Тёмка: тень

Глава 1 — Белая пустыня

— Что такое боль? — Я выдохнул и опустил плечи.

Опять это пространство: белое, как пустыня без ориентиров и дорог, где горизонт вовсе неразличим, а в самом сердце души — лишь сильный зной. Выхода нет — это мне уже давно известно. Аккуратно опустившись на странный песок, я принялся ждать.

Будет ли странно кому-то услышать, что я вот такой: мальчик четырнадцати лет, который искренне хочет быть самым простым и беззаботным, насколько возможно, но оказывается запертым в своём собственном сознании?

— Когда-нибудь я спрошу у Вселенной, какого чёрта меня так сильно сломало. — Я улёгся на спину.

В голове крутились разные мысли, которые уводили в древнюю мифологию. Там судьба — это не хаос, а продуманная и неизменная нить. Раз так, то обидно, что мне решили придумать столь много проблем.

Но даже в этой, казалось бы, безвыходной ситуации я научился находить плюс. Зажмурившись, представил яркого зверька — суриката с мокрым носиком и сверкающими глазками. И да, он появился прямо рядом со мной.

— Хихихи, вот бы так в жизни уметь! — я смотрел на него.

— А что там у тебя в жизни? — спросил он, смахивая невидимые пылинки с плеча.

— Не знаю. — Я откинулся на песок. — Опять испугали или чёрт его знает.

— Знаешь, я задолбался превращаться в этого хвостатого, — сказал он, забравшись мне на грудь.

Его широкие нахмуренные глаза смотрели на меня с укором.

— Мне пофиг. — Я усмехнулся. — Хоть здесь-то я могу делать, как хочу, а?

— Хорошо, — он плюхнулся на спину, — можешь хоть другое пространство создать? Ну правда, уже который раз здесь?

— Не знаю, — я всматривался в белое небо, будто там что-то есть, — мне самому уже надоело.

— Не считал?

— Не-а. — Я усмехнулся.

Мне вспомнился последний раз: тогда я провёл здесь так долго, что успел найти план — попытаться разобрать свою психику и отношение к тому, что её сломало. Вера осталась непоколебимой: это мой единственный шанс прекратить эти выпадения из настоящего мира.

— Вспомнил, да? — я посмотрел на чёрные подушечки на лапах суриката.

— Да, мог бы и не спрашивать, ты же знаешь, что я — это ты, да? — он махнул лапкой

— Угу, может, всё дело в том, что я не помню некоторые моменты, когда папа меня убивал?

— Его уже нет, — начал он отрицать, — тем более ты сам говорил, что любишь его и даже умудрился простить. Так как он может быть причиной?

— А это типа связано? Ну то, что он делал, и то, что я простил?

— Может, и нет, — он приподнялся, — слушай, а может, и правда не связано. А чего именно ты не помнишь?

Чего же именно я не помню? Как разобраться в своей странной памяти, если даже она у меня не как у всех нормальных ребят? Дядя Ваня просил рассказать ему о ней подробно: как я её чувствую и ощущаю.

Представьте себе большое длинное помещение, заставленное стеллажами. Ряды безграничны и уходят вдаль, зато по высоте доступны. На каждой полочке есть коробочки: бежевые, синие и красные.

Бежевые — почти всё обычное. Синие — редкие и тёплые: когда значимый человек похвалил или сделал мне что-то хорошее. А красные я не умею открывать сам. Они открываются, когда в настоящем происходит что-то странное — такое, что создаёт параллель с прошлым.

Тогда, в кабинете, я сказал дяде Ване:

— Это как портал, который открывается по совпадению.

Он ещё спрашивал, из чего состоит самая полная коробочка. И вот именно здесь я понял: у меня всё по-другому. В каждой моей коробочке есть что-то вроде короткого видео — с запахами, вкусом, ощущениями и чувствами.

— Тёма, это путь в никуда, — сурикат опять плюхнулся на спину.

— Где-то должен быть ответ, понимаешь?

— Его нет. Ты просто сломан. Смирись.

— Если я сломан, то должен буду исчезнуть, — я задумался, — а я не хочу исчезать. Мне хочется видеть, как будет дальше! Мне так хочется…

— Тогда найди первое, чего ты не помнишь. Нужно заканчивать это — или сдаваться!

— А как сдаваться? — я нахмурился. — Оставаться здесь вот… навсегда?

— Ну или пока не перестанешь быть.

— Фу, — я занервничал, — я не хочу так!

Как же надоело всегда приходить к этому тупику: сдавайся или ищи дальше. И каждый раз ничего не нахожу.

— Стоп, — сурикат поднялся и запрыгал, — найди самую первую красную коробочку!

— Как? — я не понял, — но было ощущение, будто вот-вот откроется что-то важное.

— Просто иди с конца! Ну, перенесись в начало памяти!

Изменение пространства в воображении — очень сложная задача, но не тогда, когда я возвращаюсь в какое-то воспоминание.

Шум пролетающих машин и шуршание пожелтевшей листвы встретили меня порывом ветра. Рука зажата у запястья до жжения. Синие штаны и оранжевые ботинки — такие маленькие. Сразу захотелось посмотреть на руку: отец крепко держал её и тянул вперёд. Маленькие пальчики уже почти не чувствовались — лишь сплошное онемение до покалывания.

— Пап, мне больно, — голос необычно высокий, — отпусти, пожалуйста!

— Заткнись, — сказал он и резко отбросил мою руку.

Чёрное колесо велосипеда ударяет меня, сбивая на ещё зелёную траву вдоль тротуара. Высокий молодой человек падает рядом со мной и начинает плакать. У меня перехватывает дыхание: пытаюсь сделать вдох, но словно камень внутри — не выходит. Мир начинает расплываться, а рука тянется к мальчику рядом.

Воспоминания иногда оставляют меня без слов. Хочется задержать дыхание и просто дать себе паузу. Я смотрю куда-то вверх, туда, где должно быть небо, но вижу только расплывчатое пятно света.

— Ну и что это дало? — я тёр себе грудь. — Вообще этого не помнил…

— Теперь помнишь, — сказал сурикат. — Вообще, ты же ещё здесь, значит, иди к следующей коробочке.

— Что стало с тем мальчиком?

Кому я задал вопрос — не знаю, но сам будто проваливался внутрь. Мне стало так обидно, что я заставил его плакать.

— Ну да, — ёрничал сурикат, — ты в этом несомненно виноват.

— А кто ещё?

— Офигеть, а ты подумай, что ты сейчас сказал!

— А, ну типа не моя вина, — я усмехнулся, — типа мир такой, а не я. Что за бред, ты как дядя Ваня!

— Потому что он прав, идиот.

— Ладно, — я начал соглашаться, — с другой стороны, это папа меня кинул, я бы никак не увернулся. Даже не видел его, прикинь!

— Ну вот, — закивал сурикат, — давай дальше?

— Да, давай.

Белые стены с жёлтой краской на метр от пола. А дальше — разные детские картинки: звери и сказочные герои. В этой палате я окажусь ещё шестнадцать раз, а сейчас — первый.

Ноющая боль в челюсти: во рту какая-то прозрачная трубка. Я вытянул руки и начал щупать всё вокруг. Голова почти не двигается, а так хочется покрутить ею.

— Фига, он двигается! — закричал какой-то мальчишеский голос. — Зови врача!

Запах кварца и какой-то резкой химии напрочь убил все остальные запахи. Тело заныло, и я стал чувствовать его целиком. Жар и влажность — я начал ёрзать по простыне, как змея, когда ко мне подбежал мальчик с серыми глазами и пшеничными волосами.

— Не двигайся, балда, — он прижал руку к моей груди, — сейчас выдернут тебе эту штуку, потерпи!

Его белая хлопковая майка — взгляд вкрадчиво зацепился за квадратную текстуру, словно так можно подождать ещё немного. От неё пахло крахмалом, и почему-то это успокаивало. Он улыбался и другой рукой гладил меня по голове. Только теперь я понял, что голова тоже привязана чем-то прямо на лбу.

Меня начало заполнять всё это: страх от непонимания, где я и почему, влажность под спиной и пульсирующая боль в висках.

На смену мальчику спешно подошли взрослые в белых халатах. Один взял тоненький чёрный фонарик и стал светить мне в глаза, сразу отводя луч в сторону. Страх начал меня захватывать, но тут взрослый улыбнулся, и в его глазах блеснула влага.

Мне показалось, что это счастливый взрослый — даже складочки у краешков глаз. Седина на его голове казалась мне чужеродной: морщин мало, кожа ровная, а щетина и даже брови немного седые.

— Лев Николаевич, — наконец сказал он, вскинув голову к другому врачу, — в сознании! В полном, Лев! Слышишь?

— Да будет, — нахмурился другой, — мальчик, ты помнишь, как тебя зовут? Если да, моргни два раза.

Я моргнул и даже чуточку кивнул, переводя взгляд с одного доктора на другого.

— Хорошо, — сказал он и подкатил какую-то тележку с выдвижными ящиками.

Я видел лишь краешек этой тележки, но всё равно заметил целую кучу железных штуковин. Мне стало страшно.

— Не бойся, — сказал первый доктор, — сейчас мы отключим ИВЛ, чтобы ты мог сам дышать. Попробуешь — если не получится, снова включим, хорошо?

Что это за ИВЛ и о чём они говорят, я не понял. Однако уже через несколько секунд прекратился странный звук сзади, и мне стало не хватать воздуха.

Я начал дышать сам.

Сначала даже не понял, что именно этого они и ждали. Воздух входил тяжело, будто его нужно было проталкивать внутрь, но всё-таки входил. Один раз. Второй. Третий.

Лев Николаевич не отводил от меня взгляда, сжимая гофрированную трубу в руке, пока наконец его плечи не опустились и на лице не появилась улыбка.

Вскоре я уже сидел на кровати — лежать просто не мог. Доктор запретил мне вставать, и я слушался. А уже через час ко мне пришли полицейский и какая-то тётенька.

— Малыш, — начала женщина, — мы вот с дядей полицейским пришли у тебя кое-что спросить, можно?

— Угу, — кивнул я, не отводя глаз от кобуры полицейского.

— Скажи, пожалуйста, а как ты попал под велосипед?

— Упал, — я пожал плечами.

Женщина прикусила губу и переглянулась с мужчиной. Тот нахмурился, выпрямил спину и густым бархатным голосом спросил:

— Значит, не отец тебя кинул под него?

— Нет, — я замотал головой, — нет!

Последний раз, когда папа меня побил, он сказал никому не рассказывать. Иначе его накажут, а меня заберут в детскую тюрьму. Там будут бить и наказывать уже за то, что я рассказал про него.

Я не знал, где эта тюрьма. Не знал, кто туда забирает детей. Но знал точно: взрослым нельзя говорить правду.

Звук барабана в голове — и будто весь мир сжался. Я смотрел в морщинистое лицо взрослого полицейского и боялся его сильнее всего на свете. В какой-то момент я стал замечать, что пытаюсь схватить побольше воздуха, а в глазах появились звёздочки.

— Так, всё, мы уходим. — Женщина схватила полицейского за кожаный рукав и пошла с ним к выходу.

— Тёма, — голос незнакомый и какой-то неправильный, словно доносился до меня через толстое одеяло, — Тёмочка!

Нежное касание волос я чувствую, но не из воспоминания. Меня пытаются вернуть, и чем громче я слышу голос, тем сильнее это понимаю. Мне грустно покидать это воспоминание, которое так долго было скрыто от меня.

Мне хочется остаться в нём ещё ненадолго, и причина тому — моя мама. У каждого на свете ребёнка есть мамочка. У меня тоже, но она почему-то появлялась только в больнице. Все семнадцать раз. И впереди меня ждут ещё встречи — и эта палата, в которую я буду хотеть вернуться. Чтобы увидеть её ещё раз и попросить забрать меня от папы.

Ветер впивался в пряди волос, невидимой рукой гладил по щекам. Возвращения всё чаще даются сложнее. Размытый силуэт, но я уже знаю: это дядя Ваня. Почему я на улице, почему он здесь и, главное, что было до этого?

— Чувствуй мои руки, — голос был спокойный, уверенный, — вдох-выдох, вот так повторяй, Тёма.

Наконец он положил руки на плечи и начал медленно спускать их, поглаживая меня. Очертания мира медленно набирали чёткость, и тело всё больше начинало меня слушаться.

«Вот и всё, Тёма, ты в сто миллионов седьмой раз вернулся».

Когда приходят подобные мысли, я сразу представляю, будто их произносит сурикат. Может, поэтому именно мой звонкий смех приносит облегчение врачу или воспитателю — значит, я вернулся.

— Вот и хорошо, — дядя Ваня продолжал гладить меня, — смейся, засранец.

— Что засранец-то сразу? — я улыбался, глядя в глаза.

Тело само упало ему в объятия. Сил вообще нет в такие моменты. Сейчас совсем ещё рано: солнце только всходило, обливая холодную синеву апельсиновым соком.

— Чего теперь было?

— Не помнишь?

— Нет, — я вдохнул запах его шеи, и тело сразу обмякло.

— Ты отказался кушать, воспитатель сказал, что нужно поесть, и ты убежал и встал здесь.

— Хы! Что за бред, дядя Ваня? — устало спросил я. — Когда я уже перестану, а?

— Не знаю, Тёма…

Его рука похлопала меня по спине, он никуда не торопился и терпеливо ждал, пока ко мне вернутся силы.

— Я пойду, — я оттолкнулся от дяди Вани.

— Далеко? — он нахмурился.

Я ничего не ответил — впрочем, как всегда. Он знает, что я такой вот странный человек. Правда, он не знает, что мне просто стыдно быть среди других: в который раз смотреть на глубоко несчастных братиков, но осознавать, насколько они счастливы в сравнении со мной.

И даже это во мне вызывает бурю стыда: будто я разрешаю себе мерить глубину трагедии, сравнивать их. Но что я могу сделать, если готов поменяться с каждым из них с величайшей радостью?

Архангельск мне нравится, особенно в июле. Здесь полно зелени, а людей не так уж и много. Мне кажется, где-то с десяти лет я убегаю в окрестные леса или парки и стараюсь словно бы потеряться в них.

Петровский парк для меня стал местом, где можно набраться сил и тепла. В смысле — семейного тепла. Того, которого я не знал никогда. Дети играли на площадках, родители сбивались в кучки, что-то шумно обсуждая, а я сидел в стороне и будто грелся рядом с чужим костром.

По выходным здесь было легче: мама сюда не приходила, людей слишком много. Поэтому парк оставался почти безопасным.

И вот под такие странные воспоминания и мысли ко мне внезапно подошёл дядя Ваня. Он уже успел надеть свой серый плащ, совершенно не по погоде, но тот так естественно на нём смотрелся.

— Когда-то придёт то время, — он сел рядом на лавочке, тоже глядя в сторону детской площадки, — когда и твои дети будут там бегать.

— Не придёт. Я умру раньше.

Подзатыльник прилетел мгновенно.

— Ещё раз…

Я вскочил и, уставившись на него со злостью, кинул:

— Что ещё раз? Я урод, посмотрите вокруг! Кто будет со мной дружить, когда я падаю от голода в обморок, но не чувствую, что голоден? Когда даже вы жалеете меня, а не просто любите!

Сорвавшийся голос и мокрое лицо закончили мою тираду. Он ничего не ответил, просто притянул к себе и прижал.

— Ты не виноват в её поступках. Но и винить её сложно: она любит тебя и не понимает, как жить без тебя рядом.

— Десять лет жила, — простонал я ему в грудь, — а теперь я обязан её простить. А я ненавижу её всей душой!

— Успокойся, Тём. — Он поглаживал меня по спине. — Ты имеешь право её ненавидеть, но ей от этого не легче, а тебе больнее. Понимаешь?

Я мог говорить что угодно, но внутри меня беспокоила не только мама. Ещё страшнее было то, что я почти ничего к ней не чувствую. Даже в этой первой коробочке осталось чувство любви и нетерпения — такое хорошее, что хочется его вернуть.

— Я не чувствую больше к ней любви, — я отодвинулся и посмотрел на врача.

— Так бывает.

На площадке девочка громко закричала: «Мама!» — и та быстро взяла её на руки, покачивая и целуя в щёки. А я просто закрыл глаза и представил себя на её месте.

И так каждый раз — мне становилось хорошо. Пусть незаконно, пусть ненадолго, но по-настоящему тепло.

Итак, оставаясь в этом запахе, что странно успокаивает и обволакивает чувством безопасности, я незаметно провалился в мысли: как выбраться из этого круга? Как перестать быть «не таким», как все, и наконец-то засмеяться не от глупой шутки суриката, а просто так.

Я уже давно перестал бояться мамы. Последний раз — зимой: тогда она ещё застала меня врасплох, но теперь уже не смогла бы. Я по-прежнему бегал по разным площадкам, но всё же лелеял надежду, что она окажется рядом и мы сможем поговорить.

— Хочу с ней поговорить, — сказал я, — по-настоящему, знаешь?

— Это легко устроить, но не у нас.

— А как? — я резко отодвинулся и уставился на дядю Ваню. — Чё, у вас её телефон есть?

— Есть, конечно, — он улыбнулся и щёлкнул меня по носу.

Вроде обидно, но с другой стороны и не очень. Он показал мне её номер на экране смартфона и предложил мне жестом самому нажать «вызов». Я нажал сразу, не давая себе даже секунды на сомнения — они всё равно будут и только запутают меня.

Гудки тянулись так медленно, что сводило скулы. Я не мог найти рукам места, пока наконец не раздался женский голос в трубке.

— Один раз предлагаю сделать так, — он посмотрел на меня, — приходите к памятнику Петру Первому. Тёма согласен с вами поговорить.

— Тупая шутка, — донеслось из телефона.

Я усмехнулся и внезапно даже для себя разразился смехом.

— Не шутка? Ладно, мне минут десять нужно, подождёте?

— Подождём, — улыбаясь, ответил он, не отводя от меня глаз.

— Чё, а если я опять пропаду… чё тогда? — я смотрел на доктора.

— Ну, тогда я всё прекращу, она уйдёт. Согласен?

Я кивнул ему и принялся грызть палец, словно у меня там отросли ногти за пять минут. В голове полнейшая каша, но главное — я чувствовал надежду, что, возможно, сейчас получится объясниться и, быть может, внутри себя отпустить её навсегда. Мне казалось, что это действительно хорошая идея.

— Лерик, твою же мать! — крикнула женщина мальчику, который стоял в луже на коленях и плескался, шлёпая по ней ладонями.

Я просто уставился на них. Вот даже сейчас я искренне пытаюсь понять, отчего этот мальчик так счастлив. Для меня это нелепейшая глупость. И внутри опять защемило.

— А я знаю, о чём ты сейчас подумал, — дядя Ваня тоже смотрел на женщину, которая уже поднимала сына из лужи за подмышки.

— Не знаете, — бросил я и тяжело вздохнул.

— Ты хочешь быть как он, — он кивнул в сторону ребёнка, — так же радоваться, смеяться и делать глупости.

— В луже? — я ошарашено уставился на врача.

— Почему нет?

Я рванул с места и плюхнулся на колени в эту самую лужу. Женщина, только что поставившая мальчика на ноги, смотрела на меня с округлившимися глазами. А я, весь мокрый, плескался и почему-то захихикал как больной. Мальчик рванул ко мне, и мы уже оба принимали водно-лужные процедуры.

— Ты меня убиваешь, — дядя Ваня стоял с засученными рукавами и протягивал руку.

Женщина очень нервно посмотрела на покрасневшего дядю Ваню, а мне стало так смешно, будто стадо сурикатов грабит магазин с мармеладом. Мальчик, подзарядившись моим смехом, стал ещё активнее плескаться.

— Ну, — дядя Ваня слегка отошёл, — лучше дать им поплескаться, это не остановить.

Он так забавно кивал недоумевающей женщине, которую сын сразу окатил свежей порцией брызг. Довольно быстро я выдохся, а живот болел от непрерывного смеха. Дядя Ваня уже стоял рядом с женщиной и увлечённо занимал её внимание.

— Ты клёвый, — сказал мальчик, улыбаясь на все свои зубы.

— Хы, — я снова ударил ладонью о лужу, — теперь ругать будут.

— Угу, — он грустно взглянул в сторону мамы, — у меня-то мама, а у тебя вон батя какой строгий. Отлупит небось, да?

— Не, — я замотал головой, — он из детдома, как и я.

— Ого, и как там? Круто небось? — он так странно уставился на меня.

— Как в бурю на плоту, — я встал и пожал плечами, протягивая руку.

Мальчик ничего не понял, но меня это устраивало ровно до того момента, как он спросил у мамы при дяде Ване, каково это — быть на плоту в бурю. Я сразу развернулся и пошагал прочь, лишь бы не видеть лиц.

Мама встретила меня и остолбенела, глядя, как с меня стекает грязная вода. Раньше я чувствовал страх, оцепенение или сильную дрожь. Я был готов испытать это снова, но была лишь густая пустота.

Что я должен был ей сказать, я знал. Я сам попросил дядю Ваню договориться о встрече и остаться рядом: хотел, чтобы мама перестала меня караулить и поняла, что жить с ней я не стану.

Но чего я на самом деле ждал от этой встречи?

На этот вопрос я не дал себе ответа. Может, всё ещё надеялся узнать, почему она бросила нас с папой. А потом и меня. Семнадцать раз.

Дядя Ваня ждал неподалёку. Заметив, что мама подошла, он ловко перескочил через миниатюрный заборчик у пушки памятника Петру Первому и оказался рядом.

— Любовь, — он протянул ей руку, — извините, мы тут немного измазались, да, Тём?

— Чё вы оправдываетесь перед ней? — брезгливо кинул я, сам не понимая почему.

— Вы говорили, что он хочет…

— Хочу, — перебил её я. — Сам попросил о встрече. Чтобы ты перестала меня караулить. Я не буду с тобой жить, понимаешь? Просто почему-то противно стало. Прости, но я так чувствую. Ты для меня предатель, а не мама. Чужая женщина, которая разрушила мою жизнь.

— Тём, — она опустила руки и села на лавочку, — я передавала документы, видимо, тебе не рассказали.

— У тебя был рак, — я махнул рукой, — брехня всё это.

— Нет, — встрял дядя Ваня, — документы настоящие.

— Нет, это брехня не про документы, — я разозлился на него, — она меня оставила в пять лет, когда могла отдать в детский дом. В шесть, в семь, в восемь, в девять лет, — я словно заколачивал сваи словами.

— Ты прав. Тебе нужно знать почему?

— Нужно.

— Потому что я считала, что там одни наркоманы, преступники и ничуть не лучше твоего отца.

— А, ну да, лучше пусть убивает отец, и никто не знает, чем все узнают и государство меня защитит, так, что ли?

— Нет… — она заплакала.

Я же старался почувствовать сочувствие к ней. Уже давно умею считывать людей за доли секунд, но здесь это не работало, будто всё внутри протестовало против неё.

— Твои слёзы — не мой крест. Как мои не были твоим. Я не могу тебя простить, хотя хочу…

— Не стоит так давить, — дядя Ваня отвёл взгляд, — ей и так тяжело.

— Нет, — она вытянула ладонь к дяде Ване, — мы ведь больше никогда не поговорим, верно?

— Верно, — выдохнул я, — понимаешь, все говорят о том, какими были их мамы. У кого-то они наркоманки, но иногда любили, у кого-то алкоголички, но варили каши. А у меня? Приходила, когда у меня что-то сломано, и приносила апельсины, которые я ненавижу.

— Казни меня! Нет прощения! — громко выпалила она.

— Нет, прости, Любовь Валентиновна, но я тебя больше не считаю мамой, — я сжал кулак на груди, — вот здесь не чувствую ничего, знаешь? Я врачу сказал, — я показал на дядю Ваню, — что тебя ненавижу, но нет. Вообще ничего.

Дядя Ваня сидел весь красный, закрывая ладонью лицо. Женщина смотрела на него, словно ожидая отрицания или подтверждения, что это мои заблуждения.

— Я боялась и не знала, как мне быть, — сказала она тихо. — Ты прав, это не оправдание.

— Да, не оправдание. Знаешь, о чём я мечтал в семь лет? — сквозь слёзы спросил я.

— Расскажешь? — на лбу появились морщинки над носом.

— Оказаться в больнице, — я сглотнул, — чтобы ты пришла.

Дядя Ваня сильнее прижал ладонь к лицу и выругался, отворачиваясь от нас.

«Почему у меня руки дрожат?»

Я уставился на них и подумал, что раньше это звучало не так страшно. Тогда я даже не задумывался, всё было естественно: сломана рука — больница, сломана нога — палата, мне больно — придёт мамочка.

Я поднял голову, удивляясь этой тишине, словно мне дали паузу услышать самого себя, и меня пробило дрожью.

— Итак, ты дожил до четырнадцати лет, — она откашлялась и выпрямила спину, — и позвал меня сюда, чтобы показать, из-за чего я мучаюсь последние десять лет. Я правильно понимаю?

— А вот это уже манипуляция, — наконец-то встрял дядя Ваня, — и с таких позиций мы не будем продолжать разговор.

— Нет, мне всё равно, что ты чувствуешь. Я позвал тебя, потому что всё это время искал ответ на вопрос: почему должен простить? Изучал это, цеплялся за книги, за этику — за всё, что могло дать хоть какой-то ответ.

— Изучить мало, сынок. Нужно ещё и прожить.

— Уж поверь, — я нервно усмехнулся, — этику Аристотеля я знаю как раз из-за того, что проживал её всю — по частям. И по ней выходит, что я не обязан тебя прощать.

— Что за сюр? — она хлопнула ладонями по коленям. — Какая такая этика говорит, что нельзя прощать мать?

— Та, в которой ребёнок не обязан становиться лекарством для взрослого, — тихо сказал я.

Дядя Ваня ничего не добавил. Только смотрел на меня так, будто понял: если сейчас отнять у меня эти слова, я просто рассыплюсь.

— Раз я такая юродивая, так чего ты меня решил позвать? — слёзы стекали, и она не пыталась их убрать. — Отомстить? Поиздеваться? Что?

Я смотрел на неё, а в голове почему-то всплывали разные священные писания — от буддизма до христианства. И меня осенило.

— Нет, не издеваться хочу. — Я сел рядом с ней и сжал кулак на груди. — Хочу сказать, что вот здесь нет ни обиды на тебя, ни чего-то плохого. Простить не могу, но сказать это — да.

Она какое-то время смотрела на мой кулак, продолжая плакать, пока не наклонилась ко мне и не сжала меня в объятиях. Мне совершенно не хотелось обнимать её в ответ, поэтому я просто застыл.

Она наконец отпустила меня и, протерев мокрые глаза рукавом, посмотрела на мои опущенные руки, а потом — на мой наверняка безразличный взгляд.

— Тём, — она опустила голову, — каждому человеку нужна своя стая. Свои люди, понимаешь?

— Я сам себе стая. — Я поднялся и, выпрямив спину, посмотрел на неё. — Сильнее многих других. Тем более у меня есть дядя Миша, дядя Ваня и большая стая братишек.

— Ты правда не держишь на меня зла? — выдохнув, спросила она.

— Правда, — я отошёл к дяде Ване.

— Хорошо. — Она встала. — Прощай, Тёмочка. Я буду и дальше молиться, чтобы у тебя появилось счастье. Кто знает, вдруг услышат.

Я ничего не ответил, лишь недолго проводил её взглядом и уселся рядом с доктором.

— Ты впервые так нагло соврал, — сказал он.

— Ну, — я сглотнул, — она-то не поняла, верно?

Я посмотрел на гладкие рукава его плаща с чёрной пуговицей и пытался понять себя. Зачем мне захотелось это сделать? Просто чувствовал, что нужно именно так поступить. Так, как считал максимально возможным. И пусть обида есть, но я к ней уже привык.

