Тёмное звёздное небо

Глава 1

В маленьком зале – тесно и душно. Кристина чувствует, как кто-то толкает её в бок, но не может сдвинуться с места, плотно прижатая толпой к невысокому ограждению перед сценой. Из-за кулис доносятся хаотичные звуки настраиваемых инструментов, и классическая рок-баллада, звучащая из динамиков, чтобы скрасить ожидание, не в силах их заглушить.

Горячий шелестящий шёпот Лотты отвлекает от приятного предвкушения новизны, и всё же Кристина пытается вслушаться в слова подруги.

– … уже четвёртый раз на их концерте … и Алекс… никого красивее в жизни своей не видела! – сквозь шум доносятся до неё обрывки фраз.

Ничего нового. Примерно это же Лотта повторяла на разные лады всю дорогу до клуба. Кристине же было интереснее то, почему с самых первых дней о новой «банде» говорили больше, чем обо всех других группах города разом. Она сразу решила, что не станет слушать записи их песен или просматривать ролики в интернете, пока не увидит живого выступления. Ей казалось, что будет куда волнительнее услышать нечто совершенно новое, ещё незнакомое, стоя у сцены – без сложившегося заранее мнения, без ожиданий.

Шёпот Лотты обрывается нервным смешком. Музыканты выходят на сцену под оглушительный рёв толпы, который смолкает, как только высокий молодой парень в кожаных брюках и свободной расстёгнутой рубашке грязно-серого цвета уверенно подходит к микрофонной стойке. Видимо, это и есть тот самый Алекс, о котором Кристина слышала так много – и ничего по сути. Он сдержанно приветствует зал и произносит название группы будто бы между делом, небрежным жестом поправив упавшие на лицо длинные пряди волнистых волос. Его слова тонут в новых восторженно-приветственных криках, и толпа в едином порыве подаётся вперёд, отчего Кристине приходится на секунду задержать дыхание. Но с первыми же аккордами она забывает о дискомфорте. Мелодия, прорезающая плотный шум, тут же заполняет всё её сознание, выбивая почву из-под ног и вырывая прочь из привычного мира.

Музыка кажется зримой и почти осязаемой. Она рябит и волнуется, как поверхность беспокойного моря, переливается тёмно-синими, чернильными и глубокими фиолетовыми оттенками, почти уходящими в черноту. Она искрится мелкими вспышками, словно звёздное небо, а затем на мгновения проясняется и светлеет.

Гитара звучит пронзительно, настойчиво и беспокойно. Кажется, будто гитарист – невысокий и хрупкий паренёк, одетый в чёрное и почти незаметный в тени прожектора, – судорожно сдерживает всю мощь её звука. Барабаны задают тревожный, порывистый ритм, напоминающий о крупных каплях дождя, с грохотом падающих в воду во время грозы и шторма, а звуки синтезатора будто порхают яркими неоновыми бабочками над тёмным бушующим морем.

Голос Алекса вплетается в музыку холодной серебряной нитью, придавая ей окончательную форму и дополняя смысл. Он звучит так чисто, легко и естественно, будто петь для него означает то же, что и дышать. Низкие ноты вибрируют сдержанной силой, высокие – сияют острыми иглами, переливаются серебристыми звёздами, парят в душном воздухе и рассыпаются сверкающими осколками. Кристина отмечает почти фантастическую гибкость этого голоса, его смелость и точность. Но больше всего её удивляет то, что Алекс не наслаждается собственным даром и не упивается восхищением зала, как многие другие хорошие вокалисты, точно знающие, насколько они хороши. В отличие от них он не позирует и не старается понять, в достаточной ли мере нравится публике. В его манере петь нет ни грамма самолюбования, но нет в ней и ложной скромности. Кажется, будто он прекрасно осознаёт свои возможности, но не кичится ими, а лишь использует как инструмент для донесения самой сути музыки.

В песне нет видимых излишеств и явных изъянов, но при этом она не кажется идеальной или слишком приглаженной. Музыка полна сомнений, волнений, а иногда звучит шершаво и колко, будто шквалистый ветер, разметавший песок и стеклянное крошево. Слова дополняют её гармонично и в то же время контрастно. Алекс поёт о том, чего не ожидаешь услышать в тесном прокуренном зале от молодых музыкантов – об иных мирах, о бессмертии и конце света, о новых началах и поиске смысла. И это звучит не готически мрачно и не по-барочному вычурно, а, скорее, эклектично-роково – цельно и в меру просто.

