Темная фелонь

Глава 1

В часах-кукушке пробило полночь — время, когда солнце давно спустилось на высокие густые леса в горах. Солнце спит, закопало себя в этих лесных великанах, как прячется клещ в густых волосах человеческой головы. Так глубоко зарылось в кожу, что порою во времена бессонницы мука думать о том, когда этот светящийся клещ снова возвысится на чистом голубом небе.

Ветер нежен и ласков со всем и со всеми в ночное весеннее время. Он ласкает маленький прудик мыльный, создавая пенные волны; гладит густую хвою сосен и листья берёз, создавая изумительную картину: как тень и зелень переливаются друг с другом, как тени перескакивают от одной зелени к другой. Ветер — важная часть природы, ибо от него зависит, будет ли день буревестником, вьюжкой, ураганом или неженкой, как сухая рука молодой девицы.

Совы, наши потайные собеседники в бессоннице, досадуют на то, что нет вокруг пролетающих мимо мышей летучих. Иногда, открыв окошко и слушая их уханье в полном бессонном бреду, можно попросить: «Сова-подруга, откликнись три раза, если тебе тоже голодно и тоскливо». И мы, конечно, услышим их ласковое уханье.

Сверчки снова ругаются между собой: всю ночь слышны их споры, вечерние сплетни в потаённых тавернах и барах. Их звоны либо весёлые и праздничные, либо же унылые и грубые: одни, кружа друг другу головы, танцуют вялые чечётки и вальсы под звон гитары и гармошки, а иные сидят и играют в карты со стеклянными бутылками, наполненными детьми-мошками. Они ругаются, хитро смеются, уныло и печально вздыхают от очередного проигрыша, попивая вкусности из бутылок. А как же звонки и высоки трепетания детей-сверчков! И даже непонятно: то ли смеются они оттого, что их отцы и матери проиграли в карты, то ли рыдают из-за того, что родители снова вернулись в свои маленькие домики...

Если приглядеться, то луна иногда ярче солнца. Либо она надевает какое-нибудь макси-платье цвета белого сыра или же надевает медное ожерелье, покрытое белизной, чтобы покрасоваться на пустых улицах перед сверчками; либо у неё просто яркое и даже замечательное настроение в блуждающее время. Обычно она скрывается за своими слугами, одетыми ночным небесным пухом, чтобы не показываться на глаза даже перед только что родившейся травинкой. Сегодня же у неё, должно быть, по расписанию обед, во время которого она питается бликами звёзд и наблюдает за сверчками или иными существами из своих невидимых окон.

Такая погода царствовала сегодняшней ночью в посёлке Воронье.

Посёлок был не так велик, как посёлки иной области, но имел схожие характерные черты. На окраинах его выстроились дубовые, сосновые и берёзовые избы. Сколочены они были явно опытными и знатными мастерами, раз из-под деревянной крыши капали маленькие водяные кристаллы, понемногу затопляя жителей... Вокруг этих домов были выстроены заборы, выкрашенные в рисовый цвет, и даже при некоторых из домов были разбиты сады и огороды. Это уже строили явно не мастера, а живущие здесь дряхлые старички и старушки. Избы эти стояли по соседству друг с другом. Должно быть, удобно было старушонкам и дедушкам с дикими глазами расскавать байки, тыкая кривыми дрожащими фалангами: как старик Макаров украл у соседа Гришина козлёнка, а потом спорить, кто у кого украл. Рассказывали даже, сидя на деревянных скамьях, как видели сына Гоголя и что проходил он, весь зализанный, в приличных лохмотьях и раздаривал маленьких куриц породы маран. Только и спрашивали они друг у друга, кто же такой этот Гоголь — щедрый продавец кур за двести рублей. Иные же были истории о том, как вдруг кто-то видел, что пьяный внук покойного дедушки, у которого прапрадед являлся казаком, выкинул из окна тонкого и никудышного мужчину молодых лет. Ну, здесь уже и нельзя сказать, чтобы это не было правдой... Если днём сверчки в тавернах ведут себя культурно и тихо, то ночью происходят истории с внуками казаков и тонкими сороками.

Между избами этими были проложены дорожки, с помощью которых никто никогда не смог бы заблудиться, отыскивая, где находятся жилые дома. Хотя дороги иногда сами выгоняют из себя людей и отправляют их прямиком в таверны...

Между центром посёлка и его окраинами были построены как раз таки квартирные дома. Такие большие великаны, что даже непонятно, зачем они тут высятся. А живут в них потому, что обитают там молодые люди, имеющие некую тайную необходимость оставаться в Вороньем. Почему-то вид у них только мрачноватый и даже страшный: смотрят на тебя не любознательным диким взглядом, а лихорадочным зверским безумием, словно волки углями нарисовали под глазами тени и, наклюкавшись водки, бродят между гигантами-домами и боятся чего-то. Хотя они даже сами всех пугают: что-то пустое перебирают в своих кистях, да и смотрят то в твои глаза, то на твой пояс или на то, что находится в районе пояса.

Также жили в квартирных домах молодые люди, прилично одетые и хитро смотрящие на прохожих из своих окон и балконов. Иногда от волков, живущих в этом районе, рассказывалась одна история: как один молодой кавалер в обличье лисы заставил прийти к нему в квартиру маленького волчонка. Говорили, что у волчонка умерли отец и мать, и из-за этого кавалер позвал волчонка к себе, ибо не с кем больше поговорить о важном. С улицы было видно, как кавалер закрывал окна и занавешивал густые шторы, но это не мешало слышать резкие хлопки и громкие щелчки с детским кричащим смехом. Позже кавалер отпускал этого волчонка. Волчонок весь дрожал, а лис только и улыбался хитро. С тех пор он каждый день сидит во дворе и смеётся, выдавливая из своих глазниц слёзы; и каждую неделю приходил к этому кавалеру, не понимая зачем... В общем, это всё тёмные истории, дорогие друзья, нам неведомые.

Квартирные дома были из покрашенного в серую краску кирпича. Одни только пятиэтажки в этом районе. Тропинки были так же проложены между домами, как и на окраинах посёлка, только были они длинные и прямоугольные, потому как окружают эти гигантские здания. Жёлтые ржавые трубы иногда можно было заметить над своими головами: на них сидели волки и волчицы с волчатами. Проходишь мимо них, а они так и смотрят на тебя своими дрожащими взорами, как обезьяна пугается от всякой неожиданности.

Наконец-то мы прибыли с вами в центр! Вот здесь и проживает «настоящая русская культура»! Здесь молодые полные мужчины гуляют с худощавыми барышнями, а худые старики шествуют по тропам с дамами округлыми, как баранка. Здесь играет Фредерик Шопен и Джузеппе Верди на глухих ствольных колонках. Здесь в пыльных библиотеках читают Шекспира или даже редко находят публицистику Виссариона Белинского. Здесь из чистых серых фонтанов льётся отфильтрованная вода. Здесь есть парки, сады для пикников, бродячие музыканты, поющие о том, как надо любить женщину; джентльмены, которые подмигивают дамам, протягивая им чашку чая, и получают в ответ смех, каким дразнят обезьян. Здесь даже гуляет голова! О, какая радость доставляется продуктивному и культурному обществу, когда видят полного мужчину с пышными кудрями и густыми бакенбардами, когда глядят, как он важно сидит на лавке с бутылкой из коричневого стекла и говорит:

— Как же хорошо играет! Что за музыкант? Чайковский?

— Да, господин, это Чайковский! Именно Чайковский! — дружно отвечает ему народ.

Он даже слушал, как бродячие музыканты, состоявшие из молодых мужчин и женщин, играют на гитаре, барабанят, басят и поют о всяком красивом и соблазнительном.

— Вот играют! У них настоящий талант! А как поют! Душа разыгрывается, и ноги сами лезут танцевать! — утверждала голова и аплодировала вместе со своими культурными товарищами.

Ох, я бы хотел ещё описать, как здесь гуляют люди в синих костюмах и фуражках. Сидя за столиком и перекусывая, они вглядываются в каждого человека через дырку от баранки. Они дружелюбно подходили иногда к молодым ребятам, которые были неприлично одеты, и говорили:

— Здравствуйте, молодые товарищи, не хотите ли заплатить пять тысяч рублей за нарушение культурной дисциплины?

— Здравствуйте, — отвечали им товарищи. — Да, конечно заплатим. Только вот денег у нас сейчас нет. Можно как-то договориться, товарищ полицейский?

— Конечно! Завтра же я вас жду здесь с пятью тысячами пятьюстами рублями, договорились? — говорил полицейский, протягивая руку товарищам.

— Ну... — немного съёжившись, ответил юноша. — Хорошо, товарищ полицейский... — и пожал полицейскому руку.

Вот такие добрые дела надо совершать! Учитесь у настоящих мастеров, у которых глаза видят всё, как биноклю подобает!

Вот такую картину представляет нам посёлок Воронье. Только вот сейчас над посёлком на время воцарилась ночь. Ночь, где нет ничего отличного от того, что есть днём. Только солнце спряталось в берлоге бурого медведя, а луна, вся убранная в светящиеся бриллианты, разгуливает по густому черносливному ночному небу. Иногда детям ночи нужно протирать глаза и выглядывать из окон: смотреть на всю красоту этой дивной поры, где тёмная синева правит миром, как царь царевной. Любить надо ночь так же, как солнце — не за то, что оно лишь слепит наши глаза, а за то, что луна заставляет наши очи не закрываться, а лишь, выпучив глаза, любоваться царевной и её дивной способностью оживлять то, что не оживает днём. Днём оживляются певчие воробьи, а ночью оживают глубокие, как колодцы, совы и ещё всякие дива.

Глава 2

Наконец, послушав уханье сов и стрекотание сверчков, мужчина лет сорока закрыл окна в своей комнате. Окошки он защёлкнул, а на подоконник поставил сальную свечку. Он начал копаться в своих портках и нашёл коробок спичек. Достал одну спичку, чиркнул по тёрке — и спичка сломалась пополам. «Ну и гнусный же ты!» — проворчал мужчина и наконец зажёг вторую спичку, поднеся её к фитилю. Свечка загорелась, и мужчина начал трясти рукою в разные стороны, словно отгоняя надоедливых мошек.

