Темнота

Глава 1

Плевок солнечного золота расползался ленивой слизью по моей груди. В пустой скомканной кровати было душно и невыносимо. С омерзением рассматривая солнечный свет на своей коже, я задался вопросом: неужели, кто-то считает, будто утро действительно может быть приятным, когда ты задыхаешься от жары в своей взмокшей постели? Помимо этого, тебя пытается убить то, что дарит жизнь всему живому.

Поднявшись с тяжёлым рыком, я плотно закрыл узкие полоски оконных жалюзи.

Зазвонил телефон.

— Ты обо мне совсем не заботишься, — услышал я твой голос.

— Почему не забочусь? — тяжело спросил я.

— Ты очень редко спрашиваешь, как мои дела. От этого меня пожирает чувство одиночества, будто я покинута умирать тут, совсем одной на этой жалкой планете. Ты рядом, но я не ощущаю твоего присутствия. Нет, знаешь… Ты не рядом, а наоборот, очень-очень далеко, порою кажется, словно совсем на другом конце Земли. Тебя очень много в моих мыслях, но так ничтожно мало в моей жизни. Возможно, ты призрак. Может, я сошла с ума и звоню кому-то на несуществующий телефон, а сама говорю с автоответчиком? Иногда мне кажется, что я сижу с тобой в парке, а все прохожие жалеют меня, ведь я общаюсь сама с собой.

Твой голос был уставшим, тихим и печальным. После этого ты положила трубку.

Я хотел сказать, что иногда действительно ощущаю себя не только на другом конце Земли, но и в целом, на другом конце Вселенной. Практически у самой тёмной пропасти этого страшного порождения. Возможно, это не моя жизнь, а чья-то иная; я лишь играю роль безмолвного стороннего наблюдателя в неудобном теле, на чужой Родине, поражённый экзистенциальным распадом всех клеток своего организма. Поэтому, так тяжело просыпаться по утрам и так ненавистен солнечный свет, пытающийся поглотить мою темноту без остатка, без сожаления.

После, я подумал, как мы всё-таки похожи с тобой. Единственное различие в том, что ты одинока без меня, а я одинок без никого. Это странно и больно, приторно и пугающе.

Я прилёг обратно на кровать и попытался уснуть, намереваясь во сне обдумать твои слова. Они задели меня, дали ту боль, которую можно пережевать, переварить, перевернуть наизнанку. День махнул мне лишайным кошачьим хвостом, оставив после себя блох и мокриц. Я копался в них голыми руками, ощущая брезгливость и влечение. Видимо, я хотел наполнить ими весь свой рот, не до конца ощущая достаточного осадка в своём сердце. Но это всего лишь сон, а мои сны всегда больны и до боли предсказуемы — тени, выкидыши, рваные раны.

Наступило новое утро: яркое, горькое, едкое. Снова было тяжело; снова солнце пыталось сожрать меня целиком. Я дотянулся до телефона и позвонил тебе:

— Привет, — сказал я бесстрастным тоном.

Ты ответила бессвязно и как-то отрешенно. Я помолчал и спросил:

— Как твои дела?

— Тебе действительно интересно? — спросила ты, а после паузы продолжила. — Знаешь, сегодня была плохая ночь. Мне приснился очень странный сон, поэтому я такая рассеянная.

Я подумал о том, что сны — наше проклятие. Иногда, они дарят нам надежду, а иногда — отнимают её. Я спросил, что же тебе снилось.

— Это был тяжёлый сон, милый. Мне снилось, что я должна сесть в самолёт. Я остановилась у высокого трапа и смотрела на огромные крылья авиалайнера, которые блестели от солнечных лучей настолько сильно, что мне пришлось зажмуриться от боли. Это было прекрасно и пугающе. Фюзеляж светился всеми безумно-яркими и до отвращения слепящими красками этого мира. Несмотря на это, мне было приятно. Я до последнего не отводила взгляд. В последствие, я словила себя на мысли, что пока я вижу этот блеск — я живу. Понимаешь?