Однако в какой-то момент кажущаяся простота мелодии вновь сменяется калейдоскопом видимых и осязаемых образов. Пёстрые неоновые бабочки становятся ярче, густой и звучный ритм бас-гитары гипнотизирует, а гитарное соло звучит пронзительно, неистово и надрывно, будто струны обрели долгожданную свободу и больше не должны сдерживать свои силу и страсть. И под конец песни Кристина почти уверена, что это и есть та самая настоящая музыка, по сравнению с которой всё то, чем она восхищалась раньше, стирается, меркнет, кажется детской поделкой и даже – подделкой. Она на секунду закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями, но Лотта тут же порывисто хватает её за руку сухой и слегка дрожащей ладонью.

***

Всего несколько широких и твёрдых шагов из-за кулис, и вот перед ним – плотная толпа людей, что-то возбуждённо выкрикивающих, обращаясь к нему. Ни секунды не мешкая, Алекс подходит к микрофонной стойке. Взгляд заслоняют густые волны непослушных волос, на душе неспокойно, как перед грозой. Воздух кажется сжатым, липким, почти ощутимым на ощупь, будто в этом крошечном зале вот-вот и впрямь разразится буря.

Он что-то говорит, почти не вдумываясь и не вслушиваясь в собственные слова. Единственное, что кажется сейчас важным – музыка, заполняющая сознание, рвущаяся наружу и стучащая кровью в висках. Кажется, он представляет группу и собирается добавить пару слов о песне, которая сейчас прозвучит, но его голос тут же тонет в новом неудержимом и радостном шуме.

Первые звуки гитары заставляют зал замолчать. Даже Алекс замирает на секунду, понимая, что на последней репетиции их гитарист Фрэнк не выдал и половины теперешней мощи, будто берёг силы. Да и сейчас, кажется, он до поры придерживает все возможности своего инструмента, ставшего продолжением его собственного «я». Вот только снова забился в угол, и очень зря – ведь мало кто поймёт, что слышит виртуозную игру музыканта, если тот не находится у всех на виду.

Синтезатор, пожалуй, и впрямь добавляет объёма общему звучанию, и сейчас, в этом крошечном зале с его почти поглощающими всякую акустику стенами, это слышно как никогда ранее. А ведь поначалу он был против, считая, что для полноценного звука им будет вполне достаточно классической комбинации ударных, гитары и баса. И его собственного голоса, конечно.

Петь Алексу всегда было легко – если говорить о чисто технической стороне процесса. Он не учился этому специально и почти не задумывался о широте своего диапазона или точности интонаций. Всё выходило само собой, пусть и не всегда с первого раза. Но бывало, что музыка давалась ему непросто, опустошая морально и физически: ведь в каждую песню были вложены фрагменты личных историй, осколки разбитых надежд и отголоски волнений, и он не мог не проживать их на сцене снова и снова. Музыку они почти всегда писали вместе с Фрэнком, а вот слова были только его. И раз за разом он делился с залом своими мыслями, сомнениями, печалями и мечтами, заново вдыхая в них жизнь силой собственного голоса, в то время как зрители отдавали взамен лишь бурный шум. Между ним и залом будто стояла стена пусть порой и восторженного, но всё же полного непонимания, и казалось, люди за этой стеной хотели не музыки, а лишь развлечений, зрелищ. Они видели его и слышали его голос, даже не пытаясь понять того, что за ним стоит. Часто Алекс думал, что для них он не более чем картинка и звук, которые можно включить и выключить по желанию толпы с помощью выкриков вроде «бис», «заткнись» и «давай ещё раз». Конечно, так проходили не все их концерты, но таких было большинство, и они особенно изматывали отсутствием настоящей отдачи. Казалось, будто он отдавал на сцене даже не часть, а всего себя, получая в ответ громкий, но поверхностный восторг и мимолетное восхищение даже не их музыкой и не его голосом, а неким образом, который ему приписывали. Это было немало, но часто казалось недостаточным. И всё же каждый раз его звало на сцену непреодолимое желание высказаться, поделиться музыкой, даже если она и не будет услышана по-настоящему.