Мужчина этот был здоровым и мощным, как баран. Он снял тёмный картуз со своей головы и повесил на крючок, куда до этого уже пристроил кафтан цвета лугово-чернозёмной почвы. На мужчине свободно сидела светлая длинная рубаха с поясом, который стягивал её на талии, разделяя человека пополам. Мужчина развязал пояс и положил его на небольшую тумбочку, где лежала какая-то старая книга. У мужчины была пышная борода небольшой длины каштанового цвета, которая совершенно сливалась воедино с его же кафтаном. Волосы же у этого мужчины были безобразны до такой степени, что торчали в разные стороны, как антенны. Никакого ухода за собой! Это видно по тому, как он чешет свою рубаху в районе живота. Но посмотрите же на его затвердевшие мозоли на ладонях и на морщины на его ещё не старом лице! Его гигантскими руками можно было разбить скорлупу грецкого ореха, а суровый взгляд так и вглядывался в каждый уголок своей комнаты.

Мужчина, сидя на деревянной кровати и почёсывая борода, смотрел, не стоит ли криво стул в дальнем левом углу перед деревянным рабочим столом. На этом столе лежало много чего: кипы исписанных бумаг со старыми книгами, разные лоскуты ткани, в которые были воткнуты тонкие иголки, и карманные серебряные часы, немного тронутые патиной. А стул всё-таки стоял ровно. Затем он направил свой взор в дальний правый угол комнаты, где была входная дверь и старый деревянный шкаф. В шкафу этом лежали все его затрапезные лохмотья. К счастью, они были постираны, иначе разили бы дохлыми мухами. На вешалке же висел очень приметный костюм, как у ораторов: тёмный пиджак, белая рубашечка, тёмные брючки и туфли к этому костюму — из хорошей кожи, кстати говоря. Мужчина знал толк в добротной и приличной городской одежде. Только загвоздка в том, что он не живёт в самом Вороньем — он поселился рядом, купив домик на самом краю посёлка. Поэтому, должно быть, незачем надевать зализанный костюм, раз на тебя никто не смотрит.

Деревянная кровать, на которой сидел мужчина, стояла в правом ближнем углу, откуда глядела эта суровая бородатая сова. Слева от кровати, как я уже говорил, стояла небольшая тумбочка, а над тумбочкой, чуть правее, как раз и были окошки с белыми рамами.

Вот вам и экскурсия по комнате этого человека. Должен сказать, что он хоть и весь из себя нескладный да лохматый, так сказать, но сохранял чистоту и порядок в своей берлоге. Всё, к счастью, было на месте.

Зевнув, мужчина встал, снял свои портки и положил их под кровать, а над кроватью висели его кафтан и картуз. Подойдя к подоконнику, он задул свечку, которую зажёг несколько минут назад. «Зараза! Зажёг свечу, когда и так видно всё кошачьим глазом!» — проворчал мужчина, зажмурившись и почесав лохматую голову.

Бурча себе под нос, словно рычит спросонок собака, он лёг на скрипучую деревянную кровать, укрылся мягким покрывалом и всё смотрел в дальний левый угол. Его суровый взгляд вдруг превратился в спокойный взор уже засыпающей совы. Мы всегда находимся между сном и внешним миром, когда засыпаем. Иногда мне кажется, что это даже немного пугает: ты ни там, ни сям, а в каком-то неведомом измерении. Сознание словно собирает чемодан и готовится к странствию по грядущим снам, но ему нужно поглядеть ещё из очей на внешний мир, словно оно что-то да забыло. Зачем? Не знаю. Нам остаётся лишь только видеть...

Но всё-таки наш герой, не обращая внимания ни на что вокруг, уснул крепким сном. Если бы он сунул в рот ладонь со всеми пятью пальцами — он бы походил на медведя, впавшего в спячку на все три холодных месяца. К счастью, была весна... Поднялся негромкий храп.

Глава 3

На следующее утро часы-кукушки прокукукали шесть раз. Наш волосатый герой потянулся в разные стороны, упираясь о деревянную стену. Вот так приглядишься к нему — ну точно бурый медведь, только в мятой рубахе! Он поднялся, сел на кровать и глубоко вздохнул, потирая толстыми пальцами глаза. Герой наш почему-то сидел минут десять на одном месте: смотрел на деревянный пол, в какую-то щель. Должно быть, он думал, что оттуда вылезет таракан или даже мышь, но ни того, ни другого в его доме не водилось. Вскоре он всё же встал, надел портки с кафтаном, завязал пояс, почесал бороду с животом и вышел из комнаты, бормоча что-то себе под носом.

Герой наш вышел на улицу, вдохнул чистого воздуха и улыбнулся, прищурившись от яркого света. Вокруг него виднелись поля распустившихся одуванчиков — детей солнца; густые сосновые и берёзовые леса с порхающими и снующими свиристелями; а ветерок так и поправлял дрянные волосы нашего бородача.

Вдруг по тропе к нашему герою побежал какой-то молодой мужчина лет тридцати. Волосы зачесаны назад тонкой расчёской, на лице юношеская щетина, а одет этот незваный гость был в белый халат, брюки каштанового цвета и туфли. Похоже, это был местный врач посёлка Воронье. Понять это можно было по его смешным окулярам и стетоскопу, который болтался у него, как ребёнок на качелях, то и дело ударяясь о какую-нибудь стену сзади.

— Здорово, Гаврюха! — запыхавшись, подбежал к нашему герою молодой врач. — Хорошо, что, как всегда, проснулся рано. Надо людям помочь! Машина провалилась в Вороньем из-за проклятой ямы. Будь добр, выручай!

Гавриил прищурился, почесал живот и ответил, покашливая:

— Здравствуй, Иннокентий. Ну, отчего же не помочь? Где эта громада провалиться запланировала?

— Да недалеко, на краю Воронья. Пойдём же скорее!

— Ну-с, пойдём, — вздохнув, ответил Гавриил.

Идут Гавриил и Иннокентий по тропе в посёлок спешными шагами. Первый о чём-то посвистывал, а второй весь вспотел и был в волнительных раздумьях.

— Слушай, что за люди приехали сюда? Да ещё и на машинах, — спросил Гавриил у своего товарища, глядя прямо перед собой.

— Да в том-то и дело, что это не просто люди, а лица важной персоны!.. то есть важные персоны! — поправился Иннокентий, поднимая руку и указательный палец вверх, как учёный, доказавший великую теорему.

— А! Эти-то персоны? Видал я таких... И каждый раз всё проверяют, но им, по ходу, нужны твои окуляры, чтобы хоть что-то разглядеть, — посмеялся Гавриил.

— Да, каждые три месяца проверяют. Слава богу, ничего подозрительного они пока не находили. Ох, слава богу!

Гавриил беспокойно посмотрел на Иннокентия и спросил:

— А ты чего такой взволнованный? Стало быть, не просто так ты пришёл именно ко мне за помощью.

— Верно подметил, Гаврюха, — вздохнул Иннокентий, теребя в руках стетоскоп. — У меня дома живёт девушка: молоденькая такая, румяная. Люблю её беспрестанно! Еленой её звать. Блондинка лучше других блондинок, а кудри так и пахнут сиренью. А кожа у неё такая бледная, что иногда в голову приходит, будто, кроме салатов, она ничего не ест. Если бы я ел только жуков да лесные ягоды, я бы тоже был белым. Люблю я её, и она меня любит, Гавриил... Да только приютил я её без прописки. Растяпа я! Всё время планировал записать, да так пристрастился к ней, что обо всём забыл! Теперь все волнуются из-за этих людей, и никто не сможет помочь мне расписать её, Елену мою! Бедный я, пропал...

Гавриил остановился, взял Иннокентия за плечо и сказал:

— Так, дружище, ты давай не наводи панику. А то ещё запыхтишь, как бык, смотрящий на матадора...

Гавриил постоял пару секунд в раздумьях и спокойно произнёс:

— Я тебе помогу. Только слушай внимательно! Не дай бог ты сам всё испортишь! — угрожающе показал он Иннокентию свой толстый указательный палец. — Когда я буду помогать с машиной, ты со своей девушкой пойдёшь по заднему двору к моему дому; войдёте и не впускайте никого больше, кроме меня. Лучше под окном спрячьтесь или под кроватью. Только делайте всё очень быстро, чтобы ни себе, ни мне не создавать проблем! Особенно от этих свинопасов...

Иннокентий посмотрел на Гавриила глазами, хранящими глубокую благодарность, и ответил:

— Хорошо, я всё сделаю... Спасибо тебе, Гаврюха! Всё сделаю, как ты сказал! Спасибо огромное, дружище!

— Ну-ну, сначала дело, а потом уже за слова браться! Нечего говорить лишнего, пока не сделал всё на деле. Иначе слова пусты. Веди дальше, романтик! — и пошли Гавриил с Иннокентием дальше по сухой тропе к видневшемуся впереди Воронью.

Глава 4

Едва вошли они в невидимые врата Воронья, как сразу открылась густая толпа стариков и их внуков. Такой шум поднялся, что на этой тропе все проходы были запружены, какую дверь ни открывай. Гавриил с Иннокентием сразу поняли, откуда взялось это скопище седых голов и непонимающих детских возгласов. Лишь редким чудом они протиснулись сквозь народ, ибо как не уступить дорогу такому мощному человеку, как Гавриил? Покажешь на него пальцем — и покажется, что он тебе этот палец оторвёт да выкинет восвояси. Иннокентий всё же потирал свои потные ладони, поглядывая по сторонам и вставая на носочки, чтобы разглядеть катастрофу.

Весь люд с края посёлка окружил небольшую, но глубокую яму, в которую провалилась передняя часть автомобиля. Автомобиль был дорогой, длинный, чистый и белоснежный, словно барский дом. Его только-только помыли — и тут нате вам: угодил в яму и извалялся в грязи, как пачкаются портки!

Возле машины стояли три человека в пиджаках, белых рубашках и строго выглаженных брюках. Первый человек был, скорее всего, слугой или охранником, вторая — дама, а третий — холёный молодой мужчина лет тридцати пяти.

Первый человек был слугой, потому что всё время стоял возле молодого мужчины и женщины, как подобает охранникам каких-нибудь торговых центров. Конечно, охранник этот был никудышный, потому как худощав. Будь он хоть немного похож на барана, не пришлось бы звать Гавриила. Лет ему можно было дать двадцать восемь: волос на голове не было вовсе, зато брови — густые-густые. Надёжный слуга — никто не тронет!