Дядя Ваня долго смотрел туда, куда она ушла.

— Это ужасно, Тёма, — сказал он наконец. — И апельсины, и вот эта твоя ложь.

— Вы меня за кого держите? — я уже откровенно повышал голос, смеясь. — В шахматы играть не умею!

Он повернулся ко мне и присел напротив.

— Вот поэтому и ужасно, — тихо сказал он.

— Почему?

— Дай время. — Он похлопал меня по плечам. — Потом поймёшь. Давай, пойдём на обед.

Вечер подкрался совершенно неожиданно, хотя мне ничего не хотелось. Я, как всегда, сидел на подоконнике в капюшоне и слушал музыку. Не нужно никого считывать, никому сочувствовать и никакой чужой боли.

Папа — в голове всё чаще всплывали моменты, когда он, протрезвев, жалел, что ударил меня. Обнимал и целовал. Клялся, что «обязательно закодируется» и «больше никогда не обидит сына».

Когда мне сообщили, что он умер в тюрьме, я почувствовал облегчение и ужас от того, что внутри жила радость из-за этой отвратительной новости. Дядя Ваня рассказал, что я порадовался безопасности, а не факту его смерти. Наверное, он прав.

Зайдя в почтовую программу на телефоне, я, как обычно, принялся писать про прошедший день. Сразу отправил, чтобы не удалить ничего и остаться честным — как все последние три с половиной года.

Закрыв её, я подумал, что пишу эти письма папе. Несмотря на всё, что мне пришлось пережить. Я простил его душой, хоть разумом и нет. И сейчас в который раз солёные капли падают на мои штаны в тоске по надежде, что он исправится и заберёт меня.

«Разве это не полнейший бред?»

«Ты боишься жалости, а сам пишешь такое, что тебя невозможно не пожалеть».

«Зайди на ту почту и удали нафиг эти сопли».

Мысли в голове соревновались в красноречии, а я знал: ничего не удалю. Эти письма — они как что-то сакральное и неприступное. Принцип.

Я убрал телефон в карман и, уткнувшись лбом в стекло, смотрел на мутные уличные фонари.

Глава 2 — Неправильный взрослый

— Можно?

Я стоял на пороге кабинета дяди Вани, поглаживая ладонью шершавую стену. Мне не хотелось сюда приходить, но вчерашний день и моя тирада не могли остаться незамеченными. Утром воспитатель сообщил, что мне нужно явиться к врачу.

— Заходи, — сказал дядя Ваня, хватая ручку со стола, — ложись.

Я быстро улёгся на кушетку и буравил взглядом потолок, стараясь не смотреть на дядю Ваню.

— Как думаешь, что я хочу с тобой обсудить?

— Что-то про вчерашнее. Может, про лужу или маму.

— А если ещё подумать?

Где-то внутри я знал, что он позвал меня из-за другой фразы, но так не хотелось говорить об этом. Он сложил ладони на коленях и улыбался — как всегда.

— Буря, плот, не доживу, — я выдохнул, — что-то из этого.

— О, прекрасно, что ты решил не ходить вокруг, — он оживился и зашуршал бумагой. — Знаешь, я обожаю твои метафоры! Они всегда необычны и очень информативны. Но придумать сравнение про бурю и плот… Ты действительно считаешь, что твоя жизнь — это нахождение на плоту в бурю?

— Да, — я даже разозлился, — и вы это знаете лучше всех.

— Нет, подожди, Тёма, ты не прав. Я ничего подобного не знаю, хотя мне бы очень хотелось, — он легонько хлопнул ладонью, привлекая моё внимание, — и я не шучу. Правда, мне бы очень хотелось узнать. Расскажешь?

Я не знал, что ответить, но дядя Ваня встал и сел рядом, держа в руках до боли знакомую тетрадку. С моими старыми, ужасными стихами. В голове застучало, и, как бы я ни старался, лицо искривилось — я узнал тетрадку.

— Ты не первый раз говоришь о воде. Вот, я напомню, в двенадцать лет: «… Я дрейфую на волнах, всё ожидая вала. Нет страха: штиль — промёрзлой болью…» И завершение стихотворения очень характерное: «Во сне, где выхода мне нет, я жду, когда же волны заберут; они шумят, они ласкают, они мне кожу раздирают». Я хочу с тобой честно и открыто поговорить. Готов?

— Я никогда не буду готов, — я дёрнул ногой и скрестил руки, — чего именно вы хотите от меня?

— Честного разговора, Тёма. Я переживаю за тебя, ты это отлично знаешь.

Почему-то мне захотелось посмотреть на него, увидеть его эмоции и, может быть, поверить. Он правда был взволнован, и мне стало стыдно, что я в который раз доставляю взрослым проблемы.

— Я не думаю, что выживу, но я не хочу ничего с собой делать, — я сглотнул и отвернулся, — просто эта жизнь…

— Кхм, что эта жизнь?

— Плохая! — кинул я и сжался сильнее.

— А что такое хорошая жизнь?

Меня этот вопрос словно вихрем вынес из моего состояния и оставил в полной дезориентации.

— Откуда мне знать? — я повернулся к нему. — Вот когда папа не руки тебе ломает, а обнимает! Или когда спать укладывает и целует, а не берёт провод и бьёт!

— Ох, вот можно, — он опять открыл тетрадь. —

«Но мне в моей пустыне, где нет дорог и стёрты ориентиры, где нет тебя и нет квартиры, так больно слышать мне о „сыне“. Как поздно ночью их укладывал отец, а мне давал ты боль за болью, я ведь всего лишь человек, но посыпал ты раны солью».

Знакомо?

— Мои сопли, и что? — я разозлился. — Зачем вы это читаете?

— Это не сопли, как ты выразился, — он закрыл тетрадь, — это, если угодно, карта души. И, что важнее всего, здесь ты сам себе ответил, что такое хорошая жизнь, разве нет?

Я нервно хихикнул и уставился на него, замерев.

— Не понял. Типа чтобы меня не били и любили?

Я опустил голову, уставившись на кожаный край кушетки.

— Всё равно, — я выдохнул и опять отвернулся, — это глупо, я не знаю, как это.

— Но воспитатели у…

— Они работают, — оборвал я, — а не любят. Или вы думаете, мы этого не чувствуем? Это вы, — я повернулся к нему, — вы такой вот неправильный взрослый.

— Неправильный?

— Ну, вы правда любите, — мне почему-то стало стыдно, и захотелось отвернуться к окну, — заботитесь о нас, ходите, запоминаете, читаете вот эту чушь.

— И чего здесь неправильного? — он приподнял брови и не отводил от меня взгляда.

— Вы один такой, — я пожал плечами, — ну, среди всех. Значит, вы неправильный.

— Знаешь, мне кажется, ты можешь сказать больше. Ты же любишь всё переворачивать, — он покрутил ладонью, — вот так, наизнанку. Не хочешь тут так же?

— Э-э… Типа все неправильные, а вы — правильный? — я вздохнул. — Если бы было так, то… — я обвёл руками всё вокруг, — не было бы этого места. Не было бы этих слёз. Этих вот ЧП, как с Лёшей.

Он резко дёрнулся.

— Ты откуда это знаешь?

— Все знают, — я опустил взгляд, — и многие понимают, о чём он мог думать. Просто кто-то боится, а кто-то ещё живёт, надеясь на чудо.

— Случай с Лёшей — это ужасно, Тёма. Ты это понимаешь?

— Нет, не понимаю, это его жизнь.

— Нет, — резко сказал он. — Даже не продолжай.

Я поднял на него глаза.

— Меня это очень сильно пугает, Тёма. — Он прокашлялся. — Ещё больше пугает то, что ты не врёшь.

— Да почему?

Он хмуро смотрел на меня, словно пытался достучаться взглядом.

— Тёма, причинять себе вред — это не право и не свобода. — Он выдохнул и опустил голову. — Я считал, мы с тобой это давно прошли.

— Да, кнопочка и всё такое. Я Сизиф, качу свой камень, — фыркнул я и отвернулся.

— Раз помнишь про кнопку, почему не понимаешь ужаса того, что случилось с Лёшей?

— Да вы сами вспомните свои слова! — я реально разозлился. — У тебя всегда есть кнопка «выход», но давай ты посмотришь, что будет дальше. Её никто не отнимет.

Я пожал плечами и уставился на него.

— Он посмотрел и не смог дальше. Или вы нас обманывали и нам нельзя? Когда вы врали — тогда или сейчас?

— Я не врал, — он покачал головой. — Но ты сейчас выворачиваешь мои слова так, что они становятся опасными. Я говорил не о праве исчезнуть, Тёма. Я говорил о праве остановиться, попросить помощи и пережить момент, в котором кажется, будто дальше ничего нет.

— Ладно, — я усмехнулся, — понятно, что это была уловка. Я не наврежу себе — это тупо, поэтому я буду и дальше плыть на плоту, пока он ещё не сгнил. Но я не верю, что доплыву до берега.

— Ты очень сложный мальчик, — дядя Ваня устало улыбнулся.

— Простите, — я пожал плечами и отвернулся.

Он сжал пальцами подбородок, задумчиво растирая кожу. Мне всё это не нравилось: я не столько говорил, что чувствую, сколько играл с ним в философию или шахматы.

— Ладно, блин, я так не считаю… — я сжался и прикусил губу, — просто скучно всегда копаться в себе.

— Что именно ты так не считаешь?

— Ну, что это нормально — навредить себе. Понятно, что нужно стараться и искать, чем себя можно увлечь, — я кивнул на тетрадку, — стишки, сказки и рассказы. Это прикольно.

— Знаешь, когда с тобой работаешь, нужно каждое твоё слово проверять, — он прищурился, — ты же не любишь врать, но умеешь хитрить, да?

— Все умеют, а чё это вы?

— Наш разговор начался с плота и твоей мысли, что ты не доживёшь, помнишь?

Я закатил глаза и нервно затряс ногой. Как же хотелось исчезнуть отсюда и ничего не отвечать. За окном — обычная летняя картина: зелёные листья дуба покачивались на ветру, пропуская редкие солнечные лучи в кабинет.

— Тёма?

— Ну, мне вам соврать? — я выдохнул. — А? Ну окей, доживу, буду иметь сто детей, дом и чё там ещё положено у нормальных?

— Спасибо, — он улыбнулся.

Я ничего не понял и, нахмурившись, сидел напротив. Хотелось услышать, за что он меня благодарит, но почему-то было стыдно спросить его об этом.

— Ты мне показал очень важную вещь. Давай поговорим, почему ты — ненормальный в твоём понимании. Можешь совсем просто, без философии и всей этой защиты?

— Я псих, дядя Ваня. Меня уносит вот в эту пустыню. Задыхаюсь, если взрослый рядом резко дёрнется, — я сжался, потирая себя ладонями, — а стоит кому что-то о себе сказать — сразу жалеют, и всё: я для них не человек.

— Разве жалость настолько плоха?

— Если она заменяет всё остальное, делает тебя особенным и «не таким, как все», то она ужасна. Мне хочется, чтобы люди требовали от меня того же, что от нормальных, и относились ко мне так же.

— Понимаю, но разве обязательно рассказывать им всё, что заставляет их жалеть тебя? И, кстати, кто эти люди — воспитатели или кто-то другой?

— Пф-ф, воспитатели, ага, — я закатил глаза, — нет, скорее другие. Ну… волонтёры или те, с кем приходится куда-то идти. Вот взять эту последнюю, тётю Лизу.

— Приёмную маму, да?

Я смотрел, как он пишет в блокноте, и не понимал, что такого сказал. В голову пришла мысль, что он, наверное, там рисует, и я засмеялся.

— Кхм.

— Ну да, приёмную…

— И?.. Тёма, ну расскажи уже нормально, пожалуйста.

— Ну она докапывалась! — выпалил я. — Что мой папа делал. Сколько раз калечил меня и как именно. Зачем ей это вообще нужно? Бесит! — я вскрикнул от злости и отвернулся.

— Я не могу так, — слёзы текли, и я не мог их остановить, — говоришь с другом, знаешь, хочешь ему понравиться, чтобы он не стеснялся тебя. Нет, нужно бороться!

Я ударил по кушетке и попытался успокоить себя.

— А потом ты вдруг возьмёшь и ляпнешь что-то. Вот типа: «Повезло тебе», — а он удивляется: его «плохой» папа для тебя — как недостижимая мечта!

— Тёма…

— Поэтому я боюсь их, — я вытер слёзы рукавом, — так хочу дружить, мне так нужно! Но только я расслаблюсь и скажу что-то по-настоящему, как оказываюсь «не таким».

Дядя Ваня сидел с морщинками на лбу и нервно крутил ручку в руках.

— Мне так хочется поверить, — я почему-то перешёл почти на шёпот, — что можно просто так. Как в луже! Или я что-то делаю неправильно? Почему другие могут дружить и не переживают ни о чём?

— Поэтому ты дружишь с Димой? — вдруг спросил дядя Ваня.

— Почему нет? — воздуха всё ещё не хватало, я говорил, захлёбываясь. — Потому что Димин папа меня побил? Так это взрослый, — я пожал плечами, — а нога уже вот, работает.

— Значит, всё-таки продолжаешь общаться. — Дядя Ваня выдохнул. — А как же Вася? Он за тобой постоянно ухаживает, оберегает.

— Он не знает, — буркнул я, — Дима меня не жалеет, он принимает меня таким, какой я есть, вот и всё.

— А что он знает о тебе?

— Что я вот. — Я обвёл взглядом комнату. — Детдомовец.

— Смотри. — Он наклонился ко мне. — Получается, если ты расскажешь ему про прошлое, он может начать тебя жалеть?

Этот вопрос вогнал меня в оцепенение, и я уставился на него. В голове будто перекати-поле — никаких мыслей.

— Блин, Димка простой и открытый, у него у самого куча проблем.

— Поделишься?

— Ну мама в психушке, папа вон… — я потёр ногу, — друзей ему выбирает.

— Получается, он тебе рассказывает о своих проблемах, — дядя Ваня откинулся на спинку, — а ты ему нет.

— Я боюсь ему говорить, — прошептал я.

— Думаешь, он решит, что ты «не такой»?

— Ну зачем вы опять? — я посмотрел на него. — Я и так не такой. Я уже понял это, просто мне страшно ещё и его потерять. Я от него так много узнал… Вот, например, что им бумажки раскладывают по ящикам с номерами квартир в подъезде.

Я так это сказал, будто делился самым сокровенным открытием. Даже самому стало неловко, когда понял, что дядя Ваня и так знает, как у нормальных всё устроено.

— Знаешь, — дядя Ваня улыбнулся, — судя по всему, он тоже «не такой». Если судить по норме, то для него даже пьющая мать была бы хорошей, как думаешь?

— Ну конечно, — я удивился, — типа лучше хоть такая, чем вообще закрытая где-то в больнице.

— Вот. Значит, и его можно назвать, как ты говоришь, «не таким», да?

— Ну… наверное, да. — Я задумался. — Блин, получается, я дружу с таким же сломанным, как и я?

— Помоги мне разобраться, — он опять наклонился и нахмурился, — вот что вообще такое «сломанный»?

Опять пустота в голове. Я не понимал, зачем он это спросил и чему я должен научиться. Было стойкое ощущение, будто я вот-вот решу какую-то очень сложную задачу.

— Ну вот такой, как я… — я посмотрел на него, — ну Дима же не уходит в эти пустыни, помнит, что было до этого. — Я сглотнул. — Типа… погодите. Типа я такой, потому что могу забыться и провалиться или испугаться. Вот. Поэтому и сломанный.

— А давай назовём пустыню тем, что она собой представляет?

— Диссоциация.

— Верно. — Он выпрямил спину. — А что это за механизм? Ты это знаешь, подумай.

— Ну… защитный?

— Верно. А как думаешь, эта защита есть только у тебя?

— В смысле? — я нахмурился. — Типа другие тоже могут?

Дядя Ваня лишь улыбнулся и продолжал пристально смотреть мне в глаза.

— Если у всех, получается… блин, я не понимаю. Типа все уходят так?

— Зачастую да. Вот ты помнишь лицо мамы? Папы?

— Нет, — буркнул я, — вы же знаете.

— Это тоже диссоциация, а значит, тоже защита, — продолжил он своим тихим бархатным голосом. — Скажи, а вот если тебе можно будет взять домашнее животное и у тебя будет выбор: взять котёнка с улицы со сломанной лапкой или здорового из питомника, какого возьмёшь?

— Чё? Конечно, со сломанной!

— Почему?

— Ну, жалко… буду о нём заботиться, лечить его и тискать, чтобы он не был грустным.

— Ой, как ты сказал?

— Ж… жалко… — вытолкнул я из себя.

— Кхм, подожди. — Он прокашлялся. — Ты же минуту назад бил бедную кушетку, рассказывая, как плохо, что тебя жалеют, а тут ты, значит, сам жалеешь?

Я не против жалости как таковой, если она хорошая — когда мне хотят просто сделать хорошо.

— Ла-адно, но я же не котёнок.

— Ещё какой котёнок, — он потрепал меня за щёку, — очень милый, надо сказать.

— Ну тогда я сделал плохо, что выбрал котёнка?

— Почему? — он откинулся на спинку и улыбнулся. — Ты хочешь помочь ему, а не доказать кому-то, какой ты хороший.

— Я запутался…

— В чём разница, подумай.

— В том, как жалеть? — я задумался. — Типа вот я бы ухаживал и любил котёночка, старался бы сделать его жизнь лучше.

— Так, а теперь подумай, в чём разница с тем, что ты так не любишь.

— Ну… когда достают, лезут ко мне с вопросами о прошлом, жалеют, что папа меня бил, или вот что мама такая.

— Скажи, а я тебя жалею?

— Да… — я прищурился, — или хотите сказать, нет?

— Я хочу сказать, что знаю твоё прошлое и лезу к тебе с вопросами о нём, но ты не против. Тогда в чём же разница, Тём?

— Ну вот я хочу помочь котёнку, а не чтобы меня кто-то похвалил за это, — я прикусил губу, — а вот, например, тётя Лиза… я запутался!

Он просто сидел и кивал, будто читал мои мысли. Внутри было ощущение, что я не против жалости как таковой, если она хорошая — когда мне хотят просто сделать хорошо.

— Вы лезете, но мне кажется, что, когда я с вами говорю… — я пытался думать вслух, но постоянно запинался. — Мне нравится, что вы меня знаете, что понимаете. А вы, значит, этого и хотите, и поэтому желаете мне помочь? А тётя Лиза не хотела мне помочь, а хотела страшную историю про папу.

— Я всегда говорил и буду говорить, — он выпрямился на стуле, — ты очень умный мальчик. Так в чём, значит, разница?

— В желании?

— Почти. Только точнее.

— В мотиве?

— Да, — он выдохнул и улыбнулся, — разница в мотивах, Тём. Кто хочет помочь, тот не вызывает у тебя отвращения. Кто хочет показать, какой он благородный, помогая сироте, — вызывает. Но знаешь, что самое главное?

— Что?

— Мотивы у людей всегда собственные. — Он сделал паузу. — Поставь десять человек и получишь десять разных причин действовать или бездействовать.

Оставалось ещё минут пять, и мне хотелось задать вопрос, но я никак не мог собрать его в слова. Пока наконец не решил просто начать говорить.

— Но… если все мотивы разные, почему чаще мне попадаются люди с плохими мотивами? Или они все с плохими по отношению… — я заёрзал на кушетке, — ну… к сиротам.

— Попробуй задать вопрос, ты правильно движешься.

— Ну… как мне выбрать взрослого с хорошим мотивом? — я почувствовал себя наглым.

— Хороший вопрос, — он поднялся, — это умение знаешь, как называется?

— Нет, — честно сказал я.

— Взросление, — он улыбнулся, — со временем ты научишься строить своё окружение и отсеивать людей с плохой мотивацией. Но главное, что сейчас ты уже понимаешь: их мотивация не твоя вина, да?

— Ага! — я кивнул. — Они решают, чего хотят, не я же!

— Ну вот и отлично. Хватит на сегодня?

Дядя Ваня раскрыл объятия. Мне всегда нравилось, что в конце он меня обнимает — так нежно, но сильно.

Я быстро прошёл по коридору до пункта охраны на входе. Охранник меня всегда немного пугал, хотя был вежливым и казался добрым. Но моё ощущение всегда говорило: он сейчас узнает, что я плохой, и запретит мне выходить. Будто я вор в магазине.

Ветер с улицы прошёлся по лицу тёплой влагой, а солнце заставило меня прищуриться.

— Куда я постоянно бегу? — я затряс головой, отгоняя этот вопрос, и побежал к калитке.

Сегодня студенты собираются в местном университете. Последние два года я хожу к САФУ, чтобы посмотреть на родителей, которые приводят подростков. Ходить по Архангельску пешком очень приятно, даже зимой, а уж летом вообще красиво.

Я специально ушёл подальше от Воскресенской улицы — через дворы и нелюдимые дорожки. Наверное, поэтому так опешил, когда встретил маму: она сидела на бордюре и держала в руке голубую плюшевую игрушку. Рядом чёрный пакет с золотыми линиями дрожал под её рукой.

Мы встретились взглядами. Красные глаза, морщины и попытка улыбнуться через силу. В такие моменты я был рад, что умею читать людей: она безопасна, ей просто что-то нужно.

Я сглотнул и, стараясь надеть маску непринуждённого подростка, неловко подошёл к ней.

— Я храню твои рисунки, — её лицо исказилось, руки прижимали пакет, — я не знаю, Тёма.

Мама дрожала, и от этой дрожи во мне росло напряжение. Она сглатывала, хватала воздух, а потом складывала губы трубочкой и выдувала его — старалась успокоиться и не пугать меня.

— И пока они со мной, — она опять тяжело выдохнула, — ты всё тот же маленький ребёнок.

— Я рисовал? — я удивлённо смотрел на пакет, прижатый к её груди.

— Да, вот.

Она достала листок, и мне стало смешно: всё в чёрных красках, два человечка и большими буквами — «МАМА».

— Сколько мне было? — я посмотрел на неё.

Она уже не дрожала, а как-то неловко пыталась быстрее ответить. Провела ладонью по лбу и, подняв глаза, молчала, пока наконец не сказала:

— Тот, что ты держишь, — это когда тебе пять лет было. — Она смотрела на меня, нахмурившись.

— У меня только чёрные краски были, что ли? — я потряс плотным листком.

— Нет, почему. — Она забрала рисунок и стала смотреть на него. — Просто ты всегда брал чёрную. Ты вообще не помнишь? — Её голос сорвался, превращаясь в тянущийся стон.

— Нет. — Я сел рядом прямо на тёплый асфальт. — Знаешь, что я помню первым?

— Что?

— «Сынок, старайся быть послушным, не зли папу, расти большой и сильный, я тебя люблю», — процитировал я.

В голове эта коробочка была вся мутная, словно через какую-то пелену, но остальное — довольно яркое: непонимание её слов, радость от лавандового запаха её парфюма и гладкие перила кровати, к которым я прижался.

— Ну не так…

— Именно так, — я прервал её, — ты была в бледно-сиреневом плаще, светлый пояс, духи с запахом лаванды. — Я никак не мог перестать смотреть в одну точку, пока наконец не потряс головой. — Так что да, именно так.

— Какая же я была дура, — она покачала головой, — как ты можешь не ненавидеть меня после такого?

— Я слом… — я сразу осёкся, — у меня очень сильная защита. Диссоциация называется. Мне бы научиться её выключать. — Я улыбнулся ей. — Тут уже не получается злиться на тебя. Тем более я тебя ненавидел не за это.

— Тём, а за что тогда? — она вскинула брови. — Мы толком даже не виделись.

— Вот это и бесит, — я махнул рукой, — ты даже не можешь понять, что делала не так. Цепляешься за вот эти вещи, — я указал на пакет с игрушкой, — которые я даже не помню.

— Что я не забрала тебя, когда приходила в больницу?

— Да ясно, что ты болела, я уже это понял. Но ты должна была отдать меня жить с братиками!

— Какие ещё братики?

— В детдом, мам! — выпалил я.

Внутри стало так, будто я вырвался из холодной комнаты на слепящий свет.

— Мам… — она заплакала, — значит, любишь всё же?

— Я не знаю. — Я провёл рукой по груди, пытаясь прислушаться к себе. — Знаешь, что странно? Я правда не злюсь на тебя, вообще ничуть. — Я улыбнулся. — Офигеть…

Мама убрала рисунки и взяла в руку игрушку. Маленький голубой динозаврик с истёртой бежевой пластмассовой мордочкой. Я всё ещё пытался прислушаться к ощущениям, когда она прервала тишину:

— Не помнишь эту игрушку? — она протянула её мне.

Я взял её в руку и поднёс к носу. Выветрившийся запах какой-то химии вроде бензина заполнил меня.

По телу пробежала дрожь — и я уже сижу в кроватке-клетке. Тёмные деревянные прутья. Руки сжимают этого динозаврика, мне очень страшно, и я боюсь поднять голову и посмотреть на двух взрослых. Женский крик — и я вижу, как папа держит её за руки и сильно трясёт.

Меня выкинуло из воспоминания ещё быстрее, чем затянуло в него. Внутри — тяжесть, и страх отозвался мелкой дрожью.

— Как странно, — я смотрел на игрушку в вытянутых руках, — этого у меня не было. Мы искали такие коробочки.

— Чего? — тихо спросила мама.

— Воспоминания. Как папа тряс тебя за руки, — я посмотрел на неё. — Как ты вообще полюбила такого плохого взрослого?

Она усмехнулась и заплакала одновременно, выдавив из себя совершенно непонятный звук. Рядом проходили люди, и мне почему-то захотелось закрыть её собой, встав напротив.

И снова: папа ударил её — и всё оборвалось. Я отшатнулся и заплакал. Ощущение, словно оказался в ледяной Северной Двине. Я замотал головой: мне не верилось, что это правда. Ещё никогда такая память не возвращалась одним коротким снимком.

— Урод, — выпалил я, — он тебя тоже бил!

— Не говори так. — Она покачала головой. — Он твой папа.

— Фу, — кинул я и отошёл, — как ты оказалась с ним? Зачем? Как могла реально оставить меня с ним? Я…

Раньше я думал, что мама не знала, каким был папа. Как жестоко он избивал даже за голод. Теперь получалось — знала. Я заплакал ещё сильнее и ударил ногой об асфальт.

— Тёма? — она испуганно вскочила, но я сделал шаг назад и, споткнувшись, упал на асфальт.

— Не подходи, — я вытянул руки и замотал головой, — не хочу больше, уходи, пожалуйста!

В голове стало очень жарко, и, словно желая добить во мне остатки любого контроля, начался водопад снимков: его кулак, её волосы, её крик — и дальше, дальше, дальше. Мой собственный крик испугал даже меня самого. Я схватился за голову и повалился набок.

— Урод! — я кричал в злости. — Ненавижу его! Ненавижу тебя!

— Тёма, — она уже плакала рядом, — прости, малыш, что я не так сделала? Как тебе помочь?

Новый снимок я остановил сам. Мне здесь лет семь, но мама рядом со мной — не в больнице, а в комнате, которую я откуда-то знаю. Грубо выкрашенные в синий стены, в комочках и трещинах. Громоздкий шкаф с провисшей верхней дверцей.

Кабинет секретаря. Первый класс, моя первая школа. Рука мамы лежит у меня на плече; она, прикусив губу, слушает женщину с будто специально стёртым лицом. А у меня в руках перьевая ручка, которую она мне подарила.

— Ого, а я не знал, когда ты мне её подарила.

— Что подарила? — дрожащий голос отчётливо ворвался в картинку и вернул меня к матери.

