поднимает руку, как будто защищаясь от меня, и слегка хмурится.

— Знаешь, Аня, у меня есть принципы. Самое главное это безопасность. Безопасность как в интернете, так и в личной жизни. Поэтому извини, я раздумал идти в кино. Там слишком темно в зале и небезопасно. Так говорит мама. И я думаю, она права.

Развернувшись, он уходит решительным шагом. Я стою удивленная, из глаз неожиданно хлынули слезы. Данил подходит к скамеечке у ювелирного салона, и я замечаю его маму. Она всегда возит его в школу и домой на своей дорогой машине. Ведь он единственный ребёнок у неё. Мама берёт парня под руку и быстро уводит. Они быстро растворяются в толпе.

Занавес.

Посвящается одному знакомому мальчику. Он поймет.

Осенний инь и янь

Сырой вечер холодного октября. Темнеет. Еду с фитнеса на старой гремучей маршрутке. Спортивный клуб местного завода в промзоне меж районами. Место оживленное. Склады, мелкие фирмы, авторемонтные мастерские. Машины, трамваи, автобусы, свет фар, шорох шин... Я отрешена от всего надвинутым капюшоном, смотрю в залитое дождём стекло... В наушниках — Сирения.

На одной из тёмных остановок у завода с неоновой вывеской «Сибшахтострой» в полупустой автобус ввалилась женщина средних лет. Она скромно одета, в джинсы и ветровку, полновата и имеет ничем не примечательную внешность. Таких женщин вы десятками видите ежедневно водителями трамваев или продавцами в магазинах. Ничего необычного, кроме одного — она горько плачет.

Едва сев на место, женщина безудержно разрыдалась, закрыв лицо руками. Следом за ней в автобус проковылял неряшливо одетый в мятый спортивный костюм долговязый и худой, как скелет, молодой человек, всю суть и внешность которого можно было бы передать емким словом «шнырь». Его вытянутое крысиное лицо вертится из стороны в сторону, как будто принюхиваясь к чему-то, а длинные нескладные руки живут своей жизнью, бешено жестикулируя и изгибаясь под немыслимыми углами. Парень подошел к женщине и протянул руку.

— На, подавись, — всхлипывая, сказала женщина и вынула тысячную купюру. Шнырь схватил деньги и, вжав бритую голову в воротник старой спортивной куртки, выбежал из автобуса. По виду типичный наркоман. Наверное, сын.

Всю дорогу женщина рыдает, кое-как расплатившись за проезд. Вся боль и ужас горькой бабьей доли квинтэссенцией сочится из нее. Иногда достаёт телефон и порывается кому-то позвонить, но тут же прячет, а потом плачет еще сильнее. И от этого промозглый октябрьский вечер кажется еще более темным и пугающим во сто крат.

Тихонько я вышла на своей остановке, моля бога о счастье для всех. Хотя, увы, оно недосягаемо в нашем несовершенном мире.

Прошло несколько дней. И опять маршрутка. И опять дорога с фитнеса, только с утреннего сеанса. Погода более-менее направилась. Запоздалое тепло октября заставляет людей больше гулять, гонит из дому томленьем по лету и свету. Неяркое солнце стыдливо смотрит через полуголые ветви деревьев, трепещущих последними листьями на тёплом ветерке. В почти пустой автобус на одной из остановок заходит девушка, года на два постарше меня. Она красива. Очень красива. До зависти. Высокая и при этом ничуть не стыдящаяся своего роста, обута в стильные ботильоны на высоченном каблуке. Короткое лёгкое пальто. Длинные стройные ноги в чёрных тонких колготках, юбочка мини, невесомый шёлковый шарф. У девушки шикарные густые каштановые волосы, чуть бледноватое породистое лицо с тонкими чертами, неброский макияж. Выражение лица отсутствующее и слегка надменное. Про таких говорят «смотрит через тебя».

Она никого не видит вокруг, смотря в смартфон. Машинально передаёт мелочь кондуктору за проезд. И тут что-то произошло. Лицо красавицы расцветает в такой милой и заразительной улыбке, что я следом начинаю улыбаться. Совершенно невозможно устоять. Девушка абсолютно счастлива. Такого восхитительного счастья давно не видела я в наши серые и сумрачные дни. Подняв голову, она видит мою улыбку, и от этого улыбается ещё шире и трогательнее. Вся заносчивость спадает, как шелуха.

Девушка стала ещё моложе и красивее. Она как эльфийская принцесса, чудом попавшая в наш бренный мир. Чистая энергия счастья переполняет её так, что невозможно сидеть спокойно. Кое-как в великом нетерпении доехав до нужной остановки, она буквально выпрыгивает из маршрутки и идёт быстрым шагом. Навстречу свету и позднему солнцу, растворяясь в них. А я еду к себе, в свою тёмную келью, увешанную плакатами звёзд, вышедших в тираж, к компьютеру, телевизору, книгам и готической музыке, составляющим весь мой убогий мрачный мир.

Старый священник

Редко, но всё же собирается наша многочисленная родня вместе. Да хоть бы и на кладбище в родительский день или Троицу. Прибрать могилы, вырвать траву вокруг, подкрасить памятники и оградки. Ну и узнать новости из первых уст. Кто свадьбу сыграл, у кого где дети учатся. Кто умер...

Деревенское кладбище Еловки. Оно находится на крутом косогоре, куда ведёт испещрённый промоинами глинистый просёлок, подняться на машине по которому в дождливую или даже чуть сырую погоду рискнёт только самоубийца. Но на внедорожнике всё-таки забраться можно. Однако на горе автомобиль поставить почти негде — могилы занимают всё свободное место. Разве что пристроить сбоку от дороги, в густой высокой траве, откуда выехать потом не так-то просто.

Кладбище старое. Есть могилы, которым больше сотни лет. С мутных фотографий ржавых памятников смотрят умершие ещё в девятнадцатом веке люди. И имена на табличках, давно канувшие в Лету. Ненила, Олимпиада, Серапион... Седой стариной и старообрядчеством веет от них, и на ум приходят мысли скорбно-величественные, внушающие печаль и тревогу. Только тут понимаешь, как скоротечен век, отпущенный людям судьбой.

Народу, как правило, много. По русской традиции люди приходят с выпивкой и закуской. Обиходив могилы, садятся и поминают родню, выпивая и закусывая. Водка и самогон льются рекой. Многие друг друга знают, ходят от компании к компании, угощают и угощаются. Всеобщая гулянка. Кое-где слышны шутки, смех. Меж могил бегают и играют дети.

И частенько появляется старенький священник местной небольшой церквушки. С трудом он поднимается на верхотуру, опираясь на простую сучковатую берёзовую палку, и периодически останавливаясь, чтобы отдышаться и передохнуть. Его длинный седой волос вьётся по ветру, дующему из соснового леса на вершине горы, взгляд тёмных глаз из-под лохматых бровей поражает своей пронзительностью и чернотой. Он как пророк древности, шагнувший в наш грешный мир прямо с закопчённой рублёвской иконы. Ряса стара и упочинена в нескольких местах, на шее большой деревянный крест, чуть ли не самодельный. Клобук на голове похож на сербский или греческий.