Женщина являлась женой молодого мужчины. Хотя она скорее смахивала на секретаршу из-за своей строгости в лице и в одежде, но мнение у вас переменится, когда вы увидите, как она шлёпает губами и стоит возле молодого мужчины, держась за его руку. Шлёпанье губами означает, насколько довольна женщина богатством. Своим ли? Бог знает. Можно даже сказать, что она хвастается своей духовной развитостью, ибо у неё в руках была книга. Что за книга? Разглядеть было невозможно, но закладка лежала скорее на пятой странице, чем на двухсотой, хотя книга была толстая. Обыкновенная строгая брюнетка, которая отличается от мужчин лишь своими синими, как цвет моря, каблуками. Цок-цок — и сразу понятно, кто идёт и каков этот «кто-то».

Молодой же мужчина лет тридцати пяти очень отличался от этих двоих спутников. На лице у него виднелась густая, но красивая щетина; на голове были аккуратно зачёсаны назад на левый бок пышные волосы; а телосложение было куда массивнее, чем у слуги. Он весь отличался аккуратностью и благородной красотой. Ну посмотрите, разве не прекрасен этот человек? Посмотрите на его волосы, на его пронзительный взгляд и на его аккуратный чёрный пиджак! Согласитесь, что он великолепен! Если же не согласитесь сейчас, то позже всё равно будете согласны.

С такими лицами пришлось встретиться Гавриилу.

— Здравствуйте, господа! — поздоровался Гавриил с персонами, поклонившись им в знак уважения. — Иннокентий, врач этого посёлка, позвал меня сюда и сказал, что нужно вытащить машину из ямы. Это о вас он говорил?

Молодой мужчина повернулся к Гавриилу и с улыбкой, с огромной радостью ответил, расставив руки направо и налево, будто собираясь обнять:

— Счастье наше! Да, нам нужна помощь. Наша машина провалилась в эту яму, и так получилось, что мой слуга Степан не в силах поднять автомобиль; жене моей, Надежде, не положено таким заниматься; а я тем более не смогу. Будьте добры, помогите нам!

Гавриил вроде как заранее принял решение, но всё равно над чем-то задумался и поглядывал то на мужчину, то на жену, то на слугу, а в конце концов — на машину.

— Хорошо, я вам помогу. Надеюсь, обойдёмся без лишних хлопот... — недолго думая, ответил Гавриил.

— О, счастье-то какое! — радостно воскликнул мужчина.

— Давайте же скорее! — подхватила Надежда, жена красивого молодого кавалера.

— Благодарим... — ответил Степан, вздыхая и освобождая дорогу Гавриилу.

Гавриил подошёл к яме и осмотрел её. Он аккуратно спустился вниз, чтобы посмотреть, что находится под машиной. Минуту спустя Гавриил кинул свой взор на мужчину и крикнул:

— Здесь, под машиной, колючие ветки вцепились в два колеса. Я не смогу вытащить её, если не убрать эти ветви. Придётся повозиться минут пять-семь, но я постараюсь сделать всё намного быстрее, если у вас есть перчатки.

Молодой мужчина посовещался со Степаном и ответил:

— Хорошо, мы предоставим вам перчатки. Сделайте всё как можно скорее, мы не можем здесь задерживаться!

— Да, конечно, сэр. Лишних проблем не будет, — ответил Гавриил.

Слуга вытащил из машины белые защитные перчатки и кинул их Гавриилу. Гавриил надел их и приступил к работе.

Были ли действительно там эти ветки? Да, но их было совсем мало, и они вовсе не мешали колёсам — просто лежали под автомобилем. Для чего тогда Гавриил соврал? Назло задержать участкового? Нет, совсем нет.

А куда же делся Иннокентий? Его никто не видел после того, как Гавриил начал говорить с приезжими. Где же он? Иннокентий побежал сломя голову домой, чтобы исполнить то, о чём просил Гавриил, ведь он явно не хотел проблем. Поэтому никто и не заметил, как Иннокентий с Еленой прошмыгнули по заднему двору к дому Гавриила, пока весь край Воронья превратился в сплошную толпу зевак, окружившую проверяющих и провалившийся автомобиль.

Теперь понятно, зачем Гавриил соврáл важным персонам про колючие ветки!

Спустя пять минут Гавриил выбросил ветки из ямы, вылез наружу и сообщил:

— Все ветви убраны, сэр! Осталось только вытащить вашу машину.

— Приступайте! — махнул рукой молодой мужчина.

Гавриил подошёл к носу машины, взялся за самый её низ двумя руками — и приподнял! Какое зрелище! Один Гавриил поднимает целый автомобиль! Какая сила, какая мощь! Кто же тут не удивится? Кто сильнее — муравей или медведь? Все вокруг только и выпучивали глаза, наблюдая за этим. Сверхчеловек! Силу его можно было сравнить разве что с силой целой артели худощавых Степанов. Аплодисменты!

В итоге он легко вытащил из ямы застрявшую машину. Молодой мужчина зааплодировал, подошёл к нему и сказал:

— Браво! Вот бы мне такого богатыря! Да не хвастаетесь ли вы своей силой? Как вас звать?

— Гавриил Елисеевич, — ответил тот.

Молодой мужчина как-то странно посмотрел на него: окинул взглядом с ног до головы. Наконец, улыбнувшись, он произнёс:

— Рад знакомству, Гавриил Елисеевич. Меня зовут Сергей Иванович. Будем знакомы. Не хотите ли зайти ко мне на чай?

Гавриил нахмурился, подумал и ответил:

— Не смогу, Сергей Иванович, к сожалению. Я бы с радостью, но сами понимаете — у меня тоже хозяйство, дела свои, как у всякого человека из этой толпы.

— Понимаю вас, Гавриил Елисеевич. Но я всё равно вынужден пригласить вас на чай: жду вас завтра! Поселился я в центре Воронья, в пятой квартире дома М. Сами понимаете, для проверки даже такого посёлка потребуется немало времени. Так что жду вас обязательно!

Гавриил опустил голову, затем исподлобья глянул на Сергея Ивановича и промолвил:

— Хорошо, будет время — загляну, Сергей Иванович.

— Буду очень рад вашему приходу, — Сергей Иванович кивнул и пожал Гавриилу руку.

После этого Сергей Иванович, Надежда и Степан сели в машину: Сергей Иванович с Надеждой расположились на заднем сиденье, а Степан сел за руль. Заведя мотор, они плавно покатили по протоптанной дороге в центр посёлка.

Народ на краю Воронья постепенно разошёлся. Гавриил остался один.

«Сергей Иванович, значит... — проговорил он себе под нос. — В центр... дом М... на чай... Не нравится мне всё это. Надо возвращаться домой», — с этими мыслями Гавриил зашагал по тропе обратно к своей избушке.

Глава 5

По дороге домой он всё так же помогал народу с края Воронья: то таскал воду в железных вёдрах, то загонял кур и свиней обратно в сараи, то помогал пакеты с продуктами донести до дому, то пьяного старика из таверны провожал до крыльца. Много кому он помогал в этом кругу. Конечно, такой народ не слишком аккуратен и порою неуклюж — Гавриил это знал. Однако он всё равно помогал им, несмотря на всю их неуклюжесть или, если можно так выразиться, простоту душевную. Каков его мотив? Явно не желание быть удобным...

Шагая по протоптанной дорожке, Гавриил пребывал в глубоком раздумье. Руки его были сцеплены за спиной, а смотрел он себе под ноги. Брови его были нахмурены пуще прежнего. Вы редко можете увидеть, как обычный ветер превращается в буйный ураган, но ещё реже увидите, как грозовая туча становится всё чернее и чернее, словно вот-вот выплеснет всё, что только можно выплеснуть, чтобы потопить землю: и бурю, и гром, и молнии, и ливень с градом. Это фантастично, но в это поверить нетрудно. Я бы тоже не мог подумать, чтобы суровый взгляд Гавриила стал ещё более суров, строг и глубок...

Что же беспокоило Гавриила?

Иннокентий и его Елена? Они укрылись в его медвежьей берлоге за границей Воронья. Им ничего не угрожает — если они добрались, конечно.

Сергей Иванович? Такой дружелюбный человек, да ещё и красивый. За что его с ходу подозревать? За его сладкие речи иной и к ногам пасть готов.

Народ? Должно быть, он помог всем, кому это было надо. За народ точно не стоит беспокоиться.

Что же тогда заставило Гавриила так угрюмо смотреть исподлобья?

«Да, конечно, поселиться в самом центре, в самой глубине сапога... Уж лучше на краю пропасти жить, чем в центре внимания!» — ворчал себе под нос Гавриил.

Вот об этом-то и думал Гавриил. Завершением его размышлений стали слова: «Тьфу, паразиты! Чуть поможешь Ковалёву — он тебя сразу в товарищи припишет. Деваться мне некуда!» Почему именно эти слова стали последними? Потому что его раздумьям помешал его собственный дом, к которому он всё это время и шёл.

Пока ты думаешь о всяком ненужном с глубокой серьёзностью, как плюшкинский человек следит за мнимым добром, то можешь зайти очень далеко, в самую гущу степи, позабыв в пустяках первоначальный путь. Ну, это я так, к слову. Мало ли кто о чём думает серьёзно. В значимом нужна серьёзность, а в ненужном — детская непринуждённость. Иначе вы далеко уедете... или же вовсе собьётесь с пути...

Гавриил огляделся и наконец-то очнулся: перед ним — его дом; перед домом — небольшой лесок. Всё хорошо. Гавриил вздохнул и начал взбираться по небольшому холмику к своей деревянной берлоге. Он подошёл и трижды сильно постучал в дверь.

— Иннокентий, открывай! — крикнул Гавриил.

— Кто это? Нет здесь никакого Иннокентия! Здесь я, Гавриил! — ответил из-за двери самозванец корявым голосом, пытаясь пародировать Гавриила.

— Ох, идиот ты бестолковый! Открывай давай! Гавриил это, голова ты немытая! — ещё громче гаркнул Гавриил на самозванца.

Дверь отворилась, и перед ним предстал Иннокентий (эка незадача, ему бы в театре играть!). За спиной Иннокентия стояла молодая девушка. Стройная блондинка — действительно обворожительная, как и описывал Иннокентий. Елена была хоть и молода, но Гавриилу она показалась какой-то не такой. Что-то в ней ему не нравилось. Особенно её глаза: слишком ядовитые и хищные. Не слишком ли похожа эта девица на сирену? Ох, Господи, страшно подумать об этом, но взгляд её так и заставляет верить, что она действительно не проста...

— Спасибо, Гаврюха, за то, что помог нам! Они осматривали наш дом? Не знаешь? — спросил Иннокентий со взволнованной улыбкой.