— Ручку, — голову ещё жгло, но уже терпимо, — я знал, что ты подарила, но не помнил, когда.

— Первого сентября. — Она усадила меня. — Я тебя отвела тогда.

— Ничего не помню, — я пытался вспомнить ещё, — не понимаю.

В восемь лет я возвращаюсь домой и очень рад — в школе Нина Николаевна похвалила мой почерк и поставила пятёрку. Мне захотелось рассказать папе, но он был не в состоянии. От запаха алкоголя в квартире меня затрясло. Я сжал ручку и подумал, что было бы хорошо попасть в больницу. Тогда я увижу маму, расскажу ей, как меня похвалили.

Я наконец отвёл глаза от точки на её кофте и встретился с ней взглядом. Нахмурена, глаза по-прежнему красные, губы дрожат.

— Как мне тебя понять? — спросил я очень тихо. — Как можно теперь? Мне нужно позвать дядю Ваню. Позвони ему, пожалуйста.

Я потирал голову, которая всё ещё болела. Мама молча достала телефон и набрала первый номер в списке. Первым в списке оказался мой воспитатель, а не дядя Ваня. Она сообщила ему, где мы, а он посоветовал ей исчезнуть.

— Уходи, — я сглотнул, — он тебя не будет щадить. Он не такой, как дядя Ваня.

— Прости, — она снова заплакала, но, поднявшись, ушла.

Потеряв опору, я опять завалился набок и сразу разозлился на себя. В голове стучало: я сильный, нечего притворяться.

— Вставай! — проревел я.

Выпрямившись, я подтянул колени и попытался подготовить себя к тому, что нужно вставать и не показывать воспитателю, что я слабый. Но в голову стреляло болью, и ужасно хотелось плакать. Просто так. Без причины.

Рядом проходили люди и что-то говорили, а я ничего не понимал. Просто булькающие отголоски.

«Всё неправильно».

«Что со мной?»

Кажется, только сейчас я понял, что смотрю вообще на какую-то другую картинку, вовсе не на улицу. Во рту появился сильный железный привкус, и я сразу его узнал. Захотелось вырваться. Меня потряхивало, но не получалось.

— Какого чёрта ты от меня прячешься, мразь? — отец стоял напротив, я видел его тапки и боялся поднять голову.

Мне не хватало воздуха: я сейчас задохнусь. Я упёрся руками в асфальт, стараясь выдернуть себя обратно.

Прижав руки к губам, я смотрел вслед проходящим людям. Меня начало сильно злить всё: боль в побелевших пальцах, жжение в голове и эта идиотская трясучка, будто я какая-то веточка.

Я поднялся чуть ли не рывком, но колени не слушались, и я застыл полусогнутым, руками в коленях.

— Когда-нибудь я смогу. Я должен суметь, — я пытался просто удержаться, — ну за что эта фигня?

На асфальт капали слёзы, когда я почувствовал запах дяди Миши. Вскинул голову и, увидев его, просто повалился без сил.

Он поднял меня на руки, что-то говорил. А мне хватило понюхать его шею, чтобы отключиться — но уже спокойно. Теперь он рядом.

Глава 3 — Ночной разговор у залива

— Ты в порядке? — Никита стоял на коленях у моей кровати.

— Вроде да, — я старался понять, болит ли у меня что-то.

Но только руки были плотно забинтованы, и ощущалось это так, будто я нацепил варежки. Свет не слепил, и звуки не били по ушам. Всё это было слишком новым: обычно возвращения не проходили гладко.

«Но было ли это возвращением? Что это вообще было такое?»

— Ты испугал Волка, — Никита уселся на ковёр и распрямил ноги, — он тут так ругался на твою маму!

— Она знала, — я смотрел в потолок, — всё знала. Папа её тоже бил.

— Не понял, типа она тебе рассказала?

— Не-а, — я замотал головой, — мультики посмотрел.

— А-а, вот чего ты уснул! — Никита махнул рукой. — Блин, у меня, кстати, сейчас реже стали. А чё у тебя было?

Я повернулся к братику, улёгся набок и рассказал ему всё, что видел и как чувствовал.

— Но у тебя было такое? Что просто как лавина снимков?

— Да, у меня вот именно так всегда, — он опустил голову, — каждый раз какой-нибудь мамин мужик, который меня бьёт.

— И тоже силы уходят, да?

— Ага, — он закивал, — слушай, а пошли в парк?

— Куда мне с этими лапами? — я вытянул к нему руки.

Никита вскочил, ухватился за бинты и снял их.

— Медсестра сказала снять, как проснёшься.

Бинта оказалось столько, что он тянулся от моих ладоней чуть ли не до входной двери. Мне стало смешно, что меня так сильно забинтовали, пока я не увидел руки в зелёнке.

— Они меня в ёлочку хотели покрасить?

— Ну фиг знает, чё, пойдём? — Никита уже скомкал бинт и выкинул его в ведро.

Мы с Никитой быстро выскользнули из детского дома. Я знал, что мне стоило покушать: сегодня я не ел, а значит, просто не чувствовал. Опять.

Но это была не такая уж проблема. В конце концов, мы с Никитой уже несколько дней не гуляли вместе. А после того, как у меня забрали Дениса, он был единственным, кто не давал мне пропадать надолго.

— Мне папа прислал денег, — он помахал телефоном, — так что пошли сначала купим покушать? А то меня Волк загрызёт.

— Хы! — я улыбался, стараясь не отставать. — Транжира, блин.

— А чего их беречь? — он обернулся и обнял меня за шею. — Если этот мудак хочет от меня откупиться, то хоть какая-то польза, да?

— Правда мудак… — пробурчал я, — чего он вообще не заберёт тебя?

— Ага, так я ему и дался!

— В смысле?

Никита сделал вид, что не услышал. Но я знал, что его папа какой-то политик и официально не признал Никиту. Присылает деньги — и всё: не звонит, не приходит. Мне кажется, братик даже хотел бы жить с ним, но это лишь моё ощущение.

Мы шли по улице. Я видел, как Никита широко и самодовольно улыбается и прищуривается от солнца, отражённого в зеркальных торцах высоток. А в голове стоял наш разговор с дядей Ваней: что я точно доживу до отцовства и что будущее есть.

— Ты когда-нибудь думал, что не доберёшься до взрослой жизни?

— Да хрен знает, Тём, — он убрал руку с моих плеч, — ты же помнишь кнопку?

— Хы, — я не стал сдерживать смешок, — помню.

— Хрень, кстати, полная! Но знаешь, в чём прикол? Я подумал и решил, что можно просто забить на всё. Вот будет завтра — завтра и буду париться. А сейчас есть я, ты и пять косарей!

— А я так не умею.

Рядом в пробке стояли машины, пуская чёрный вонючий дым во влажный зной. Какой-то мужчина, раскрасневшись, бил по рулю отрывистыми гудками в шумную очередь моторов.

— Чё они вообще на машинах ездят, — я не мог оторваться от пробки, — тут идти двадцать минут, а они дольше стоят?

— О, это как моя мамка! Она вообще не любит ходить пешком, — он пожал плечами и фыркнул, — взрослые лентяи.

Мы уже свернули в сторону «Титан Арены», когда встретили местных ребят. Никита сразу побежал здороваться с каждым, а я держался за ним, весь сжавшись и пытался сделать вид, что нахожусь в глубокой задумчивости.

— Тёма! — окликнул меня Игорь, один из наших старших братиков. — Чё ты опять из-за мамки в паничке был?

— Нет, — я замотал головой, — просто впервые так много вспомнил.

Игорь понимающе кивнул и обнял меня.

— Хватит нас избегать, — прошептал он на ухо, — мы все тут чужие, нужно вместе держаться, понял?

— Я не чужой, — я оттолкнул его от себя, — чё за хрень ты несёшь? Если я детдомовец, это не значит, что ни я, ни ты — не люди!

— Ой, ну понеслась, — Игорь закатил глаза и отошёл к стене, у которой стояли подростки.

Я не стал ждать Никиту и зашёл внутрь торгового центра. Хоть была ещё только первая половина дня, шум уже едва переносился. Особенно сильно жужжали кондиционеры, которые не справлялись, а посетители то и дело смахивали пот со лбов.

Подниматься наверх в такую-то жару мне вообще не хотелось. Я Я остановился, злясь, что совершенно не чувствовал голода: если бы чувствовал, уже наверняка полез бы наверх, а не перебирал хорошие отмазки для Никиты, чтобы не идти кушать.

— Чё встал? — Никита хлопнул меня по спине. — Я надеялся, ты уже столик нам застолбил!

— Может, ну его наф…

— Ты же знаешь, — он дёрнул меня за руку, — я не стану вестись, ты будешь кушать. Или я опять тебя сдам. Мне в прошлый раз мало было?

— Ты-то при чём? — я плёлся за ним и правда не понимал, при чём тут он.

— При том, — он усмехнулся, — меня Волк предупредил, что яйца оторвёт, если я тебя утащу и оставлю голодным. А ещё ты же сам потом грохнешься!

— Ну да, — я смирился, — братик, а ты вот всегда прям чувствуешь, да?

— Да. — Он обнял меня за шею и потрепал волосы. — Но, Тём, знаешь? Ты правда очень худой и маленький. Ты же меня всего на несколько дней старше, а выглядишь как младший брат!

— Я виноват в этом?

— А кто? Ну чё ты вот постоянно ищешь способ не кушать?

Мы зашли в лифт, и он выбрал предпоследний этаж.

— Людей боюсь… — я уткнулся ему в бок и сдавленно произнёс. — Всегда боюсь. Мне кажется, они узнают, что я плохой, и побьют меня.

— Если ты плохой, — он засмеялся, — я тогда настоящий дьявол во плоти. Но мне-то не страшно!

Мы стояли у кассы, я выбрал маленький бургер и детскую порцию картошки. Мне и этого было много. Но когда я отошёл занять свободный столик, Никита ожидаемо увеличил мой заказ.

Мне было неуютно на таком открытом месте. Я всё ждал, когда люди у столба доедят, чтобы быстро занять их столик. Но Никита вернулся с большим подносом и уже разворачивал свой бургер.

— А где мой? — я смотрел на огромные булки и не верил, что нет моей.

— У них закончились детские, бери этот.

Он придвинул мне большую булку с тремя котлетами, плавленым сыром и томатным соусом, стекающим с маринованного огурца. Я снял верхнюю булку, убрал две мясные котлеты и только теперь начал кусать.

Жестковатый верх булки, волокнистая текстура мяса, кислота кетчупа. Это всё, что я чувствовал. И я был рад даже этому — кетчуп был достаточно ярким, чтобы появился хоть какой-то намёк на вкус.

Тошноты не чувствовал вовсе, и это тоже было маленькой победой. Я заметил: если чувствую какой-то вкус, то нет тошноты. С чем это связано, не знаю, но именно поэтому я всегда трачу свои деньги на мармелад, облепленный сахаром, или ядовито-красные чипсы — там вкус пробивается так сильно, что почти больно.

— Если скушаешь целиком, — Никита облизывал палец и взялся за следующий бургер, — куплю тебе манговое мороженое, помнишь?

Я посмотрел на свой почти целый бургер и снова прислушался к себе: точно ли нет тошноты?

— Меня не тошнит, — я улыбнулся, — значит, точно схряпаю!

— Круть, — закивал Никита с набитыми щеками.

Минут через десять братик сидел, откинувшись на спинку стула, и потирал пузо, а я почти закончил свой бургер. Он встал и пошёл к кассе заказывать мороженое.

У кассы мальчик лет семи кинул детскую коробку на пол и истошно кричал, что ненавидит маму, — я не мог оторвать от них взгляда. Он так сильно переживал, что маленькое лицо искривилось в красной гримасе.

Женщина металась между кассиром, который щурился от крика ребёнка, и сыном. В итоге Никита вернулся с мороженым, а я так и сидел с последним кусочком бургера.

— Придурок, скажи? — братик сел за стол.

— Вот у него есть мама, — я начал говорить, так же уставившись в одну точку, — он же должен быть счастливым?

— С какого перепуга? — Никита усмехнулся. — Чем больше дают, тем больше хочется. Я вот сперва радовался, когда папа покупал мне одежду. А потом даже сам не заметил, как просто начал требовать её с него.

— Реально? — я так удивился, что уставился на него.

— Ну ты хочешь сказать, — он проглотил ложку с мороженым, — что твой тебя только бил и нихрена не дарил?

— Дарил… дарил! Тетрадку. Он её украл в канцелярском магазине, — я захихикал и вложил в рот остаток бургера.

— Тетрадку? — фыркнул он. — Хочешь, тоже подарю тетрадку? Чё за бред, Тём?

— Ну вот так, — я пожал плечами.

Ухватившись за прозрачный пластмассовый стаканчик с мороженым, я почувствовал, как холод иголками впивается в пальцы. В эту жару мне только этого и хотелось.

— Ну ты врёшь, — он смотрел на меня с ложкой во рту, — хочешь, докажу?

— Чего? — я удивился.

— Вот смотри, ты же был одет? В первый класс костюм надевал? А на физре была форма? — он загибал пальцы и ухмылялся.

— Одет был. Вещи Миши, сына соседки. А костюм папа попросил у знакомого. Он мне тогда руку сломал из-за того, что я в лужу наступил. А из-за старой травмы спины меня освободили от физры, — я монотонно отбил всё, что он назвал.

— Конченый у тебя он был, — как-то тихо произнёс братик и опустил голову.

— Если бы не пил, — я вытащил ложку, — мне бы хватило и такого! Вот знаешь, чё я бы сделал, будь я президентом?

— Чё?

— Не продавал бы взрослым алкоголь чаще, чем раз в выходные, а то и в месяц!

— Хы, классная тема, кстати! — братик, повеселев, ухватил ещё мороженого.

Мороженое кончилось быстро, но оно стоило дорого, и я постеснялся предложить Никите взять ещё. Так что я отнёс поднос, и мы пошли на улицу. Внизу, за вращающимися дверями, стояли пожарные и полицейские. Мне стало страшно; я только посмотрел на Никиту — и он уже взял меня за руку и повёл к другому выходу.

— Хочу купаться, — вдруг сказал он, стоило нам выйти, — пойдём на наше место?

— Пошли! — я обрадовался.

Подошёл автобус, и мы с Никитой сразу залетели внутрь. Контролёр узнала меня и помахала рукой. Женщина лет шестидесяти, с округлым лицом, мелкими складочками и тёмными пятнышками на щеках. Я больше ни у кого такого не видел, может, поэтому мне в автобусе всегда хотелось смотреть только на неё. Или это был мой способ не замечать толпу.

— Вы это куда едете, детки? — она подошла и погладила меня по голове.

Я закрыл глаза от удовольствия и, как котёнок, потянулся навстречу ладони.

— Купаться хотим, — Никита смеялся, глядя на меня, — а то жарко трындец!

— Купаться хорошо, вы только далеко не заплывайте. — Она сжала Никите плечо и кивнула на меня. — Он-то совсем худенький, не выплывет. Ты уж следи, хорошо?

Он улыбнулся и резко кивнул.

Она пошла проверять билеты у взрослых, а я смотрел на Никиту. Он прикусил губу, разглядывая городские пейзажи за стеклом. Мне было стыдно, что на него перекладывают заботу обо мне. С другой стороны, я тоже ему помогал, когда он кричал во сне или плакал. Я всегда вставал и обнимал его, успокаивал как мог.

Может, это и есть — нормально. Если люди сами выбирают мотивы, как учил дядя Ваня, значит, по природе добрый мотив — и есть норма. Значит, мы с братиком тоже нормальные.

«Словно убеждаешь себя».

Я улыбнулся: внутри всегда сидит какой-то критик. Да, может, и убеждаю, но это ведь не утверждение, а логика. Значит, критик просто бурчит, но оспорить-то не может. Вот в такие моменты становится по-настоящему тепло внутри!

Постепенно почти все люди вышли, оставляя пространство нам с Никитой. Он рисовал пальцем на стекле, находясь в какой-то затяжной задумчивости. Контролёрша сидела, читая новости на планшете с треснувшим экраном, а я бегал глазами по оставшимся старикам.

Папа играл со мной, когда куда-то вёз. Говорил, чтобы я запоминал всех людей: как одеты, сколько пуговиц, какой головной убор, что за лицо. И постоянно хвалил за точность ответов.

Тогда я не знал, чем эта игра закончится: теперь я замечаю всех, даже если не хочу. Раньше не понимал, зачем запоминать, если и так всё успеваешь увидеть. Оказалось, тех нескольких секунд на входе и хватает.

— До свидания! — я помахал контролёрше и выбежал вслед за братиком.

Уставший день клонился к вечеру, пропуская долгожданную прохладу небольшими порывами ветра со стороны залива. Дорогу до нашего места мы пробежали с радостным хихиканьем и предчувствием беспечной игры. Никита, как всегда, влетел в воду первым, разбрасывая тучу мелких капель, вспыхивающих в оранжевом свете заката.

А я остановился и, проводя его взглядом, уставился на горизонт. Там апельсиновое небо отражалось в бескрайней зеркальной глади. Этот вид завораживал и вызывал какую-то непонятную мне тоску.

Чтобы не утонуть в этой тоске, я с криком побежал к берегу и нырнул бомбочкой около братика, заливая его огромной волной по макушку.

В воде, когда уши ничего не слышат, а глаза почти слепые, хочется нырнуть ещё глубже, почувствовать всю тяжесть, что прижимает ко дну. Так и сейчас: доплыв до серого песка, я развернулся и открыл глаза. Просто так, чтобы посмотреть на очертания бултыхающегося Никиты на серо-оранжевом фоне.

«Так обнимает настоящий папа?»

Эта мысль меня даже испугала. Я быстро пошёл наверх, отгоняя её. Никита встретил меня с красными глазами, но с широкой улыбкой.

— Ты плачешь? — я потёр ему плечо.

— Думаешь, — он обрызгал меня маленькой волной, — только тебе можно?

— Не-е, — я замотал головой, — плачь, если хочется.

— Я вот всё думал, знаешь, говорят, во Франции нет детских домов.

— А где мы там тогда? В тюрьмах? — удивился я.

— Не, блин, дурак! — он засмеялся. — Там детей забирают сразу в приёмные семьи.

— Ого.

С одной стороны, мне понравилась эта система, а с другой — стало грустно. Если бы нас сразу разбирали по семьям, где бы тогда был Никита? В нашем детском доме можно найти себе братика, с которым можно молчать, играть, подраться или просто побыть рядом.

— Я бы так не хотел, — сказал я и нырнул под воду.

— Мне хочется говорить, — он не унимался, — почему ты никогда не спросишь обо мне?

— Это больно, — я пожал плечами, — мы же сами рассказываем всё. Вот про тетрадку или одежду. Я бы мог ничего не сказать, и ты бы не обиделся, да?

— Угу, — кивнул он.

— А я был готов поделиться, но… — я окатил себя водой и попытался понять, как можно донести свою мысль, — это же не только мне больно рассказывать, но и тебе слышать.

— Почему?

— Ну… потому что мы невольно сравниваем. — Я показал на него. — Ты отца винишь за то, что откупается. А мать — за то, что она не может тебя наказать и просит своих ухажёров помочь ей. Тебя же это бесит, да?

— Тёма, блин, — он попытался отвернуться, но я видел слёзы.

— Я бы мечтал о такой маме. Понимаешь?

— Как ты можешь о такой мечтать? — прокричал он мне, развернувшись.

— Она тебя знала и любила так, что не могла ударить, — я опустил голову, — моя меня вообще не знает и каждый раз делает так больно вот здесь, — я показал на грудь.

— Она меня винила: мол, из-за меня у неё не было жизни, — уже тише сказал он, — постоянно говорила, что, если бы не я, она бы построила семью.

— Я видел, как ты её ругал, — сказал я тихо, — и всё думал: а если бы обнять, поцеловать и показать, что ты её любишь?

— Ты свою любишь?

— Это ужасно, но… видимо, да… — я заплакал, — она… её папа бил, а я разозлился, сказал, что ненавижу её, но в душе вообще не так было! Я не понимаю…

— А я вообще нет, — буркнул он, — я старался любить, но она меня только раздражала или вообще бесила.

Я смотрел, как он ныряет и думал: понял ли он, что мы только что сравнили наших мам и отношение к ним? Больно ли ему было слышать, что его мама мне была бы в радость?

Он вынырнул совсем другим: широкая улыбка, глаза озорные. Схватил меня за плечи и уволок под воду. Щекотки я никак не ожидал, но пытался увернуться и всплыть наверх.

— Вот ты гад! — я окатил его брызгами.

— Прости, хи-хи-хи. — Никита всмотрелся в мои глаза и вдруг сказал: — Мне правда непонятно, ты думаешь, я плохой сын?

— Чё-ё-ё? — я опешил и даже возмутился. — Когда я такое сказал?

— Ну, ты сказал, что любил бы, обнимал и целовал, — он покраснел и отвёл взгляд.

Я задумался: почему я так сказал? Потому что представил свою маму и его. Если бы мне пришлось выбирать, то, конечно, я бы выбрал его маму.

— Помнишь мальчика у кассы? — спросил я.

— Чё? — он повернулся с округлившимися глазами.

— Ты сказал, что хочется большего, — я пожал плечами, — твоя мама лучше моей, пусть она и делала плохо. Но у тебя не было моей, и ты не можешь сравнить, да?

— Ты вроде маленький, — он усмехнулся, — но мозг мне ломаешь, блин!

Мы нырнули в этот раз оба. Снова доплыли до дна и, развернувшись, смотрели на тускнеющую поверхность воды. Мне хватило и пяти секунд, чтобы выплыть на поверхность, проиграв спор, о котором мы не договаривались.

— Расскажи мне про своего папу, — сказал Никита, помогая мне подняться на берег.

— Зачем?

— Я хочу понять тебя… — он залился краской и широко улыбнулся. — Ты не против?

Я сел на траву на склоне берега и уставился вдаль — туда, где солнце касалось воды и редкими штрихами ложились чёрные тени. Воспоминания бывают разные: какие-то ты помнишь и достаёшь из коробочки, а какие-то просто чувствуешь внутри, и они-то как раз греют. Как было бы здорово, если бы они были единственными.

Я тяжело выдохнул и уже знал наверняка: расскажу Никите всё, что он захочет знать. Трава маленькими острыми краями щекотала спину, а на небе рассыпались звёзды, маня взгляд к себе.

— Я любил его, — начал я, — он меня тоже наверняка любил. Просто он постоянно пил, понимаешь? А когда пил, я его боялся.

— Это я и так знал, — сказал братик, — я про другое. Что он с тобой делал? Ну… когда ты его боялся.

— Однажды я взял кассету, знаешь, такие старые бывают? Там ещё две дырочки, — я посмотрел на него, — у папы их было много, он очень любил вставлять их в музыкальный центр и слушать.

— Хы, я о таких даже не слышал.

— Ну… короче, я взял одну кассету, — я сглотнул, — вставил её и нажал на кассетницу, чтобы закрыть и включить.

Перед глазами всплыло, как это было.

— Он лежал пьяный, ну… я нажал, и она сломалась. Вверх ногами, короче, вставил.

— Что сломалось? Кассета? — спросил он полушёпотом.

— Нет, кассетница, ну крышка эта. — Я показал ему руками.

— Пипец… А скок тебе было?

— Шесть! — я засмеялся, не знаю почему.

Мы переглянулись, и он жестом показал продолжать.

— Он, оказывается, проснулся. — Я отгонял картинки из головы. — Взял за волосы и ударил по лицу.

Я сжал нижнюю челюсть и подвигал ей, будто она снова болела.

— Даже кричать было очень больно, — я зажмурился, — потом лежал в больнице. Челюсть сломана.

— Жесть, Тём, чего они его не арестовали сразу?

Я закрыл глаза и прерывисто вдохнул, будто сам воздух дрожал во мне.

— Я сказал, что упал с карусели.

— Чё? — Он приподнялся и выпрямил спину. — Зачем?

— Боялся, что посадят в тюрьму, — я нервно хихикнул, — думал, меня накажут: я же папу сдал.

Я ненадолго замолчал.

— Зато я тогда маму увидел, — я улыбнулся, — она так долго со мной сидела, что я даже заснул!

— Брат, я тебя не знал, — он заплакал и лёг на спину, — я бы не выжил. Ты сильнее меня, знаешь?

Мы лежали так некоторое время. Я наслаждался прохладным воздухом и старался отойти от ощущения, будто предал папу. Внутри крутился ураган из маленьких сюрикенов.

— Прикинь, — я повернулся набок, лицом к нему, — мне сейчас так больно, но не потому, что я вспомнил. — Я вытер слёзы и улыбнулся. — А потому, что испачкал любовь к нему плохими словами.

Он протянул руку, провёл ею по моей щеке и тихо извинился.

— Ты ни при чём, — я улыбнулся, — просто это так нечестно, знаешь? Я даже голода не чувствую из-за него, а всё равно люблю. Ты спрашивал тогда: как я перестал его любить.

— Я помню, да… — он кивнул.

— Меня тогда унесло в воспоминание: как я устал стоять на гречке. Он храпел, я подумал, что можно уже опуститься, вытянуть ноги, и уснул.

Никита накрыл лицо ладонью и зажмурился.

— Проснулся от боли в ноге, — я потёр её, — а потом её же сломал другой взрослый, — я засмеялся, — магия, блин.

— А как ты вообще выжил? — спросил он нервно. — И вообще, почему ты из-за него перестал голод чувствовать?

— Врачи хорошие, — я пожал плечами, — там был Лев Николаевич. Он очень крутой, всегда меня лечил. Потом он же и помог рассказать всё дяде Ване.

— Так, а голод-то?

— Не знаю, понимаешь, я помню, как не кушал уже сутки и живот болел. Я попросил папу сварить гречку или хотя бы дать хлеба.

— Там были его друзья. Они все пили, ну и папа ударил меня, сказал не мешать. А другой мужик подошёл и сильно ударил папу, сказал, что тот обязан меня кормить.

Я смахнул с лица слёзы и старался держать глаза открытыми, чтобы воспоминания не захлестнули меня.

— Он меня потом не кормил специально и бил, если я снова просил, — я сглотнул, — в какой-то момент я уже не хотел кушать. Прям не хотел!

— И ты всё равно его любишь?

— Да, — я выдохнул, — я нахожу ему очень много оправданий.

— Знаешь, я думаю, что доберусь, — он посмотрел на меня и прикусил губу, — не знаю только, каким я буду. Даже представить не могу.

— Большим и бородатым, — я захихикал, — ты высокий, умный такой. Наверняка всё будет круто, да?

— Тём, ты так говоришь, — он встал и отряхнулся от травы, — словно чего-то удумал. Знаешь, я не смогу тебя остановить. — Он взял майку и сжал её в руках. — Но ты же не оставишь меня?

— Ты больной? — меня обожгло стыдом: он всё понял не так.

— Ты хитрый, умный и всегда делаешь так, что люди ведут себя по-другому. — Он надел майку. — В группе все стали учиться, Игорь перестал драться, а любая стычка заканчивается, стоит тебе зайти.

— Чё за бред, Никит? — я забыл закрыть рот от удивления. — К чему ты всё это говоришь?

Он плюхнулся рядом со мной, и жёлтый уличный фонарь осветил половину заплаканного лица.

— Семёнов говорил, что ты архитектор. Что вы с ним как два маяка посреди океана, — он заглатывал слова и расклеивался.

— Блин…

— Тебя больше любили, — он вытер слёзы и улыбнулся, — даже он завидовал тебе, знаешь?

— Лёша был слишком сильно ранен, — я замотал головой, — я не он, слышишь?