Священник ходит меж могилами и призывает людей к благочинию. Люди подходят за благословением, но он отказывает им в этом, говоря, что поминальные пьянки на кладбище — дело языческое и богопротивное.

Священник начинает проповедовать, потрясая палкой. Голос его тих и почти неслышен, но в то же время как набат звучит над кладбищем. И слова-то он говорит все правильные, от которых жжёт на сердце и наворачиваются слёзы. Вскоре женщины начинают плакать, а мужчины сумрачно смотрят себе под ноги и по сторонам. Проповедует о жизни. О смерти. О силе жизни, нравственности и о вере. О том, что надо блюсти себя и противостоять соблазнам.

А потом он идёт вниз, прочь от кладбища, заметая комья сырой глины низом старой рясы и опираясь на свою палку. Люди пытаются сунуть деньги, но он говорит, что брать их не будет. Если хотят сделать пожертвование, пусть несут в церковь, лично ему деньги не нужны.

Ещё немного, родственники разъезжаются кто куда по своим городам и сёлам, чтобы вновь собраться здесь через год. И хорошо, если все будут живы и здоровы. Что в наши смутные времена уже счастье.

Дед

Известие, что дочь родила мальчика, стало для Володи неожиданным. Нет, он конечно же слышал краем уха, что Марина беременна, но потом данный факт похоронился под множеством ежедневных малозначительных впечатлений. И вот...

С дочерью в пух и прах они разругались лет пять назад, в аккурат после развода с женой. Был резкий неприятный разговор, и Марина назвала его предателем, наговорила кучу неприятных слов и исчезла из жизни отца. С тех пор он о ней ничего не слышал. Страдал ли он от этого? Нет. Володя всю жизнь был чёрствым эгоистом. Ничто не могло бы вывести его из себя.

Образцовая семья, хороший достаток, два автомобиля. Старушки на подъездной лавочке одобрительно качали головой. А как иначе? Где ж ещё такого мужика найти?

Володя заботился о жене и дочери. Хорошо заботился. Ни жена ни дочь ни в чём никогда не знали недостатка. Но Володя обеспечивал их не потому, что чувствовал какую-то любовь или привязанность к своим девчонкам, нет. Так принято в нашем обществе. Если имеешь семью — как настоящий мужик будь готов достойно содержать и обеспечивать её. Так внушал ему отец, так учила жизни мать...

Володя приходил с работы поздно. Дежурно целовал жену и дочку, сидящих на диване перед телевизором, клал перед ними какие то подарки, лакомства, иногда деньги. Проходил в свою комнату, где его ждали игры, фильмы и книги. Там же ел что-то, потом ложился спать. Иногда вместе ездили отдыхать, но и в тёплых странах его ледяное равнодушие никогда не таяло. Возможно, сказывался холодный северный характер мужчины. Привычка жить спокойно и ровно, не отвлекаясь на лишние эмоции.

Сейчас Володя даже себе не мог бы ответить, зачем он женился на той скромной деревенской девчушке. Что он в ней нашёл? Умение обустроить быт, русская женская хозяйственность и домовитость? Скорее всего. Светке в этом не было равных. Одинокому парню, привыкшему мотаться по северным вахтам и баракам, есть всякую дрянь, свой дом всегда был мечтой. Вот так всё и получилось...

Проходили года... И неожиданно жена заявила, что больше так жить не может, и уходит от него. Люди взрослые, пожили, хватит. Володя с облегчением воспринял это известие. Наконец-то свобода. Дочь выросла, выучилась, нашла хорошую работу, снимала где-то квартиру, жила с парнем, и более не нуждалась в их заботе. Теперь можно пожить и для себя. Но потом состоялся тот резкий разговор с Мариной... Маринка... Всё-таки где-то под сотнями слоёв шелухи таилась любовь к этой крошке... Он конечно, не хотел бы такого, но что было — то было...

Володя всю свою жизнь работал. Тяжко и много. В деньгах он не нуждался. Но работа отнимала почти всё время, и это время пролетело как-то очень уж быстро. Володьке казалось, что недавно он был юн и лёгок на подъём, слушал техно и транс, ходил на сельские дискотеки. А прошло уже тридцать с лишним лет. Удивительно. Володя модно, как молодой человек, одевался, читал современную прозу, разбирался в компьютерах, да и не выглядел он на пятьдесят, что уж там... Самое большее, на сорок. И вот он дед...

Слово это ему не нравилось совсем. Вовка даже не смог уснуть в эту ночь. Несколько раз вставал, грел кофе, много курил. Бессвязные воспоминания о днях былых и шальной молодости никак не шли из его головы. Он вдруг понял, что перешагнул через какой-то очень важный для него рубеж, что сейчас всё будет не так как раньше.

Тело начало понемногу сдавать, несмотря на регулярные пробежки и занятия спортом, здоровье было уже не таким как раньше. Да и не в этом дело... Володя вдруг ощутил призрак грядущей старости и голову стали наполнять мысли о тленности и бесполезности последних лет жизни. Что он сделал важного за этот период? Ничего. Просто жил, бездумно прожигая время, отпущенное ему судьбой, а на поверку его оказалось не так уж много. Время не ждало его. Жизнь проходила где-то там, вдалеке, но при этом, как ни странно, всё-таки оставила на нём свою незримую печать.

Однако всегда есть возможность сказать «прости». И это самое главное. Рука его потянулась к телефону и сама набрала номер Марины. Это не так уж сложно. Будь что будет. Можно попробовать начать всё заново.

Чёрный кот

Впервые я увидела его в начале июня, когда трава на газоне только начинала пробиваться. Я стояла между домами и курила. Мой взгляд случайно упал на тень от развесистого тополя. В этой тени что-то виднелось среди невысокой травы. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть.

Кот. Мёртвый чёрный кот. На теле животного не было заметно повреждений. Шёрстка лоснилась, а в полуприкрытых глазах даже чудилась некая искра жизни. Казалось, сейчас кот встанет и пойдёт. Но этого не происходило. В маленьком трупике угадывалась некая неправильность, присущая мёртвым телам. Какая-то втянутая непропорциональность, незаметная с первого взгляда. Словно ангел смерти выпил соки из его тела.

Кот лежал на газоне неделю, месяц, два месяца... Я думала, что его заметят дворники или неравнодушные люди, но этого не произошло. Лишь несколько детей накрыли тельце кота лопушками. В то время стояла сильная жара, и, похоже, кот мумифицировался и высох. Труп практически не издавал запаха.