— Да, по пути в центр они осматривали дома через окна. Да и стучали они. Твой дом они точно через окно осмотрели. Не думаю, что пропустят его, раз тебя там не было. Тебе придётся где-нибудь затаиться или Елену перепрятать, — объяснил Иннокентию Гавриил.

— Да не волнуйся! Елену, красавицу мою, я пристрою куда-нибудь. Не беспокойся об этом! Дальше я сам во всём разберусь! — ещё раз поблагодарил Иннокентий своего друга.

— Ну хорошо... Возвращайтесь обратно. Мне срочно нужно остаться наедине с самим собой...

— Да, конечно. Не беспокойся! Считай, что нас уже нет!

— До свидания... — ответила Елена нежным, ласкающим слух голосом, словно воробьиное пение.

Иннокентий и Елена покинули дом Гавриила.

«Ну и змею же ты нашёл, товарищ... Шипит точь-в-точь как та, что в Эдеме нашептывала Еве...» — проворчал Гавриил про себя. Он запер дверь, подошёл к своей скрипучей кровати и сел, упёршись локтями в колени и прижав ладони к губам. Всё вокруг нашего героя теперь окутала мёртвая тишина — он глубоко ушёл в свои мысли.

Глава 6

Госпожа по имени Луна поднялась на небо, выкрашенное густой тёмной синевой. Она открыла форточки и выглянула на нашу Землю. Особенно придирчиво она вглядывалась в наше Воронье: слушала очередную симфонию сверчков и наблюдала за тем, как спят люди в своих норах, накрытые тёплыми и гладкими одеялами.

Не спал в это время только Гавриил. Да что там не спал — он даже с места не сдвинулся, а лишь моргал да шевелил фалангами пальцев рук и ног. Гавриил ничего не ел и не пил. Одним словом — не шелохнулся. Пока все суетились днём и пока все спят ночью — Гавриил сидел в той самой позе и не делал ровным счётом ничего. Ветерок веет, речка течёт, а Гавриил только зрачками поводит.

Долго он так сидел, пока вдруг не встал и не подошёл к шкафу. Он открыл его и посмотрел на тот самый костюм, что был упомянут вначале. От невидимой макушки до самых туфель Гавриил его рассматривал: разглядывал то, что не имеет плоти, но смотрел так, словно на человека совершенно страшного.

«Если я откажусь — меня будут искать. Если надену его — придётся готовиться к неизбежному... Не люблю я всё это и терпеть не могу этот костюм! Ох, Сергей Иванович, да вы готовите меня скорее к виселице, нежели к чаю!» — проворчал про себя Гавриил, всё так же боязливо глядя на свой костюм. Нельзя даже поверить в то, что такой гигант чего-то да страшится! Покажи ему кулак — так у него свой кулак вдвое больше! Хотя можно понять огромного синего слона, у которого под ногами затаился маленький, но ядовитый мышонок.

Гавриил долго ещё ходил по комнате, поглядывая то в окно, где царит тихая и нежная ночь, то в шкаф, где поджидал его костюм.

В одно мгновение он снова подошёл к шкафу и опять стал разглядывать эту одежонку. Что за тёмная магия вселилась в невинную ткань? Не могу я объяснить страх Гавриила. Если же и могу, то пока не самое время...

Вдруг Гавриил взял костюм и бросил его на свою кровать. Он подошёл к рабочему столу и сел за него. Гавриил нагнулся и открыл ящик, в котором лежали сальные свечи; поставил свечу на стол, достал коробок спичек, чиркнул о тёрку — спичка загорелась, и комната озарилась светом, подобно тому как светлячок дополняет лунное сияние. Гавриил положил коробок на стол и обхватил свою лохматую голову руками. Так он просидел минут десять, а может, и все пятнадцать. Глубоко вздохнув, он достал из другого ящика ножницы, бритву с мылом и зеркало: зеркало поставил перед собой, а остальные предметы положил на стол, под самую свою лохматую бороду. Вздохнув, он прошептал с дрожью: «Приступим...»

Большую часть ночи Гавриил провёл за столом, а кровать так и не встретила своего хозяина: лишь, вздыхая, приняла на себя брошенное на неё и по-странному страшное...

Глава 7

Вышло солнце на ясное русское небо: на небе этом ни облачка не было, ни тучки. Ветерок так же веял своею нежною рукою, а листья на деревьях шуршали мягким и ласковым шумом; птички запели, и свиристели оживились, а из дома Гавриила вышел незнакомый мужчина. На нём был очень приличный костюм: чёрный шёлковый пиджак идеально подходил к белоснежной рубашке; брюки были тонки и свободны, а как туфли подчёркивали сам этот наряд!

Сам же мужчина выглядел лет эдак на тридцать пять. Борода у него была гладкая и аккуратно подстрижена, а волосы — тоже в полном порядке. Но взгляд уж больно знаком... Какой-то суровый... Точно! Это же наш Гавриил! А как это так: из неопрятного — в аккуратного? Не брат ли близнец это? Нет, это точно Гавриил! Его почёсывание в районе живота очень напоминает старого медведя. Но как? Этот облик очень его отличает от того Гавриила, которого мы видели. Посмотрите на бродячую и на домашнюю собаку — и вы увидите разницу. И всё-таки этот образ ему очень идёт. Он напоминает Ивана Сергеевича Тургенева, только вот волосы были каштанового цвета. Всё, теперь мы точно убедились, что это наш Гавриил.

Всю ночь Гавриил провёл за столом, чтобы прихорашивать себя: он аккуратно постриг бороду и волосы на голове, бритвой выбрил лишнее на шее; мылом вымыл в металлическом тазике голову (тазик тот хранился у него на улице, а воду он взял из сияющей речки). Всё-таки ему, конечно, идёт этот образ, но он также не мог сдерживаться от своих старых привычек: почёсывание живота и затылка, суровый взгляд и ворчливость остались при нём. Да и слава Богу!

«Только сегодня я тебя надену и больше никогда не подойду к этим персонам! Да и душно в тебе. А ты, Иннокентий, со своей змеёй ещё заплатите за это... Хотя это я сам виноват: решил помочь, не думая о последствиях. Ну, обратного не воротишь, но с Иннокентием придётся перетереть нос. Ну, с Богом!» — проворчал про себя Гавриил и с глубоким вздохом отправился в Воронье.

Между степным полем и густым зелёным лесом по протоптанной дорожке шёл наш герой. Гавриил всё время оглядывался по сторонам: ему казалось, что на него кто-то смотрит дикими глазами, хотя это абсолютно безлюдное место: здесь есть только пустая степь и загадочный лес; поющие ласково о любви воробьи и качающиеся по велению ветра ромашки и одуванчики, — но он всё-таки оглядывался. Люди, может быть, и будут смотреть страшно на такого франта, но птицы уже столько всего повидали, что они даже не взглянут на гладкий галстук. Гавриил всё поправлял воротник с пиджаком, подтягивал штаны, пристёгнутые ремнём, и рассматривал туфли — мало ли, загрязниться успели.

Дошёл своими торопливыми шагами Гавриил до Воронья. Ох, посмотрите на его лицо: пот так и покрывает лоб с ладонями — на него смотрят дикие дряхлые старички и старушки! Всё замерло после того, как он явился в Воронье. Одним словом, никто не узнаёт Гавриила, а он и сам ни на кого не глядит, пока в его груди лихорадочно бьётся сердце. Все перешёптывались между собой, глядя дикими глазами на молодого человека. Гавриил расслышал только диалог двух старушек:

— Ох, посмотри-ка, Валя, не сам ли чёрт идёт?

— Чёрт? Преувеличиваешь, Галечка — это лишь бес. Чёрт бы уже нас своими глазами выпуклыми в котёл бросил, а этот даже посмотреть на кого-либо боится! Вишь, какой потный бес!

— Бес? Ох, не к добру, Валечка, не к добру... — качает головою Галечка.

— А к чему ещё? Посмотри на него и на Гавриила нашего — абсолютно разные бараны. У беса лишь рога сожжённые и глаза красные, как огонь, а Гавриил — баран хоть куда, но в глазах его что-то да есть, в отличие от этого красного существа! — строго подметила Валечка.

«Да, пусть я буду бесом сегодня по воле обличья, но завтра буду собой по воле Божьей...» — подумал про себя Гавриил, услышав разговор Валечки и Галечки. Глубоко вздохнув, он пошёл далее.

Теперь перед собой Гавриил увидел гигантские квартирные дома. Здесь наш герой уже смог идти со спокойной душой — теперь не он боится, а его сторонятся. Запуганные волки в этом округе боятся таких людей больше всего: у них перестают чесаться руки, и они лишь прячутся под скамейками или в зарослях густых кустарников. Их глаза дрожат от одного лишь вида галстука да открахмаленного воротника — они помнят, что могут сделать с ними эти господа. Гавриилу же было жалко на них смотреть: он то и дело останавливался и с состраданием глядел, как у этих бедняг дрожит всё, что только может дрожать. Других господ с воротниками здесь Гавриил не видел, к счастью. Встретить их — это намного хуже, чем встретиться с бесом... А может, это одно и то же.

Здесь все дома уже посерели от старости, а скамьи с трубами проржавели. Жизнью пахло лишь от берёз с кустарниками, которые сохранили свою зелень среди серости и дикого страха. «Ох, бедные волки, совсем вас замучили... Бог с вами!» — с сокрушением подумал Гавриил, глядя на то, как семья голодных волков дрожит под трубами.

Вот и дошёл Гавриил до того места, которого он больше всего боялся: до центра. На горизонте теперь виднеется свет, но свет ли это? И почему же он дичится этого места? Здесь ярко светит солнце, льётся кристально чистая вода из фонтана, играют молодые музыканты о том и о сём, старики притворяются молодыми, улыбаясь и умыльно глядя каждому в рожу. Здесь читают литературу, граммофоны гремят красивой музыкой из шумных колонок и разгуливают чистые головы. Чего здесь тогда боится Гавриил — так, что даже в костюме ему стало ещё душнее, чем на краю?

«Вот и пришёл я в рай дьявола, где свет — не свет, а люди — как бесы...» — об этом лишь подумал с перехваченным дыханием Гавриил, когда оставался всего один шаг, чтобы ступить на эту землю.

Осталось теперь только добраться до пятой квартиры дома М.

Гавриил, конечно, знать не мог, где находится этот дом. Поэтому ему приходилось расспрашивать прохожих. Он подходил как к молодым девушкам и юношам, так и к старикам со старушками, с поклоном вопрошая, где этот невиданный дом М. Нужно заметить, что Гавриил вёл себя куда аккуратнее и приличнее, чем раньше: если прежде он открыто чесал живот да бороду, то сейчас у него это как рукой сняло!