— Тёма, я теперь вижу. — Он потряс меня за плечи. — Вижу, как ранен ты. Он тоже говорил, что ничего не сделает, что все дураки. Что он сильный и справится.

Я вспомнил Лёшу — мальчика, которого замечали все. Он всегда притягивал ребят и умел успокаивать не хуже меня. Скрывал свою боль за показным весельем, неудержимым, заразительным смехом.

Когда-то мне было слишком грустно, и я по привычке убежал в лес. Тогда казалось, в душе осталось место только для той нескончаемой боли.

Лёша подошёл тихо и сел рядом. Его сила была в том, что он забирал чужую боль. Со мной это не работало, мне всё равно было больно. Тогда он рассказал, что я такой же, как он. Что он тоже не может избавиться от неё, но будет идти дальше, пока может забирать её у других.

Больше мы почти не общались. Но я всегда видел в нём бездну, из которой сам вырвался уже давно.

— Он поступил плохо, — я вышел из задумчивости, — меня учили, как проживать боль. Его не учили. Он всегда говорил, что врачи — такие же предатели, как и родители. Что им лишь бы влезть в твою голову и сломать тебя сильнее.

Я снова вспомнил его смеющееся лицо, эти наигранные отмашки. Взрослым это так нравилось: говорили, что он сияет как солнце. Никто не видел, что он уже гаснущее солнце!

— Я чуть сильнее из-за этого, — я выдохнул, — и потом, я могу сорваться, но знаешь сам: я буду бороться. Не знаю зачем, но буду. Я не хочу, чтобы папа победил, понимаешь? Если я перестану бороться — это будет его победа.

Никита обмяк, рука соскользнула с моего плеча, и он откинулся на траву. Меня сильно била дрожь, но я никак не понимал почему. Его слова будто на повторе крутились в голове, пока не пришла мысль:

«Он не боялся за тебя. Он сам боится не выдержать».

Меня пробило током. Так может быть? Жизнерадостный. Он бился с государством за право жить отдельно от мамы и победил. Разве такой человек стал бы через меня искать спасения? Или я придумываю?

Глава 4 — Свобода быть несвободным

Никита. Мой братик, который смог поддержать меня. Находил очень странные шутки, над которыми все смеялись. В первое наше знакомство он нагло подсёк мою ногу, отправив меня, как балерину, в полёт. Но что я знаю о его боли?

Мы лежали на траве, а я знал: мы не уйдём, пока я не увижу правды.

Его папа приезжал к нему на очень тёмном и с виду дорогом джипе. Рядом всегда были какие-то суровые мужчины в пиджаках. Многие братики из-за этого недолюбливали его и сторонились.

Мама попрекала его жизнью, которую на него потратила. А он не чувствовал к ней никакой любви. Его били её сожители. Он не выдержал, и он просто написал куда-то в государственные службы жалобу и добился, чтобы его забрали.

— В этом что-то не сходится, — я случайно сказал вслух, — ответишь теперь мне на пару вопросов?

— Ха, — он протёр глаза рукавом и приподнялся, — ну валяй.

— Что самое плохое с тобой случилось, пока ты жил с мамой? Только вот не сравнивай со мной, говори именно от себя. Что для тебя было самым ужасным?

— Я проснулся от того, что меня душат, — сухо сказал он, — просто какой-то мужик взял за шею и держал. Я тогда уже попрощался с мыслью выжить, но внезапно мама сильно его ударила, и он отпустил меня.

Я молчал и смотрел на него. Никита смотрел на звёзды и даже не думал поворачиваться ко мне.

— Он тогда завопил на неё: «Дура, что ли? Сама же просила от щенка избавиться».

Братик сжал губы, и его скулы напряжённо выпирали. Глаза закрыл так сильно, что даже лицо исказилось.

— Мне каждый день это снится, — он посмотрел на меня. — Как она его просит. Почему она так поступила, Тёма? — Никита разревелся и утянул меня к себе.

— Потому что она преступница и, может быть, больная, — я старался не материться и не расклеиться, — но тебя я теперь сдам, Никита. Я не смогу сам тебя вытащить.

После этой фразы меня и захлестнуло, да так сильно, что я просто вжался в него и плакал, словно это моя мама поступила настолько ужасно.

Я сжимал его изо всех сил, а сам думал о том, какие же ещё ужасы могут выдумать взрослые.

Ещё минуту назад я верил, что есть какое-то общее правило для взрослых: не обижать детей, защищать беззащитных. Но эта история пробила во мне дыру, и я уже не понимал, за что держаться.

Дядя Ваня научил меня одной хитрости: прислать ему любое сообщение и включить передачу геолокации. Это значило, что я в самой большой опасности. Он обещал, что не будет меня ругать за это и сразу же придёт.

Я достал телефон, отправил ему геолокацию и какой-то случайно набранный текст. Прижал голову к Никитиной и прошептал:

— Извини, братик.

— Ты уже сообщил? — усмехнулся он.

— Да, — я поднял телефон и показал ему, — уже сообщил.

— Как ты понял, а? — выдохнул он.

Как объяснить, что я ничего не понял, а просто почувствовал? Меня не покидало ощущение, что отвечать необязательно.

— Я никогда ему не говорил про это, — сказал Никита.

— Дяде Ване? — я удивился. — Мне казалось, ты ему веришь…

— Не верил, — он усмехнулся, — я смотрел на тебя и думал, что нужно попробовать, но каждый раз просто молчал с ним.

В его голосе что-то сдвинулось. Это было необычно — раньше моя голова не пыталась его сканировать.

— Чего ты боишься так сильно? — я вжался в него сильнее.

— Меня не запрут?

— Не знаю, — выдохнул я, — но вообще не должны. Ты же просто хотел узнать, как не остаться с этим одному, да?

— Я очень боюсь, что не смогу удержаться, — он заплакал, — что буду как Лёша. Я хожу и везде вижу опасность. Меня это так сильно пугает!

— Нет такого выхода, — я приподнялся и посмотрел ему в глаза, — это обман, понимаешь?

— В смысле?

— В прямом. Ты думаешь, что там не будет боли, — я прикусил губу, — но что, если там непрекращающаяся боль? Здесь ты ещё можешь позвать. А там уже нельзя будет вернуть назад.

Я уселся у его ног, цепляясь за мысль, которая так складно собиралась у меня внутри.

— Где здесь? — он приподнялся, сравнявшись со мной. — Где я свободен?

— В детском доме, на улице, везде. Пока есть те, кому ты нужен, ты ещё можешь выбирать.

— Странная свобода, — усмехнулся он.

— Может, обычная свобода — это когда ты никому не нужен, — я развёл руками, — а настоящая… настоящая, наверное, когда ты специально несвободен. Когда есть кто-то, кто не даст тебе пропасть. Сколько раз ты мне помогал не уйти в себя? Сколько раз вытаскивал? Сколько раз просыпался от кошмара, а рядом был я?

— Поэтому кнопка — херня.

— Да, поэтому она не про уход, — я вспомнил слова дяди Вани, — а про право попросить стать несвободным. Про право выбрать помощь и не брать на себя вот это, что у тебя здесь, — я положил руку ему на грудь, — не бороться с этим одному.

— Это ты такой сильный, Тёма, — он заплакал, — а я последнее время, знаешь? Каждый раз боюсь, что не выдержу.

— Сильный… я эту кнопку жму как ненормальный, — я выдохнул и опустил голову.

— Чего?

— Того, Никит. Я не справляюсь один. Вот даже взять сегодня: попросил помощи мамы, чтобы она позвала воспитателя; испугался полицейских и уже начал уходить в себя, но посмотрел на тебя — и ты всё понял; испугался за тебя и позвал дядю Ваню.

Я откинулся на руки и уставился в звёздную бесконечность. Я подумал, какой я ничтожный по сравнению с ней. Но что эта бесконечность без меня?

— Я никогда не был один, — тихо сказал я, — с десяти лет я всегда был с кем-то, кто оберегал и помогал. Сначала дядя Ваня, потом воспитатели, Денис, ты и все братики. Особенно Васька, так что ты ошибался: это не я сильный, а мы вместе сильные.

— Я идиот, — он усмехнулся, — я всегда думал, что стоит мне сказать кому-то — и всё, я проиграл, струсил. Даже сейчас мне было стыдно, что ты понял.

Наверху холма за нами послышался звук тормозов. Никита быстро набрал воздуха и, задержав дыхание, посмотрел на меня. Мне было жаль его, но внутри я знал одно: сейчас мой поступок должен помочь ему начать справляться с этой болью. Тем более он знал: я поступил бы так же.

— Если меня закроют, я буду представлять, как щекочу тебя до потери сознания.

— Мне сейчас вообще страшно, — нервно хихикнул я, — как я ему это объясню?

За братиком выросла большая тень. Следом ещё одна. Дядя Ваня и воспитатель. Они оба приехали ко мне. Ко мне. Мне так сильно захотелось плакать, что я не удержался. Тёплые капли стекали по лицу, а я был счастлив.

— Здарова, бойцы, — Волк спустился первым, — кто вас обидел?

— Жизнь, дядя Миша, — сказал Никита и приник к воспитателю.

— Ага, — он почему-то стал серьёзным, — Тёма, придётся объяснить!

Дядя Ваня справился со склоном и сел прямо на траву рядом со мной.

— Погода великолепная, — он приобнял меня, — какое небо, да?

Он всегда умел сделать так, что становилось не страшно и можно было просто быть. Кажется, я даже громко выдохнул.

Никита дрожал, и это было заметно: даже воспитатель удивлённо переглянулся с дядей Ваней. Доктор потирал мне спину, пока наконец не отклонился в сторону и не спросил:

— Помощь Никите нужна, да?

Я кивнул и прижался к нему от облегчения.

— Да ладно? — воспитатель вскинул брови и посмотрел на братика через плечо.

— Рассказывай, — подтолкнул меня дядя Ваня, — никто наказывать не будет.

— Ему очень больно, — начал я, — он страшные вещи думает, ну… как Лёша.

Волк резко сжался и притянул Никиту сильнее, а братик не удержался и взвыл сквозь слёзы, уже не пытаясь сдерживаться.

— А причину знаешь? — спросил доктор.

— Его мама, — у меня не хватало воздуха, — она… она просила дядьку сделать с ним страшное.

Никита закричал в грудь воспитателя, который уже сам сидел с мокрым лицом и сжатыми скулами.

— Ему снится очень часто, — я продолжал, — раз пять в неделю, как мама просит кого-то об этом.

— И ты молчал? — тихо спросил дядя Ваня.

— Я не знал, — я опустил голову, — он кричал, я подходил и обнимал, но никогда не знал, что ему снится, понимаете? — я заплакал. — Я бы сказал, дядя Ваня! Честно! Но я не знал!

— Ну-ну. — Он прижал меня к себе. — Всё, не плачь.

Мы сидели как в каком-то кружке и соревновались, кто дольше проплачет. Я чувствовал, как внутри становится легче. В последнее время я старался ловить такие моменты. Мне хотелось понять, как возвращать себя к спокойствию.

Взрослые молчали, Никита уже тихо подрагивал у Волка под боком, а дядя Ваня настойчиво продолжал гладить мне спину. Братик боялся, что его запрут, и его страх перешёл ко мне и требовал, чтобы я его закрыл.

— Вы его не закроете? Он этого боится, — я посмотрел на дядю Ваню.

— Нет. — Он переглянулся с воспитателем. — Закрывают тогда, когда человек не позволяет себе помочь или когда ему прямо сейчас нужна особая защита.

— Никита знал, что я позвал вас, — выдохнул я, — значит, позволяет, да?

— Ну он же здесь, — дядя Ваня улыбнулся мне, — значит, он сильный и готов принять помощь.

Я так обрадовался этим словам, что чуть не подпрыгнул. Совсем забыв, каково сейчас Никите, я начал дёргать его за ногу, пока он не посмотрел на меня.

— Ты сильный! — я улыбался.

Никита тяжело выдохнул и, будто старый мотор, сперва выдал смешок, потом ещё один — и разразился смехом.

Дядя Ваня переглянулся с воспитателем, и они безмолвно договорились убрать меня от Никиты. Воспитатель встал и, потянув меня за руку, повёл к машине. Старая зелёная «Шкода» стояла с открытой дверью и тихо тарахтела.

— Вы не злитесь?

— Совсем дурак? — он потрепал меня по волосам и сел напротив на корточки. — Я тобой горжусь. Ты позвал нас и не побоялся — ты помог Никите, понимаешь?

— Но не помог Лёше, — я опустил голову.

— Вот здесь я буду ругать, — он повысил голос, сделав его суровее, — Лёша, Никита и кто бы то ни было — они не твоя ответственность, понял? Если ты смог помочь, позвав на помощь, — молодец. Не смог — это не твоя вина и не твоя обязанность.

— Но я чувствовал, что Лёше плохо, — я говорил, глядя на асфальт, — видел, как вы гордитесь, какой он радостный, но не знал, как сказать вам про него и не показаться психом.

— Знаешь, чья в этом вина? — он поднял мою голову за подбородок. — Моя, Ивана и других воспитателей. Это мы слишком поверили в его радость. И нам с этим жить, не тебе.

Он обнял меня и как-то неловко, слегка грубо, явно подражая дяде Ване, начал поглаживать по спине. От очередного тычка из меня вылетел воздух, и я засмеялся.

— Вы ужасно это, блин, делаете!

— Ой, какие мы нежные, — он отстранился и почесал затылок, — не умею я это, извиняй, боец.

— Хи-хи-хи, — мне стало смешно, — знаете, чё я представил?

Он прищурился и выдал:

— Пакость какую-нибудь!

— Не, я представил, что вы сказку на ночь читаете.

— Ну! — он махнул рукой. — Сказал же: пакость. Ты вообще какая сказка, боец? В четырнадцать лет ещё вот только сказок нам и не хватало!

Мы ехали как-то странно: воспитатель пытался сделать вид, что сесть вперёд — это как выиграть. Но я видел, как сзади Никита приник к дяде Ване и выглядел если не довольным, то точно спокойным.

Вообще это было странно: обычно он сторонился доктора и искал любой способ не пойти на сеанс. Отмахивался: мол, ему это не нужно, у него-то нет трагедий.

А меня занимал лишь один вопрос: я всегда читаю людей, вижу их насквозь и почти всегда знаю, что стоит за их поступками, какие причины, какая боль. Но я даже не задумывался, почему никогда не читал братика.

«Получается, я не вижу всего, просто убедил себя в обратном».

— Да… — внезапно вслух сказал я.

Я посмотрел на дядю Ваню: лицо в морщинках, глаза слегка прищурены.

— Я не чувствовал этого, — я кивнул на Никиту. — Почему?

— Он твой брат, близкий человек, — спокойно ответил доктор, — не было угрозы. Может, поэтому и не почувствовал. Кто знает?

Мы ехали медленно, а когда добрались, воспитатель взял меня и повёл в нашу группу. Никита остался с доктором и вернулся уже после отбоя.

— Не спишь? — он сел на ковёр у кровати. — Я тебя люблю, знаешь?

— Знаю, я тебя тоже люблю, — мне стало очень тепло внутри.

— Он, оказывается, хороший.

— Дядя Ваня?

— Ага, — Никита встал и, скинув одежду, забрался на кровать, — чего я его так боялся… Ты тоже вначале боялся?

— Две недели, — меня передёрнуло от моей же тупости: я вспомнил, как глупо себя вёл. — Он не отходил от меня две недели. А я молчал, боялся каждого его шороха. А потом он меня обманул.

— Чего?

— Он попробовал меня вытянуть на разговор. Придумал какую-то ложь, а я сразу почувствовал и испугался.

— Да блин…

— Ну, я сказал, что он врёт, — я лёг на спину и смотрел в потолок, — что больше нам не нужно пытаться говорить. Я ему не верю.

— Да ну нафиг, и как он тебя разболтал?

Я повернулся к нему, но видел лишь блики в открытых глазах.

— Он сознался, что правда соврал. А потом объяснил, почему, и сказал: «Теперь я вижу, как нужно с тобой говорить, обещаю уважать твои правила». И подарил мандарин, — я засмеялся, — а я их не пробовал до этого. Ну, точнее, пробовал один раз. Мне тогда учительница подарила, знаешь, такую мини-шоколадку и один мандаринчик.

— Можешь рассказать? — тихо спросил он. — Или это больно?

— Могу, — мне было больно, но я знал, что это уже в прошлом, — я сделал уроки, очень красиво вывел всё в тетради, убрал в рюкзак и из него достал это. Ну, помню, что положил в рот — и это был взрыв!

— Хы!

— Да, такой бархат во рту, и немного щипало от мандарина, — перед глазами всплыло полное воспоминание, — подошёл папа, увидел и ударил меня. Он решил, что я не делал уроки, а просто сижу и кушаю.

— Тёма, ну это… — он зашуршал на кровати, заёрзал, — ты точно не выдумываешь? За что тебя было бить-то?

— Не выдумываю. Ему не нравилось, что меня кто-то покормил. Не знаю, Никит, он просто болел, наверное. Я правда не знаю.

Мы ещё долго болтали о каких-то мелочах, о людях вокруг, о воспитателях. Я несколько раз слышал собственный храп и просыпался, боясь заснуть первым. И как только я побеждал сон, на лице вырастала улыбка от того какая это глупость.

— Почти полночь, — Никита зевнул, — давай уже спать.

Не помню, ответил ли я на самом деле или мне уже приснилось. Вскоре я отпустил этот день со всем, что в нём было. А в голове играла музыка из машины Волка — та самая, про новый поворот и неизвестность впереди.

На часах было без десяти шесть утра, когда я проснулся и с удивлением заметил Волка, который стоял в дверях и прикладывал палец к губам. Он поманил меня рукой.

Я взял одежду и вышел из комнаты, а воспитатель очень аккуратно закрыл за нами дверь и подтолкнул меня в сторону кухни. На кухне пахло какао, а из окна лился серебряный свет.

Усевшись на свой стул, я держал одежду и зевал, и смотрел, как воспитатель наливает мне сладкий напиток.

— Держи, Тём, — он поставил кружку и сел рядом, — мне нужно с тобой по-честному поговорить. Об очень важном.

Я подержал нос над кружкой и посмотрел на воспитателя.

— Это взятка?

— Не шути, — он явно нервничал, — мы вчера очень поздно закончили с Никитой. Ему нужно, чтобы ты был рядом.

— В смысле? — возмутился я. — Он не любит ходить в лес, а я не люблю ходить туда с кем-то… Чем я должен ему помочь?

— Ничего ты не должен, — он заёрзал на стуле, — слушай, я не умею сглаживать углы, можно прямо скажу?

Я кивнул ему и сильно зевнул. Получилось так странно, что даже Волк усмехнулся.

— У нас есть два варианта, — он выпрямился, — либо запретить ему выходить, либо отпускать с кем-то.

— Вы дураки? — уже я усмехнулся. — Запирать Никиту? Он убежит, и всё. Никогда не поверю, что вы так сделаете!

— И как за ним следить?

— Да легко, пусть сам вам всё рассказывает, — я пожал плечами, — хотите, я его уговорю?

— Сможешь? — он прищурился.

— Смогу, это легко.

— Хорошо, тогда жду вас обоих. — Он потрепал мне волосы и встал. — Я сам не хочу его запирать, Тём. Просто есть правила, нам нужен нормальный компромисс.

Он вышел, а я сидел с кружкой какао и не понимал, в чём смысл ограничивать свободу таких, как Никита. Это всё равно что держать воздух в клетке.

Закончив с какао, я стоял под горячей водой в душе и ждал, пока пар не закроет всё вокруг. Для меня это было игрой: стоишь в густом пару, как в тумане, и только ноги чувствуют опору.

Вскоре мне это надоело, и, выбравшись из душа, я пошёл в нашу с Никитой комнату.

— Вставай, — я толкал братика, — слышишь?

— Чё ты не спишь? — потягивался Никита, щурясь от света из окна.

— Тебя хотят запереть по правилам, — я потряс его за плечо, — у меня есть план, вставай.

Как я и думал, он тут же вытаращил глаза и поднялся с кровати.

— В смысле запереть?

— По правилам так нужно, — я развёл руками, — но мы с тобой предложим им офигенную альтернативу. Я уже придумал, как!

Он зачем-то посмотрел в окно, подошёл к двери и проверил, что там никого нет.

— И как?

— Телефон свой давай, — я протянул ладонь.

Я включил на нём родительский режим и добавил электронный адрес нашего воспитателя как родителя. Телефон заблокировался моментально, и Никита выхватил его у меня из рук, округлив глаза.

— Чё ты сделал, блин?

— Всё как надо, — я посмеялся, — сейчас пойдём к Волку. Скажем, что он всегда будет видеть, где ты. А ещё ты будешь его предупреждать, если куда-то соберёшься.

— Думаешь, сработает? — он опустил голову.

— Точно сработает! — я подпрыгнул на месте, изображая уверенность.

Я дождался, пока он оденется и заправит свою кровать. Мы уже стояли у двери воспитателя, когда он меня остановил.

— Слушай, ты точно уверен, что им этого достаточно будет? — он показал мне телефон.

— Если ты согласен говорить, куда уходишь, и не против родительского контроля, то я уверен. Хочешь, я сам договорюсь?

— Да, — он закивал, — сможешь?

— Ага!

Я открыл дверь, и мы зашли в комнату воспитателя. Я сразу влетел внутрь и растянулся на диване. Волк сидел за столом и читал какую-то потрёпанную бежевую книгу.

— Это что ещё? — он поднял голову на нас.

— Мы знаем, что по правилам вы должны его запереть, да? — я незаметно подмигнул воспитателю.

— Да, — он выдохнул, — это именно правила.

— Мы придумали, как сделать так, чтобы не нужно было запирать!

— Нет, — он неожиданно замотал головой, — правила есть правила.

— Да послушайте! — я резко сел. — Никита включил на телефоне родительский контроль, а ещё он готов предупреждать, куда уходит.

— Включил, говоришь? — он достал свой телефон и поднял брови. — Хм, хитрые вы ребята. Даже и не знаю. — Он нажал на экран, и телефон Никиты пиликнул и разблокировался. — И что, прямо-таки будешь предупреждать?

— Буду, честно-честно буду! — затараторил Никита.

Воспитатель вздохнул и, отложив телефон, сказал:

— Ну, раз вы уже всё придумали и согласны предупреждать…

Никита не дал ему договорить, подбежал и обнял воспитателя. Тот смотрел на меня и улыбался.

Братик сел рядом со мной на диван, и мы ждали, пока воспитатель что-то нам скажет. Хотя, признаться, я не знал, что ещё мы должны были услышать.

— Таблетки пить утром, — он достал разноцветную таблетницу, — приходишь ко мне и пьёшь утреннюю таблетку. Пропустишь утреннюю или вечернюю хоть раз — договору конец. Это понятно?

— Да, сэр! — вскрикнул Никита.

Я так испугался, что подскочил, почти усевшись на спинку дивана. И через секунду уже смеялся над собой и над тем, как они на меня уставились.

— Чё ты так орёшь? — я толкнул братика ногой. — Испугал, гад!

— Тём, — воспитатель повернулся ко мне, — знаю, ты будешь ворчать, но никто не присмотрит за вами так, как вы сами друг за другом. Это понятно?

— Мне норм! — тут же выпалил Никита с улыбкой.

Я зажался от неловкости и обиды. Ведь утром я ему сказал, что не хочу следить и мне нужно часто гулять одному.

— Я уже говорил, — прости, Никит, я не хочу всегда с тобой гулять. Мне нужно иногда одному.

— Нет, я же не предлагаю только вдвоём ходить, — он тяжело вздохнул, — я сказал, что вам нужно присматривать друг за другом. Просто будьте внимательнее друг к другу. — Он уставился на меня. — А ты — просто не отмахивайся, когда чувствуешь что-то странное. Ты не просто так сумел понять, что брату нужна помощь, ты всё чувствуешь как-то там по-своему. Вот и присматривайся почаще, хорошо?

— Хорошо.

Я присматривался, но сейчас — к воспитателю. Он очень волновался, хоть снаружи и был как скала.

«И как понимать этих взрослых? Одни выглядят сильными, но боятся до жути, другие дохляки, а могут горы свернуть».

«Поэтому ты их и читаешь без конца».

Я кивнул на эту мысль, но Волк лишь сказал: «Молодец» — и велел нам уходить.

На кухне всё ещё стояла грязная кружка из-под какао. Быстро вымыв её, я взял булочку и пошёл гулять.

Глава 5 — Стена желаний

Мне много раз говорили, что я идиот: зачем ходить в лес и смотреть на детей с родителями? Говорили, что это мучительно. Но я не чувствовал боли — мне просто нужно было понять, чем мы отличаемся.

После той ночи этот вопрос стал особенно острым. Братик спал, не просыпаясь с криком от кошмара, а я лежал и думал о его маме. О своей. Почему одних защищают, а других будто просят исчезнуть?

Недавно я видел, как дрались подростки — жестоко, до крови. Тогда я заметил: одному из них было больно бить. Второй боялся драться, но повторял за вожаком. А третий просто плевал и смеялся.

Все они — домашние ребята. Наверняка каждого из них очень любят родители, волнуются и стараются воспитать. Их никто не назовёт тяжёлыми: они же не детдомовцы.

С этими мыслями я перешёл дорогу к лесопарку.

«Ты забыл, что они били тебя, или это такая игра?»

— Да не хочу я, — я замотал головой. — Ну били меня, и какая разница? Просто меня считают тяжёлым, а их нет. Поэтому меня бил папа, а их любят.

«Идиотское мнение».

И я подумал, что мнение вовсе не идиотское, ведь всё складывается: «трудных» бьют, мамы просят сделать с ними страшное или бросают их, а папы просто избивают. Другие же бьют «трудных» и смеются, но их любят — у них есть мамы и папы.

Рядом пробегали люди, впереди — овчарка. Я заметил её, только когда они уже пробежали дальше, но всё равно испугался и остановился. На синих майках взрослых было написано «МЧС».

«Круто, опять ты вляпался в историю на пустом месте!»

Я знаю этот лес лучше всех: каждую тропинку, каждый лаз и каждую пещеру. Наверняка лучше, чем эти взрослые. Меня било дрожью. Стало так обидно, что я вот такой — трус.

«А вдруг там ребёнок пропал?»

«Или туристы».

Я сорвался с места и побежал за взрослыми. Догнать их не получилось, но они были в поле зрения.

Мы добежали до местного озера, где иногда очень красиво летали стрижи. По берегу стояли ивы с опущенными ветками и салатовыми листочками. Собака прыгнула в озеро, а взрослые остановились и кому-то звонили через странные телефоны с огромными антеннами.

— Ты мог бы хотя бы не убегать? — рядом задыхался Никита.

— Ты чё, следил?!

— Я не буду тебе мешать, — он стоял согнувшись и тяжело дышал, — просто не убегай. Можно же мне недалеко от тебя быть?

— Да пофиг, смотри, — я показал на МЧС.

— Чё они?

— Может, ищут кого?

— И? — он выпрямился. — Ты хочешь пойти в МЧС поработать?

— Чё? — я на секунду завис от этого вопроса. — Дурной, что ли? Просто помочь!

Он пошёл ко взрослым и о чём-то с ними говорил. Я думал, они его просто пошлют, но нет: он что-то рассказывал и постоянно показывал на меня.

Братик махнул мне, подзывая, и я пошёл. Мне стало ужасно неловко: зачем я вообще побежал за ними? Почему сам не подошёл? Особенно когда Никита уже пошёл!

— Здравствуйте, — я слегка поклонился.

— Твой брат сказал, что ты лес лучше всех на свете знаешь, — сказал дядька со странно выбритыми висками.

— Знаю, — я кивнул, — я тут всё знаю!