Какое-то время он находил отдушину в Мел – девушке, с который проводил почти все свои свободные вечера. Её полное имя, Мелоди, дышало музыкой и вселяло надежду на понимание. Да и поначалу она вроде бы искренне тянулась к их музыке, интересовалась текстами, охотно рассуждала о его манере петь и держаться на сцене. Вот только вскоре стало видно, что интерес этот был показным и она просто хотела проводить время с тем самым «красавчиком вокалистом, о котором все говорят». Алекс не пришёл в восторг, когда понял это, но и сам он тоже нуждался в ком-то, с кем можно просто провести время, а Мел была далеко не худшей кандидатурой. К тому же она поддерживала его – как умела.

Сейчас, стоя перед разгоряченной толпой, Алекс снова чувствует почти тот же подъём, который ощущал во время своего первого выступления в составе группы. Незадолго до этого он нашёл их по объявлению, сиротливо висевшему на покосившемся заборе у старых гаражей. Он боялся, что толком ничего не умеет, но надеялся, что для начала его голоса, нескольких незаконченных текстов и музыкальных отрывков окажется достаточно. Так и произошло. Уже через пару месяцев репетиций в одном из гаражей за тем самым забором он выступал перед полуторой сотен зрителей, ощущая смесь ужаса, восторга, предвкушения и надежды. Конечно, тогда его голос звучал ещё сыро, а временами дрожал и срывался, тексты были проще, а публика — менее требовательной. Но и сейчас смесь ужаса и восторга остаётся почти неизменной. Разница лишь в том, что страх перед провалом сменился страхом остаться непонятым, не услышанным.

Композиция с самым сложным ритмическим рисунком, вокальной партией и многослойным текстом, длящаяся больше десяти минут, была выбрана первой не случайно. Обсудив всё не раз и не два и чуть не дойдя до серьёзной ссоры с барабанщиком, ребята пришли к тому, что сходу завести публику простой и хитовой песней было бы, может, и верным решением для гарантированно успешного выступления, но это не совсем то, чего они хотят.

— Мы должны сразу показать, кто мы есть, а не заигрывать с публикой, пытаясь угадать её вкусы, — подытожил Фрэнк. — Во-первых, можем и не угадать. А во-вторых, если станем подстраиваться, то по-настоящему своей публики нам не найти.

Алекс и сейчас благодарен ему за эти слова. Он понимает, что решение было правильным, по неоднородной реакции зала, которую ощущает сейчас как импульсы различных температур и оттенков: заинтересованность — распускающийся тёпло-зелёный, недоумение — колкий бесцветно-голубой, разочарование — остывший тускло-серый, чистый телесный восторг без примеси понимания — раскалённый пульсирующий рыже-алый. Он пропускает эти оттенки через себя, отмечая, но почти не фокусируясь на них и вместо этого стараясь полностью сосредоточиться на музыке, вибрациях собственного голоса и стихах, которые нужно донести до каждого, кто только захочет услышать. Он не знает, как звучит его голос со стороны, но чувствует тот пьянящий сплав силы, лёгкости и свободы, который уже с первых выступлений стал его компасом и камертоном.

В какой-то момент Алексу кажется, что кто-то смотрит на него непривычно пристально — будто бы в самую суть, а не поверх или сквозь. Не прерывая парения прохладно-рубиновой “соль” (ноты он тоже всегда представлял цветами, и, кажется, этому даже было научное название, которое он забыл), он пытается присмотреться к залу сквозь слепящую пелену света, отделяющую его от зрителей. Постепенно глаза привыкают к ярко-пляшущим бликам, и ему удаётся кое-как разглядеть первые ряды. И всего на долю секунды он встречается взглядом с девушкой из первого ряда, вдумчиво-сосредоточенно глядящей на него. Это случается под конец первой песни и отзывается коротким горячим уколом в районе солнечного сплетения, странным образом усиливающим тревожную финальную ноту. Девушка наверняка не старше Алекса, скорее даже моложе. Сквозь рябящую дымку света её волосы, едва достающие до плеч, кажутся смолисто тёмными, а кожа — контрастно светлой. Цвет глаз разглядеть невозможно, а впрочем, если бы ему удалось поймать её взгляд хотя бы ещё на одно мгновение… Но она выглядит полностью поглощённой музыкой и, кажется, даже не замечает ответного взгляда. Как только финальная нота гаснет, она закрывает глаза, словно обрушившиеся на неё впечатления оказались слишком сильны. Но в ту же секунду её светловолосая соседка, смеясь, говорит ей что-то такое, отчего мимолётная магия тут же ускользает. Девушка снова смотрит на него, но в этот раз её взгляд скользит по поверхности и не откликается уколом тепла. Он отводит глаза: значит, показалось.