Гавриил уже не знал, куда деваться. На улице стояла дикая жара, будто в Африке. Солнце словно обдавало всё вокруг жарким духом, так что пот катился по всему телу. Гавриилу же было невыносимо душно, особенно в этом костюме. Он сел на скамью и обхватил голову руками.

«Проклятье! Как они живут здесь и как могут вообще знать друг друга? Конечно, одни в телефонах, в этих пустых коробках, торчат и параллельно общаются с кем-то. Иные если и разговаривают, то со случайными прохожими. Спросишь у них: "Здравствуйте, а вот вы с той женщиной сейчас разговаривали — где она живёт, не подскажете?", а они ответят тебе: "Здравствуйте, а я знать не знаю!" Проклятье!» — думал про себя Гавриил, обливаясь потом. Когда у человека кружится голова на жаре, пот катит ещё сильнее — он хотел уйти отсюда поскорее...

Вдруг к нему подсел какой-то незнакомец. Гавриил, конечно, не смог сразу это понять, так как закрывал лицо руками, но незнакомец спросил:

— Здравствуйте, господин! Вас что-то беспокоит?

И тут Гавриил взглянул на незнакомца — перед ним сидел полицейский... Гавриил проворчал что-то про себя и ответил:

— Ну что вы, сэр! У меня всё хорошо! Просто, я думаю, вы сами понимаете: уже давно прошла зима. Весной жара здесь такая, что хоть шашлык без мангала жарь... Хотелось бы снять этот пиджак, но по закону Воронья это не положено, верно?

— Да, господин, вы абсолютно правы! — подхватил полицейский. — За несоблюдение наших законов полагается штраф от пяти тысяч рублей! Мы не можем позволить, чтобы по прекрасной территории нашей головы ходили в дурном одеянии, как наши соседи!

— Это вы правильно делаете, товарищ полицейский... — подметил с иронией Гавриил. — Зачем соблюдать законы государственные, когда можно создать свои? Это же гениально! Наш голова только и делает, что освобождает нас от лишнего, дабы сотворить прекрасное! Зачем нам лишнее, товарищ полицейский?

— Вы мне очень нравитесь, господин, — ответил Гавриилу полицейский со скромной улыбкой. — Если вам нужна будет помощь, обращайтесь. Только знайте, что это не обойдётся бесплатно! Вы сами понимаете, господин: за услугу надо платить услугой.

— Конечно, товарищ полицейский... Сколько будет стоить узнать информацию, где находится дом М? — ответил на намёк Гавриил, доставая из брюк кошелёк с деньгами.

— За такую услугу платят тысячу рублей, но так как мы с вами хорошо ладим, я дам вам возможность узнать всё за восемьсот рублей. Что скажете, господин? — вымолвил товарищ полицейский.

Гавриил пошарил в своём кошельке — там как раз находилось восемьсот пятьдесят рублей. Он достал эти бумажки и протянул их полицейскому:

— Вот, получайте, товарищ полицейский...

— С вами приятно иметь дело, господин! — полицейский с улыбкой спрятал купюры в свой глубокий карман. — Дом М находится вон в том переулке, — он указал пальцем. — Это улица У. Чтобы добраться до дома М, надо идти прямо примерно три минуты, и там будет табличка с надписью «Дом М».

— Спасибо вам, товарищ полицейский! Спасибо за такую скидку! Буду помнить о вас как о щедром и справедливом полицейском Воронья! — ответил Гавриил, пожимая ему руку и кланяясь своим массивным туловищем.

— Всегда рад помочь, господин! Если вам снова что-то понадобится — обращайтесь, но помните, что бесплатно я пальцем не поведу! — с улыбкой проводил Гавриила полицейский.

— Запомню-запомню, товарищ полицейский! Хорошего вам дня! — ещё раз поклонился Гавриил.

«Трус и мошенник! Думаю, когда он увидел того же Сергея Ивановича, то сразу перестал грызть булки, а вытянул коленки, как оловянный солдатик!» — проворчал в уме Гавриил и пошагал в тот самый переулок, куда указал ему «справедливый» товарищ полицейский.

Глава 8

Гавриил уже шёл по улице У. Вокруг него шныряло множество франтов: хихикающие барышни силились соблазнить Гавриила и подцепить его, как осла на поводок; мужчины, окружавшие молодых дам своей худобой, защищали их от деревенской бесовщины и нежно внимали разговорам о важном. Гавриил лишь посмеивался над этим, но над ним самим беспрестанно смеялась жара. Ему уже казалось, что глаза его расплавляются, как лёд в стакане; чудилось, будто руки его похожи на крабьи клешни, а туфли — на длинные батоны. Одним словом, всё вокруг стало миражом. У Гавриила не было ни кепи, ни шляпы, ни панамы — он освободил голову для нежного прохладного ветра, который должен был его ласкать, да только ветра здесь не было и в помине. Гавриил без ветра — как рыба без воды. К счастью, он наконец-то добрался до дома М...

Дом этот выглядел ослепительно белым, как поваренная соль. Архитектура его впечатлила бы любого инженера: здание походило на пятиэтажную усадьбу, но спланировано было как обычный многоквартирный дом. Квартирная усадьба — что может быть удивительнее? Да вы такую не сыщете и в чужестранных землях, а здесь — извольте видеть!

Гавриил набрал на домофоне квартиру номер пять. Гудки прозвучали трижды, прежде чем Гавриилу ответили:

— Кто это?

— Гавриил Елисеевич!

— Вы по какому поводу?

— Явился по приглашению Сергея Ивановича! — и дверь ему тотчас отперли.

Гавриил вошёл, и даже я бы ахнул от такого дива: подъезд этой квартирной усадьбы был на удивление широким и просторным, точно коридоры хорошей поликлиники! Да на здешней лестнице можно было бы рассадить всех мальчиков и девочек, которые учатся в пятом классе! Впрочем, это же центр Воронья — здесь всё по-своему. Но должен сказать, что зодчий заслуживает великой похвалы: самому бы приобрести какую-нибудь квартиру в этом доме. Однако я слышал, что он даже не смог больше прикоснуться к своему творению. Где же он теперь? Я и знать не знаю.

На каждом этаже помещалось по семь квартир, поэтому нетрудно было отыскать дверь под номером пять. У входа стоял Степан, молчаливый слуга Сергея Ивановича. Гавриил был весь в волнении и поту. Прежде чем переступить порог, он вытащил из заднего кармана брюк платок, отёр им лоб и лицо, поправил пиджак и лишь тогда вошёл. «Всё, теперь можно не так сильно беспокоиться. Хотя от вечной улыбки Сергея Ивановича можно ожидать любого подвоха... Ну, с Богом!» — пронеслось в мыслях у Гавриила, и, завидев стойку для обуви, он разулся.

Квартира также выглядела просторной, но вольного воздуха здесь было чуть меньше, чем в подъезде усадьбы. В коридоре стояла обувница, а над ней прикрепили вешалку, на которой пока ничего не висело. Конечно, ничего не висит, ведь Сергей Иванович приехал сюда не на веки вечные. Стены с потолком были так же белоснежны, как и фасад дома снаружи, а пол устилал линолеум цвета белёного дуба. Поглядишь так и подумаешь, будто пришёл в чьё-то поместье, но на самом деле это была всего лишь обыкновенная, но искусно отделанная квартира. Архитектор знатно потрудился над своим созданием. Честно сказать, я бы вписал в убранство этой прихожей большую картину Фёдора Антоновича Бруни «Медный змий», написанную в 1841 году. Вышла бы превосходная кооперация.

Пройдя по коридору, можно было завернуть либо сразу направо в гостиную, либо пройти чуть дальше, где открывались два прохода: слева была кухня, а справа — чей-то кабинет.

Гостиная казалась чрезвычайно просторной по сравнению с кухней или кабинетом: здесь высился огромный кожаный диван, вокруг которого были расставлены декоративные кадки с комнатными цветами; перед диваном красовался телевизор, позади него — пустые книжные полки, а слева открывались огромные окна. Нельзя было не заметить, что справа от дивана (у самого прохода) висели небольшие пейзажи: на одном громоздились кавказские горы; на другом желтело сияющее поле у пруда; на третьем красовалась пышная дама, изящно сидевшая в белой деревянной беседке и глядевшая на удивительные летние узоры, дарованные нам природой. У Сергея Ивановича с Надеждой определённо есть вкус к живописи: видно, что любят они всё яркое и аппетитное. Словно сам Исаак Левитан подбирал для них эти удивительные картины. Хотя я сам бы удивился, будь это действительно Левитан...

Кухня была тоже довольно просторной: стоял небольшой столик, на котором были расставлены разные вкусности и пряности; серые, как голубиные перья, шкафчики и ящики выстроились в ровном геометрическом порядке втихомолку с электрической плитой и универсальной раковиной, а у самого угла возвышался холодильник. На кухне висели небольшие натюрморты: на одном из них красовались все виды ягод в каком-то изумительном беспорядке вместе с бокалом вина и глиняным кувшином. Одним словом, кухня была до изнеможения аппетитна!

Также стоит заметить, что между проходами на кухню и в кабинет имелась дверь, за которой скрывались уборная, душевая кабина и раковина для мытья рук.

О кабинете, я думаю, можно рассказать чуть позже.

Гавриил разулся и осмотрел это удивительное помещение. За Гавриилом последовал Степан: он встал рядом с ним в коридоре и крикнул на всю квартиру:

— Сергей Иванович, Гавриил Елисеевич прибыл по вашему приглашению!

— Да слышу я всё, слышу, дурак необразованный! Чего орать-то так? Ты же не царю служишь! — ответил на зов Степана Сергей Иванович, выходя из своего кабинета и ковыряясь в ухе ватной палочкой. — Ох, здравствуйте, Гавриил Елисеевич! Да вы ли это? Ну вы даёте, Гавриил Елисеевич! Умеете же вы удивлять людей! Надежда, подойди сюда!

Из кухни вышла молодая женщина, Надежда, в том самом виде, в каком встречал её Гавриил накануне, и спросила:

— Что такое, дорогой?

— Знакомься, Надежда! Это Гавриил Елисеевич: тот самый, который помог нам с машиной.

— Действительно? Ого, да вы очень уж похорошели по сравнению со вчерашним! Меня зовут Надежда. Я жена Сергея Ивановича.

— Приятно познакомиться, Надежда... — ответил Гавриил, слегка поклонившись и приложив руку к сердцу в знак уважения, а затем негромко покашлял.