— Хорошо. Мы ищем молодого мужчину, который ушёл от этого озера минут на десять хода. Он упал и очень сильно повредил себе ногу, — взрослый вздохнул, — но мы, если честно, даже не знаем, в какую сторону он ушёл отсюда.

— Ну… — я замялся, — упасть-то везде можно, а он что-нибудь ещё сказал?

— Да, говорит, упал в расщелину, соскользнул по мху и сломал ногу.

— Вам вот туда, — я махнул рукой, — могу провести, если хотите!

— Веди! — мужчина развернулся и громко крикнул: — Оскар, за мной!

Я опять застыл, не в силах даже шевельнуться. Никита увидел это и сразу повернулся ко взрослым.

— Он очень боится собак, можно мы вперёд пойдём, а собака за нами?

Собака прибежала и села рядом со мной. Она положила левую лапу мне на ногу и сделала очень красивую мордашку. Я не знаю, почему и когда вдруг начал их бояться, но сейчас страх ушёл. Я протянул руку и прикоснулся к мокрому чёрному носику, а Оскар сразу лизнул меня и завилял хвостом. Я засмеялся — не смог удержаться.

— Проблема решена, — засмеялся дядька, — давайте ведите!

Мы вышли на заросшую тропинку — глинистую, пахнущую минералами и хвоей. Мы с Никитой шли далеко впереди, а взрослые не торопились.

— А чего вы так медленно идёте? — крикнул я.

— Мы не знаем это место, — сказал дядька, — нужно быть аккуратными!

— Я знаю это место, — я махнул в сторону, куда нам было нужно, — здесь ещё минут пять можно смело бежать, а вот когда свернём, там лучше аккуратнее идти, скользко.

МЧСники переглянулись, и старший из них, усмехнувшись, побежал к нам. Мы с Никитой тоже ускорились.

Самое классное в этой части леса — кедры и смола. Если сойти с тропинки, земля становится невероятно пушистой и пружинистой от иголок. Но именно из-за этого там легко не заметить камни и мох — и поскользнуться.

Когда мы дошли до места, где нужно сворачивать, я остановился и пошёл очень медленно, проверяя ногой, куда наступаю. Вскоре мы услышали чьи-то стоны, Оскар сразу рванул вперёд и уселся на склоне холма.

— Чего это он? — спросил Никита.

— Показывает, где человек, — сказал взрослый, — служебный пёс.

Другой дядька ускорился, я крикнул, что там опасно так быстро идти, но он сразу упал. Теперь стонали двое, а Никита смеялся, словно объелся какой-то смехотворины.

— Ты, — я ткнул братика, — стыдно!

И сам еле сдерживался, но не из-за падения, а просто потому, что у Никиты заразительный смех.

— Я в полном порядке! — раздался голос из высокой травы.

— Твою ж дивизию, Федь! — засмеялся другой МЧСник.

— Я проводника проверял, — он встал и отряхнулся, — проверку прошёл, молодец!

Никита опять засмеялся.

Я остановился перед холмом и сел на землю. Братик повторил за мной и достал откуда-то ириски.

— Обожаю, — сказал я и закинул три штуки в рот.

— Хы! Хотя ладно, если что, МЧС ножик дадут, — Никита повалился смеяться.

А мне было обидно: стоило один раз взять много ириса, так, что зубы схватило, — теперь подкалывает бесконечно.

— А чего сели-то? — спросил дядя Федя.

— Нам разве можно на кровь смотреть? — спросил я. — Дядька ваш прямо за холмом, только спускайтесь осторожно, он наверняка там и поскользнулся.

Фёдор снял с пояса толстую верёвку и дал её напарнику. Пока взрослые забирались, я засунул ещё несколько конфет в рот и растапливал их, наслаждаясь сладким вкусом. А братик почему-то, наоборот, казался напряжённым и всё смотрел на них.

— Тебе правда интересно? — спросил я.

— Не, просто я никогда не видел раненых, — смутился он, — и как его понесут?

Взрослые сказали нам уходить: мы уже ничем не поможем. Никита немного расстроился, но всё же пошёл за мной. Выбравшись из зарослей мха и травы, мы рванули по тропинке, но не в обратную сторону, а к заброшке.

Никита про заброшку не знал, поэтому мне показалось крутой идеей показать ему такое таинственное место. Или просто мне так хотелось — одному туда залезать было страшно.

— Скажи что-нибудь, — сказал Никита.

— Чё? — я обернулся. — Слух проверяешь или сеть не ловит?

— Не, я просто думал, ты молчишь из-за ирисок, — он засмеялся.

— Мне обидно, — я толкнул его в плечо, — хватит вспоминать, пожалуйста!

Дальше оставалось пройти через полянку к опушке и свернуть вглубь леса. Но нам помешал сильный запах земляники, на которую мы с Никитой накинулись, как мухи на мёд.

Её оказалось очень много, и, если Никита кушал по одной, а я набирал в майку горсть и съедал сразу кучку.

— Ты бы видел, — давился братик, — блин, ты посмотри!

Вся моя майка была испачкана. Я поднёс её к носу, и мне понравилось, так что мне было пофиг.

Наевшись ягод до тошноты, я повёл нас к заброшке, тем более небо затянули тучи, и Никита ныл, что мы промокнем.

Здание встретило нас ржавыми подтёками у окон на некогда белом фасаде. По разводам на стёклах можно было гадать, сколько лет оно тут стоит пустое. Впритык к нему выросла высокая берёзка и полностью закрыла целый ряд окон своей листвой.

Мы уже минуты три шли под дождём, так что мокнуть дальше совсем не хотелось, и Никита рванул к тёмному проёму парадного входа. Он был под красивым балконом с ограждениями, которые так и остались идеально белыми.

— Чё это вообще?

— Не знаю, боялся сюда один заходить, — проболтался я.

— И завёл меня? — он засмеялся. — Ты в курсе, что присматривать — это не значит затаскивать хрен знает куда?

— Хы, — я улыбнулся, — я тебя вообще не звал, кстати!

Я ещё какое-то время постоял под балконом, но вскоре услышал, как Никита плачет. Мне стало очень страшно, ведь он не кричал. Хотелось убежать так, что ноги сводило, но тело будто само решило идти к брату. Или я просто смог сказать себе: плевать!

— Ты чего… — я осёкся почти сразу.

На стенах висела, наверное, сотня разных детских рисунков. На некоторых — красные флаги с серпом. На других — зверушки. А там, где стоял братик, висел рисунок взрослого с маленьким мальчиком и подписью: «Воспитатель и Никита».

— Да ты гонишь, — протянул я.

Никита шумно выдохнул и, схватив меня в охапку, очень громко заплакал. И я подумал, что никогда бы не заплакал, будь там «Воспитатель и Артём».

«Наверное, есть какая-то другая причина».

Я всматривался в каждый рисунок и понял причину: левее висели другие рисунки. На каждом было чьё-то желание: «Пусть ангел меня вылечит», «Хочу, чтобы папа нашёлся», «Пусть братик найдётся». Дыхание спёрло, и стало совсем тяжело, особенно от мокрого плеча и стонов Никиты.

Брат отстранился от меня и достал откуда-то из-за лестницы чёрный рассыпчатый камень. Он подошёл к стене и дрожащей рукой написал: «Пусть найдётся взрослый». Потом вытер глаза рукавом и протянул мне камешек. Тот оказался очень лёгким, будто внутри был воздух.

Я не хотел и не собирался ничего писать, но теперь видел, что братик ждёт от меня именно этого.

«Чего ты хочешь, Артём?»

«Что такое мечта?»

Я медленно подошёл к стене и осмотрел, наверное, каждую надпись. Интересно, сколько из них сбылось?

«А хоть бы и одна сбылась — может сбыться и твоя!»

Слёзы накатили, и я вообще не понимал, что мне делать и тем более писать. Просто приставил камешек к стене.

Руки словно сговорились с сердцем и написали:

«Пусть я забуду всё до десяти лет».

Я смотрел на эту надпись с ужасом и грохотом в голове. Перечитывал её раз за разом и не верил, что хочу именно этого. Или нет, я верил, но не верил, что взаправду написал.

— Это несправедливо, — Никита стоял чуть впереди меня, — почему нас так много? Сколько лет этим надписям?

— Сорок шесть, — прозвучал спокойный, мягкий женский голос.

Мы резко обернулись и увидели старушку лет шестидесяти пяти. На голове — чёрный платочек с ягодками и самоваром. По плечам тоненького бежевого плаща расплывались тёмные пятна.

— Там и моё есть, — она прошла ближе к стене, — ах, вот да…

Её рука легла на самый, наверное, детальный рисунок. На нём ангелы держали какую-то сетку, а девочка, поджав колени, словно парила над ней. И желание: «Хочу научиться доверять».

— А сколько вам было, когда вы это нарисовали? — удивлённо спросил Никита.

— Шестнадцать уже было, — она усмехнулась, — подумать только.

Она качала головой, а я не понимал, как это возможно: в глухой части леса внезапно появилась старушка, да ещё и нарисовала этот рисунок в шестнадцать лет. Именно сегодня, именно сейчас, когда мы написали свои желания, на которые она теперь смотрела.

— Мы здесь выросли, — она вздохнула, — а это вы написали?

— Мы, — выпрямившись, сказал брат.

— Забыть… страшное желание, — она сняла платок и показала свои серебристые волосы, — очень страшное. Я бы не хотела забывать.

— Вы не я, — выпалил я, — вы не знаете.

— Да, ничего не знаю, — она протянула вторую руку, на которой был только один палец, — поверь, я рада, что помню, несмотря на это.

— Лучше бы вообще ничего не помнить, — сказал я.

— Тёма! — крикнул Никита.

— Ах, Тёма, — бабушка покачала головой, — я не хотела тебя обидеть, ты прости. Но я жила здесь с сотней других детей, которых никто бы никуда не забрал. Хочешь, я тебе объясню, почему твоё желание очень страшное?

— Мне не нужно ничего объяснять, — крикнул и рванул к выходу, — я знаю, чего пожелал.

Меня встретила стена дождя. Я ходил то вперёд, то назад и всё-таки вышел прямо под воду, запрокинув голову. Облака уходили, значит, скоро всё кончится.

«Что всё?»

«Ты обидел человека».

«Она такая же, как и ты».

— А-а-а! — я кричал куда-то в воздух.

Мне хотелось, чтобы всё внутри наконец замолчало. Я не понимал ни злости, ни желания, которое написал так искренне.

Когда кричишь, оказывается, уходит злость. Я перебирал в голове всё, что натворил. Меня испугало даже то, что она вообще появилась — словно призрак из другого мира.

«Она говорит: даже со всем этим ужасом я дожила до старости».

«Ты будешь жить до седых волос».

«До дрожи в руке, которой проведёшь по воспоминаниям».

— Я не хочу, — я замотал головой, — не хочу.

Я сел на мокрую землю, зелень прилипала к ладоням, пахло озоном и чем-то вроде скошенной травы.

— Я не хочу так мучиться, — я сглотнул, — не хочу так долго.

Шум ливня по балкону и земле глушил мои слова, но они всё равно возвращались эхом. Мучиться я правда не хочу. Ни сейчас, ни потом.

«Стоп…»

«Стой, Тёма!»

«Беги к ней, она знает!»

Я догнал смысл собственных мыслей: она знает лучше других. Поднялся и зашёл обратно. Братик приник к бабушке и плакал, а она гладила его по голове.

— Помылся? — спросила она.

— Не смешно, — буркнул я, — ответьте на один вопрос.

— Ещё чего? — она повела носом и отвернулась. — Научись хоть извиняться!

Я потоптался на одном месте, булькая водой в кроссовках, пока наконец не придумал, как правильно извиниться.

— Извините, но мне правда не нужно, чтобы вы объясняли мне моё желание. Оно очень личное, и я бы всё отдал, чтобы оно исполнилось. — Я сглотнул и поспешил добавить: — Но вы можете помочь с другим?

— Извинения приняты, — она повернулась ко мне, — спрашивай.

— Вам до сих пор так же невыносимо больно или становится легче?

— Становится, — сказала она.

Я не отрывал от неё взгляда и старался читать сразу всё: и звук голоса, и лицо, и как она держится.

— Со временем, Тёма, ты научишься другой боли, а эта… ну, она никуда не денется, но уже не будет так болеть.

Я сполз по стенке у входа. Эти страшные вопросы — о будущем, о прощении и силе духа — все разом перестали быть запретными. Захотелось понять, чего я боюсь на самом деле.

«Бороться всю жизнь».

— Наши воспоминания делают нас такими, какими нас любят, — сказала бабушка.

— Меня не любят, — выдохнул я, — меня нельзя любить. Я сильно болею вот здесь, — я ткнул себя в голову, — всё время возвращаюсь туда.

— Я тебя люблю, — прокричал Никита, — сильнее жизни люблю, и ты знаешь! Знаешь!

Он подбежал ко мне и ударил по щеке. Я ухватился за неё и заплакал. Бабушка как-то неправильно быстро оказалась рядом и оттолкнула Никиту.

— Я тоже возвращалась, — она подобрала подол юбки и села прямо напротив меня. — Ты спросил, становится ли легче, так вот: эти моменты могут уйти. У меня их лет сорок уже как нет. Просто нужно не бояться их переживать. — Рука коснулась моих волос. — Не сразу, Тёма. Но со временем память перестаёт тащить тебя обратно.

— Вы не врёте? — я поднял на неё голову и старался не моргать.

— Послушай, ты хочешь забыть боль, которую тебе причинили до десяти лет, да?

Я зажмурился по привычке, стараясь удержать слёзы. Но когда ты уже плачешь, это не работает. Они посыпались градом.

— Вот мой отец войну прошёл, — она вздохнула, — матери-то я не знала, а вот отец порой сходил с ума, всё немцы ему чудились. — Она вытянула руку и посмотрела на неё. — Я тогда с огорода собрала картошку в ведро и пошла в дом, папу попросить занести его.

Бабушка замерла с пустым взглядом.

— Он решил, что я картошку для немцев собрала. — Она вздохнула и посмотрела на меня. — И знаешь, я так часто в тот день возвращалась: и во снах, и на улице, и даже за обедом, когда пюре подавали.

Я даже не заметил, как притянул правую руку к себе и заныл ещё сильнее: мне казалось, что она ужасно болит.

— Нужно просто точно ответить себе на один вопрос, — она набрала полную грудь воздуха, — я виновата в том, что он так поступил?

— Нет, — я замотал головой, — нет!

— А я верила, что очень виновата. Ты же тоже сейчас веришь в это, да?

— Вот здесь, — я стукнул по груди, — но я знаю, что я не виноват, понимаете?

— Ещё как понимаю, — она покачала головой, — просто пока ты не победишь это ощущение, память снова и снова будет тянуть тебя туда. Знала бы я это сразу, ребятки, как было бы проще жить-то!

— Не понял, — я уставился на неё.

— Мой отец военный, много медалей. Он для меня и многих людей настоящий герой, хоть и без звезды. Но он очень сильно болел, а я не виновата в его болезни, понимаешь?

В голове стало жарко, будто кто-то всё вытряхнул на пол: всё не сходилось друг с другом, мысли плавали как отрывки. Хотелось просто плакать.

— Кто вы? — я хотел всё понять. — Почему сейчас? Почему вообще вы сюда пришли?

— Можешь звать Катей. Я сюда хожу, — она встала и повернулась к стене, — в надежде найти моих друзей. Разлучат тебя с этим солнышком, — она кивнула на Никиту, — ты тоже начнёшь искать встречи.

— Мы постоянно теряем друг друга, — я закрыл глаза и представил Дениса, — у нас нет права держаться друг за друга. Иначе мы плохо закончим.

— Дурость какая, — сказала бабушка, — ты с чего это к такому пришёл?

— Нас могут усыновить, — я говорил медленно, — разорвать нашу связь навсегда. Моего братика уже забрали.

— Это он про Дениса, — зло кинул Никита, — он тогда перестал кушать, писал очень страшные стихи. Я спустился попить ночью, а он плакал с тетрадкой. Всучил её мне и сказал, что ему нужна помощь.

— Ах, Тёма, — бабушка прижала ладони к лицу, — какой же ты сильный. — Она чеканила каждое слово. — Вот потому-то у тебя и будет всё хорошо.

— Чего? — спросили мы с Никитой одновременно.

— А ты не понимаешь? — она взяла руку Никиты и посмотрела ему в глаза.

— Нет, — он замотал головой.

— Настоящая сила не в том, чтобы самому справляться. А в том, чтобы сознаться, что тебе нужна помощь.

Никита рвано засмеялся, отступил на шаг.

— Я попросил его вчера.

— Значит, вы друг друга спасаете? — она кивнула. — Это и есть сила, мальчики.

— Как мне выжить, — я кивнул на братика, — если и его заберут? Как разрешить себе любить его так сильно, как хочется, и не бояться потерять?

— Ох, Тёма, твои вопросы… — она опустила голову и задумалась.

Никита тоже замер и старался не двигаться. Лишь капли, стекающие с балкона снаружи, падали с каким-то щёлкающим звуком.

— Знала бы я, — она вздохнула, — может, и не ходила бы сюда каждый месяц. Но вам же сейчас проще: телефоны, компьютеры и интернет. Разве вы можете полностью потерять друг друга?

Только сейчас я посмотрел на неё иначе. Эти складочки у краешков глаз. Морщинки, как маленькие холмики, проходили по лбу. Настолько светло-голубые глаза, будто выцвели. Ровные линии бровей переходили в морщинки над носом.

Я улыбнулся и почувствовал какую-то теплоту. Мне очень захотелось её обнять, но, всё же не рискнул.

— Вы очень хороший взрослый, тётя Катя! — сказал я.

— Вот это неожиданно, — она чуть отодвинулась, — для меня такими стали всего пара взрослых здесь. — Она обвела помещение взглядом. — Мне очень лестно, Тёмочка!

— Он любит людей, — сказал Никита, — его предают, а он каждый раз их нахваливает, рассказывает, какие они хорошие.

— А они и впрямь хорошие, — усмехнулась тётя Катя, — только не сразу и не все. Иногда просто нужно дать себе разрешение узнать человека поглубже, солнышко.

— Ну, раз уж я хороший взрослый, — она выпрямилась, — пойдёмте уже отсюда, нечего тут делать.

— А что это было? Детдом? — спросил Никита.

— Это был наш дом. Дом для сотни детей и трёх воспитателей, для надежд и горестных потерь. — Она надела платок на голову и пошла к выходу.

Никита подошёл и протянул мне руку. Я поднялся и обнял его так, что руки задрожали. Пусть меня усыновят или его. Неважно, мы всегда останемся братьями.

— Если нас усыновят, — я сглотнул, — тот, кто останется, выпускается — и едет ко второму, договор?

— Договор, — кивнул он, — спасибо, Тём… И прости, что ударил.

— Чё? — я отодвинулся и уставился на него.

— Ну, пощёчина, — замялся он, — ты просто страшное говоришь. Это неправильно, я испугался.

— А, — я хмыкнул и отошёл, — ты меня и вытянул этим, вообще-то.

Мы пошли к выходу — тёти Кати внутри уже не было видно.

Солнце заливало полянку. Она всё же стояла снаружи и ждала нас. Никита подбежал к ней и обнял.

— Хотите, — она погладила Никиту по спине, — могу к себе пригласить? У меня пирожки есть, могу покормить.

— Нам нельзя, это запрещено, — отрезал я, — это главное правило, простите.

— Тёма, блин! — недовольно крикнул Никита.

— Нет, — она покачала головой и отодвинула братика, — он молодец. Никогда не ходите к незнакомым людям.

— Спасибо, — я выдохнул и улыбнулся, — мы тогда пойдём домой.

Тётя Катя ещё какое-то время постояла, что-то говоря Никите. А я медленно пошёл назад, к дороге.

Глава 6 — Доказательство

Дома мы получили люлей от Волка: мне за то, что не поел, Никите за компанию. Промокшая булочка в кармане ничуть не помогла сгладить вину. Он взял меня за ухо и отвёл в душевую.

— Послушай, — он прикрыл дверь и присел на корточки, — ты же знаешь, что у тебя проблемы с ростом и весом, верно? Если ты не кушаешь и промокаешь насквозь, — он опустил голову, — можешь очень сильно заболеть.

— Понял, — я тоже опустил голову, — прости, дядя Миша, я постараюсь так не делать.

— Хорошо. — Он встал и, выходя, кинул: — Как закончишь, надень сухую одежду и иди на кухню.

Опять пар, кафельная стена и руки, упёртые в неё. В голове звучали слова воспитателя. В этот раз я согласился с ними без липкой жалости к своей слабости.

«Может, потому что я просто маленький. Вырасту — и эти проблемы закончатся».

— Угу, — сказал я.

Горячая вода быстро меня согрела. Ощущение, будто только проснулся и хочется потянуться. Оно у меня всегда означало, что можно заканчивать.

Одежда была новой, на ней висели магазинные бирки, и она очень приятно пахла. Тёмно-синее поло и оранжевые штаны. А ещё лёгкая кофта, чуть светлее поло. На бирке было написано: «кардиган».

«Вот как это называется».

Я усмехнулся и, нацепив всё на себя, посмотрел в зеркало. На меня смотрел мальчик с чёрными мокрыми волосами и зелёными глазами — будто не в случайных вещах, а в цельном образе. Вообще странно, я никогда не любил одеваться вот так: ярко и заметно. Мне нравилось тёмно-зелёное: худи и длинные штаны.

Подмигнув себе в зеркале, я вышел в коридор. Первое, что бросилось в глаза, — директор детского дома. Она стояла с каким-то взрослым и нашим воспитателем на кухне.

— Вот наш герой, — весело сказал Волк, — иди сюда.

Я подошёл, ничего не понимая. В голове у меня был хаос: что я мог натворить такого, что даже директор пришла?

— Тёма, — начал незнакомый мужчина, — ты сегодня помог спасти человека, провёл спасателей через сложную местность.

— Ничего такого, — я начал пятиться, не понимая, зачем столько внимания.

— Понимаю, но поступок очень важный. — Он достал какую-то грамоту. — По правилам, за такие поступки положена благодарность, поэтому вот. — Он протянул её директору. — И вам спасибо, что воспитали такого мужчину.

«Такого мужчину».

«Мужчину».

«Я?»

Мне захотелось засмеяться — это же абсурд. Я вообще ничего не сделал, просто показал дорогу к месту, которое мне описали. Я посмотрел на Волка: тот застыл, удерживая ладонь на сердце, и всматривался в меня с гордостью.

— Простите, — я сглотнул, — мне кажется, что это нечестно. Я просто показал дорогу, понимаете?

— Дорогу к человеку с тяжёлой травмой, — по-военному громко сказал дядька, — можешь на полном основании считать, что ты спас ему жизнь.

Как объяснить неловкость от того, что трое взрослых стоят и обсуждают, какой хороший поступок ты совершил? Мне до дрожи хотелось провалиться сквозь землю или убежать. Никита держал мою руку — пожалуй, это единственная причина, почему я не убежал.

Я всматривался в МЧСника, который передал бумажку директору. Его черты лица казались мне очень жёсткими, резкими. Такими я себе представлял всех военных: смелыми, сильными и уверенными. Его выправка, громкий голос, непоколебимость.

При этом седая щетина и небольшие морщинки на лице говорили о большом опыте и мудрости. Мне это в нём нравилось.

«Хороший папа был бы».

Я вдохнул и замер.

«Многому бы смог научить, а я бы смог им гордиться».

Я затряс головой и натянул улыбку.

Когда Волк пошёл провожать МЧСника, тот отдал мне честь. Мужчина стукнул каблуками и вытянулся. Сперва я моргнул от испуга, но сразу неловко поднял руку и отдал честь в ответ.

«Это, наверное, единственный раз».

«Меня никто не возьмёт ни в МЧС, ни в армию».

Я вздохнул и проводил их взглядом.

— Это первый раз, — сказала директриса, — когда нас благодарят за поступок воспитанника.

Женщина грустно посмотрела на меня. В её взгляде читались неуверенность и хрупкая гордость.

— Повешу на стенку у себя, ты разрешаешь?

— Ага, — сказал я, — простите меня.

— Тёмочка. — Она положила бумажку на стол и опустилась на колени передо мной. — Ты о чём это сейчас?

Её мягкая ладонь легла мне на щёку. Глаза у неё намокли, брови опустились, и на лбу собрались морщинки.

— Что вот… — я сглотнул, — расстроил вас.

— Сынок, ты меня не расстроил, — она смахнула слезу и улыбнулась, — ты меня очень растрогал. Эти слёзы — они самые лучшие слёзы, понимаешь?

— Нет, — я удивлённо замотал головой.

— Ну вот подрастёшь — узнаешь, что можно гордиться до слёз!

Волк вернулся и застал директрису, которая прижимала меня к себе. Я смотрел на него умоляюще: вытащи меня отсюда.

— Так, Алексеевна, — он подошёл к плите, — давай иди, мне нужно накормить Артёма.

Она поцеловала меня в щёку и, держа за плечи, пару секунд смотрела мне в глаза. Когда директриса уходила, Никита попытался тоже уйти, но воспитатель его остановил.

— Будешь сидеть и смотреть, чтобы он всё съел.

— Да бли-и-ин, — протянул Никита и плюхнулся на свой стул.

Я смотрел на братика, и меня прямо как током ударило, и я не удержался.

— А почему Никиту не похвалили? — спросил я громко, чуть привстав с места.

— За что меня-то? — засмеялся Никита. — Что рядом с тобой ходил?

— Ну ты же им про меня рассказал!

— И чё? — он просто смеялся и действительно не понимал.

Мне было очень не по себе от этой несправедливости — хотя, может, она мне только казалась. А братик, успокоившись, встретился со мной взглядом и сказал:

— Меня там вообще не должно было быть, — он откинулся на спинку, — ты бежал за ними и, не будь меня, подошёл бы сам.

Будто кто-то нажал переключатель в голове, и теперь всё сложилось. Конечно, подошёл бы. Просто потребовалось бы время, чтобы собраться с духом и не показаться каким-то дурачком.

Воспитатель поставил большую тарелку с пловом и кусочками куриного мяса. Обычно только так я его и ем. Воспитатель это знает и всегда рвёт куски вилкой, чтобы я не капризничал.

— Всё. — Он погладил меня по голове. — Не затягивайте, пожалуйста.

Он вышел из кухни.

Я управился быстро: тошнило не сильно, так что хватило получаса. Никита радостно подпрыгнул, хлопая в ладоши, и убежал из кухни. Мне стало весело от его реакции, и я, весёлый, полез убираться.

Конечно, есть какие-то правила по дежурству и всё такое. Но иногда ты не можешь иначе: хочется помыть посуду, протереть полочки от пыли, собрать выпавшие конфеты обратно в упаковку.

Никогда не делал этого для похвалы — да меня и не хвалили за это. Просто так намного проще думать. Наводишь порядок вокруг — и внутри тоже укладывается

«Смог бы я сегодня помочь МЧС, если бы забыл первые десять лет?»

«Смог бы я позвать на помощь вчера?»

«Каким бы я был?»

— Страшное желание, — прошептал я, натирая столешницу.

«Я бы не стал таким?»

И только сейчас мне пришла мысль, что я был бы совершенно пустым, как белый лист. Да, со мной произошло такое, что я не пожелаю самому страшному врагу даже сотой части этого. Но именно это и сделало меня вот таким.

«Хорошим?»

Я усмехнулся и тут же разозлился на этот смешок. Может, я и не ангел: забываю предупреждать, промокаю и не кушаю. И всё равно я помог сегодня какому-то дядьке выжить.

«Почему я засмеялся?»

«Если я не верю, что я хороший, тогда как в это поверят другие?»