В середине августа кота, казалось, было не найти. Высокая трава полностью скрыла его останки на газоне. Однажды, движимая любопытством, я раздвинула траву палкой. На земле лежала почти плоская, гнилая шкурка. Через глазницу черепа пророс одуванчик. Из шкурки торчали тонкие кости. Возможно, тело кота съели муравьи, а может быть, и нет. Но какая разница? Вероятно, скоро от шкурки кота ничего не останется. К концу лета она превратится в труху, истлеет и смешается с почвой.

В середине осени только несколько тонких белых косточек в пожухлой, прибитой инеем траве показывали, что тут лежал кот. А потом настала зима, пошёл снег, и всё замело.

Иногда я думаю о том, что могло произойти с тем котом. Может быть, его убили жестокие дети, или он попал под машину, или выпал из окна и сломал себе кости. Но ответа на эти вопросы уже никогда не будет.

Дик

История эта началась поздней осенью, поздней осенью и закончилась. А продолжалась целых восемнадцать лет. Восемнадцать лет назад, в конце ноября, его принесли в этот деревенский дом крохотным скулящим комочком, едва отлучённым от материнского молока. Зиму щенок жил прямо в комнате, на подстилке. Понемногу привык ко всему, играл с хозяином, ел и спал, скулил, звонко тявкал. Виновато вилял тонким хвостиком, смотря в глаза, если делал кучки под столом и за диваном.

Тогда же пёсик обзавёлся и именем. Вскоре даже стал легко различать его, когда хозяин хотел покормить, подзывая к миске. Дик. Ему очень понравилось это имя. Настоящее, благородное. Не то, что какая-нибудь простая собачья кличка вроде Тузика или Шарика. Дик — звучало солидно, с этим даже согласился толстый кот, живший у печки.

Весной хозяин с сыном смастерили деревянную будку во дворе. Это был его собственный дворец, в который можно было залезть и вылезть, спать там или просто лежать. Впрочем, лежать в будке Дик не любил. Больше всего ему нравилось бегать и прыгать перед домом, смотреть через забор на улицу, зорко наблюдая за теми, кто проходил мимо. А также облаивать прохожих.

Лай у пса был разный. Например, когда он лаял на проходящих детей, то не показывал злобы и хрипа. Дик часто лаял просто по привычке. Нёс службу. И всем своим видом показывал, что не зря находится здесь и ест свой хлеб. Вместо того чтобы прыгать и лаять за оградой, Дик лучше подбежал бы к ребёнку и облизал ему руки своим шершавым языком, неистово виляя при этом хвостом и прыгая от радости. А вот на рычащие машины и мотоциклы он лаял уже со злобой, ему они не нравились, да и воняли противно.

С самого начала уличной жизни Дику одели на шею ошейник из толстой сыромятной кожи, и посадили на цепь. Цепь была тяжеловата для семимесячного щенка, но он терпел. Ради хозяина. Хозяина он любил. Тот часто подходил к нему, гладил и ласково разговаривал. Иногда отпускал пса с цепи, и они вместе ходили в лес. Собирали грибы, ягоды, лекарственные травы, резали берёзовые ветки для бани.

Кормили Дика часто и вкусно. Он быстро вырос в большую красивую собаку. Так шли года. Зима да лето, год долой. На деревне, в трудах и заботах время летит быстро. Семнадцать лет прошли как миг.

Потом Дик ощутил что-то неладное. Хозяин стал другим. Внутри него виделось и чувствовалось нечто плохое. Чёрная и злая тень клешнями вцепилась в его нутро. Мужчина стал медленно ходить, тяжело дышать, часто останавливался, смотрел на небо, на горы и лес, будто желая надолго запомнить их. А потом приехал из города сын и забрал хозяина к себе домой. Дик надолго запомнил этот день, потому что хозяина он видел в последний раз. Тот тяжело подошёл к псу, опустился на корточки, обнял и минут пять молча сидел. Потом встал, опираясь на стену дома, и сел в машину на заднее сиденье. Дик скулил как бешеный, предвидя что-то плохое, предчувствуя разлуку. Но поделать ничего не мог.

Теперь он часто оставался один. Очень часто. В доме уже никто не жил. Однако приезжали дети хозяина и хозяйка, кормили его. Дик чувствовал, что совсем не нужен им. Вернее, он был нужен им лишь как охранник дома, не более того. А для хозяина пёс был членом его семьи. Маленькой семьи, в которую входили ещё два толстых кота, белый и чёрный. А может быть, даже и соседские сороки, жившие в соснах за усадьбой. Им, как и котам, Дик иногда позволял есть остатки еды из своей миски.

Однажды в холодную сентябрьскую ночь Дик вдруг проснулся как ужаленный и с воем выскочил из будки. Ему почему-то вспомнился хозяин. И даже показалось, что он стоит тут, рядом с ним. Он даже вроде бы видел неясный силуэт в стылой ночной тьме. Хозяин стоял за оградой и приветственно махал псу рукой. А потом вроде бы растворился в небесном белом свете. Но, конечно же, это был обман. Призрачный полусон. Мужчина как раз в это время тихо ушёл из жизни, угасший от рака и безнадёжности современной медицины, в городской квартире сына.

Потом пришла поздняя осень и пёс, сам не зная того, отпраздновал свой восемнадцатый день рождения. Хозяйка накормила его отборным мясом, а потом долго сидела и плакала, гладя его шерсть, привычную к любому холоду. Дик недоумевал. Такого не было с ним никогда. Когда хозяйка отошла, во взвизгнувшего пса вонзился дротик, потом ещё один. В них было усыпляющее вещество. Кто знает, что думал Дик, видя в последний раз, уже через мутную смертную тень, свой родной дом, двор и снег? Вспоминал своё щенячье детство? Хозяина? Хозяйку? Бескрайние поля и леса за усадьбой, где он был так счастлив и носился по высокой траве, наслаждаясь свободой и солнцем?

Потом тело Дика забрал человек из вонючего автомобиля, положил в мешок, забрал у хозяйки три тысячи рублей и куда-то увёз. Но это уже не имело значения, ведь все собаки попадают в рай. И Дик там будет. Наверное, даже с хозяином. Он будет бегать по зелёным лугам вечной страны, прыгать и лизать руки хозяина своим шершавым языком, потому что он всегда был добрым псом.

Наверное, рано или поздно на лугах этой страны будем и мы, только будет ли у нас такой Дик?

Ночная танцовщица

Эх, разгульный 1996 год, тёмная холодная зима... Я только что оттрубил от звонка до звонка зимнюю вахту на полярной буровой, и меня вёз домой медленный поезд, с трудом пробивающийся через мороз и пургу от богом забытого севера. Сердце обуревало радостное предчувствие чего-то нового и манящего. Я как будто освободился от гнетущего рабства. Под майкой на теле крест-накрест была перетянута самодельная обойма из ткани, только вместо патронов в её отделениях лежали деньги. Много денег. То, что я получил за несколько месяцев напряжённой и тяжёлой работы нефтяником. И сейчас весь мир лежал передо мной. Так хорошо мне никогда не было.