Музыканты уже начали играть следующую песню, которая лишь помогает рассеять иллюзию – ту самую, простую и хитовую, написанную когда-то по заказу, которую они собирались поставить первой. Алекс едва успевает вступить и видит, с каким удивлением смотрит на него Фрэнк. Но он вливается в ритм за доли секунды и вкладывает в исполнение всё то, что вряд ли смог бы сформулировать иначе, чем стихами и музыкой. Потому что хоть эта песня формально и отвечала запросу, на деле была не чем иным, как «фигой в кармане», небрежно замаскированным протестом против самой идеи заказной музыки. Грубый, обманчиво поверхностный текст, обманчивая простота ритма. Всё это отрезвляет Алекса, заряжает энергией, и дальше всё идёт в точности как по нотам.

Одна песня сменяет другую, как сменяют, перетекая друг в друга, разноцветные волны. Они бурлят, льются и рвутся наружу, переливаются от светлых до сине-чернильных оттенков, почти уходящих в черноту, искрятся мелкими вспышками. И голос с лёгкостью прорезает спёртый воздух, обретая новую силу.

***

Сконцентрироваться не выходит: Лотта буквально перекрикивает гул других голосов и затихающие звуки ударных.

— Ну, разве я не права была? — спрашивает она, возбуждённо смеясь. — Правда же, он прекрасен?

Кристина смотрит на сцену. Её взгляд скользит по Алексу, почти не фокусируясь на нём. Если Лотта говорит о его внешности — а скорее всего, так и есть, — то она не смогла бы дать однозначного ответа. Да, он отлично сложён, у него довольно правильные черты лица, выразительные глаза, кажется, греческий профиль и волосы, которым может позавидовать даже Лотта. Но воспринимать всё это отдельно, будто картину или статую в музее искусств, не выходит. А вот всё, что наполняет и оживляет его внешний облик — естественные и уверенные жесты, сильный, не похожий на другие голос и понимание музыки – безусловно, прекрасно. И она кивает выжидающе глядящей на неё Лотте, не собираясь пояснять, что вкладывает в это согласие немного иной смысл.

В какой-то момент Кристине могло бы показаться, что Алекс смотрит в их сторону, если бы она не была уверена, что через плотную стену света со сцены ничего толком не разглядеть. И тут же забывает об этом, потому что уже звучит новая песня, совсем не похожая на предыдущую. Алекс вступает, будто едва замешкавшись, но поёт с такой уверенностью, что это больше напоминает задумку, чем случайность.

Слова новой песни звучат вызывающе и даже грубо, а мелодия кажется то легкой, то безумной, то будто слегка небрежной. И если первую композицию зал принял с интересом и любопытством, то теперь он единодушно демонстрирует чистый восторг. Кристину снова вплотную прижимает к ограждению бушующая волна прыгающих и рвущихся вперёд зрителей. Но песня нравится и ей: ведь есть в ней что-то такое, в чём мешает сейчас разобраться всё нарастающий гул и не прекращающаяся толчея. Она хочет понять и, кажется, интуитивно нащупывает скрытый на самой поверхности смысл, но вскоре сдаётся, подхватывая мотив выразительного, легко запоминающегося куплета.

Каждая новая песня не напоминает предыдущую почти ничем. У них разные настроения, они рассказывают разные истории и вызывают не похожие друг на друга чувства. Но есть в них что-то неуловимо общее, и одна мелодия перетекает в другую плавно, словно все они – часть единого рисунка, который хочется рассматривать и разгадывать.