Я прикусил губу и задумался по-настоящему. Бабушка сказала, что нужно научиться признавать: моей вины нет. Тогда я смогу прожить красные коробочки. Если рассуждать так же дальше, то мне нужно поверить, что я правда хороший.

«И как?»

«Нужно найти такой способ, который невозможно опровергнуть».

И тут меня осенило: полчаса назад здесь меня хвалили взрослые. Даже бумажку с моим именем подарили. И на ней написано, что я помог спасти человека. Это хороший поступок. Значит, эта бумажка — доказательство, что я хороший.

— Хы, — я расправил тряпку на раковине, — а бумажки, что я плохой, есть?

«У дяди Вани точно есть».

«Я же сам говорил, что радовался, когда папа умер».

Я затряс головой: эта мысль никак не сходилась с тем, что я чувствовал. Доктор объяснил мне, что я радовался безопасности, а не самому факту, что он умер. Просто больше он меня не похитит и не повезёт за границу.

Мне никогда не везло с простыми книгами. На улицу идти не хотелось, поэтому я забрался в библиотеку к тёте Эмме. Она, как всегда, сидела с огромной книгой на коленях; вьющиеся русые волосы спадали ей на плечи, а очки висели на серебряной цепочке.

Я решил, что в этот раз выберу книгу сам, желательно приключения. Все они были с красивыми обложками, но на одной из них был нарисован мальчик. Мне показалось, что нужно брать именно её: раз на ней нарисован ровесник, то я точно получу интересную и понятную историю.

Я забрался с книгой в самый дальний угол, около окна, и посмотрел на обложку. Космос, мальчик и надпись: «Игра Эндера».

«Ого, игра! Будет круто!»

Полный радости и решимости быстро проглотить лёгкое приключенческое чтиво, я начал читать.

Для меня книги — порталы. Я всегда оказываюсь внутри, если они хорошо написаны. И редко выхожу, пока не прочту целиком. Но здесь я закрыл книгу на моменте драки Эндера и пытался прийти в себя.

«Его тоже все бьют».

«Он тоже изгой».

«Чем мы отличаемся и почему я взял именно её?»

Чем дальше я продвигался по сюжету, тем сильнее росла буря. Мне хотелось плакать, но остановиться я уже не мог. Я слышал, как заходят другие ребята, что-то спрашивают у тёти Эммы. Но они казались менее настоящими, чем то, через что проходил главный герой.

Постепенно свет за окном сменился жёлтыми вечерними фонарями, а библиотека опустела и полностью погрузилась в тишину. Лишь шелест страниц доносился то от меня, то от тёти Эммы.

Эндер был эмпатом. Он понял то, что я был вынужден узнать: лидерство — это не про команды, а про знание тех, кто рядом с тобой. Сила — не только в мышцах, но и в понимании другого, даже если этот другой против тебя. И у каждого решения есть последствия, за которые потом приходится отвечать.

Главный герой одержал победу. Триумф человечества ценой одиночества и вины, которую не унести.

Взрослые в этой книге — манипуляторы, отвратительные и опасные. Они использовали его просто как инструмент. Но ведь и Эндер здесь мог бы задавать вопросы. В этом мы точно отличаемся: я никогда не стану действовать по указке взрослых, если не понимаю, зачем мне это делать и какие будут последствия.

— Закончил? — тётя Эмма подошла тихо и встала у края ряда с полками.

— Закончил, — выдохнул я и посмотрел на неё.

— Знаешь, сопереживать героям — это не плохо, так что не стыдись слёз. — Она подошла ближе и взяла книгу. Закрыла её и, посмотрев на обложку, замерла, прикусив нижнюю губу.

— Он… — я старался собраться и не выглядеть раскисшим, — как я.

— Теперь понятно, — она выдохнула, — и ты, разумеется, её проглотил. — Она покачала головой. — Знаешь, а я бы тебе её не хотела давать. Странно, что ты сам выбрал её. Расскажешь, почему?

— Обложка, — я смахнул слёзы и усмехнулся, — хотел простое приключение.

— Ну, я даже не знаю, что тут сказать. — Она повернулась и пошла в отдел приключений. — Если хочешь, можем обсудить? Но давай завтра? Мне нужно сегодня сходить к врачу.

— Нет, — я встал и направился к выходу, — она для меня не сложная, не Сартр и не Кант.

— А, — она засмеялась, — действительно, кого спросила?

— До свидания! — бросил я и вышел из библиотеки.

В голову лезли аналогии. Эндер научился лидерству не сразу: он проворачивал хитрости, пытался примерить роль и, конечно, это не работало. Никита сказал, что я «всегда управляю тем, как другие люди ведут себя». Но я не столько управляю, сколько знаю, кто и в чём силён.

Наша группа была не на хорошем счету. Считай, худшая. Мы были даже плохими: старшие постоянно дрались, средние не хотели учиться, а младшие либо плакали, либо прятались кто где.

Я просто предложил им роли. Те, которые они могут осилить. Кирилл знал физику, Игорь — алгебру, Вадик — геометрию и так далее. Каждый подтягивал другого по своему предмету, и так у нас все стали хорошистами. Игорь с Васей вечно дрались — а теперь стали защитниками.

«Ты всех подговорил».

Ну, может, и подговорил. Что плохого в том, что вся группа стала просить их защищать от нападок хулиганов? Тем более что теперь уличные мальчишки не обижают детдомовцев: боятся Ваську и Игоря.

Васе все говорили, что он защитник, и он стал стараться. А от похвалы поверил в себя. Так он стал даже заботиться обо мне, когда отец Димы сломал мне ногу.

Игорь взялся защищать самого младшего — Лёву, и вся его драчливость теперь уходила туда, чтобы он не бесился в игровой и не злил старших.

Вот и получилось, что наша группа стала лучшей во всём: в дисциплине, учёбе и чистоте. За это мы получили право первого выбора одежды от спонсоров. Все в выигрыше.

Другой вопрос, что я не военный и ни с кем не воюю, поэтому мне не нужно, как Эндеру, командовать кем-то. Достаточно просто сказать правильные слова и правильно запустить цепочку событий.

«И хрен кто похвалит».

Я посмеялся и вошёл в свою комнату.

— Мне на этих лекарствах, — начал Никита, — ощущение, что вообще всё на свете пофиг.

— Угу, — я взял книгу со скандинавскими мифами и плюхнулся на кровать.

— Почему тебе такие не дали? — усмехнулся братик. — Ты же вечно обо всём паришься.

— Мне дали вообще-то, — отмахнулся я, — помнишь, когда попросил тебя позвать на помощь?

— Да ну? — он подскочил на кровати. — Так мы оба ещё и психи?

— Не знаю, — я начал злиться, — я не псих, просто депрессия была.

Никита укутался в лёгкое летнее одеяло и, опершись спиной о стену, замолчал.

— Я… — он сжался в комок, как обычно делал, когда хотел поделиться чем-то очень важным, — Тём, я не знал, что это депрессия.

— Теперь знаешь.

— Ну, в смысле, я… эти вот… мысли, — он говорил так, словно вытаскивал не слова, а камни, — это точно из-за депрессии?

— Про то, что с тобой что-то не так?

— Ага…

— Да, точно, — я отложил книгу и повернулся к нему, — слушай, все мысли типа «я урод», «я плохой», «со мной надо что-то сделать» и тому подобное — это не твой голос, понял?

— Почему я не испугался их? — он перешёл почти на шёпот.

— У меня было так, что сначала просто часто всплывала сама мысль, — я начал вспоминать, — потом ты привыкаешь к ней, и уже не кажется, что это что-то совсем чужое и страшное. Вот так, маленькими шагами, ты не замечаешь, как страшное становится обычным.

— Сейчас их нет, вообще…

— Ну и отлично, — сказал я, — ты просто, если появятся, говори себе: «это депрессия говорит, а не я так думаю». Это очень помогает, дядя Ваня меня научил. И сразу говори мне или взрослым, понял? Не геройствуй молча.

— Я хочу спросить у тебя, — начал он странно, — про Лёшу.

— Вы все издеваетесь? — я выдохнул и ударил по матрасу. — Задолбали, правда, я не хочу ничего говорить про этого идиота!

— Он тебя любил, — тихо сказал Никита.

И меня укололо. Конечно, он меня любил, он всех братиков любил. А мной он зачем-то восхищался, хотя мы одинаковые. Даже слишком.

— Что ты хотел знать? — я повернулся к нему. — Спрашивай всё про него сейчас и больше никогда не начинай снова, хорошо?

— У него тоже была депрессия?

— Не знаю, но мы другие. Когда тебе было плохо, я провёл твою боль через себя. Помнишь?

— Да, — он опустил голову, — но я не знаю, как ты это делаешь.

— Ну… я толком не знаю, — задумался я, — но суть в другом: я умею отпускать эту боль из себя. Она не остаётся со мной. Вообще. Поэтому я могу это делать, и дядя Ваня не станет меня ругать.

— Ты это к чему?

— К тому, что Лёша такой же. Но он не проводил боль, а копил её, — я сглотнул и стал придумывать, как объяснить попроще. — Представь, что есть ящик для мусора. Боль людей — это пакеты. Вот ты ходишь и выкидываешь свою боль туда. Если его не очищать, он заполнится, и в какой-то момент станет совсем невыносимо.

— Так было с Лёшей?

— Да…

— Ты такой же, — он смотрел на меня исподлобья.

— Я же сказал, — я закатил глаза, — я не такой, как он! Я умею очищаться от боли, понимаешь?

— Это легко? Быстро?

— Не легко и не быстро. Минут десять-пятнадцать, а потом ещё нужно понюхать дядю Мишу или дядю Ваню. Это вообще в идеале.

— Почему ты постоянно всех нюхаешь? — спросил он, даже не усмехнувшись.

— Я так сразу чувствую… ну, злой или хороший, ударит или нет. Безопасных всего двое. Ну, из взрослых.

— Волк и доктор, да?

— Ага.

Я посмеялся: мы почти год знакомы, а он только сейчас начал узнавать то, чем я живу вообще-то.

— И как… ну, — он замялся, — как пахнет безопасность?

— Да откуда, блин, я знаю, — я засмеялся, — просто становится очень легко, спокойно, и ощущение, будто ты в самой надёжной крепости на всём свете. Силы сразу уходят, и очень хочется спать. Вот, кстати, поэтому я и говорил, что лучше всего их понюхать. Потом просыпаешься, и боли нет, а ещё сразу хочется играть, хы!

— Дядя Ваня сказал, что у меня защита называется интеллектуальная, — похвастался он.

— Интеллектуализация, дурак, блин, — я засмеялся ещё сильнее, — это разные… эм, ну, понятия. — Я развёл руками.

— У тебя такая же?

— У меня их много, — смех сразу пропал, — диссоциация, деперсонализация, дереализация, интеллектуализация, отрицание и обесценивание.

— Чё за хрень! — он нервно посмеялся. — Как так много? Поделишься?

— Чокнутый? Это вообще-то ни разу не прикольно, блин…

— Почему не прикольно? — он не унимался. — Ты же сам сказал, что это всё защиты. Значит, у тебя их много. Почему не научить?

Меня трудно было удивить тем, что кто-то чего-то не знает из школы. Мы с этим каждый день боролись и тащили друг друга. Но сейчас я не знал, как на это реагировать. Братик выглядел серьёзным, и для меня было очевидно, что он действительно не понимает.

— Это не защита, — я опустил голову, — это механизм в голове, он сам включается, не мы его включаем. Помнишь, я застыл при Оскаре? Это была диссоциация: я просто будто выхожу из тела и нахожусь где-то рядом, словно со стороны. Из неё сложно выбраться, нужно собраться и начать перечислять предметы или дышать квадратом.

— Да ну нафиг?

— Да, — я вздохнул, — иногда тебе кажется, что мир не настоящий, будто нарисованный акварелью, размытой в воде. Это дереализация. Иногда тебе кажется, что ты не настоящий… это самое противное, у меня так случилось один раз.

— А эта наша интеллектная?

Тут я не выдержал и засмеялся в голос.

— Ты хоть выучи уже! Ин-тел-лек-ту-а-ли-за-ци-я!

— Да, она, — закивал он.

— Ну и чего ты про неё не знаешь?

— Ну, типа он сказал, что я чувства перевожу в мысли.

— Э-э, наверняка он по-другому сказал, — теперь я замялся, — просто ты всё время анализируешь: почему именно так? Кому это выгодно? Какие будут последствия, если сделать наоборот? И так далее…

— Ага, — он кивнул, — и чего в этом плохого?

— Не знаю, — я пожал плечами, — мы должны чувствовать, а не анализировать. Поэтому мы не можем в лужах плескаться.

— Чё, блин?

— Хы, ну вот так.

Я рассказал ему про лужу у памятника Петру Первому. Мы вместе смеялись над тем, как я с Лериком игрался в грязной воде, а потом стоял и говорил с мамой.

Иногда сон — это выбор. Никита замолчал и закрылся, накрывшись одеялом, а я знал точно: он борется с желанием уснуть и со страхом, что кошмар снова его разбудит. Мне не приходилось страдать от такого, поэтому я легко засыпал.

Свет погас, и это означало отбой. В голове пробежал весь день, и впервые я по-настоящему гордился тем, как его провёл. Даже то, что я обидел бабушку, теперь казалось не таким страшным — я искренне извинился.

«Эндер улетел с королевой в космос, к далёким планетам. Он не вернулся к человечеству. Ты бы тоже так сделал?»

Этот вопрос застал меня врасплох, но одновременно вызвал настоящий интерес. Его использовали, обвинили в уничтожении цивилизации, а он, такой же, как я, не смог пройти мимо — спас надежду для тех, кто ещё вчера был врагом.

Стало грустно, и уже засыпая, я успел себе ответить: нет, я бы вернулся и позволил наказать меня. Лучше суд среди своих, чем неизвестность в одиночестве.

Глава 7 — Польское имя

В каком-то лесу я вижу себя — маленького, играющего непонятно с чем. Мне так странно, и я подхожу ближе.

— Моей грозе не нужен фронт, — мой детский голос раздаётся эхом.

— Ей сильно давит горизонт, — я повторяю слова и не понимаю, почему знаю их.

— Моей душе не нужен ветер, — мне становится страшно.

— Её отец давно всю стёр.

Я проснулся. Мне не хотелось слушать этот стих. Настроение было хорошим, как ни странно. На часах — шесть утра. Я заправил постель и пошёл в душ.

«Ответить не хочешь?»

Хочу, но не знаю, что. Это стихотворение. Всё дело в дяде Ване. Он мне его напомнил, вот и приснилось. Мне было слишком больно, а эти строки позволяли отпустить боль.

Горячая вода стекала по спине, и я понимал, что ответ меня совсем не устраивает.

— И почему стёр? Вообще не в рифму, и стереть он как раз не смог!

Я усмехнулся, но почти сразу вспомнил продолжение, где я желаю ему здоровья и счастья. Но это правильное и хорошее желание, пусть никто не понимает. Пусть говорят, что я неправильный, но именно это желание и делает меня правильным.

— Я хотел, чтобы он выздоровел, — я выключил воду, — и забрал меня.

Я оделся, сел за стол на кухне, лёг грудью на столешницу. Я никак не мог перестать думать о папе.

Когда-то, борясь с виной, которая меня грызла, я попросил охранника в школе дать мне позвонить. Мне одиннадцать, но я помнил номер телефона наизусть. Папа взял трубку, его голос показался мне трезвым и даже немного весёлым.

Охранник стоял рядом, и мне было стыдно, но я заговорил. Сказал ему, что очень скучаю и чувствую себя виноватым. Он тогда ответил, что вся его жизнь не стоит одной моей слезинки.

Я помню каждое мгновение. Мир тогда застыл, отдавая мне этот миг целиком. И я поверил. Решил, что он теперь исправился. Я сказал ему адрес школы и во сколько заканчиваются уроки.

«Чего я ожидал?»

Магии. Я ожидал настоящей магии: он появится после школы, обнимет меня крепко-крепко и поцелует. Скажет мне, как сильно он меня любит, попросит прощения и заберёт с собой.

Тем звонком я подставил весь детдом. Но разве я мог знать? Мог ли я даже предположить, что произойдёт дальше?

Нет, не мог. Я помню, как сидел на уроке истории и слушал про пирамиды, Хеопса и жрецов Древнего Египта. Мне казалось, что отец за мной не приедет. Голос-то у него был весёлый — значит, ему и без меня нормально.

Я вышел из школы, а на перекрёстке он схватил меня так неожиданно, что я вскрикнул. Повернул лицом к себе и поцеловал. Большего я и не хотел. Просто остаться с ним и быть любимым. Просто так.

— Держи, — он достал шоколадку, — это тебе.

Папа донёс меня до машины и посадил сзади, а сам сел за руль. Я раскрыл шоколадку и откусил. В зеркале посередине были видны его глаза, и внутри меня не было ничего, кроме любви.

«Вот бы тогда всё и закончилось».

Мысль ужасна, но она честная. Ведь дальше всё было не так, как хотелось бы.

— Эти уроды, — он завёл машину, — думали, отнять меня могут, ну ничего, сейчас мы с тобой уедем и будем жить счастливо, да?

— Ага, — я улыбался.

Что можно делать в одиннадцать лет, когда уже целый час едешь на заднем сиденье, а папа молчит? Для меня ответ нашёлся в рюкзаке: я достал учебник по истории и начал читать.

Тем более я всегда так делал: уроки сразу после школы. От этого становилось спокойно, и можно было себя похвалить.

У нас было два учебника: по российской истории и по всемирной. Я вытащил нашу и стал читать про князей, походы дружин и объединение Руси. Это было интересно, стоило только представить, как двести коней движутся от одного поселения к другому.

— Чего это ты делаешь? — раздался голос отца.

— Уроки, — весело ответил я, — мне задали читать.

Папа повернулся и выхватил у меня учебник из рук. Я не ожидал и зажмурился с испугу. Папа кинул учебник в окно и сильно ударил ладонью по рулю.

— Забудь, — сказал он, — не нужна тебе русская история, мы едем в Польшу.

Он заметил, что я испугался и начал психовать.

— Я не хочу тебе делать больно, чего ты так боишься?

— Мне новый учебник дали, — я заплакал, — попросили беречь, а ты выкинул его.

— Ты не вернёшься туда, — крикнул он, — понял? Всё, забудь этих уродов!

Я сжался и понял, что совершил какую-то чудовищную ошибку, позвонив папе. В голове всё носилось, пока не пришла одна простая мысль: «А ведь никто не знает, что я не пошёл гулять, а меня забрал папа. Воспитатели будут волноваться».

В голову пришла мысль: раз нельзя читать русскую, тогда я почитаю всемирную историю. Взял учебник и начал убегать в строки, прятаться там.

Рюкзак лежал посередине между рядами сидений. На перекрёстке отец обернулся, схватил его и вышвырнул в окно. В этот раз я заплакал. Громко. Там осталось всё: перьевая ручка, тетрадь со стихами, сделанная на завтра работа и куча учебников.

Я держался за учебник по всемирной истории двумя руками, но отец ударил меня по лицу, выхватил его и выкинул в окно.

— Я сказал, забудь! — проорал он. — Ты у меня совсем тупой, что ли?

Во рту стало больно и странно. Когда он отвернулся, я быстро прикрыл ладонью губы и замер, боясь даже открыть окно, чтобы сплюнуть. Папа что-то говорил и стучал по рулю, а я понял: теперь там, в этой чужой стране, он будет бить меня.

Голова работала плохо: слёзы, рваное дыхание. Но я помню и другое. Мысль. Она говорила: «Телефон, только незаметно! Иначе он и его выкинет!»

Я повернул голову на столешнице на другую щёку и усмехнулся своей хитрости. Но тогда это не казалось какой-то хитростью — скорее единственным шансом на спасение.

В школах и тем более детских домах всегда много раз учат номеру службы спасения. Три спасительные цифры, которые я точно знал, как набирать. Но набрать их незаметно тоже было непросто, хоть и могло показаться иначе.

Первый раз я набрал номер и смотрел на экран. Через минуту звонок сбросился, а я подумал, что могут перезвонить, и выключил звук. Барабан бил в ушах сильнее мотора.

Второй раз набрал и нагнулся, спрятавшись за сиденьем папы. Тогда я понял, что нужно нажать циферку два. Сделал это и выпрямился. Я молчал и не знал, что можно сделать. Звонок снова отключился, и тогда я просто лёг на сиденье и старался заснуть, но меня трясло.

Я снова набрал номер, нажал кнопку два и стал смотреть на папу в зеркале. Мы встретились взглядами, когда я задал ему вопрос.

— Ты меня похитил, получается?

— Нет, — с хрипотой ответил он, — ты мой сын, я тебя просто вернул.

— Меня будут искать, — я не унимался, тем более что в этот раз телефон не отключался, — воспитатели не знают, куда делся Тёма.

— Нужно придумать тебе польское имя, — ответил он.

— Я больше не буду Артём Клён?

— Нет, — он усмехнулся, — теперь уже не будешь.

Я посмотрел на телефон, и внутри поднялась надежда.: связь в этот раз не оборвалась. Там, где-то далеко, на другом конце, меня слышали.

— Вы должны помнить: чтобы вам смогли помочь, нужно чётко сказать несколько вещей — полное имя и фамилию, что с вами произошло, где вы находитесь.

Мы ехали, а в голове звучали слова тётеньки из полиции. Она была очень-очень доброй и рассказывала нам про номер экстренной помощи. Как нужно говорить и что нужно делать.

Мы въезжали в населённый пункт. Справа стоял знак: белый, с чёрными буквами. Я спросил папу, что это за такое название и зачем его пишут. Мне было странно: мои вопросы его успокаивали. Он на самом деле начал рассказывать, что так обозначают названия городов и посёлков.

То ли увлёкся разговором, то ли просто не смотрел на дорогу — он почти проехал на красный и резко затормозил. Мой телефон улетел куда-то ему под сиденье. Я сжался: сейчас он увидит телефон и накажет меня.

Поджав ноги к себе, я забился в угол, как можно дальше от него. И просто ждал.

Он ничего не увидел. Телефон зацепился за край резиновой подложки и застрял под сиденьем. Мы стояли на красный свет, а папа посмотрел на меня и сказал:

— Прости, что ударил, — он тяжело выдохнул, — я схожу к психиатру и научусь сдерживаться, обещаю.

В этот момент я снова его полюбил.

Мне так сильно захотелось отменить звонок, нажать красную кнопочку, но я понимал, что сделать этого не могу. И просто заплакал.

Слева на красный пронеслись две машины с синей полоской и мигалками. Я проводил их взглядом. Папа напрягся и выдохнул.

— Уроды, — тихо сказал он, — отнять ребёнка, заставить его страдать и плакать без отца.

Мне снова стало страшно. Я подумал: а если телефон разбился — уже никто не поможет? А если вообще никто ничего не слышал и мне показалось? В голове стало тихо и пусто: значит, такая у меня судьба — жить в чужой стране с пока ещё опасным папой.

Я прижал языком место, где выпал зуб, и, прислонившись лбом к стеклу, надеялся заснуть.

Мы ехали и останавливались на светофорах ещё минут пятнадцать, пока не началось странное.

Высотки кончились, впереди начинался лес — и тут мы увидели несколько машин, перегородивших дорогу. Синие мигалки мерцали так ярко, что через слёзы почти ослепляли.

Папа выругался и, резко дёрнув руль, развернул машину. Мы оказались на перекрёстке, и он свернул направо. Через несколько минут он увидел ещё больше мигалок и снова развернулся.

— Что за… — он как-то нервно прокричал и повернулся ко мне. — Руки покажи.

Я показал ему руки, но он сказал перебраться на другую сторону сиденья — за его спину. Когда я всё сделал, он ещё раз выругался, сказал, что, наверное, не за нами, и поехал обратно к мигалкам.

— Сейчас, если спросят что-то, просто молчи, — сказал он, — говори, что я твой отец, если прям придётся, понял?

— Да, — сказал я.

Отец остановился прямо перед машиной с синей полоской и белыми буквами «ДПС». К нам подошёл очень большой дяденька и постучал папе в окно.

— Сержант Довлатов, — представился он. — Разыскиваем женщину, она перевозит оружие. Видели синий пикап?

— Нет, — сказал папа таким тихим, неуверенным голосом, что я даже не поверил: это он?

— Что в багажнике? Не прячете её?

— Да с чего бы… — папа как-то успокоился и даже усмехнулся. — Кто в багажнике людей-то прячет?

— Ну откройте, проверим и поедете дальше, — он посмотрел на меня в окно. — Ой, какой мальчик, а чего плачет?

— В школе забыл рюкзак, — соврал он и открыл дверь.

Стоило ему выйти, как дядя захлопнул за ним дверцу, и сбоку выбежали люди в военной форме и масках. Они очень громко кричали папе, но он толкнул одного из них, и всё сразу стало резким, страшным и непонятным.

Через несколько секунд его уже уложили на землю и надели железные обручи на руки. Папа кричал, а я зажал ладонями уши, плакал и сидел зажмурившись.

Прошло, кажется, всего мгновение. Я открыл глаза, а вокруг не было никого. Дядя полицейский, военные в масках и даже папа — все куда-то пропали. Я посмотрел в окно, на асфальт, где только что лежал папа. Пусто. Впереди стояли машины с мигалками.

«Значит, я ничего не придумал», — сказал я себе и выдохнул.

Образ папы, который бросается на военного, застыл перед глазами. Мне было стыдно, что мой папа так плохо относится к людям, которые спасают меня от других взрослых.

— Тёма, — дверь открыла женщина. На ней не было формы: чёрный пиджак, золотая гладкая цепочка с кулончиком-ангелом, юбка.

— Тёма, — она говорила так нежно, будто во сне — будто это и не человек вовсе, а что-то очень доброе, — всё кончилось, малыш, не бойся, пожалуйста.

Она медленно протянула руку через переднюю дверцу к задней и открыла замок. Я сглотнул, провожая каждое движение её руки, и всё равно дрожал от страха, что сейчас меня побьют и отправят в детскую тюрьму.

Она взяла меня на руки, прижала ладонь к моему затылку, и я заревел так, как никогда. Остановиться было невозможно, а боль во рту будто стала ярче и сильнее.

— Тшшш, — слышался её голос, и меня слегка покачивало, — сейчас, малыш, потерпи, умоляю.

Её голос звучал так, словно она тоже плачет, но ужас не отпускал. Я представил, как сильно подвёл воспитателя, как сильно подвёл библиотекаря с утерянными учебниками, как сильно подвёл свою надежду быть с папой. Вина накрыла с головой.

Открыв глаза, я видел лишь мутные очертания белого микроавтобуса. Хлопок двери и звук мотора.

Женщина посадила меня на какую-то кушетку и двумя руками взялась за мою голову, большими пальцами стирая слёзы.

— Где болит? — она осторожно посмотрела на моё лицо. — А?

Я широко раскрыл рот и зажмурился.

«Предатель».

«Ты отвратителен».

«Ты предал папу».

«Ты снова предал его».

Эти мысли крутились как на сломанной записи, воспроизводя себя по кругу. Мне оставалось лишь плакать сильнее.

— Жень, — крикнула женщина, — вези в детскую, срочно!

Включилась сирена, и машина прибавила скорость. Я замер, не понимая, что значит «детская», пока меня не осенило, что я нахожусь в машине скорой помощи.

Слёзы резко закончились, и я, дождавшись, пока женщина уберёт бинты, начал осматриваться.

— Послушай, — она посмотрела на меня, — сейчас мы поедем в больницу, тебе помогут, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я, — а надолго?

— Не знаю, — она резко ответила, — сейчас вообще не знаю, но там нас встретят из опеки.