Как мог, всю дорогу я крепился от соблазна, хотя вагон-ресторан манил и тянул к себе выпивкой и более-менее хорошей едой. После общажной перловки и гречки казалось, что там подают изысканные деликатесы. Очень хотел выпить. Так хотел, что от желания залить в горло огненную жидкость сводило скулы и я непроизвольно сглатывал слюну. Однако какие-то остатки разума в затуманенной радостью голове сохранились. Я знал, что в поездах и на вокзалах вахтовиков пасут воры, бандиты и милиция, которая ничем от них не отличается. Купленная в далёком северном городе большая сумка копчёной рыбы и мяса позволяла есть прямо в купе, изредка выходя лишь в туалет. Единственный сосед был идеальным попутчиком — пожилой неразговорчивый мужик, спавший всю дорогу или читавший толстую книгу. Я чувствовал себя более-менее комфортно. Ехать осталось недолго.

Что заставило меня выйти прогуляться, когда поезд неспеша заполз в сумрачный промышленный Н-к, чадящий заводскими трубами, я потом так и не смог объяснить даже себе. Наверное, надоело сидеть взаперти трое суток. Пока состав стоял два часа на смене локомотива, я решил прогуляться и посмотреть, что там снаружи. Хотя что могло меня ждать в депрессивном городе поздним вечером, да еще и на вокзале? Но молодость и беззаботность взяли верх.

Загодя, до остановки поезда, в вагонном туалете я распотрошил свою кубышку, положив в карман куртки пачку купюр. На мелкие расходы. «Выйду, немного погуляю, и тут же вернусь» — успокаивал я себя. Хотя, зная свой характер, предполагал — этому не бывать никогда.

Я вышел из вагона, засунув остатки раскаяния и совести подальше. В кармане моём лежал миллион рублей — месячная зарплата рядового человека. На сердце было радостно и разгульно. Но радость эту омрачало непонятное предчувствие беды. Какая-то тяжесть гнездилась глубоко в душе. Я знал, что поступаю как последний дурак, но повернуть назад и отказаться от намеченного уже не мог.

Вечерело. Поджимал мороз. Свет тусклых фонарей тонул в морозной дымке. Остро пахло дымом горелого угля от частного сектора. На привокзальной площади стояли рядами коммерческие киоски, торговавшие всем. Здесь можно было купить что душе угодно, от марочного коньяка до женщины на ночь. Играла музыка. Толпами слонялся разновсякий люд, по виду от студентов до блатных. Это была моя стихия. Как же захотелось вот так же, слегка хмельным, шататься с друзьями по ночным улицам в поисках приключений. Или свободной и быстрой любви. Или смерти...

Я купил в ларьке бутылку «Белого аиста» и пачку «Мальборо», зашёл за ряд ларьков, откупорил бутылку, и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка, потом закурил ароматную сигарету, с удовольствием чувствуя приятный хмель, затуманивающий мозг. Все дурные мысли и тяжесть улетели прочь, растворившись в морозном воздухе. Я курил и думал, как хорошо было бы по-быстрому замутить с какой нибудь девчонкой, посидеть в вокзальном кафе, выпить еще коньяка, покурить, поговорить за жизнь. Если получится, раскрутить на быстрый секс. С деньгами можно всё...

Разум понемногу проваливался в эйфорию. Слишком хорошо и беззаботно мне стало, хмель делал свою дело. Еще раз покурив, я уже собрался идти в вокзальное кафе, как вдруг рядом заиграла громкая музыка. Точнее даже не заиграла, а захрипела и забухала басами на всю площадь. Я до сих пор помню этот мотив, и вся картина даже через много лет встаёт перед глазами как будто наяву.

«Две ладошки нежные кошки,

А за окошком ночь,

Две ладошки нежные кошки,

Ты не прогонишь прочь...»

Я вышел из-за киосков, и увидел на площади небольшую толпу. Люди стояли и хлопали в ладоши кому-то, пританцовывая на месте. Я подошёл ближе. В широком кругу зрителей танцевала худенькая высокая девушка. На снегу стояла пустая картонная коробка из-под водки, куда зрители бросали мелочь.

Девушка одета совсем не по погоде, в спортивные лосины и толстовку с капюшоном на голове. Лица не видать. Его скрывали густые чёрные волосы, запорошенные снегом. Как она танцевала, как она двигалась, чёрт возьми... Такие танцы я видел только по телевизору. Да и там навряд ли. Её тоненькая стройная красивая фигурка казалось, плыла в ритме музыки, и я совершенно забылся, хлопая в ладоши и тоже танцуя.

Каждое её движение длинных стройных ног, каждый жест красивых тонких рук был наполнен смыслом, и двигался в такт музыке. Она отыгрывала своим телом каждый музыкальный такт, каждый нюанс. Причём делала это столь мастерски, что у меня выступили слёзы на глазах. Таких глубоких чувств, как сейчас, я не испытывал никогда. Конечно, всему виной был алкоголь. Да и слишком долго на вахте я был лишён женского общества.

Когда музыка кончилась, девушка подошла к коробке, где лежали её вещи, изящно опустилась на колено, вытянув красивую ногу, и принялась доставать из коробки деньги. Не сказать, что случайные зрители много набросали ей. В большинстве там были пятисотки и тысячные купюры. Народ стал понемногу расходиться в поисках других ночных приключений.

И тут я решился. Будь что будет. Я был пьян и благодушен, а в кармане у меня лежали несколько сотен тысяч рублей. Я отсчитал пятьсот тысяч, подошёл к девушке, и показал пачку купюр. Она из-под низко опущённого капюшона взглянула на них.

— Один поцелуй сейчас, шампанское в ресторане и любовь, — пьяно улыбнулся я и бросил деньги в коробку.

— Да без базара, пацан, — раздался хриплый прокуренный голос. — Ща засосу залётыша.

Девушка откинула капюшон, и я увидел что никакая это не девушка. Ей было за сорок. Измождённое морщинистое лицо наркоманки и алкоголички, на котором отражались все людские пороки, существующие на свете, ощерилось беззубой пьяной улыбкой. Она притянула меня за шею и поцеловала прямо в губы своим жёстким обветренным ртом. Сквозь послевкусие коньяка я ощутил запах перегара и зловоние её дыхания. Цепкие руки проникли под мою куртку и коснулись обоймы с деньгами.

— Ааа... Так ты зайчонок. А знаешь что делают здесь с зайчатами? Их стреляют.

Кое-как вырвавшись от визгливо захохотавшей ведьмы, я позорно бежал прочь, оступаясь и поскальзываясь на неровном снегу. И уже перед входом в вокзальный тоннель, на миг оглянувшись, увидел, как к танцовщице подошли несколько крепких ребят в кожаных куртках, и она что-то говорила им, смеясь и показывая на меня. Один из парней громко свистнул и жестом показал, чтоб я подошёл к ним.