— Что ж, — промолвил Сергей Иванович, — давайте же, как я и обещал, попьём с вами чаю, Гавриил Елисеевич! Надо бы выпить по-красивому в таком новом вашем обличье! Степан, дурак необразованный, сделай нам по чашке чая! А мы пока с вами, Гавриил Елисеевич, поговорим в моём кабинете. Прошу вас... — и вместе с Гавриилом Елисеевичем Сергей Иванович проследовал в тот самый кабинет, а Степан с Надеждой направились на кухню.

Кабинет, к удивлению, был просторнее кухни. В кабинете Сергея Ивановича прямо напротив входа стоял рабочий стол со всякими бумагами да документами; слева от входа возвышался огромный шкаф и стоял диванчик, перед которым примостился небольшой столик, где обычно Сергей Иванович отдыхал и пил чай. К удивлению, в его кабинете не висело никаких картин — не то что в гостиной или на кухне. Конечно, там, где всё завалено бумагами, не должно быть ничего лишнего, отвлекающего от работы. Из кабинета Сергея Ивановича можно было пройти на балкон, с которого видна была лишь соседняя улица, похожая на все остальные.

И всё-таки, даже если квартира белее белого халата врача, украшена различными натюрмортами да пейзажами, хранит в себе всё богатство и аккуратность, Гавриилу на душе было неспокойно: от одного вида этой белизны и праздных красок ему хотелось поскорее уйти отсюда.

Гавриил и Сергей Иванович прошлись по кабинету и сели на диванчик за столиком. Две минуты спустя Степан принёс две чашки чёрного чая, и Сергей Иванович попросил своего слугу закрыть дверь — разговор предвещал быть интригующим.

— Как вам этот дом, Гавриил Елисеевич? Не правда ли, он удивителен? — спросил Сергей Иванович.

Вздохнув, Гавриил посмотрел на чашку чая и ответил:

— Да, Сергей Иванович, он очень удивителен. Такого дома я никогда ещё в жизни не видел, — подметил Гавриил.

— Архитектор постарался на славу, как вы думаете? — спросил Сергей Иванович с некоторым интересом.

— Я думаю, что он вложил всю свою душу в этот дом, — ответил Гавриил. — Но, насколько я знаю, когда закончили постройку центра Воронья, ему даже не заплатили за труд. Правильно ли поступили с ним или нет — я не знаю. Знаю лишь то, что ему пришлось уехать в какой-то провинциальный город, а в какой — ведать не ведаю.

— Вы справедливы, Гавриил Елисеевич, — заметил Сергей Иванович. — Так же справедливы вы оказались и к тому, что спасли Иннокентия... вместе с жизнью опасной преступницы.

Гавриил замер от этой ошеломляющей вести, но сразу понял, о ком Сергей Иванович толкует.

— Ох, Господи, не ведал я этого, — оправившись от шока, ответил Гавриил. — Хоть и видел я её, и сама она мне сразу не пришлась по душе, но я и помыслить не мог, что она настолько грешна...

— Незнание не отменяет того, что вы помогли ей скрыться от нас, Гавриил Елисеевич, — холодно парировал Сергей Иванович. — С врачом вы поступили благородно, но вместе с тем укрыли душегубку!

У Гавриила помутилось в голове от осознания того, что он невольно натворил. Сделав глоток чая, он немного овладел собой и спросил напрямик:

— И что же, вы меня под арест возьмёте?

— А вот об этом я и хочу с вами побеседовать, — Сергей Иванович сел поудобнее и перешёл к делу: — Дело в том, Гавриил Елисеевич, что мы прибыли сюда не просто ради проверки жителей Воронья. У нас секретное поручение: изловить преступницу, которая ограбила и убила в Санкт-Петербурге одного богатого человека. После злодеяния она долго скрывалась, и в итоге наши люди выследили её здесь, в вашем посёлке. Зовут её Елена, как вы уже знаете. Да вы и сами её видели. В доме Иннокентия мы обнаружили вот это, — он вынул из кармана дорогую красную помаду и показал Гавриилу: — Это её вещь. Помада заморская, баснословно дорогая — стоит никак не меньше пятидесяти тысяч рублей. Беда в том, что ваш приятель успел где-то спрятать Елену, и найти её теперь непросто. Допрашивать Иннокентия в лоб мы не станем, но вы — его близкий друг, и вам ничего не стоит выведать, где она укрыта.

Условие наше простое: если вы поможете нам найти и взять Елену — мы вас не тронем. Если же откажетесь помогать — нам придётся забрать вас с собой как соучастника. Что скажете, Гавриил Елисеевич?

Гавриила обдало удушающим жаром: платок он уже не прятал, потому что пот катил градом, как вода из дырявой лейки. Речи Сергея Ивановича доносились до него глухо, сквозь гул в висках, но смысл он уловил до единого слова. Он вперил измученный взор в помаду, и в его глазах та вдруг расплылась кровавым пятном. Весь кабинет словно залило алой жижей, и Гавриилу помстилось, будто вокруг него в воздухе кружит чёрт в точно таком же строгом костюме, окружённый бесами с лицами всех, кого он встречал в Вороньем. Голова беса вилась над ним и нашептывала вкрадчивым, ядовитым голосом:

Спаси себя!

Предай дружка!

Ждёт кара лютая тебя!

Спасай скорее подлеца!

Что выберешь ты на распутье?

Кого избавишь от напасти?

Отступнику ль покорно внемлешь

Иль друга продаёшь во власти?

Вдруг дьявольский морок рассеялся. Кабинет принял прежний чистый и строгий вид.

— Гавриил Елисеевич, каков ваш выбор? — Сергей Иванович положил руку на плечо Гавриила и пытливо заглянул ему в глаза, ожидая ответа.

После нескольких секунд тягостной тишины Гавриил расправил плечи, поднял голову и твёрдо произнёс:

— Мой покойный отец, Елисей Елисеевич, в Великую Отечественную войну попал в страшный переплёт. Отбился он от своей части и на собственных плечах тащил тяжелораненого товарища. Сам от голода шатался, из сил выбился, но товарища не бросал — всё силился к своим выйти. И вот в лесу наткнулся он на двоих немцев. Те навели на него автоматы и говорят: «Рус, брось своего раненого — мы тебя накормим, напоим и жизнь подарим. А откажешься — обоих на месте пристрелим. Выбирай!»

Что сделал мой отец? Бросил друга ради сытой шкуры или принял смерть рядом с товарищем? Он поднял глаза к небу и крикнул: «Гляди, наш самолёт заходит!..» Фашисты обернулись туда, куда он указал, а отец двумя последними патронами в упор положил обоих. «Уж лучше предстать пред Богом с грехом убийства врага, чем поклониться дьяволу и предать своего!»

Ещё двое суток отец брёл по болотам с раненым на спине, но всё-таки дотащил его до наших. А когда вернулся с фронта живым, первым делом пошёл в уцелевшую сельскую церковь: пал на колени, со слезами молил Господа о прощении за пролитую кровь — и лишь тогда совесть отпустила его душу.

Вы спрашиваете меня, кому помочь, но ведь в обоих ваших вариантах я поклонюсь чёрту. Поэтому мой ответ таков: я не выберу ни одного из них! Я не упаду ни к вашим ногам, ни к ногам дьявола! Я сам найду Елену — без вашей помощи и без участия Иннокентия — и приведу её к вам. Она, богоотступница, заслуживает кары, но я не поклонюсь нечистому и не предам Бога. Дайте мне сутки, и я найду вашу преступницу. Но и с меня условие: не трогайте Иннокентия. Я не пойду к нему, даже не надейтесь, но если вы его засадите — я вам во снах сниться буду!

Сергей Иванович погрузился в глубокое раздумье: он не смотрел ни на Гавриила, ни вокруг. Сидел он так целых три минуты, да так, что Гавриил успел умыться холодной водой, спасаясь от мучающей его жары, и допить свою чашку чая.

— Что ж, Гавриил Елисеевич, — вымолвил наконец Сергей Иванович, повернувшись к нему. — Я согласен с вашим предложением. Мне даже любопытно, как это у вас выйдет, но я должен вас предупредить: если вы не найдёте её в течение суток, то мы засадим вас троих; а вам, Гавриил Елисеевич, мы удвоим срок лишения свободы! Вы уверены в своём выборе?

— Да, Сергей Иванович. Даже не сомневайтесь. Даже собака никогда не станет ослом на поводке. Теперь мне пора. Очень рад был с вами поболтать.

Хитро улыбнувшись, Сергей Иванович поднялся вместе с Гавриилом:

— Хорошо, Гавриил Елисеевич, до завтра! Да и удачи вам! — они пожали друг другу руки, Гавриил вышел из кабинета, а Сергей Иванович остался в раздумьях.

Спустя пару минут ухмылка его расплылась до ушей, и он прошептал про себя: «Очень уж вы интересны, Гавриил Елисеевич... И про Бога что-то говорите. Что ж, время идёт. Буду ждать вас с нетерпением...»

Гавриил же к тому моменту уже покинул квартиру и спускался к выходу из этой душной квартирной усадьбы. «Ох, Господи, дай мне сил!» — со вздохом произнёс он про себя и шагнул обратно на улицу У.

Глава 9

Проходя по беспрестанно голдящей улице У, Гавриил всё смотрел себе под ноги и о чём-то думал. Думаю, размышлял он о предстоящем. После кипучей вилы вышел он на волю, но мысли его всё равно крутились вокруг того, что‌ будет.

«Как же мне найти её? Обойти весь посёлок целиком? Расспрашивать каждого встречного? Обратиться в полицию? У меня есть оставшийся день и предстоящая ночь. Успею ли? Надо постараться... Бог терпел и нам велел. И всё-таки где же мне искать эту богоотступницу?» — думал про себя Гавриил, пока мимо него проходили сотни суетливых лиц. Одни лица были пышными и слащавыми, но оттого лишь мучительнее; другие — насмешливыми и хмельными, но насквозь злобными. Вяло брёл Гавриил по улице, и вовсе не от хмельного зелья, а от смертельной усталости. Он не мог делать ничего другого, кроме как идти вперёд да смотреть под ноги, словно заново осматривая свои безупречно чистые туфли.

Он вышел из переулка прямо в центр. Направившись к фонтану, он опустился на ту самую скамью, на которой сидел недавно во время разговора с человеком в синем мундире. Гавриил сидел неподвижно и оглядывал прохожих. Все вокруг казались такими культурными и важными, аккуратно попивающими чай из фарфоровых чашек. Некуда было деть глаза Гавриилу — всё вокруг казалось ему насмешливой и мучительной забавой.