Я промолчал, вспомнив про ужасающее меня утреннее солнце: оно тоже блестит на моём теле, но я ощущаю себя скорее насмешливо мёртвым, чем живым. После недолгой паузы, ты продолжила:

— Я взошла на трап и посмотрела в небесную синеву. Она была такой чистой, такой безобидной. Несмотря на то, что это был сон, у меня замерло сердце от красоты и беспечности. Я и сама была беспечна — поверишь или нет, — словно сгусток энергии, который не ощущает тяжести жизни. Я вошла внутрь и меня проводили до моего места, посадив у иллюминатора. После этого, время пошло быстрее. Мы начали набирать скорость, а затем эта огромная машина взлетела в воздух. С замиранием сердца я смотрела на удаляющийся земной покров. В следующий момент, мы уже были далеко за облаками. С этого всё и началось. Нас тряхнуло, и все пассажиры стали беспокойно озираться. Затем нас тряхнуло еще сильнее и беспокойство в салоне начало набирать обороты. Голос пилота в динамиках пытался успокоить нас: это всего лишь турбулентность, и ничего кроме неё. Мне кажется, никто не верил в это враньё. Затем, нас тряхнуло настолько сильно, что мужчина, сидевший рядом со мной, вскричал таким высоким голосом, будто был женщиной. Ты слушаешь?

— Да, — выдавил я, — слушаю.

— После этого нос самолёта дал крен куда-то вбок, а затем переднюю часть самолёта настойчиво потянуло вниз. В этот момент, я поняла, что мы терпим крушение и вероятно это моя последняя минута жизни. Бесполезной, никчёмной, скучной — но всё же жизни, вот о чём я тогда подумала. Сотни чужих жизней вместе с единственной моей стали лишь мёртвым грузом; сотни судеб, которые скоро превратятся в перемолотый хаос из органических тканей. В следующий момент я ощутила сильный удар, и меня откинуло на сотни метров. Несмотря на крушение, я ощущала себя собой. Ты, наверное, не понимаешь, какое это счастье — ощущать себя живой, быть целостной, когда нет ни боли, ни увечий. Тем не менее, я встала на ноги и стала озираться по сторонам. Вокруг валялись обломки самолёта, заботливо укрытые огненным одеялом. Я долго не могла сориентироваться, но в итоге увидела наш фюзеляж, который полыхал, как облитая бензином свалка. Я пошла навстречу к этой груде непригодного железа. Подойдя настолько близко, что у меня уже начало гореть лицо, я остановилась. Мои руки весели плетями, я была обессилена. По моим щекам заструились слёзы (ты бы сразу стал их вытирать своими сильными руками, если бы увидел). Я стояла и плакала, смотря на полыхающие обломки крыльев, у которых безжалостным огнём была отнята вся красота и сияние. Солнечные лучи больше не играли на них, мощные крылья превратились в хилые обломки, в пережиток красоты. Бесполезные ошмётки металла, догорающие и исчезающие из этого мира.

Ты замолчала, и молчание длилось с минуту.

— Это всего лишь сон, — сказал я.

— Да, это всего лишь сон, — с грустью подтвердила ты, — но сны бывают настолько наполнены разочарованием и болью, что никакая реальность, даже самая бесчувственная и чёрствая реальность в своих худших проявлениях, не может сравниться с такими грубыми снами.

После этого ты положила трубку, а я сел на пол и уставился на свои руки. Некрасивые, большие, мужские. Руки, готовые дарить нежность, ласку, приличие. Они были похожи на вырубленные ветви, готовые убивать, рвать и уродовать. Мне стало противно.

Я лёг в свою мокрую скомканную постель и проспал в ней до следующего дня.

Проснувшись, я снова увидел злое отражение солнечного света на своей груди. Что за грязные и бесчувственные призраки открывают жалюзи по ночам? Я всегда закрываю их с самого утра, но на следующее утро меня опять пытается испепелить этот безжизненный огненный шар.

Я взял телефон и набрал твой номер.

— Как твои дела? — спросил я без надежды в голосе.

Ты промолчала в ответ. Я слышал лишь твоё дыхание: тяжелое, грузное, мёртвое. Я подумал, будто тебе сложно отвечать на мой вопрос и положил трубку.

Я сел на кровати и снова рассматривал свои руки. Маленькие, хилые, женские. Готовые гладить новорожденных котят, но не готовые дарить силу, защиту, безопасность. Я был никем и ничем. Тем же самым была и ты для меня — пустой и зависимой, слабой и брошенной. В этой паре мы образовали сингулярность, готовую запустить аннигиляционный процесс.

Прозвенел день: как колокол, как отрезвление, как решение суда. На часах было около двух часов пополудни.

Я снова набрал твой номер:

— Чем ты занимаешься?