Она говорила это и набирала что-то в телефоне. У меня немного кружилась голова, а ещё начинало тошнить. Я вытянулся на кушетке и прикрыл глаза, просто чтобы ничего не видеть.

— Правильно, — рука погладила меня по голове, — поспи.

Дальше была незнакомая детская больница. Из опеки никого не было. Нас встретили двое молодых мужчин, которые запретили мне идти самому и повезли на каталке.

— Чух-чух, — дурачился дядя, потряхивая каталку и улыбаясь мне.

— Ту-ту! — доносилось с другой стороны.

Мне стало так смешно, что я захихикал и смотрел, как двое в белых халатах устроили ради меня спектакль. Я уже замечал, как мой смех влияет на взрослых: у них появляются складочки сбоку от глаз, ямочки по бокам от рта. И мне это нравилось.

Сзади оставалась женщина, которая была рядом со мной всё это время. Она махала мне рукой, а другой прикрывала рот. Я опустил голову на оранжевый матрас каталки и думал про воспитателя. Как сильно я хочу, чтобы он меня забрал.

В детских больницах бывает по-разному. В некоторых все плачут, цепляются за взрослых, умоляя не оставлять их и не позволять делать с ними что-либо. В других живёт тишина как ириска — такая же тянущая и густая. В третьих с тобой играют, делают укол так, что ты даже не чувствуешь.

Я бывал в каждой из них, но уже не боялся. Ни уколов, ни трубочек в нос, ни молоточков, которыми бьют над коленкой. Сейчас всё было иначе.

Мне помогли с зубом, а доктор пришёл навестить меня в палате. Он показался мне добрым и чутким. Его движения были предсказуемыми, ласковыми.

Когда он достал книжку с детскими сказками, мне стало как-то не по себе: я уже вырос из таких книжек. Но он попросил меня прочитать ему пару абзацев. Тогда я открыл её, поводил рукой по глянцевым рисункам и принялся читать. Голова ужасно сильно заболела практически сразу. Боль так же быстро отступила, когда я перестал читать.

— Понятно, — доктор забрал книжку, — поспи пока, мы тебе скоро принесём телевизор, сможешь мультики посмотреть, хорошо?

— Ага, — улыбнулся я.

Доктор уходил с книгой уже огорчённым. На секунду пробежала мысль, что я опять стал причиной плохого настроения взрослого. Но он же врач — они всегда такие: не поймёшь, что их на самом деле волнует.

Я пролежал в больнице долго. Узнал, что такое сотрясение мозга — новый диагноз в мою копилку. Меня устраивало всё: и что еды мало, и мультики на ноутбуке доктора, и прогулки с медсестрой и другими детьми.

Когда приехал дядя Ваня, мы наконец-то уехали домой. Всю дорогу я проспал у него на руках, и водитель, сколько ни ругался, не смог заставить меня слезть с дяди Вани.

Потянувшись, я уставился в окно, где городская жизнь начинала просыпаться. Сегодня — день, когда папы не стало.

После той истории с похищением — его посадили. Никита рассказывал: там к тем, кто обижает детей, относятся особенно жестоко.

Возможно, это правильно, но мне чаще всего непонятны взрослые правила. Я не желал ему такого конца. Для меня это выглядело несправедливым. И не в том смысле, что он должен был мучиться. А в том, что где исцеление? Где шанс?

Сколько ошибок я совершил — не сосчитать. Но если бы мне не дали шанса, сидел бы я этим утром на кухне? Дышал бы?

Я искренне желал ему исцелиться и стать счастливым. Ведь счастливый папа — это счастливый я.

Мне сообщили об этом как-то глупо. Женщина из опеки пришла, и я уже тогда считал с неё всё и понял. Даже убежал от неё, не желая слышать очевидного.

Моё отношение к религии всегда было напряжённым: я не читал священные тексты и ничего не знал о вере. Просто видел, как взрослые воспитатели ходили и молились, говорили о Боге. Я уважаю веру людей, всегда уважал.

Поэтому в тот день я ушёл из детского дома и, попросив свечку у тётеньки за прилавком, спросил, как и куда её поставить за умершего папу. Она рассказала, но добавила очень важное: «Твой папа обязательно услышит».

Я стоял там и говорил с папой. Сказал ему, что мне очень обидно: я не заслужил права занять в его сердце место, которое бы грело его, а не злило. Что буду расти и стараться быть более достойным, чем был с ним.

Я не смог сказать, что прощаю, хотя именно это и хотел сделать.

Поэтому сказал:

«Теперь ты у Бога, пусть он и решает, как тебя простить».

Глава 8 — Ква!

На кухню зашёл воспитатель с растрёпанными волосами.

— Ты не задумывался, почему я никогда не удивляюсь, встречая тебя здесь так рано?

— Привыкли? — игриво улыбнулся я.

— Привык, — он зевнул и пошёл к плите, — сейчас сделаю тебе какао. Сегодня опять в церковь?

— Нет, — я замотал головой, — больше я не буду туда ходить, мне уже не нужно.

— Это странно, — пробурчал он, — странно, странно, странно… чего это ты так решил?

— Я не прощаю его, — я выпрямился на стуле, — он преступник, жестокий и больной человек. Теперь я это знаю, дядя Миша. Теперь я не хочу ходить и говорить с ним.

— Понятно, — твёрдо сказал он, — тогда позволь тебя поздравить: ты наконец-то подрос.

— Спасибо, — сказал я.

Волк молча насыпал какао в турку и долго молчал, пока наконец не спросил:

— Точно не больно?

— Точно, — я задумался, — мне не больно, мне обидно, и внутри есть злость на него. Он был несправедлив ко мне. Пусть даже я где-то иногда и шкодил, но за такое так не наказывают.

— Так. — Он ударил по столешнице, и я даже вытянулся по струнке. — Вот чтобы при мне даже не думал такое говорить, понял? Что значит «за такое»? Детей бьют только неадекватные люди, нет таких проступков, за которые можно, — он передразнил, — бить детей. И ты абсолютно точно и справедливо назвал его преступником.

— Понял, — твёрдо сказал я, — но я так и думал, просто выразился неправильно.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся он.

Какао — бархатный напиток, который с появлением Волка стал для меня чем-то слишком особенным. Во-первых, я могу чувствовать его целиком, весь вкус. Во-вторых, мне становится от него очень тепло. В-третьих, я чувствую заботу другого человека.

Воспитатель никогда не пропускал ни одного утра. Даже когда он был в отпуске и его замещала другая воспитательница, он передал ей, что мне нужно какао. В полседьмого утра.

В моём деле — я сам попросил дать почитать — дядя Ваня написал, что я человек, с которым нужно общаться структурировано. Что я раскрываюсь в ответ на вопросы, а ещё — что не умею обходиться без фигуры безопасности.

Мне всё ещё очень сложно смотреть на себя без ярлыков. Я понимаю, что не могу действительно отключиться, если рядом тот, кому я хоть чуточку не верю. Тогда даже сон становится поверхностным: ловлю каждый шорох, моментально просыпаясь.

С воспитателем, как и с дядей Ваней, — совершенно иначе. Но врач говорит, что это не очень-то хорошо. С другой стороны, есть волонтёр, который уже почти два года приезжает раз в месяц. С ним это тоже работает, но всё же слегка иначе.

Как мне смотреть на свои особенности и не говорить того, что разочарует дядю Ваню?

С этими мыслями я вдыхал горячий запах какао в кружке, ожидая, пока он слегка остынет.

Вскоре мой телефон завибрировал. Это мог быть только Дима. Быстро поставив кружку и написал, что выхожу. Убрал за собой и пошёл одеваться.

Перед выходом забежал к воспитателю и впервые просто так, ничего не говоря, захотел его обнять. Странно: делаешь что-то, не понимая зачем, а потом вдруг понимаешь.

И тут я понял: «Он понимает меня лучше всех, беспокоится, радуется успехам». С закрытыми глазами, в объятиях, я загадал желание: «Пусть он будет очень счастлив, пусть Вселенная даст ему много добра, очень-очень много».

Дима. Мой друг, который принёс с собой и весь абсурд этой жизни, и настоящий порядок.

Он часто делится своими историями, переживаниями и правда хочет знать, что я думаю. Часто не соглашается, приводит свои аргументы, и я учусь чему-то новому.

Когда я изучал Платона, тётя Эмма рассказала мне про майевтику. Это такой метод Сократа: ты не даёшь человеку ответа, а задаёшь наводящие вопросы, чтобы он самостоятельно дошёл до ответа на свой вопрос.

Может, я такой, что Вселенная решила давать мне одни приключения, раз за разом сталкивая с чьей-то бездной. Мы с ним познакомились на мосту: я шёл по пешеходной стороне, а он стоял по ту сторону перил. Проснулся не страх — скорее обида: сколько же вокруг людей, которые едва справляются со своей ношей.

— Чё, — я подошёл сбоку к нему, — там вид типа лучше?

Он промолчал. Но я такой человек, который видит состояние другого. От него пахло страхом и отчаянием. Мне показалось, что нужно нести чушь. Но так как я очень разозлился на Вселенную за очередное «событие», то и чушь вышла очень даже злой.

— Давай, блин, обратно, козёл, — рявкнул я, — очередь уже, слышишь? Баран хренов!

— Чё за хрень? — он потряс головой и зло посмотрел на меня.

— Вот именно, — усмехнулся я, — чё за хрень, баран?

— Мляя, — он сильнее схватился за перила, — какого хрена…

Он заплакал. Я не сильный человек: могу упасть из-за лишнего учебника в рюкзаке. Поэтому, когда он схватился за мою руку, я был в отчаянии.

— Ты меня убьёшь, — завопил я.

— Мне страшно, — он смотрел на меня такими глазами, что мне стало страшнее, — помоги!

Я закричал. Пусть сил у меня очень мало, пусть я худой и маленький, но кричать я умею очень хорошо. Мой писк привлёк водителей на мосту, к нам подбежал дядька и вытащил Диму.

— Идиоты, — проорал он, — кто так играет? Пошли вон, недомерки!

И мы не сопротивлялись. Мы оба, испуганные, неслись до самого причала, где сели отдышаться.

— Я Дима, — он протянул руку.

— Ты баран! — я скорчил морду и показал язык.

— Да, я Дима-Баран, — он засмеялся, — блин, ты не представляешь, что это было!

— Думаешь? — буркнул я в ответ. — Почему? Нет, не надо, я вообще не хочу ничего знать. — Я поднялся, намереваясь уйти.

— Мою маму закрыли в психушке, — сказал он, и меня будто окатили холодной водой. — Она хотела сделать с собой страшное, а потом снова, и снова, и снова. В итоге сказали, что это нужно лечить, и закрыли.

— И зачем на мост забираться? — не понимал я. — Как ей это поможет?

— Я… — он запнулся. — Я не знаю. Просто шёл, переживал… Я помню, как был в Петровском парке и думал, как унять эту боль. А потом начал думать про то… ну, чтобы всё прекратилось. И так разволновался, что ничего не видел. — Он заплакал и закрыл лицо ладонями. — Я не понимаю, как так. Я не такой, как она, честно!

Я сглотнул и не мог отвести от него глаз. Меня не учили, как успокаивать, просто в детском доме иначе было нельзя. Нужно взять руку так, чтобы чувствовать сердце. Затем закрыть глаза и дать телу сделать всё самому. В итоге я будто забирал волнение и страх — или то, что чувствовал человек, — и, успокаивая себя, и он успокаивался.

Мне это ничего не стоило. Я просто делал — и всё. Вот и сейчас я пожал плечами и решил повторить. А через пять минут мы сидели и общались как самые обыкновенные подростки.

Я вышел из детского дома и пошёл к своей школе — мы с Димой там договорились встретиться.

Погода была хорошей, и пахло сырой свежестью после вчерашнего дня.

Архангельск для меня всегда был небольшим поселением среди лесов и залива. Поэтому так часто забирался повыше и просто любовался видом, особенно лесом. Ведь именно там открывалась картина, которую нигде не встретишь: железная дорога на фоне кедрового леса, верхушки которого щекочут небо.

Ради этого вида я не раз выслушивал ругательства от местных жителей. Всем хочется видеть сразу самое плохое, а спросишь: «Вы сами-то туда ходили? Смотрели?» — отмахиваются.

И чего взрослые удивляются, когда мы их не слушаем, если сами напрочь забыли, зачем нужно жить? Меня пугает собственная категоричность, но тут она мне кажется честной.

Но однажды всё вышло иначе, и, вспоминая тот случай, я чувствую тепло внутри. Один Молодой мужчина отчитывал меня, когда поймал на лестнице с крыши. Я честно рассказал ему, зачем ходил, показал фотографии. А он неожиданно согласился сходить со мной.

Это было очень весело: он так охал и ахал, что больше походил на причитающую бабушку. Но именно этот случай и показал мне правду: взрослые действительно забыли, как получать удовольствие. И оно не в деньгах. Оно вокруг.

— Блин, ты давно уже ждёшь? — Дима появился внезапно.

— Полчаса, — невозмутимо соврал я, — и четырнадцать лет. Опаздываете, нехорошо!

Дима — высокий и сильный, особенно рядом со мной. Он всегда выглядел намного старше. Я часто слышал, как его называли студентом. Мне в нём всегда нравилась открытость.

Он может заплакать и не постесняться при мне. Может рассказать, что сделал что-то нехорошее и разозлил папу. Он такой же, как я, просто ему никто не дал этого показать.

— Хы, — он приподнял меня, обнимая, — блин, я соскучился пипец!

— Ты где вообще пропадал? — обиженно спросил я.

— Папа возил в Саратов, — он гордо выпрямил спину, — на машине!

— Ну понятно, — я усмехнулся и свернул на Воскресенскую улицу.

— Ты не хочешь ничего рассказать?

Я остановился как вкопанный и обернулся. Дима никогда не спрашивал меня ни о чём, только сам жаловался или делился чем-то.

— Чего это? О чём?

— Ну, расскажи про то, как вы там вообще мужской компанией уживаетесь?

— Пф, — я засмеялся, — мужской! Видел бы ты, как мы часто хнычем, хахаха.

— А я вот к маме ходил сейчас, — как-то грустно сказал он, — она вообще не говорит, будто овощ какой-то.

— Сочувствую, — я опустил голову и не знал, что ещё добавить.

— Тём, расскажи о себе, а?

— Мальчик, четырнадцать лет, тридцать килограммов, рост чё-то сто тридцать девять, волосы чёрные, глаза зелёные, — я пнул камушек и продолжил перечислять, — нос вздёрнутый, голос высокий, детдомовец, любит читать, писать и квакать. Ква!

Дима засмеялся, театрально упав на землю и ухватившись за живот.

Стоять над другом и не засмеяться вслед за ним — с Димой так не бывает. Он всегда смеётся не просто голосом, но и всем телом. Вот и сейчас: рука на животе, ноги гуляют, и он крутится по кругу. Конечно, я уже не выдержал и начал хихикать.

Его лёгкая куртка слегка порвалась, и у меня в груди так кольнуло от этого, что, скривившись, я присел рядом и попросил успокоиться.

«Опять папа будет ругать его».

«Опять побьёт».

Внутри меня начало уводить в страх. Я отшатнулся, и тут Дима, видимо, всё понял и схватил меня, сильно сжав.

— Артём? — он начал нервничать. — Нет, Тёма, пожалуйста!

Я уже был не в теле, а рядом. Выйти легко, а вернуться сложнее. Мне нужны чувства. Рука на пористом, немного покалывающем асфальте, тело прижато к лёгкой, как целлофан, куртке друга.

«Больше».

«Чувствуй больше».

Ветер в волосах касался сухо, совсем легко и уходил. Или я просто не чувствовал.

«Называй всё, что видишь вокруг».

— Куртка, жёлтый язычок, фиолетовый рисунок, белый кроссовок, чёрный логотип, асфальт, трава, жёлтый поребрик…

«По… чё?»

Я засмеялся. Это победа, маленькая, но очень быстрая. Единственное — во рту было очень сухо и хотелось пить. Но я — детдомовец, а Диме денег не давали. Значит, воду нужно было не покупать, а просить.

— Всё? — его глаза были широко раскрыты, рот будто забыл закрыться. — Тёма, блин, — он заплакал, — ну ответь, что это было? Какие рисунки, логотипы… чё вообще такое?

— Вернуться, — проскрипел я горлом, — вода нужна.

Я не знал, что мне делать. Но из-за таких поступков нас и называют «тяжёлыми» подростками. Был ли у меня выбор — не знаю. Но я не вор.

Слева от нас был магазин. Я поднялся — точнее, поднялся с третьей попытки, пока Дима не подставил руку. Получилось так, будто пьяный подросток вваливается в магазин.

Я подошёл к тётеньке в зелёной форме, случайно ударил по кассе, упёрся в неё руками. Женщина смотрела на меня уже осуждающе — но этого я и ждал. Не раздумывая, схватил бутылку воды и начал пить прямо перед ней.

— Пипец, — Дима смотрел, как я скатился спиной по кассе на пол, — у меня нет денег, Тёма.

Я допил бутылку сразу, а мне хотелось ещё. Дядя Ваня говорил, что даже одну бутылку нельзя выпивать залпом. Но меня мучило что-то вроде многодневной жажды.

— Позвони Васе, — я протянул свой телефон и остался сидеть на полу, — скажи: срочно. Можешь сказать, что я в «Пятаке».

Он схватил телефон и долго не мог понять, как найти контакты. Он у меня старый, к тому же стоит родительский контроль. Поэтому там всё очень медленно работает. Но Дима справился.

— Вася, Артёму срочно помощь нужна, — его голос подрагивал, — в «Пятаке», он сказал, ты знаешь этот магазин.

Он нахмурился и посмотрел на меня.

— Ну значит, побьёшь меня, — обречённо вздохнул Дима, — просто возьми денег, рублей сто.

— Боже, вы что стоите? — женщина подошла с корзинкой. — Ты! Амбал чёртов, что встал? Подними ребёнка!

Она орала на Диму, а тот и без того боялся, что ему влетит от братика. По-хорошему он должен был бежать, потому что Васька его за такое не отпустит.

— Воду дайте! — крикнула женщина кассирше.

— Ещё чего, я уже вызвала ГБР, — холодно ответила она, — мало того что шляется бухой, так ещё и нагло, ухмыляясь мне в лицо, ворует воду.

— Воду? Пьяный? — женщина взяла бутылку с кассы, открыла её и, придерживая мне голову за затылок, дала выпить ещё.

Она не давала мне пить залпом — поила по чуть-чуть. Отводила бутылку и что-то высматривала в моих глазах.

— Это не бухой, — уже не так громко сказала она, — он падал? У него что было?

— Он отшатнулся, потом рухнул на землю, я схватил его и прижал к себе, — проныл Дима, — потом он начал перечислять какую-то чушь!

— Какую именно, точно вспомни! — крикнула она.

— Ну, кроссовки, куртка, бордюр, асфа…

— Понятно, — она погладила меня по голове, — похоже на паническую атаку. Вызывайте скорую, или я вас закрою в тюрьму за оставление несовершеннолетнего в опасности. Ты меня поняла?

— Сейчас приедет ГБР, — так же отрешённо сказала кассирша, — отвезут и в тюрьму, и в больницу, куда хотите.

Женщина положила ладони мне на уши и сказала:

— Боже, какая же ты дура. Он болен, а не пьян. Я врач, но не детский.

ГБР приехали раньше, чем успел прибежать Васька. Я всё ещё был почти без сил. Мне хватало только на то, чтобы вытереть слёзы рукавом и отпустить руку. Спорить я не мог: опять доказал, что со мной очень непросто.

Не будь здесь Димы и вот этой женщины, что бы со мной стало?

— Вот эти двое, — донёсся голос кассирши, — внаглую ввалились внутрь, этот вот, что валяется здесь, схватил у меня бутылку прямо на кассе и выпил при мне.

— Ему плохо, — заплакал Дима, — вы чего такая злая?

— Мне платить двести рублей за то, что ему плохо? — противно сказала кассирша.

Я надеялся, что Васька прибежит, успеет. Но эти люди в холодно-голубой форме просто взяли и затолкали меня в машину. То же самое сделали с Димой, только куда грубее.

— Я действительно это так не оставлю, — женщина вышла из магазина, — вы даже не представляете, какую огромную совершаете ошибку.

— Мы ничего не можем сделать, — отвечал мужчина, — такой протокол. Украл — значит, едет в полицию.

— Послушайте, у него состояние, — она не унималась, — там вопрос каких-то двухсот рублей, давайте я оплачу, а вы к нам его отвезёте?

— Куда к вам?

— В ГКБ, — она достала кошелёк и зашла внутрь магазина.

Дима прижался ко мне и извинялся. Его ударили о край дверной арки, и у него на лбу повисла капелька крови. Но он упорно извинялся.

— Перестань, братик, — я смог вытолкнуть из себя слова, — мне просто…

— Ладно, что теперь будет?

Он прижал меня к себе так, что я завалился ему на колени.

— Отвезут в больницу, — сухо сказал я, — опять.

— Опять? — на меня упали капли его слёз. — Ну почему ты не предупредил? Почему не рассказал о себе?

— Боялся, что ты выкинешь меня.

Женщина залезла на заднее сиденье третьей. А я ощущал себя как в настоящем боевике: задний ряд за решёткой, местами проржавевшей, и двери без ручек.

— Это срочно? — спросил мужчина впереди, захлопывая дверь.

— Желательно. — Она осеклась и повернула к себе голову Димы. — А это ещё откуда?

— Он меня толкнул, — друг показал на мужчину впереди, — но нормально, почти не болит.

— Рассечение. — она полезла в карман. — Сколько тебе лет?

— Нам по четырнадцать, — тихо ответил он.

— Итак, у нас два несовершеннолетних в запертом пространстве, и у обоих — травмы головы. Одну из них нанесли вы. У вас свой протокол, у меня свой, и я вам клянусь, что напишу в протоколе всё до мельчайших подробностей. Спешим ли мы? Вам решать.

— Ты нахрена мальца толкнул? — спросил водитель.

Женщина достала влажную салфетку и прижала её к ране Димы.

— Здоровый, видал какой? — ответил тот, что толкнул Диму.

Включилась сирена, и машина двинулась прямо по встречной. А Дима держал меня — лежащего у него на коленях.

Мы зашли следом за женщиной, к которой подбежали другие люди. Она командовала ими не хуже, чем Эндер в своей игре.

— Стойте, — крикнул он, отмахиваясь от медсестры с йодом, — он умрёт?

— Господи, — женщина опустила руки и замотала головой, — никто не умрёт, не наговаривай таких вещей.

— Спасибо, — он улыбнулся и сел обратно.

Это дало мне какую-то надежду: может быть, я зря волновался и зря ничего не рассказывал.

Она увидела, что я остановился и смотрю на друга. Через мгновение я уже держался за её шею, даже не понимая, как она успела.

— Какой ты лёгкий, — сказала она тихо, — тебе же не четырнадцать, да?

— Мне четырнадцать, — с какой-то обидой прошептал я, — просто у меня с едой сложно.

— Ох, — она перехватила меня и зашла в лифт, — ну и куда это годится? Мы, значит, отключаемся, так ещё и кушать не хотим?

— Простите, — автоматически ответил я и прижался к ней, — я не специально.

Она ничего не ответила. Я лишь заметил, как у неё напряглись скулы. Рука поглаживала меня по спине, и мне почудилось, что врачей, наверное, всех учат этому. Точь-в-точь как дядю Ваню.

Меня обследовали на круглой штуке, которая выглядела как большой белый бублик. Правда, я испугался, потому что врач сразу же ушёл из помещения, и я остался один.

— Не двигайся. Когда скажу, набери воздуха и задержи дыхание, — откуда-то раздался очень громкий голос.

Я так испугался, что буквально замер. Но когда начались щелчки над головой, стало вообще не по себе. Хотелось срочно убежать. Я готов поклясться, что так бы и поступил, но видел, какая там огромная и тяжёлая дверь. Её мне точно не открыть.

— Давай, набери воздуха и задержи дыхание.

Я так и сделал. А вскоре всё закончилось, и пришла доктор, которая принесла целую пачку крутого мармелада. Я его никогда не мог купить: стоит как две обычные пачки. Поэтому я всегда покупал дешёвый, а этот пробовал лишь раз — угостил друг.

— Это тебе, — она опять взяла меня на руки, — ты смелый мальчуган, оказывается.

Мне стало немножко стыдно. Ведь я уже спокойно мог ходить и даже бегать. Но решил молчать об этом. Когда ещё женщина возьмёт меня на руки?

— Спасибо, — я прижался к ней, — я здоров?

— Почти. Но не растёшь ты, похоже, из-за маленькой проблемы, а мы её решим, хорошо?

— Ага, — захихикал я, — а что за проблема?

— Судя по костному возрасту, — она перехватила меня и чуть отдалилась, чтобы посмотреть в глаза, — тебе максимум двенадцать лет. Возможно, не хватает соматотропина.

— Это типа сомов нужно кушать?

— Чего? — засмеялась она. — Каких сомов? Это гормон, балбес!

Я засмеялся ещё сильнее.

— По идее, твой доктор уже внизу, — мы зашли в лифт, — хорошо себя чувствуешь?

— Ага! — сказал я и засунул в рот эту сладко-кислую мармеладку.

Глава 9 — Пахнет опасностью

Если уж совсем честно, то встретить дядю Ваню было немного обидно. Значит, я не пойду гулять с Димой. И значит, я не справился.

— Тяжёлая неделька. — Дядя Ваня забрал меня из рук женщины. — Да, Тём?

— Я вам пришлю результаты МРТ. — Она погладила меня по спине. — У него костный возраст отстаёт на пару лет, подтвердить бы у эндокринолога. Возможно, понадобится терапия.

— При РПП это возможно? — тихо спросил он.

— Под наблюдением, конечно.

Он опустил меня на ноги и пожал руку Елизавете.

— Спасибо, что не прошли мимо, — он вздохнул, — для Тёмы это важно.

Она кивнула и улыбнулась мне.

— Дядя Ваня, — я проглотил мармеладку, — я двести рублей должен в магазине.

— Ничего ты там не должен, — усмехнулась она, — я всё оплатила. Ладно, у меня работа. Если что, Иван, звоните, я буду рада помочь.

Она довольно быстро ушла, а я смотрел, как дядя Ваня держится за кошелёк. Я немного покружился в поисках Димы, но вместо него обнаружил Ваську.

Он сидел в приёмном отделении, бесконечно дрыгал ногой и накручивал волосы на палец. Мне сразу представился расклад нашей группы. Да, я не был самым младшим — эта роль досталась Лёве. Но внешне я был ровно как он. Игорь оберегал Лёву, а Вася — меня.

Мне стало немножко грустно, ведь я никогда не задумывался, чего это стоит самому Васе. Но сейчас я смотрел братика. И к горькому чувству присоединилось другое, более тёплое.

Я тихо пошёл к Васе. Мне хотелось его обнять, но я боялся, что будет ругань. Хотя, увидев меня, он рывком оказался рядом и сжал меня.

— Балда, ты дождаться не мог?

— Не мог, — прокряхтел я, — меня арестовали, Диму побили, нас засунули в машину и, как преступников, собирались везти в тюрьму.

Он отодвинулся и почесал затылок, осматривая меня с ног до головы. Потом, словно какая-то собака, тряхнул головой и спросил:

— Тебя? Арестовали? Тебя?

— Угу, — я достал мармеладку из пачки и протянул ему, — держи, это дорогой мармелад.

— А, ты украл мармелад?

— Фу, — я насупился, — ты чего? Это мне доктор дала!

Он взял мармеладку и засунул мне её в рот.

— Вот и кушай, раз тебе дали. — Он поднял меня на руки. — Как тебя могли такого арестовать?