Вдруг он заметил знакомый силуэт: стройная осанка, бледная кожа, худощавая фигура и светлые волосы, словно у настоящей нордической блондинки. На этот раз беглянка облачилась в чёрное пальто и скрыла глаза за тёмными очками. Всё её одеяние было мрачным, траурным. Гавриил сразу понял: это Елена. Она как раз пересекала центр посёлка. Гавриил принялся следить за ней, гадая, куда и зачем она направляется. Елена свернула в один из переулков, и Гавриил незаметно последовал за ней.

Он держал почтительную дистанцию, чтобы она ничего не заподозрила.

«Удивительно, неужели Иннокентий решил спрятать её в самом людном месте? Удача ли это, или сама судьба решила завязать нас в тугой узел? В любом случае так будет легче: по крайней мере, она у меня на виду», — рассуждал про себя Гавриил, осторожно выслеживая Елену, точно хищник свою добычу.

Она вошла в один из многоквартирных домов, а Гавриил укрылся в тени между стенами двух соседних зданий.

«Хорошо, значит, здесь пристроил тебя Иннокентий. Ну хорошо. Когда ты выйдешь — я тебя поймаю. Бежать тебе больше некуда, и никто тебе не поможет. Ох, когда тебя со всех сторон окружает ледяная вьюга, заставляющая бешено скрежетать зубами, хочется лишь забиться в нору, потому что от холода крошатся зубы. Больно всё-таки и обидно видеть, как другие живут среди этой стужи, фальшиво улыбаясь и наслаждаясь жизнью, а тебе приходится терпеть. Жаль, что в мире так мало людей, способных поступить так, как однажды поступил Гераклит Эфесский. Конечно, я бы тоже боялся, окажись я на их месте. Но что лучше: замерзать среди самодовольных лиц или оставаться живым в одиночестве? Страшно с людьми, да страшно и без них. Чёртов парадокс...» — пробормотал Гавриил.

Он тяжело вздохнул, запрокинул голову к небу, закрыл глаза — и прямо там осел на землю. Теперь ему оставалось только ждать, когда Елена снова покажется на улице.

На часах было около трёх часов пополудни. Солнце светило косыми лучами, и отсветы становились всё ярче. Ветра почти не чувствовалось — он не оставлял своих следов ни на траве, ни на листве, ни на волосах. Каково ветру в запертом наглухо замке? Каково птице в железной клетке? Ветер бесполезен без птиц, ловящих его крыльями, а птицам не прожить без ветра. Лишить их друг друга — всё равно что отнять у обоих жизнь.

Вскоре солнце окончательно скрылось за глухими лесами и горами, и на потемневшем небе воцарилась луна. «Прощай, брат!» — мысленно проводила луна солнце, занимая его место. Она украсила небосвод яркими искрами звёзд, убаюкала жаворонков и разбудила сов со светлячками. Всё стихло, и в ночной тишине были слышны лишь тяжёлые вздохи Гавриила да монотонное трепетание сверчков.

Пока весь посёлок спал, Гавриил не сомкнул глаз. Не для того он пришёл сюда, чтобы дремать. Ждать в прохладе ночи пришлось недолго: дверь дома отворилась, и Елена вышла наружу.

Не узнаем мы более, куда и зачем собралась она в такой час, но как только она вышла — Гавриил бросился на неё из своего укрытия, зажал ей рот своими твёрдыми ладонями так, что она и пискнуть не смогла. Он начал уводить её прочь с улицы, приговаривая шёпотом:

— Пошли, змея поганая! Богоотступница чёртова! Слава Богу, нашёл я тебя. Теперь не избежать тебе кары, иудино отродье!

Елена лишь мычала, тщетно пытаясь закричать, но не в силах была даже отцепить его гигантские руки, не то что прошипеть слово. Ничего более не могла поделать сирена — ей оставалось лишь покорно идти туда, куда вёл её Гавриил.

Направился Гавриил к дому М вместе со своей спутницей. Встретился он снова с этой белоснежной квартирной усадьбой, помутневшей от ночного мрака, и набрал номер пять на домофоне:

— Кто? — донёсся голос Степана.

— Гавриил Елисеевич!

— По какому поводу?

— У меня для Сергея Ивановича сюрприз! — негромко ответил Гавриил, и ему тотчас отперли дверь.

Поднялся Гавриил с Еленой по белым ступеням. Та всё время пыталась вырваться, но Гавриил лишь велел ей не дёргаться. Степан уже ждал их у порога, а в глубине квартиры виднелось довольное, смазливое лицо Сергея Ивановича.

— Здравствуйте, Гавриил Елисеевич, снова рад вас видеть! — встретил их с улыбкой хозяин. — Да ещё с таким подарком... Какая прелесть! Да это же сама Елена! Преступница из Санкт-Петербурга! Ну что же вы, Гавриил Елисеевич, так грубы с ней? Дайте ей хоть словечко ласковое вымолвить, — сказал Сергей Иванович с ухмылкой до ушей, разглядывая пленницу.

Гавриил убрал руку с её лица, и та со всею яростью попыталась вцепиться зубами в длинный нос Сергея Ивановича. Она рычала, точно дикий пёс, и всё норовила укусить.

— М-да, Елена. В моих руках ты совершенно бессильна. Зато от тебя будет прок! Представь, как ты удивишь мужчин в остроге! Ты ведь даже в одной клетке с ними сидеть будешь. Конечно, у нас редко женщины совершают подобные злодеяния, но ты теперь одна из них. Отчего бы не порадоваться, Елена? — Сергей Иванович с довольным видом заглянул ей в глаза. Он даже тихонько посмеивался, но в конце концов велел Степану принести наручники и холодно продолжил, похлопывая металлом по ладони:

— Елена, вы имеете право хранить молчание. Вы задержаны за убийство и ограбление человека в Санкт-Петербурге, а также за долгое пребывание в розыске. Срок вам светит немалый — от шести до пятнадцати лет.

Произнеся это, Сергей Иванович велел Степану отвести её в кабинет, а сам задержал гостя:

— А вас, Гавриил Елисеевич, я попрошу остаться на минутку...

Сергей Иванович вывел его на лестничную площадку и прошептал:

— Гавриил Елисеевич, благодарим вас за помощь в поимке душегубки. В качестве награды я приготовил для вас особый дар: вы станете моей правой рукой! С таким человеком, с вашей силой и чутьём, мы сможем изловить ещё немало беглых преступников! Полагаю, вы довольны такой честью. Можете не благодарить!

— Я вынужден отказаться, Сергей Иванович, — спокойно и холодно ответил Гавриил, недолго думая. — Моей задачей было лишь поймать грешницу и спасти невинную душу. В наградах я не нуждаюсь, особенно в таких. Мне не нужно того, от чего душе моей будет тошно. Прощайте, Сергей Иванович! Был рад свидеться. Надеюсь, вы сдержите своё слово...

— Хм... Что ж, Гавриил Елисеевич. Ваше право... Ступайте! Прощайте! — с любезной улыбкой проводил его Сергей Иванович.

Гавриил вышел из дома, а Сергей Иванович, хитро по-лисьи улыбаясь, прошептал себе под нос, поправляя обшлага пиджака: «Что ж, Гавриил Елисеевич, ждёт вас завтра другой подарок... Будьте счастливы!»

Сверчки поют, а совы ухают. Луна освещала всё вокруг, и Гавриил спустя долгое время наконец добрался до своего дома. Пока он шёл по Вороньему, мимо него не прошло ни души. Медлительными, усталыми шагами двигался он к порогу, поглядывая то на опустевшие дома, то на яркое ночное небо, то на собственное отражение в тихой речке. Наконец-то и ветер начал гладить его волосы своей нежной рукою. Шуршание листвы и травы играло сладкую колыбельную лунной богини.

Дверь заскрипела нежной короткой песней, и Гавриил вошёл в свою берлогу. Он снял с себя нелюбимый костюм, бросил его в шкаф и надел привычные дряхлые портки; лёг на кровать и заложил массивные руки за голову. На лице его выразилось какое-то невероятное спокойствие — он дико устал от этого каторжного дня, но сделал всё, что было в его силах. Конечно, сила его велика, но даже богатырь порой изнемогает. Нет такого человека, который бы не уставал. Бесовщина утомляет куда сильнее — так изматывается и Луна, когда питается ночной симфонией и всё никак не наестся. Гавриил наконец прикрыл измотанные за день очи и уснул крепким младенческим сном. И лишь луна накрыла его тихими, спокойными снами...

Глава 10

Воробьи запели по велению яркого брата луны — солнца. Все существа, подобные жаворонкам, оживились в один миг; ветер дирижирует зелёными травами, изумрудными листьями и свободными птицами; речка играется своими волнами, как ребёнок играется игрушками.

Гавриил проснулся благодаря этой весёлой симфонии: встав с кровати, он с наслаждением потянулся в разные стороны, кряхтя, как подобает старикам. Он надел своё дряхлое одеяние в один миг. Всё в его доме заиграло, хотя иной даже подумает, что он просто с ума сошёл и оттого веселится да приплясывает. Выйдя на улицу, он вприпрыжку пошёл к ближайшей маленькой речке, где обычно набирает воду и умывается. А водичка-то холодная всегда заставляет полностью проснуться после сладкого сна! Одуванчики приплясывают, воробьи поют, свиристели нежно сверлят воздух, ветер дирижирует воображаемой палочкой, а речка играет волнами, как на клавишах. А Гавриил лишь танцует от радости и поёт какие-то народные весёлые песенки, неведомые нам. Ох, как же весел сегодня у нас Гавриил! Счастье-то какое! Кто бы сплясал вместе с ним, с этим счастливым медведем? Я бы станцевал и спел ему ещё о какой-нибудь диве, приплясывая!

Вдруг издалека послышался невообразимый ор и шум — точно несётся стадо буйволов в пустыне от стаи гиен. Гавриил прищурился и увидел, что к нему бежит весь люд с края Воронья, а впереди всех спешит сам Иннокентий. Привалили они к Гавриилу, как стадо овец жмётся к чабану.

— Иннокентий, здравствуй, дружище! — радостно поприветствовал Гавриил своего товарища. — А отчего здесь народ собрался? Если кому нужна помощь — обращайтесь! Рад буду помочь!