Ты молчала с минуту, а затем сказала:

— Случилось одно событие. Мы только что ходили с коллегами в ресторан. Ты знаешь его, он у самого начала улицы Гоголя, с крайней стороны центрального парка. Так вот, мы пришли с подругами в это заведение, и нам любезно предложили столик. Всё было хорошо. Нам вручили меню для ознакомления, и после недолгого раздумья мы заказали наши блюда. Примерно через пять минут в ресторан зашёл очень странный человек. Ну как странный… он нервничал. Этот человек сел за стол и взял меню. Что-то заказал. После этого ему принесли первое блюдо и положили столовые приборы с двух сторон. Понимаешь?

— Пока что не очень, — сдавленно ответил я, предчувствуя что-то нехорошее.

— Ему положили вилку с левой стороны и нож с правой. Он долго смотрел на них. Слишком долго, чем может смотреть обычный человек. После я увидела, что у него нет одной руки. Вместо неё был лишь подвёрнутый рукав.

Повисла пауза. Я молчал.

— Ему положили столовые приборы по правилам этикета, — продолжила ты, — но почему официантка не увидела, что у него отсутствует одна рука? Это выглядело жалко, бедно, как-то даже смешно (хотя мне и стыдно смеяться над таким).

Я молча сглотнул слюну. Мне было обидно. Я ощущал закоснелую горечь и кроткую обиду, которые были полны отрешённого сострадания.

— И что он сделал? — спросил я.

— Он с достоинством встал и вышел, — завершила ты.

Я услышал длинные гудки в своём телефоне. Ты снова положила трубку.

Оглядев свою комнату, я пришёл к выводу: слишком пусто для одного человека. В то же время она слишком наполнена для двух. Весь этот ненужный хлам на полу и голые бесцветные стены. Пригласить тебя ко мне — перерезать ту нить, что соединяет наши тонкие взаимоотношения. Бедность не порок, но бедность — воздух, материя, пища. Для тебя — само понятие, а для меня — вся жизнь. Безбрежная, деструктивная, неприемлемая. Обыденная, грязная, девиантная. Пошлая, противная, хлюпающая. Я еще долго думал об этом, но не заметил, как уснул, оборвавшись где-то между охладевшей апатией и сухой бесчувственностью.

Вечером я снова набрал телефон и спросил, как твои дела?

— Ты не поверишь. Мы были в парке с коллегами. Ты же знаешь, как мы любим после работы, все вместе, пройтись по парку (он, между прочим, сейчас очень красивый). Все мы подошли к пруду; тот, который находится у главной сцены. На пруду плавали утки и лебеди. И тут, один из парней, стоящих рядом, кинул камень. Этот камень попал точно в голову лебедя.

Настало обоюдное молчание.

— Ты меня слышишь? — спросила ты.

— Ты сейчас говоришь серьёзно? — спросил я.

— Абсолютно. Как ты считаешь, если бы это было враньём, то могла бы я воспроизвести такой подавленный голос? Задумайся.

Я задумался. Начал размышлять об интонациях в целом. Бывает, если человек серьёзен, то интонация его смешлива, несоразмерна его настроению. Такие люди могут рассказывать шутку дня серьёзным тоном, а о похоронах близкого говорить с усмешкой. Это породило во мне бурю противоречий. Я подумал: к чему задавать такие сложные вопросы, а более того, к чему размышлять над ними?

— В общем, — продолжила ты, — он кинул камень прямо в голову лебедя. Прошло три секунды и лебедь упал на бок, а через мгновение его поглотила вода. Он утонул. Представь себе?

— Не представляю, — ответил я.

— А ты представь! — воскликнула ты. — Или ты совсем не понимаешь ничего?

Твой крик породил во мне молчаливое переваривание образов тёмной воды и мёртвого лебедя. Серая и бесцветная вода, которая поглотила живое существо. Незаслуженно убитое, некрасиво умершее, безвольно приговорённое. Вот и вся жизнь. Вот и вся смерть.

— Ты бесчувственный и мелкодушный! — заявила ты.

Я промолчал.

— Ты… Боже, у меня нет слов! — ещё сильнее крикнула ты и положила трубку.

Я уставился в телефон, затем лёг в свою бедную кровать. Отвернувшись к стене от обиды, я рассматривал её невидящим взглядом: голую, призрачную и вызывающую.