Молнией я метнулся по заснеженной гранитной лестнице вниз, в темноту тоннеля. Пьяные ноги не удержали, подвели. Оступившись, с размаха упал поясницей на холодные ступени, и скатился к подножию. Но медлить было нельзя. Бандиты наверняка бежали следом. Однако попытка подняться вызвала острую боль в тазовой части, и непроизвольный стон. Похоже я повредил что-то. Но всё-таки встал, держась за стенку тоннеля, и кое-как поковылял к остановочным платформам. Света в тоннеле почти не было. Но хуже всего было то, что я решительно забыл на каком пути стоит мой поезд. Подниматься же к каждому перрону было выше моих сил, пульсирующая боль в теле нарастала с каждым шагом. Если бы не алкоголь, я давно уже потерял бы сознание.

Решив особо не умничать, свернул к первой лестнице. Будь что будет. Превозмогая острую боль, поднялся почти до выхода. И тут мне показалось подозрительным отсутствие света у самого выхода на платформу. Чёрт... Так и есть. Массивные ручки двустворчатых двери были замотаны цепью. Похоже, этот выход был не рабочим. Сзади приближались крики, перемежаемые матерками. Я в отчаянии огляделся, но абсолютно ничего не приходило в голову. Однако и преследователи мои не успели заметить, в какой проход я свернул. У меня было несколько минут форы.

Темнота перед выходом на платформу теперь не казалась абсолютной. Внутрь падало немного света снаружи, от перронных фонарей через мутное стекло заиндивевшего окна. Каким-то чудом я увидел, что цепь на ручках двери не закрыта на замок, а просто скреплена толстой проволокой. В кровь разрывая замёрзшие пальцы, я распутал обмотку, и снял цепь, стараясь не шуметь. Двери со скрипом отворились. Вот она, свобода...

Бог и удача были на моей стороне. Поезд стоял на этом пути, и я неловко поковылял к нему.

— Ты куда, зайчонок, — раздался сзади хриплый шёпот, и в поясницу мне ткнулось что-то твёрдое. — Давай-ка по тихому назад. Посидим, побазарим с пацанами.

Ведьма. Она выследила меня. И в руке у ней был большой нож. Угрожая, она заставила зайти обратно. В чёрных бездонных глазах твари не было ни искорки света. В них жила тьма. Я понял, что если сейчас не поборюсь за свою жизнь, то навеки останусь в этом проклятом городе. В моей руке была цепь. Размахнувшись, я с силой ударил прямо в жёлтое скалящееся лицо. Наглое и уверенное, что зайчонку некуда не деваться. Хрустнула кость и кровь брызнула в разные стороны. Тяжко вздохнув, танцовщица осела куда-то вниз, во тьму.

— Пассажирский поезд до станции Абакан отправляется с шестого пути Б первой платформы, — проскрежетали вокзальные динамики.

С трудом я проковылял к вагону, и почти заполз внутрь. Равнодушный сонный проводник закрыл следом дверь. Поезд медленно тронулся, оставляя за пеленой мутной вьюги бандитов, проституток и бомжей этого унылого чёртова города.

Более я никогда здесь не был.

Железяка

Нежаркий августовский день клонился к закату. Тени уже ощутимо вытянулись к востоку и налились вечерней прохладой. Но в огороде еще вполне терпимо для работы.

Серёга проводил мать на электричку, поехавшую в город по делам, и обещавшую вернуться только завтра, сел на лавочку возле дома и закурил. Предстояла большая работа.

С утра мужчина полдня косил с короткими перерывами на перекуры и обед, а сейчас нужно сгребать скошенную траву в кучи и таскать в компостную яму. Работа неспешная, размеренная и простая. Такая, как он любил... Не сказать, чтоб важная и срочная. Так... В свое удовольствие на свежем воздухе. Более для здоровья.

Магнитола, стоявшая за домом на столе, играла хиты ДДТ, и Сергей, подпевая Шевчуку, принялся за дело. Запах скошенной травы дурманил голову и будил забытые воспоминания... Солнце, детство, речка, Ленка...

Как-то быстро вечер затемнил округу. Следовало поторопиться, чтобы не ковыряться в темноте. Да и солнце, как назло, спряталось за закатные тучи. Стало совсем уж пасмурно. Подул прохладный ветерок.

Серёга, шустро орудуя граблями, дошел почти до конца огорода, заросшего густыми зарослями, когда до его ушей донесся странный звук. Ничего подобного он не слышал никогда. Нечто, похожее на тонкий звук металла. Как будто кто-то осторожно стучал тонкой проволочкой по металлическому листу. И звук определенно доносился из-за ограды. Но ограда была деревянной, да и стучать за ней было некому и нечему. Там начинался густой лес, переходящий на вершине горы в черновую тайгу.

Между плечами Серёги прополз предательский холодок. Он ощутил беспричинный страх. На ум стали приходить ненужные глупые мысли. Случись с ним что-либо, зови не зови, кричи не кричи, с пустынной деревенской улицы никто не придёт на помощь. Он всмотрелся в сгустившуюся тьму кустарника, и вдруг что-то разглядел под сенью ветвей. Там таилась темная массивная тень некоего зверя, угрожающе смотревшего на него и приготовившегося к прыжку. Глаза хищника светились в полумраке.

Сергей заорал от ужаса и чуть не бросился бежать прочь, как вдруг вспомнил, что в этом месте дыру в заборе прикрывает лист старого кровельного железа. Ну, елы-палы, так и есть. Это ж ржавый лист, который он принял в сгустившейся тени за зверя, а там, где была «голова», светились две проржавевшие дырки. Наверняка и странный металлический звук исходил от этого листа. Сергей рассмеялся, подошёл к забору и стукнул по железяке рукой. Но лист не издал никакого странного звука, смутившего его, ведь он был намертво прибит к забору.

Сергей осмотрелся, но не нашел ничего, что могло бы задевать за железо или касаться его. Странно... Звук-то он явно слышал, не сошел же с ума...

Звук раздался снова. В тихом вечернем воздухе он слышался довольно явственно. Теперь уже казалось, как будто звук исходит от небольшой рощицы из молодых берёз и осин, находившейся в десятке метров от забора. Такое ощущение, как будто кто-то тихонько стучит металлической ложкой по стеклянной посудине. Например, по стакану или пустой бутылке. Серёга вдруг подумал, что стоит тут совсем один в темноте у забора, за которым лишь лес и горы. По сердцу снова полоснул страх. Непрестанно оглядываясь, мужчина пошел к дому. Заросли на краю огорода теперь как будто таили неясную угрозу.