Иннокентий лишь как-то взволнованно и дико посмотрел на Гавриила и прокричал:

— Здорово ты помог, Гаврюха! Я тебе доверился, рассказал о тайне своей, а ты вот как решил помочь! Друзья, народ Воронья! — тут он повернулся к седым головам. — Этот человек воспользовался моим доверием и заманил к себе Елену! Мою любовь! Он воспользовался моей откровенностью и сам влюбился в мою возлюбленную! Он принудил её играть с ним в любовные игры!

Гавриил в абсолютном ступоре крикнул Иннокентию:

— Иннокентий, о чём ты говоришь?! Ничего у меня не было и не будет с этой грешницей! Да и у тебя бы ничего не вышло с этой богоотступницей!

— Ври больше, Гаврюха! Чтобы доказать мою правоту, я покажу и расскажу то, что получил от самого Сергея Ивановича, участкового, который недавно приехал к нам! Слушайте внимательно! Ко мне сегодня домой пришёл он сам и сообщил, что Гавриил Елисеевич проследил, куда я отправил Елену, и воспользовался этим, чтобы силой завлечь её! Тьфу! — с гневом плюнул на землю Иннокентий. — А теперь я покажу вам доказательство! — он вытащил что-то из кармана и поднял над головой. — Это красная помада моей возлюбленной Елены! Именно её она всё время хранила у себя в сумочке, и губы её сияли алой красой! И эта помада оказалась у Сергея Ивановича! Он сказал, что Елена обронила её, когда убегала из дома Гавриила!

Гавриил — не тот человек, за которого мы его принимали! Он — богоотступник и самый настоящий предатель! Я тебя совсем не узнаю, Гавриил... Ты убил моё доверие! Я тебе этого никогда не прощу! Слышишь? Не прощу! — сорванным голосом орал Иннокентий. — И народ Воронья от тебя отрекается! Мы пришли сюда лишь для того, чтобы изгнать тебя из наших земель навсегда! Если ты не уйдёшь — мы тебя здесь поколотим до смерти! Уходи! Уходи!

«Уходи! Уходи! Уходи!» — закричал весь народ Воронья вместе с Иннокентием.

Гавриил смотрел на всё это изумлёнными и глубоко печальными глазами. Стоял и слушал эти крики он недолго, поглядывая на каждое лицо, а затем опустил взор под ноги. Собрав всю свою волю в кулак, он поднял голову и крикнул всему Воронью:

— Хорошо! Будет по-вашему! Будет по-твоему, Иннокентий! Но нет моей вины во всём этом! Моей целью было лишь защитить невинного человека от грешника! Моей целью было уберечь народ от беса! Нет во мне вины и нет в моих словах подлой лжи! Вам выбирать, верить мне или нет, но правда останется с тем, у кого её зрит Господь! Я уйду, но знайте: я больше не вернусь! Вы сами избрали мою дорогу. Моя же задача — идти. Может, когда-нибудь вы очнётесь, но озарение ваше будет слишком поздним. Прощайте, мои бывшие товарищи и мой бывший друг! Меня вы не увидите более, ибо я иду туда, где я ближе к Отцу! Прощайте! Да и Бог с вами! — прокричал охрипшим голосом Гавриил народу Воронья, развернулся и отправился в неизвестный путь, к густым лесам.

Народ так и продолжал кричать в его исчезающую спину: «Уходи! Уходи!» Вдруг мимолётом безоблачное небо стало пасмурным и тёмным, и хлынул сильный дождь. Воробьи перестали петь, по речке застучали тяжёлые капли, а ветер дул Гавриилу прямо в лицо. Пока народ надрывался в криках — Гавриила уже не стало видно на горизонте. Остался от него лишь пустой деревянный дом, что всегда стоял за границей посёлка Воронье.

По пути Гавриил встретил среди лесной чащи небольшую церквушку. Он посмотрел на золотой крест, где когда-то был распят Христос; перекрестился трижды, помолился шёпотом и пошёл дальше. А куда — того более никто не ведал...

Глава 11

Жизнь в Воронье уже много лет оставалась серой: дождь шёл, не умолкая, днём и ночью, и ни одна птица больше не пела. Даже луна и солнце спрятались за облаками, как прячутся дети, играя в прятки. Ветер веял так, словно не находил себе места в Вороньем: метался то туда, то сюда, словно родитель, потерявший своего ребёнка и пытающийся докричаться хоть до кого-то, чтобы вернуть утраченное счастье. Кто-то из жителей посёлка ходил с зонтом по улице; кто-то, укутавшись плащом, брёл от дома до таверны и обратно; а кто-то и вовсе не казал носа из избы. В один миг всё просто перестало петь. Лишь дождь бьёт по земле, по речке да по железным крышам, а гроза сверкает, гремя всё громче с каждым разом: порой затихнет, а потом закричит ещё пуще прежнего.

Одна старушка вышла из маленького деревянного дома в такую ненастную погоду. Жила она на самом краю посёлка. Выглядела она как и все старухи Воронья, только была чуть полнее, горбатее да менее седая, но морщины точно так же покрывали её лицо. Она накинула небольшую шерстяную куртку и отправилась к границе. По дороге ей почти никто не встречался, лишь изредка попадались прохожие, плотно укутанные в тёплое одеяние. Подойдя к самой границе посёлка, она вдруг увидела заброшенный деревянный домик: всё там уже разрушилось, внутри царила пыль, а крыша была пробита настолько, что весь пол размок от сырости. Ничего там не осталось. Лишь порой пьяницы забредали туда спать, когда забывали дорогу к собственному дому. Загрустила в тот миг старушка, опустив печальные очи, но недолго простояла и отправилась дальше.

Шла она между двумя густыми и тихими лесами. Ветер сильно бил по оголённым деревьям и траве, так что птицам негде было укрыться от этой стужи и злобного ливня. Наконец она отыскала в гуще лесной чащи небольшую церквушку, над которой возвышался крест с распятым Христом. Перед тем как войти, она перекрестилась трижды и отворила тяжёлые скрипучие двери.

Ступив в церковь, можно было подумать, что она совсем заброшена: всё поломано, вдребезги разбито, в грязи да пыли, а кругом — непроглядная тьма. Доски на полу были сырыми и скользкими. Капли дождя стекали с потолка, потому как крыша зияла дырами, точно старый дырявый сапог. Одна только сальная свеча теплилась посреди зала, перед иконой Спасителя. Старушка подошла ближе, снова перекрестилась и начала молиться.

Вдруг из тени вышел человек, негромко покашливая. По его облачению и длинной седой бороде можно было догадаться, что это старец. Надета на нём была тёмная фелонь, так что глаз его нельзя было разглядеть. Это был священник той самой церкви. Удивительно, что в полуразрушенном храме творил службу священник, но у этого служителя, видно, имелись на то свои причины.

— А, это вы, батюшка! — воскликнула шёпотом старушка. — А я к вам помолиться пришла.

Старец лишь взял единственную сальную свечу и стал зажигать от неё другие свечи, чтобы в храме стало хоть немного светлее. Он ничего не ответил старушке.

— Можно ведь помолиться, батюшка? — спросила старушка с кроткой улыбкой.

— Можно, отчего же нельзя? — спокойно ответил священник. — Бог нас всегда слышит.

Тогда старушка принялась за долгую шёпотную молитву. Спустя минут пять она окончила моление и обратилась к старику:

— Святой отец, можно ли спросить вас кое о чём?

Недолго думая, старик всё же спокойно молвил:

— Спрашивай, — и усадил старушку на деревянный стул, а сам присел напротив.

Вздохнув, старушка начала рассказывать:

— Однажды из посёлка Воронье, что ближе всего к этой церкви, ушёл один добрый человек. Звали его Гавриилом Елисеевичем Богословским. Эту фамилию он получил, когда обучался при храме в одном провинциальном городке. Был он человеком глубоко верующим и очень любил, когда я читала ему в детстве Библию. Гавриил отличался редким благородством и всегда приходил на помощь в трудную минуту. Даже тем людям помогал, которые были грешны до ужаса. Всем помогал — была в нём душевная сила, какой не водилось ни у кого больше. Гавриил был очень добрым человеком и крепок духом... Однажды, в один из ярких весенних дней, его за что-то прогнали из Воронья, и я долго не могла прийти в себя после того, как узнала, что он покинул нас. Я думала, что сойду с ума, если не облегчу душу и не скажу об этом хоть кому-нибудь. Вам я, святой отец, доверяю, но как мне теперь быть? Я лишилась сына и даже не знаю, жив ли он ещё. Я его не смогла защитить, меня постоянно не было рядом... Согрешила я! Что мне делать, батюшка?

Старик почесал свою седую бороду. Сидел он в раздумьях приблизительно минуту — так что старушка даже успела уронить из очей горькие слёзы, — а затем, вздохнув, ответил:

— В Священном Писании сказано: «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы, а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны». И ещё написано: «Мир и мирские желания проходят, но тот, кто исполняет Божью волю, живёт вечно». Ничего уже не воротишь — Гавриил, сын твой, может никогда и не вернуться в здешние края. Однако у того, кто любит его так же, как он любит Господа нашего, он будет жить вечно, даже при вечной, мучающей разлуке. Тебе же, матушка, не стоит о нём сокрушаться. Если нет на нём греха, то Бог забрал его к себе в обитель. Если же и есть грехи — за грех, искупленный страданиями, Господь дарует прощение. Гавриил Елисеевич Богословский всегда будет жить в твоём сердце. Не убивай себя тоской. Он бы очень опечалился, узнав, что родная мать угасает по его вине, — спокойно промолвил старец.

Старушка расплакалась ещё сильнее, достала платок, вытерла им слёзы и шумно высморкалась.

— Спасибо, святой отец, — ответила она. — Мне на душе легче стало. Я пойду тогда. Бог с вами! — она поднялась и поклонилась старику, направляясь к тяжёлым дверям.

— Да благословит вас Господь! — напутствовал её старец в тёмной фелони, и старушка покинула церковь, ещё раз перекрестившись на пороге.

Старик подошёл к подсвечнику и начал задувать свечи одну за другой.

«Прости, Господи, у меня нет иного пути. С Тобой буду, с Тобой мне и умереть...» — прошептал он, гася последнее пламя.

После того как угасла последняя свеча и старушка отошла от церкви достаточно далеко, колокол пробил восемь раз — и воцарилась ласковая тишина. Дождь успокоился, гром утих, и встревоженный ветер наконец обрёл долгожданный покой.

А старик ушёл в свою конуру, прилёг на деревянную кровать и глубоко, облегчённо вздохнул... Вскоре в пустой церкви поднялся негромкий храп.