Какое же счастье быть без тебя, какое же горе быть с тобой. Задремав, я видел, как окунаю руки в грязную воду. В ней — миллионы личинок, червей, куколок. Вынырнув из гадких пучин сновидения, я едва переводил дыхание от ужаса. Я застонал, но настолько тихо, что едва слышал сам себя. Всё же была правда в моих словах, когда я сказал, что сны — наше проклятие. Они всегда преследуют человека, готовые выскоблить по кусочкам его разум, храбрость и последний шанс остаться самим собой.

А ты… Что ты? Ты — моё безумное солнце и холодные созвездия, ты — клубок из грубой сердечной доброты и туманящей разум злости. Тягостная противопоставленная враждебность и контрастная непримиримая любовь. Мне настолько комфортно, что я тону в этом океане из предвзятости и пристрастности к строптивым чувствам, к неподвластному самоотречению от собственного твёрдого нутра. Весь мой скромный мир желает дотронуться до сумасшедшего внешнего мира, ядро которого — твой образ.

Вот я и тянулся до тебя, боясь быть отвергнутым, но всё же набирая твой номер в который раз.

— Привет, — сухо сказал я, хотя сердце от волнения ежесекундно меняло свой ритм.

Ты молчала. В твоём безмолвии была вся суть наших любящих друг друга сердец: тишина, не нарушенная выдумкой. Была лишь истина, рождающаяся и умирающая в одиночестве, во мраке, в преступной агрессии.

— Как ты? — снова начал я. — Я звонил тебе с утра, но ты не поднимала трубку. Почему?

Я слышал твоё дыхание. Оно было оглушающе тихим. В нём чувствовались одновременно болезненные симптомы примирения и здоровое желание разрушения.

— В этой пустоте (в нашей с тобой пустоте), будто в кромешной тьме — не видно ни прошлого, ни будущего. Мы, как слепые, нищие и униженные — пытаемся укрыться по углам, лишь бы нас не заметили. Разве в этом есть суть счастья? Мне бы дотронуться до тебя, мне бы почувствовать твои руки на своих плечах… Нет, ты не поймёшь. Ты молчишь, и в своём осознанном молчании борешься со злом. Но твоё зло, в отличие от объективного его проявления — эфемерно, абстрактно и прозрачно. Ты выдумщик, а их любят только дети. Вот и вся суть наших с тобой отношений. Не грустно ли тебе слышать такое? Хотя, знаешь, лучше не отвечай. Твои чувства настолько малы, что грусть по сравнению с радостью вряд ли могут быть отличимыми друг от друга. Я не буду прощаться с тобой, потому что это слишком тяжело; я лишь сообщаю, что это наш последний разговор. Желаю тебе стать лучше.

Много раз я видел твоё милое лицо в своих сновидениях. Не в тех, что устрашают одним лишь намёком на появления своих бесцветных теней. Я видел тебя в других сновидениях — настоящих: добрых и мягких. Да, эти сны были такими же, как твои руки — заботливыми, родными, успокаивающими. Часто, намного чаще, чем это требовалось, я просыпался опустошённым и никчёмным. Я распутывал острую леску видений вокруг своего тихого сердца, а раны кровоточили так сильно, будто в них были воткнуты стальные стрелы, выпущенные из гарпуна.

Утопленник, возвращенный к жизни. Вот как выглядело каждое моё утро после нашего последнего разговора. Мне казалось, будто по ночам из меня выкачивают половину крови из тела. Это подтверждалось тем, что иногда, я даже не мог встать на ноги — настолько слабым и обессиленным было моё измятое нутро.

Астения длилась около двух недель. Затем, я заставил выйти себя из дома, чтобы увидеть что-то ещё, кроме своей бедно обставленной и захламленной комнаты. Я пошёл в тот самый парк, в котором ты часто гуляла с коллегами. Действительно, в нём было очень красиво, как ты и говорила. Передо мной мелькали счастливые лица взрослых и недовольные лица детей. Я брёл бесцельно, как-то наощупь, будто по наваждению. В итоге я осознал, что невольно подошёл к центральному пруду, на котором ты имела неудовольствие лицезреть страшное событие.

Я оглядел пруд по периметру и принялся рассматривать детали. Солнце блестело на его глади, и среди этого великолепия, мой нечёткий взгляд приметил двух лебедей. Они неспешно плавали по своей привычной водной территории. Белоснежные, гордые и независимые. От их вида мне и самому захотелось поднять свою голову повыше, чтобы не чувствовать себя таким разбитым. Кстати, моя усталая разбитость была в наивысшей степени своего проявления. Вынужденная разлука — это всегда больно и одиноко. Ты никогда бы в это не поверила, но расставание для меня — маленькая смерть.