Зайдя в дом, Сергей достал из холодильника бутылку водки, налил большую стопку и залпом выпил. Потом тут же, без остановки, налил и выпил еще. Но холодная водка не принесла успокоения. Он то и дело подходил к окну, смотревшему на огород, и всматривался во тьму. Конечно же, там ничего не было, кроме листа железа. Наверное. Этого он не смог бы сейчас с уверенностью сказать. Всё это было очень и очень странно...

Фотография

Как-нибудь однажды, впервые в жизни ты явственно ощутишь, что стал не так молод, как раньше, а точнее, совсем не молод. Когда это произойдет? Возможно, в один из этих унылых серых осенних дней, когда свет в окнах домов горит уже почти круглосуточно, идет сумрачный дождь, а ветер сбивает последние листья с деревьев. Когда хочется уйти насовсем, бросив тут всё к чертям.

Ты случайно вытащишь из стопки бумаг, лежащих в твоем шкафу, старую школьную фотографию. Она неслышно выскользнет и тихо упадет на пол, глядя светлыми юными лицами прямо в твои глаза... Тебе тут всего тринадцать...

Как будто острым ножом полоснет по сердцу болью воспоминаний, и ты погрузишься в печаль, вдруг понимая, что тебе уже есть что вспоминать, есть о чем жалеть, и есть чего бояться.

Как-то резко ты вдруг осознаешь, что со времени окончания школы прошло уже десять лет. Десять лет. Они прошли, а ты и не заметил... Работа, встречи с друзьями, вечеринки, вино, любимая кофейня, любимая девушка... Десять лет как миг.

И вот ты сидишь на полу, держишь в внезапно ослабевшей руке фотографию и чувствуешь, как слезы начинают катиться по щеке и капать на плотную бумагу.

И уже не имеет абсолютно никакого значения, что ты сделаешь потом и как ты поступишь дальше. Позвонишь родителям, друзьям, девушке... Напьешься или пойдешь туда, где можно оставить все свои печали. Это всё равно. Потому что завтра ты встанешь и, глядя в зеркало, увидишь первую, совсем незначительную морщинку на своем лице, казавшемся вечно молодым, вечно юным. Или увидишь первый, совсем малюсенький седой волосок на виске.

И тогда ты вдруг совершенно явственно поймешь, что это начало конца...

Родина

Марина сидела на шатком табурете и смотрела в окно. Нудный, настырный дождь стучал по крыше и стекал струйками в крапиву. Всё вокруг затянула серая хмарь. В ветхом домике как никогда пахло сыростью и временем. Время... Детство и юность, прошедшие здесь... Они не были легкими и весёлыми. Но это было её родное гнездо. Иного она не знала...

Много лет назад она уехала в другой город, другую область. Оставила здесь тягостный груз воспоминаний и боли, начала строить жизнь заново. Семья, муж, дочь, работа... Здесь остались только могилы отца, матери и брата на деревенском кладбище. И этот старый, постепенно ветшающий дом.

Подруги каждое лето ездили отдыхать за границу, на море. Марина всегда ездила сюда, на родину. Иногда с дочерью, иногда одна. Приехав, наводила в ветхом жилье порядок, доставала из шкафа старенькое постельное белье. Стирала его, мыла полы в доме, с горечью отмечая как все больше трескаются стены и проседает пол. Жила весь месяц своего отпуска. Встречалась со старыми подругами и друзьями, чуть выпивала, потом, пригорюнившись, пела долгие печальные народные песни, коих знала бессчётное количество. Садила какую-то мелочь в запущенном огороде, вроде редиса и укропа. Нанимала местных мужиков чтоб упочинить кое-что по хозяйству... Да и дочке нравилось тут.

Но отпуск быстро подходил к концу. Прохладный август окутывал всё вокруг туманами и сыростью, и Марина собиралась домой. Билеты на поезд куплены заранее, сегодня вечером уезжать. И опять, как и всегда, наваливалась тоска. Дом давил её. Не хотел отпускать. Здесь навсегда осталась ёе молодость. И только поэтому она не продавала эту развалюху, исправно ездила сюда из года в год за пятьсот километров. Приедет и в следующий раз. Через год. Если все будет хорошо.

Соблазнение

Прохладное утро июня. Еду в деревню к бабушке на первой электричке.

Мужчина лет сорока, неплохо одетый и опрятно выглядящий, заходит, окидывает взглядом свободные места. В вагоне довольно много пассажиров, сесть можно только с кем-нибудь. Недалеко сидит девушка. Её светлую голову видать издалека. Мужчина решительным шагом направляется к ней и садится напротив.

Девушка не одна, с ней грудной ребёнок. Мальчик возрастом примерно в полгода. Он чем-то недоволен, постоянно вырывается и куксится. Электричка трогается, и малыш затихает, задремав.

Девушка красива и ухожена. Этакая русская мадонна. Её лицо очень красиво, даже без косметики. И от всей полноватой фигуры веет свежестью, красотой, притяжением, присущим такому типу женщин. Знаете, есть такие девушки, слегка полноватые или даже полные, с красивым лицом, нежной белой кожей, красивыми кистями и ступнями. Вот как раз такая и была моя попутчица, сидящая через ряд.

Я смотрела на неё, на мужчину и чувствовала назревающее притяжение, некие флюиды сексуальности, проскакивающие между ними. Мужчина искоса посматривал на девушку, на прекрасное юное лицо, маленькие полноватые руки, ноги, видневшиеся из-под платья.

Девушка, конечно же, заметила внимание. Она тоже тайком посматривала на мужчину. Впервые за долгое время почувствовала себя желанной, привлекающей внимание. Беременность, роды, грудной ребенок, муж, заботы, бессонные ночи... Последнее время она чувствовала себя матерью, а не женщиной. А тут такое внимание...

Её платье с небольшим декольте. Девушка специально сделала так, чтобы большая грудь была слегка видна. Самый краешек, самый верх, но он уже приковывал внимание. Платье слегка задралось, и стали видны белоснежные полные ноги. Это было так трогательно и так вызывающе. И так по детски наивно...

А потом я вышла на своей остановке. Но эта сценка долго будет в моей памяти.

Дети

Они зашли в автобус на вокзале, как и я. Мальчик и девочка. Мальчику лет девять-десять, девочке чуть меньше. Брат с сестрой. На их лицах читалось настолько явное сходство, что невозможно ошибиться.

Одеты неплохо, в летнее, в чём обычно бегают дети на улице. Майки, шорты, сандалии. У мальчика модная чёлкастая причёска, у девочки волосы заплетены в сложную косу. Они невероятно красивы, эти два человечка. В автобусе много народу, и девочка то и дело вскакивает, чтобы уступить кому-то место, но люди безразлично проходят мимо и садятся на свободные места. Они есть. Но девочку, по-видимому, воспитали уступать место старшим.

Потом девочка устает, садится рядом с братом, прижимается к нему, и кладет голову ему на плечо, а мальчик в ответ обнимает сестру за талию. От невероятной милоты этой картинки у меня наворачиваются слезы на глаза. Какие милые дети.