Когда очередная песня стихает, Лотта снова с силой сжимает ладонь Кристины. Что-то говорит… почти не разобрать. А впрочем, нет. Это просто, если прислушиваться не только к словам, но и к волнительному, горячему тону.

— … хотела бы испытать с ним…

Что? Любовный экстаз? Да, это она и произносит, разве что используя более приземлённое слово, которое растворяется в новых выкриках зала.

Но разве то, что происходит сейчас — что-то меньшее? Разве – не что-то большее? Разве музыка, способная объединять души всех, кто может её услышать, не превосходит недолгое слияние тел? И разве не странно мечтать о полёте на дельтаплане, парящем не так высоко над землёй, когда тебя пустили в сияющий открытый космос? Но ты не видишь космоса, не хочешь его разглядеть, мечтая о том, что ближе к земле.

Конечно, есть в восприятии музыки и что-то телесное. Она отзывается вполне ощутимой вибрацией в груди, чужой голос резонирует в солнечном сплетении и гортани. Музыка покалывает в кончиках пальцев, бежит мурашками по коже, стучит в висках, откликается громкими ударами сердца. Кристина думает о том, что именно сердце в первую очередь и ловит ритм, оно и слышит первым. Но эта мысль тут же растворяется в новых аккордах гитары.

***

— Вот увидишь, — с нажимом говорит Мел, сделав глоток недорогого виски, разбавленного колой в пропорции один к одному, — все эти люди не просто запомнят ваше название, они ещё и детям будут о вас рассказывать!

— Я ведь уже говорил, — устало отзывается Алекс, — название группы временное. Все, что нам подошли бы, расхватали лет тридцать-сорок назад.

— Мне так подруги и о хороших парнях говорили, — смех у неё лёгкий, почти невесомый, парящий. — Что вас всех давным-давно уже разобрали. И я даже верила, пока не встретила тебя. Вот и лучшее название так же найдётся.

Она говорит верные слова, будто текст хорошо заученной роли, вот только интонации выдают едва уловимую фальшь. Есть в них какое-то нетерпение, будто Мел торопится сказать всё нужное и больше не повторять. Она красива, как мелодия, которая не трогает его глубоко, но которую всё же хочется напевать снова и снова. В неверном желтоватом свете лампы её шёлковые рыжие волосы отливают золотом, а фарфоровая кожа едва выглядывающих из-под широкой футболки плеч будто бы светится. Нет, какой же он идиот, что не ценит её красоты, не слышит её музыки…

— А знаешь, я видела, как смотрели на тебе все эти девушки в зале, — в голосе Мел слышится плохо скрываемая нотка гордости, рассеивая мираж. — Они все хотели тебя, тебя, Алекс! Не представляешь, как это заводит — видеть это и знать, что ты только мой.

И она целует его прежде, чем на его лице успевает отразиться разочарование. Она целует его, и он чувствует тепло. Лёгкие прикосновения тонких пальцев, сладко-цветочный аромат волос, горьковатый привкус помады. Нет, это не полёт, а лишь слабая его тень. Но сейчас этой тени ему достаточно. По крайней мере, он хочет думать, что это так.

***

Кристина кое-как уговаривает Лотту прогуляться до дома пешком. Ей кажется, будто тёплая летняя ночь пахнет распустившимися в небе звёздами.

— Говорят, он не совсем здоров.

— Кто? — переспрашивает Кристина, давно потерявшая нить разговора.

— Кто? Алекс, конечно. В «Музыкальном городе» писали, что у него специфическое расстройство — кажется, видит звуки цветными пятнами. Как думаешь, может быть, поэтому он так хорош?

«Алекс», - мысленно, безо всякой интонации повторяет Кристина, словно стараясь уловить музыку этого имени или увидеть его цвет. В первое мгновение на неё обрушивается целый поток цветов и звуков, и она думает, что, возможно, ей было бы лучше забыть имя голоса, как её тёзке из романа Гастона Леру. Но оно въедается в память острой иглой и дрожит льдинкой на языке — звонким холодом, прозрачным и чистым. И когда все другие цвета рассеиваются, перед глазами остаётся только небо. Тёмное звёздное небо.