Я постоял так с минут десять, наблюдая за лебедями. Живые и знатные — вот что я бессознательно отметил вследствие своих наблюдений за ними. Через некоторое время, я ощутил голод и двинулся в сторону ресторана, о котором ты мне рассказывала.

Опять же, я шёл бесцельно, но при этом, имея, цель. Сложно объяснить такое состояние, когда ты вроде бы идёшь к определённой точке, но вечно сомневаешься: дойдёшь ли? Через пару минут передо мной выросла входная дверь в заведение, а я, как назло, услышал нарастающий шум с высоты. Подняв голову, я увидел летящий над всем миром самолёт. Вероятно, он был большим, хотя оценить его размер с такого расстояния было сложно. Единственное, что я могу сказать точно: его фюзеляж отражал солнечные лучи. Это выглядело очень красиво и привлекательно.

Самолёт уже стал пропадать из поля видимости, и я потянул на себя лёгкую дверь. Зайдя внутрь, я сел за свободный столик. Сначала я взял меню, а затем, со скуки, бросил взгляд на соседние столики, за которыми сидели люди. Не знаю, было ли то совпадением, но невдалеке от меня, у самой стены, сидел тот однорукий мужчина, с которым так некрасиво обошлись в твоём рассказе. Неприятная история со столовыми приборами, оставившая осадок несправедливости в моём сердце.

Стол мужчины был пуст, а сам он явно скучал. Это навело меня на мысли о том, что он ждет, пока ему принесут заказанное блюдо. Через минуту официантка подала ему что-то мясное. Это блюдо было заботливо порезано на мелкие части. Я внимательно наблюдал за ним, и читал в его взгляде благодарность за обходительность. Официантка сначала поставила тарелку, а затем положила ему вилку с правой стороны. Она нарушила правила этикета, положив вилку справа. Однорукий мужчина улыбнулся, и взял столовый прибор в свою единственную уцелевшую руку.

После этого он будто замер, и резко повернул голову в мою сторону. Он посмотрел мне прямо в глаза. Я предполагаю, что он уловил мой пристальный и сверлящий взгляд со стороны. Мне стало неудобно, но я выдержал эту пытку, не желая признавать свою вину. Мы смотрели друг на друга бесконечное количество времени, которое пролетело в одно мгновение. Затем, этот мужчина сделал невозможное, и противоречащее: он улыбнулся мне и мягко кивнул. Второпях, явно опешив от неожиданной доброй реакции, я повторил его жест в ответ. При этом, я ужасно смутился, казня себя за такие длительные и испытывающие наблюдения за чужим человеком.

Мы ели в тишине, и я больше не смотрел на него. Мужчина ушёл первым, а я, спустя десять минут, оставил деньги и поднялся следом. Как добирался домой — я не помню. В моей голове роились размышления различных красок, преимущественно холодных. Я был очень опечален всем тем, что произошло между нами. Мне казалось, что наши трагичные и избитые судьбы тихо ненавидели друг друга. И хотя, для тебя две недели — не срок, для меня — половина осознанной жизни, я молча шёл по дворам, и в этом молчании была заключена вся боль серых улиц.

Придя домой, я сразу уснул, даже не пытаясь переварить весь этот удивительный и странный день. Мне снились твои рассказы, резко контрастируя с тем, что я видел за прошедший день. Я не мог разобраться с тем, что правда, а что вымысел. И где вообще была та грань, между твоими снами и реальностью, о которых ты говорила. Я был в смятении.

Проснувшись на утро, я более не чувствовал себя воскресшим утопленником. Я твёрдо встал на ноги, ощутив силу в членах, словно мне довелось возродиться заново. Я был готов гулять, общаться, заниматься спортом. Я встал напротив приоткрытых жалюзи, и сделал то, чего давно желал: смотря на бликующие солнечные линии на своей коже, я сорвал эту алюминиевую ширму с оконных креплений и впустил солнечный свет в свою тусклую комнату.

Солнце заботливо покрыло всё моё тело. Я не ощущал ни страха, ни отвращения. Я стоял так бесконечное количество времени и думал обо всём: о тебе, о себе, о том, что ты мне рассказывала.

Медленно, даже слишком медленно, я пришёл к следующему выводу: ты была той самой темнотой, которую я боялся лишиться и потерять; а когда это случилось, внезапно и больно, я перестал бояться света.

09.02.2021 – 23.02.2021