Потом девочка стала выпрашивать у мальчика пятьдесят рублей, но он что-то ей возражал. По-видимому, они выбились из бюджета, отпущенного родителями на развлечения. У меня был порыв дать девочке полсотни, но потом я подумала, что предки наверняка предупреждают их ничего не брать у незнакомых людей, и я не стала это делать.

А потом они вышли, и в автобусе стало как будто чуточку темнее. Должна признаться, эти дети вели такие довольно умные для их возраста разговоры и употребляли такие литературные выражения, что поневоле закрадывалась мысль: наверняка они читают книги. Это редкость в наши тёмные времена...

А потом я поехала дальше, домой, где меня ждала лишь пустота.

Кони

Поздний трамвай неспешно стучит и, раскачиваясь, ползёт через снежную тьму промзоны нашего района. Людей довольно прилично, почти все места заняты. Маски ковида. Усталые глаза завороженно уткнулись в смартфоны. Я мельком проверила обновления в соцсетях и стала смотреть в окно на безрадостный снежный пейзаж промышленного города. Склады, заводы, автомастерские, шиномонтажки. Трава, покрытая снегом... Поздняя осень...

И вдруг... Чу! Небольшой табун лошадей — примерно с десяток животных. Склонив головы, они копытами разрывают снег и щиплют пожухло-зелёную траву. Их тела запорошены снегом, и оттого они кажутся какими-то волшебными зверями из забытой сказки. Одна лошадь подняла голову, и ее тёмные бездонные глаза уставились прямо на меня, влажно сверкнув в свете фар трамвая. Это животное глянуло прямо в мою душу...

Откуда они пришли? Что они делают здесь, в ста метрах от труб алюминиевого завода? Увы... Трамвай поехал дальше. И люди поехали дальше. Никто не поднял голову и не увидел это чудное чудо. Мы все поехали дальше, к своим земным делам, где уже давно нет места сказке.

Тень

Как-то быстро пролетели университетские годы, и взрослая жизнь застала меня врасплох. Шесть лет я жила в общежитии, потом, после окончания универа, какое-то время скиталась по съемным квартирам, и только через три года после получения диплома наконец-то обзавелась собственной маленькой квартирой, не без помощи родителей.

Новостройка. Современная квартира с хорошей планировкой понравилась сразу. С месяц я обустраивала свой быт, понемногу ремонтировала свой уголок с помощью нанятых рабочих, покупала мебель, посуду, всякие мелочи. Донельзя приятные хлопоты.

В родительском доме я привыкла к уюту и уединению своей комнаты. Ох, как я лишена была этого, учась в университете и проживая в общаге в комнате с тремя сокурсницами. Сейчас же все удобства в моем единоличном распоряжении. Никаких очередей в душ и туалет, никакого шума и гулянок соседей. Моя жизнь наконец-то протекала тихо и мирно в сытости, достатке и уюте.

Я приходила с работы под вечер, когда в окнах становилось темно и в окружающих домах зажигался свет. Включала музыку, принимала душ, сооружала себе небольшой ужин и заваливалась на диван смотреть сериалы или анимешки, иногда попивая сладенькое пивко. Или играла в игры на ноутбуке. Идиллия. Как раз для такой одиночки, как я.

Друзей, так же как и подруг, у меня в этом городе пока не было, что, в принципе, меня и не тяготило. Вполне хватало общения по интернету с вузовскими и школьными товарищами. Иногда кто-то из сослуживцев приглашал в кафе, мы мило проводили время, иногда с продолжением, иногда нет. Но в целом это были мимолётные, ни к чему не обязывающие романы, служащие исключительно для души и здоровья. В основном всё свободное время я была одна. И это было хорошо.

Я не помню, когда это началось. Наверное, с месяц назад я увидела тень. Однажды вечером, полусонная, потащилась в туалет, включила свет и краем глаза увидела какое-то движение у раковины. Словно некая затемнённая аура чуть помедлила, а потом исчезла под светом. У меня даже слегка ёкнуло сердце. Но так как я наполовину была в объятиях сна, то вскоре забыла об этом. Галлюцинация... Или что-то наподобие этого.

Однако вскоре ситуация повторилась точь-в-точь, и я уже была не на шутку обеспокоена. Опять тень. И опять исчезающая чуть позже, чем положено законами физики. Я вдруг подумала, что в мою квартиру забралась мышь или крыса. Это надо было выяснить немедленно. Зажгла фонарик на смартфоне, опустилась на колени и посветила под ванну. Однако там ничего не было. Плитка блестела чистотой и белизной. Да иначе и быть не могло.

Хмыкнув, я поднялась, помыла руки и завалилась на диван. Полутёмный зал освещался лишь всполохами большого телевизора. В углах гнездились тени. И мне они стали казаться живыми. Почему за журнальным столиком такая густая тень, намного чернее, чем положено? А за вазой тень не такая густая. Вместо того чтобы смотреть телевизор, я прислушивалась к тому, какие звуки доносятся из ванной, и наблюдала за тенями в зале. Теперь моя квартира не казалась мне моей крепостью. Я решила, что в ней скрывается какое-то тайное, жуткое существо, ждущее случая, чтобы расправиться со мной. Это уже превратилось в паранойю. Дело усугублялось тем, что я никого не могла позвать к себе в гости, чтобы скоротать хотя бы один вечер и ночь вместе. Я пробовала робко высказать свои опасения друзьям и родителям, но они сказали мне выкинуть из головы нелепые фантазии. Дошло до того, что я пробовала спать с включенным везде светом, но в таких условиях уснуть совершенно не могла.

А потом все мои страхи и сомнения разрешились. Я зашла в ванную и включила свет, при этом случайно смотрела не на пол, как обычно, а на потолок. Грёбаные строители... Один из потолочных светильников загорался на долю секунды позже других. Я проверила. Так и было. Этот светильник был как раз над раковиной, и при включении именно под ним была небольшая тень, которая чуть позже исчезала.

Сомнения разрешились, а привычка смотреть в темноту с тревогой осталась. Наверное, навсегда...

Урна

Я весь день провёл как на иголках, в крайнем беспокойстве, ожидая одного очень важного для меня звонка. Курьер обещал привезти мне нечто существенное. Иногда от возбуждения я срывался и начинал бешено расхаживать по комнате, подавляя рвущиеся наружу рыдания. Много курил. Чёрт...

Прошло полдня. Половина короткого февральского дня. Ещё немного, и будет темно. А гаражный кооператив далеко, на окраине города. В мрачном тёмном промышленном секторе, где много бродячих собак, да и вообще опасно... Но поделать, увы, ничего не мог. Курьер сказал, что сломалась машина между районами, и нужно подождать. Я и ждал.

Потом плюнул, пошёл в близлежащий магазин и купил бутылку виски. Есть я не мог. Но и алкоголь не принёс облегчения. На автомате я выпил полбутылки спиртного, так и не ощутив долгожданного спокойствия.

Сиреневый, тонущий в дымке зимний вечер... Я стоял на балконе, курил, смотрел на дома, машины, людей и чувствовал, как тьма внутри меня становится всё больше. Всё объёмнее, сильнее... Она захватывает всё моё естество и мешает дышать, встаёт комом в горле. Наконец, не в силах сдерживаться, я разрыдался. Горько и безутешно.

Я никогда не любил животных. Никогда. Всю жизнь был одиночкой и индивидуалистом, живущим лишь для себя. Да и как иначе прожить в нашем несовершенном мире, полном дерьма и насилия? Я не хотел отношений, не хотел женщин, с трудом переносил коллег по работе. Родители... Они знали о моём одиночестве, с лёгкостью поняли и приняли его. И меня всё устраивало. До поры до времени. До тридцати лет. Я отчётливо помню этот день. Ведь я впервые до чёртиков напился. Жёстко, до белой блевоты. Потому что вспомнил её. Зашёл на страничку соцсети, и как обухом по голове. Она осталась такой же смешливой и беззаботной, несмотря на мужа и двоих детей. И на бездну лет, прошедших с первой детской любви.

Выпитая бутылка водки не принесла облегчения, и я сходил ещё за одной. Потом сидел в тёмном осеннем парке, покачиваясь на скамейке, и слушал завывания ветра, сыпавшего за ворот снежную крупу с дождём. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями ливня. Это был худший день в моей жизни. Я резко ощутил свою никчёмность и ненужность. Умри я сейчас — ничего не поменялось бы вокруг. Никто не ощутил бы и толику печали, лишь родственники покрутили бы пальцем у виска, выражая своё отношение к моему миру.

...

Утро разбудило громким требовательным писком. Превозмогая чудовищную головную боль, я посмотрел с кровати вниз. Там сидел крошечный котёнок и смотрел мне в лицо крошечными голубыми глазами, широко разевая розовый рот и издавая тонкое, на грани писка, мяуканье. Что это? Я с трудом вспомнил, как, пошатываясь, искал у входа в подъезд ключи и увидел котёнка, мокнущего под холодным дождём. Похоже, я взял его себе.

Кое-как я встал с кровати и поплёлся в ванную, но котёнок путался под ногами и громко пищал, требуя еды. Пришлось тащиться на кухню, рыться в холодильнике. Нашёл сосиску и пиво. Пиво влил в себя, сосиску порезал в тарелку и поставил перед котёнком. Похоже, обоим стало значительно легче.

Котёнок, наевшись, задремал под батареей, а я принял душ, выпил чаю и почувствовал себя значительно бодрее. Сев в кресло, я посмотрел на котёнка и не понимал, что с ним делать. Однако то, что рядом со мной находится ещё одно живое существо, немного грело мне душу. Взяв котёнка в руку, невзирая на сонный возмущённый писк, я внимательно рассмотрел его. Похоже, девочка. Трёхшёрстная. Месяца полтора, не больше. И при этом вся кишащая блохами. Решив оставить котёнка, я пошёл в зоомагазин, купил кошачьего корма и ошейник от блох.

Вечером, сидя перед телевизором, я краем глаза наблюдал, чем занимается котёнок. Был он пока ещё слаб и худ, но невзирая на это, всё-таки играл, бегал, что-то грыз. Неожиданно рассмеявшись, я взял этот крохотный пушистый комочек, и поцеловал прямо в розовый нос.

Имя пришло на ум само собой. Люся, Люсенька, Люсинда. Теперь после работы я буквально летел домой, чтобы проверить, что там опять натворила Люська, накормить её и напоить. Первое время досаждали кучи и лужицы, но я купил два лотка, пару раз показал, что в них надо ходить, и проблема с туалетом оказалась решена.

Не передать словами эти долгие зимние вечера, когда я в полудрёме смотрел телевизор, а рядом сытая и такая же сонная мурчала Люська, лизала щёки и нос.

Была она кошкой, хоть и не слишком активной, но всё-таки довольно пакостной. Все обои оказались изодраны в момент, мягкая мебель ободрана, углы квартиры помечены. Я злился и иногда орал на своего питомца, но он забивался под диван и оттуда смотрел ясными глазёнками. Злость, конечно же, тут же пропадала.

Я стал намного более мягким и открытым. О боже... У меня даже появилась девушка, ставшая впоследствии моей женой. Дочка... Люська сидела на краю детской кроватки и с любопытством смотрела на крошечный орущий свёрток в пелёнках. Первое, что ощутила моя дочь в более-менее сознательном возрасте, была короткая приятная на ощупь шерсть кошки.

Шли года. Менялись люди и время. Я разбивался в пух и прах ради семьи. И не заметил, как угасла Люся... Рак печени... Бесконечные ветеринары, клиники на задворках большого города. Пробки, фары, выхлопные газы. И на заднем сиденье — переноска с ослабевшей, исхудалой кошкой.

Она умерла у меня на глазах. Последнее время я кормил и поил её со шприца. И однажды тёмным февральским вечером я почувствовал, как жизнь уходит из тщедушного тела. Послышался громкий хрип, и тело кошки вытянулось и застыло в неестественной позе. Отмучилась...

Я достал коробку из-под кондитерских изделий, жена нашла чистую пелёнку. Я завернул труп Люси в пелёнку, положил в найденную коробку и вынес на балкон. Февральский холод не дал испортиться телу нашей любимицы.

Заказана индивидуальная кремация. Мне скинули видео, в котором я видел, как тонкий трупик положили в печь. А потом жаркое пламя пожрало тело нашей Люси. С менеджером фирмы по кремации животных мы договорились, что мне привезут урну с прахом Люси утром. Но опять незадача, то машина у них, то ещё что-то...

Однако в одиннадцатом часу вечера курьер привёз мне всё-таки урну с прахом Люси. Я положил её в пакет, выпил ещё виски и поехал в гараж на вечернем автобусе. Жена ни в какую не хотела оставлять прах животного в квартире. Что-то, знаете ли, мистическое. Да и я не хотел, честно говоря... Уже созрел план оставить прах Люси в гараже, а позже, когда растает земля, похоронить её на даче, под сенью больших сосен.

...

Вечерний бесшабашный автобус. Молодёжь. Весёлая и беззаботная. И я, сгорбленный унылый старик со своей скорбной ношей в пакете. Над таким только смеяться и можно... Никто так и не понял, почему я остановил автобус в тёмном промышленном секторе. И, конечно же, никто не видел, как я в темноте, подсвечивая фонарём со смартфона, шёл к своему гаражу по узкой тропинке средь высоких снегов. Даже бродячие собаки не потревожили меня. Они наверное, чувствовали мою скорбную ношу...

А позже я ехал домой на трамвае, смотрел в тёмное окно и моё сердце разрывалось от боли. Ведь я стал на пятнадцать лет старше...