— Ну, я выпал, потом пить захотелось, знаешь… — я пытался понять, как объяснить, — словно в горле песок. Денег ни у меня, ни у Димы нет, поэтому я решил просто взять и попить прямо в магазине, а потом позвать тебя или кого-нибудь из взрослых.

— За воду? Реально?

— Клянусь какао! — сказал я и засунул мармеладку ему в рот.

Когда дядя Ваня оказался рядом, мы пошли на выход.

— Да вы шутите? — я смотрел на старенькую «Шкоду». — Вы чё, всей толпой приехали?

— Я не виноват, — сказал дядя Ваня, — Миша сам вызвался, а эти уже были в машине.

— Тёма, — Никита махал в окно, — привет!

— Привет, блин…

Вася дал мне сесть посередине и залез третьим. Воспитатель молчал, но на его лице я всё равно видел облегчение. В целом поездка домой вышла спокойной. Правда, дядя Ваня меня всё же удивил.

Когда Васька начал ругать меня из-за Димы, дядя Ваня вступился и сказал:

— Прекрати, он тоже пострадал. И вспомни, кто нам позвонил.

Они активно обсуждали, как можно было принять меня за преступника, а когда я попытался это объяснить, мне чуть ли не хором сказали, что я даже на одиннадцать лет едва выгляжу.

— Просто детдомовец, — махнул рукой Никита, — вот и всё.

— Она откуда знала? — я удивлённо уставился на него. — Я говорить не мог.

— Да просто дичь, — буркнул Васька, — вот как в голову может прийти, что Тёма бухой? Что за бред? Его сдуть наверняка можно, если постараться.

— Эй! — я насупился. — Сдуть нельзя, вообще никак не выйдет.

— Тебя и арестовывать нельзя, — ворвался воспитатель, — даже просто по-человечески. История из ряда вон.

Я пожал плечами и, облокотившись на Ваську, закрыл глаза. Сложно защищать взрослых, когда даже взрослые не согласны.

Дядя Ваня завёл меня к себе в кабинет, не отпуская в группу. Как всегда, я плюхнулся на кушетку и стал ждать, что будет очередной виток разборов уголков моей памяти.

— Ты измотан. В смысле — психически. Это настолько очевидно, что даже проверять ничего не надо.

— Странно, — буркнул я, — вроде нормально, вчера книжку читал. Потом вот гулял, правда, то, что случилось, вышло тупо.

Он попросил рассказать ему всё, как я помню. В том числе про сам приступ и его последствия. Я так и сделал, максимально честно и без утаиваний.

— Понятно. Скажи, а вот так быстро и с такими последствиями у тебя всегда или это чем-то отличалось?

— Я не успел даже выбрать, — пожаловался я, — какой способ использовать, всё сразу началось, блин. А! Ещё у меня так сильно пересохло во рту, — я сжал шею, — слова выходили как наждачка, очень неприятно.

— Я бы спросил у тебя о потрясениях. — Доктор задумался. — Но я знаю историю с Никитой. Кому-то ещё помогал? Или события какие?

— Баба Катя была, я там… — я заёрзал по кушетке, — короче, я там кричал очень громко, прямо под дождём.

— Кричал? Ты? — он усмехнулся. — Тёма, что за новости такие?

— Она моё желание начала обзывать страшным, — сказал я и тут же осёкся.

— Какое?

— Забыть всё до десяти лет.

Я рассказал ему про поход с МЧС, про Оскара, про заброшку и стену желаний. Он слушал молча, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Пытаясь объяснить, на что именно я обиделся, я понял, что уже и не знаю.

Он добавил мне к лечению лекарство, чтобы я быстрее восстановился. Я поблагодарил его за то, что он постоянно появляется и помогает мне.

Я вышел и наткнулся на Никиту, который сидел на полу и крутил в руках игрушку.

— Ты откуда её спёр? — усмехнулся я.

— Да взял у младших, — выдохнул он, — всех забрали на экскурсию, воспитателей нет. — Он поднялся. — Играть не с кем.

Мы прошли в зал, который действительно казался пустым. В зоне чтения сидел старший мальчик в капюшоне, с книгой в руках, и ещё один, кажется, спал, растянувшись на диване.

Я взял какую-то жёлтую машинку и плюхнулся на ковёр. Никита сел рядом, и мы начали дурачиться. Не знаю, может, я и вырос, но это ощущение озорства и удовольствия от простого катания игрушки по ковру и столкновения машинок вызывало у меня смех.

И тем круче было то, что нас довольно скоро стало много. Даже шестнадцатилетние взяли машинки и стали гонять спорткары по полу. Пока я не взял пожарную машину и не снёс их «Феррари» нафиг. Тогда уже засмеялись мы все.

Вот взять меня — я никогда в жизни не смотрел кино. Да, пару раз был в кинотеатре, но это были мультики. А ещё один раз — фильм, который взрослые называют гениальным.

Есть корабль, самый большой для своего времени. Билеты проданы, причал и волны. Вот до этого момента мне было нормально, а дальше начинается историческая трагедия, смешавшаяся с любовной.

Кто-то смотрел, закидывая в рот попкорн, другие сидели, замерев, или вообще отвернулись, занимаясь своими делами. Что делал я? Правильно: плакал, очень сильно переживал, чувствовал боль каждого. Особенно сильно я сострадал не тем, кто в кадре, а всем остальным.

В тот раз всё закончилось тем, что сердце билось на износ, слёзы не заканчивались и била сильная дрожь. Мне очень сложно отнестись к трагедии дистанцированно.

Тогда я узнал новое слово: эмотивный тип личности.

Когда ребята решили включить какой-то фильм, Никита сразу предложил мультики, объясняя, что я не могу смотреть фильмы. Но всем же пофиг, и, если честно, я был этому рад.

Никиту я оставил с ребятами — ему это реально нужно. А мне хотелось пойти и просто поваляться в кровати или прочитать очередной миф.

Закрыв за собой дверь в комнату, я подошёл к столу. Куча разбросанных черновиков рассказов, которые я писал для поступления в лицей. Именно из-за них я старался не подходить к столу: не хотел напоминать себе, что скоро всё изменится.

— Решил убраться? — Воспитатель зашёл в комнату.

— Угу. — Я приминал листы в мусорном ведре. — Можно будет снова здесь сидеть.

— Ты меня так сильно ненавидишь, — начал он, — А потом обнимаешь, споришь. А потом опять игнорируешь. Неужели я так плох?

Мне очень не нравится, что за меня решают, где мне учиться. Поступление в лицей — это просто смена образовательной площадки. Так думают взрослые.

Им плевать на то, что ты окажешься в новой среде с другими ровесниками. И всё начнётся по кругу: ты маленький, ха-ха, ты детдомовец, тебя выкинули родители «как мусор», поэтому ты «мусор». В школе все эти этапы уже позади, а в лицее этому ещё только предстоит начаться.

— Не знаю, — я пожал плечами, — просто вы решаете, как мне жить, даже не стараясь сделать вид, что слышите меня.

— Лицей — это большее будущее, — он вздохнул, — я не знаю, как до тебя достучаться, Артём.

Я вслушался в его слова и прокрутил их несколько раз, пока наконец не повернулся к воспитателю.

— «Это большее будущее», «не знаю, как достучаться», — ехидно кинул я, — вы даже сейчас не постарались меня услышать, так чего удивляетесь? Большее это будущее или нет, вы тоже не знаете. Кто сказал, что я не буду прогуливать? А?

Он приподнял брови и уставился на меня.

— С чего вы это вдруг решили, что я не стану назло вам отказываться писать контрольные? С чего вы решили, что, заставляя меня насильно, потом получите хороший результат? Вы поступаете подло, а ещё более подло то, что вы не дали мне пойти на работу.

— Ладно. — Он хлопнул ладонями о колени и поднялся. — Сейчас я тебя уже точно не слышу.

Он вышел из комнаты.

— Круто поговорили, — пробурчал я и сел за стол.

Не знаю, чего я хотел делать. Настроение стало гнетущим.

«Ты столько сделал, чтобы порадовать их».

«И этим доказал, что они правы».

Всё началось с того, что мой классный руководитель решила, что учёба даётся мне слишком легко. Якобы школьная программа не сможет удовлетворить моё рвение к знаниям. Как только вслух заговорили о лицее, я категорически отказался.

Мои отметки — результат не какого-то там рвения, таланта или одарённости. Это результат моей лени. Да, я лентяй, причём очень сильный. Мне не хочется слушать десять уроков про какие-то уравнения.

Но я люблю литературу и русский язык. Как мне заниматься любимым предметом и не прослыть двоечником в остальных? Я ответил себе на этот вопрос давным-давно: учи все предметы заранее, а любимые оставь на потом, уделяя им всё свободное время.

Так я и делал. Сдав тему на месяц вперёд, я сидел на уроке с «Одиссеей» под партой — и это задевало сильнее, чем если бы я просто не учил. Но мне было плевать: цель достигнута.

«С другой стороны, ты не верил, что поступишь».

— И сейчас не верю, — я лёг грудью на стол.

Как я могу верить в то, что самый большой лентяй на свете пройдёт конкурсный экзамен и поступит? Но отчасти и это двигало мной, когда я писал рассказы к вступительному экзамену.

«И ты его прошёл. Значит, они были правы».

Я улыбнулся. Рассказы были хорошие, сложные — я подал пять. А на экзамене мне велели переписать концовки двум из них: первые две трети не трогать, дальше — как хочешь. Я сидел и переписывал, а комиссия смотрела. Успел.

Я распластался на столешнице с чувством обиды, гордости, радости, предвкушения и злости. И… кажется, это только часть.

— Пиши всегда, когда нет сил, — раздался голос дяди Вани.

Внутри меня оборвалась струна и хлёстко ударила по спине. Я знаю эти строки, я знаю, что будет дальше, я не хочу это объяснять.

— Пиши тогда, когда душа болит,

пиши слезами, будто умер мир,

пиши слогами у памятников плит.

— Зачем вы это прочли? — я положил голову на руки и заплакал.

— А зачем ты такое выбрасываешь? — спросил дядя Ваня.

— Я имею право выкидывать всё, что хочу.

Щелчок замка на двери и приближающиеся шаги. Скрип кровати: судя по нему, он сел именно на мою кровать. У меня сломана пара ламелей, потому что я скакал на день рождения.

— Артём, сейчас все шутки не имеют значения, — он выдохнул резко, — какой мир умер? Но… что важнее, какие такие «памятников плиты»?

— Могильные, — ответил я, не поднимая головы, — чё вы лезете вечно туда, куда я не хочу? Зачем?

— Эти строки можно прочесть как манифест, как категорический императив, — он покашлял, — если бы это написал взрослый.

— Мой императив совсем другой, хотя схож с этим, — сказал я.

— И какой же?

— Императив голоса тех, у кого его нет.

Возникла тишина, в которую аккуратным цоканьем врывалась секундная стрелка часов. Знаю я это молчание, может, именно поэтому я не испытываю никакого желания ни посмотреть на него, ни что-либо говорить.

— Ты ходишь на кладбище? Чтобы там писать? — спросил наконец доктор.

— Нет, я там пишу, чтобы не стоять как идиот у могилы того, кто меня убивал. Это несправедливо. А ещё более несправедливо то, что вы лезете туда, где вы совсем не нужны.

— Почему?

— Потому что это содранная кожа. Я выбросил. А вы подобрали!

— Мне придётся с тобой это обсудить, — он говорил твёрдо, но всё тем же бархатным, нежным голосом.

— Что за бред, — я выдохнул и повернулся к нему, — что вас пугает в этих строках?

— Всё. Будто тебе дышать нельзя, а писать ты обязан. Что за одержимость?

— Уже несколько лет каждую неделю я прихожу на его могилу. Там тишина и стрекот сорок, а ещё растут настоящие голубые ели. — Я усмехнулся и сел на кровать Никиты. — Я брал шишки и относил к нашим белочкам.

— Очень мило. — Он нахмурился. — И почему ты не говорил, что ходил туда?

— Это моё дело, — я пожал плечами, — не хочу оправдываться. Я имею право к нему приходить.

Я поджал ноги и упёрся спиной в стену.

— Мне там никогда не приходило ничего на ум. Что я должен сказать? Что ненавижу? Так это неправда. Что люблю? Но это я и так говорю. Что я больной из-за него? А как мне это поможет вылечиться? И вот я стою и не знаю, что сказать. Просто он в земле, а я на земле.

— А ты хочешь быть на земле? — спросил он тихо.

Я посмотрел на него, не веря, что он мог сказать такую чушь. Мне захотелось понять, какую игру он ведёт и почему задал этот вопрос. Паузане помогла.

— Да, и это наитупейший вопрос, — кинул я.

— Послушаешь меня?

— А я что, просто так сюда сел или с призраком общаюсь? — всё так же зло ответил я. — Вам же плевать, вы просто лезете и всё. Куда я денусь?

— Я не лезу. — Он замотал головой. — Нет, Тём. Ты ошибаешься, считая, что я лезу. Я очень боюсь на самом деле.

Я удивился и посмотрел на него, пытаясь нащупать хоть один признак лжи.

— Да, я иногда вынужден залезать в то, что пишут дети. Хотя бы потому, что это помогает вовремя понять: кому-то нужна помощь. В твоём случае… — Он помахал листком. — Мне есть о чём переживать.

— О чём? — я вытянул ноги. — Слушайте, я не хожу на могилу, чтобы писать. Я пишу там, чтобы не молчать. Вот и всё. И я не заменяю свою жизнь, игры, друзей и даже вас — строками.

— Это всё, что я и хотел услышать. — Он улыбнулся и встал. — Прости, что так ворвался к тебе, хорошо?

— Как вы узнали, что это моё? — я задумался. — Я выкинул это в зале…

— Твой почерк я узнаю всегда. — Он усмехнулся и вышел из комнаты.

Я поправил постель Никиты и ушёл на улицу с листком, который дядя Ваня решил оставить. Меня никто и не заметил, когда я выходил. Вечер утопил город в темноте по самые фонари.

Куда мне идти и зачем, я не знал, просто хотел выгнать плохие чувства. В голове боролись благодарность к дяде Ване и Волку — и сильная злость на них. Будто люблю и ненавижу.

«Как папу?»

Я остановился, чтобы возмутиться этой мысли. В сжатой руке — свёрнутый листок со стихами.

— Какого чёрта? — я смотрел на листок в вытянутой руке.

Мне ужасно не хотелось его выкидывать, словно это что-то дорогое и нужное, а я лишь из вредности хочу от него избавиться. Решив, что ещё не отошёл, я пошёл дальше, пряча лицо от прохожих.

Я даже не заметил, как прошёл ворота городского кладбища. Когда позади остался поворот и до могилы отца было всего несколько шагов, темнота стояла такой густой, что казалось, её можно ухватить, как одеяло, и содрать.

— Привет, пап, — я подошёл к его плите и положил листок к букету свежих роз.

— Артём? — раздался голос, и я от страха упал на скамейку у оградки.

Мамин голос.

Я поверил, что он звучит у меня в голове. Я испугался, что окончательно схожу с ума, и заплакал.

— Видит Бог, я не хотела тебя пугать. Я и не надеялась даже встретиться, тем более здесь.

— Ты у меня в голове?

— Чего? — раздался смешок. — Вот, видишь теперь?

Она включила экран телефона, и я увидел, как она сидит на сырой земле, прижавшись к оградке напротив меня. Так громко я ещё не выдыхал.

— Пипец, я подумал, что уже совсем псих. — Я постучал по голове. — Что ты мне показалась!

— У тебя проблемы с этим, да? — грустно сказала она и выключила экран.

Странное это было ощущение: знаешь, что вот она, в трёх-четырёх метрах, а не видишь. Внутри было спокойно и даже безопасно.

— Да, очень большие проблемы, — выдохнул я.

— Мне невыносимо жаль, Артём. — Голос у неё дрожал. — Но ты лучше меня, сильнее и мудрее. Ты победишь все эти болезни.

— Расскажи про себя, мам?

— Про себя-я-я? — протянула она. — Я даже не знаю, что ты хочешь знать.

— Всё, только не подходи, пожалуйста, мне намного проще, когда между нами темно, — я выдохнул, — так странно, но… мне спокойнее так.

— Да, хорошо, — она усмехнулась. — Когда я уходила, мне сообщили, что у меня рак, и знаешь, когда ты находишься на грани смерти…

— Да, это я как раз хорошо знаю, — по-доброму усмехнулся я.

— Да… вот. Я подумала, что не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. Он тогда напился впервые. Узнал, что я заболела, и бил стены руками.

— В смысле? — я даже вытянулся. — В смысле впервые, ма-а-а-ам?

— В прямом, он до этого никогда не пил. — Она вздохнула. — Слушай, я тоже дура: обрадовалась. Он успокоился, я обработала его руки и пошла к тебе. Ты лежал в новой кровати. Тём, я клянусь тебе, мне было невыносимо больно уходить, но позволить тебе жить с памятью о том, как мать иссыхает, я не могла.

— Мне всё непонятно, — я замотал головой, — тогда… почему ты приходила в больницы?

— Нет, я там проходила химию, а врач, которая меня лечила, сообщала, когда ты появлялся. — Она заплакала. — Это всё идиотизм. Только мой. Страх перед смертью и твоим отцом.

— Почему?

— На химии умерли люди, с которыми я её проходила. В какой-то момент стало страшно, и я пошла попрощаться с тобой, обнять тебя. Но он не дал. Он избил меня за то, что я вас бросила, и выгнал. Поэтому я очень боялась его, но ещё я боялась пропустить химию. Мне казалось, что если я вылечусь, то смогу тебя забрать.

— Я думал, что он всегда был плохим, — выдохнул я, — а внутри хотел верить, что это болезнь.

— Нет, он был очень хорошим, работал на заводе в три смены. — Она усмехнулась. — Зарабатывал копейки, но всё равно каждый день нёс мне розу. А тебе — обязательно новую игрушку: небольшую, такую мягкую, знаешь, раньше продавались на кассах, размером с ладонь.

— Ха, я даже не помню. Расскажи про себя дальше. Как ты оказалась со мной на первое сентября? Когда ты вылечилась?

— Тогда и вылечилась. Двадцать восьмого августа мне закончили курс химии и назначили вернуться через полгода, чтобы подтвердить результат. Он меня не пустил, сказал, что убьёт, если увидит. А я не знала, что делать, но понимала, что ты меня особо не любишь и мало знаешь. — Она сделала паузу. — Всё так неправильно, Артём, я так виновата перед тобой.

— Я не понимаю. — Я замотал головой. — Вот мне семь лет, он тебя не пускает ко мне, бьёт меня. Почему не вызвать полицию и не забрать?

— А, ты думаешь, я не старалась? Я ходила в опеку каждый день, умоляла на коленях. Но он их убедил, что я бросила и не приходила. Говорили, что даже ты подтвердил: не знаю такую.

— Возможно, я не помню.

— Когда мне позвонили и сказали, что он избил тебя и ты оказался в больнице… — Её голос дрожал. — Я сказала, что лично приду за ними, если они не заберут тебя.

— Ну там трещина вроде была и рёбра сломаны, — уточнил я.

— Трещина… Тём, это тоже опасно. А потом они мне сказали явиться в больницу: прямо там всё и объявят.

— Уже было поздно, — я выдохнул, — я устал надеяться, что ты меня заберёшь. Я не мог смотреть, как ты уходишь. Во мне уже жила ненависть к тебе.

Стало тихо. Говорить не хотелось.

— Можешь подойти? — попросил я.

— Ты уверен?

— Да, сядь рядом, пожалуйста.

Ветер зашелестел, скрывая её шаги. Внутри нарастала тревога, а мне хотелось узнать, что такое мама. Боль может и дальше меня давить, но почему не попробовать?

Запах лаванды и цветочной сладости обдал сбоку. Она села рядом и положила ладони на колени.

— Обними меня как настоящая мама, — я боялся поднять голову, — как настоящего сына. Я хочу почувствовать это… можешь?

Она наклонилась и взяла меня на руку. Я так сильно старался расслабиться, говорил себе: давай, ты сможешь! Сейчас обмякнешь, захочется спать, как с дядей Ваней, и всё, тогда можно будет жить с ней!

«Почему мне так страшно?»

«Ведь она не такая плохая, теперь я знаю».

Моя голова прижалась к её плечу, но не легла — напряжённо вдавливалась.

«Она мне чужая, пахнет опасностью».

«Пахнет опасностью».

— Пахнет опасностью, — сказал я тихо, — можешь обратно опустить?

Я не двигался, не пытался дёрнуться или убежать. Головой осознавал, что ничего не грозит моему здоровью. Но тело было не согласно: оно считало её очень опасной. Сердце билось так, будто сейчас вырвется из груди, а дрожь шла крупная, почти невыносимая. Страх был животный, древний, не похожий на мысль.

И всё равно я держал себя в узде.

— Мне сказали, я подрос, — я усмехнулся, — сейчас я вижу, что они правы.

— Да? — она улыбнулась.

— Да… — я опустил голову. — Знаешь, раньше, когда чувствовал запах опасности, я отдавался ему целиком. Бежал, плакал или уходил в пустыню. Сейчас всё иначе.

— Почему опасность, Тём, я никак не могу понять.

— Не я решаю, мам… — я поднял голову на неё, — это ощущение, его не убрать. Я знаю точно.

Глава 10 — Одну ночь

— Я такая дура. — Она ударила ладонью себя по лбу. — Подписала, что не буду добиваться восстановления в правах и мешать твоему усыновлению.

— Кто меня усыновит? — усмехнулся я. — И как ты можешь мешать? Тебя же лишили прав.

— Могу пытаться их вернуть. Могу тянуть время. — Она замотала головой. — А когда моё согласие ещё имело значение, я его не дала.

— Это нечестно. — Мне стало грустно, и я опустил голову. — А что, уже пытались?

— Да. — Она прикусила губу и отодвинулась. — Я запретила, но надеялась, что хоть какой-то шанс есть.

У меня есть волонтёр, который каждый месяц прилетает в Архангельск из Москвы. Но среди взрослых вне детского дома больше не было никого, кто стал бы мне настолько близок. Все прежние семьи, к которым меня пытались отдать, выбирали взрослые. Моего согласия никто не спрашивал.

— Ну и ладно. — Я пожал плечами. — Вообще-то я не давал им согласия, просто меня к ним отдали и всё. Вот и жил там несколько месяцев.

— У меня нет шансов?

«Какие могут быть шансы?»

Я так отчаянно старался выжить, бился за каждый вздох в реанимации. Закрывал глаза с болью и знал, что могу их не открыть. Вдыхал озон после грозы в лесу, лишь бы набрать побольше воспоминаний о жизни. И всё потому, что она меня оставляла с очень опасным человеком.

«Другие не знали, что это он, а она знала».

Я кивнул. И как никогда точно понимал, что именно в этом и есть проблема. Так можно ли быть с той, чьё молчание позволяло папе делать со мной что угодно? Или я буду вечно ходить по кругу от прощения к ненависти, видя в ней опасность, а не маму?

— Нет, — тихо сказал я, — никаких мам, никогда. Знаешь, я думаю, ты можешь исправиться, но по-другому. Заставь меня гордиться тобой, а не стыдиться. Найди себе хорошего мужа и роди детей. И расскажи им всю правду про меня. Это будет честно.

— Кому я нужна? — Она отмахнулась. — Учительница истории, которую даже собственный сын называет опасной.

— Вот. — Я махнул на неё рукой. — Это тебя и погубит: не нужно жить тем, что ты потеряла навсегда. Какой смысл бороться за меня, если шансов честно нет? Я сейчас хотел узнать, каково это — быть сыном в руках мамы. А внутри всё кричало: «опасность». Оставь эти попытки, дай мне вырасти, а себе — жить.

— Ты правда подрос. — Она вздохнула и поднялась. — Но мою жизнь всё-таки оставь мне. Ты прав в одном: мне нужно перестать пытаться вернуть то, чего уже нет. Просто на это понадобится время.

Она взялась проводить меня на выход, освещая узкие дорожки фонариком в телефоне. А я шёл за ней и думал, как вообще смог дойти сюда на автомате. Посмотрел на руку, в которой раньше был листок, и стало как-то легко на душе.

Прохладный воздух мягко касался щёк. Я следовал за тёмным силуэтом, к которому испытывал благодарность. Не за страдания, а за понимание. За слова, за борьбу и за её трагедию, которая не осталась за кулисами.

Меня никто не усыновит, но её готовность не удерживать меня вызывала во мне гордость. Пусть я не могу признать, что горжусь её поступком, но где-то очень глубоко во мне она освещает ту часть меня, которая прежде оставалась тёмной.

— Я улечу, когда мне исполнится восемнадцать, — сказал я так, чтобы мама услышала. — Не хочу оставаться здесь.

— Ещё четыре года… — Она вздохнула. — Это жестоко, Тём. Лучше бы ты сказал позже.

Я слышал, как она заплакала, и меня кольнуло сильнее, чем я ожидал. Да и не думал, что всё окажется так непросто.

— Вот такая свобода, — усмехнулся я. — Только недавно думал, что настоящая свобода — это когда ты специально несвободен.

— Нет. — Она замотала головой и остановилась. — Я не удерживаю тебя, малыш. Ты, конечно, должен улететь и строить свою жизнь. Просто мне больно оттого, что ты будешь далеко. А ещё мне так хорошо, что ты наконец разрешил всё рассказать.

— Я хочу в Санкт-Петербург уехать, — я попытался сменить тему. — Меня туда пригласили учиться, в университет.

— Серьёзно? — Она развела руками и ударила себя ладонью по лбу. — Точно. Конечно, тебя позвали.

— Почему?

— Ты умный, Тёма. — Она выдавливала слова, но всё равно пыталась улыбаться, пока наконец не отвернулась. — Хотя в кого — непонятно. Я сирота и родителей вообще не знала. А папа твой так и вовсе сбежал из семьи, влюбившись в меня. Вот и получается: у него колледж за спиной, у меня педагогический. Но училась я плохо, честно скажу.

— Я не умный, мам. — Я задумался. — Просто мне сейчас очень больно. Баба Катя сказала, что станет легче. Вот, кстати… тебе стало?

Она остановилась и рухнула на колени, рыдая в голос. Меня будто ударило: я её задел. Хотелось поддержать, но от этого желания я застыл.

— Я никогда не перестану чувствовать эту боль, эту вину. Никогда! — закричала она. — Я не ангел, я не ты. Мне нести этот крест и молить Бога хотя бы о капле милости.

Смотреть на это я больше не мог. Тело слушалось плохо. Я чувствовал, как диссоциация начинает затягивать меня, словно зыбучий песок.

— Нет. — Я замотал головой и схватился за неё. — Слушай, помнишь парк? Я соврал тебе, что ничего не чувствую. Помнишь? Тогда это было ложью. Сейчас я клянусь: любовь есть. Просто я не могу простить. Ты виновата в том, что не защитила меня, но не во всём, что сделал он. Я сам пока не понимаю, где эта граница. Только вот здесь нет боли от тебя, слышишь?

Она накинулась и сжала меня в объятиях. Зыбучий песок всё ещё тянул в сторону, но в этот раз я удержался. Не ушёл, а остался здесь — рядом с ней. На душе будто кто-то устроил карнавал: всё так волнительно, так радостно.

— Мы будем видеться? — сказала она куда-то мне в живот, всё ещё стоя на коленях.

— Конечно. — Я погладил её волосы. — Я люблю какао и солёный мармелад. Такой кислый.

Отстранившись, она всматривалась мне в лицо, а во мне стыд уступал радости. Да, я сказал то, что мне нравится.

«Должна же она когда-то начать меня узнавать».

— Хорошо, — сказала она, улыбнувшись. — Я это запомню.

— А твой телефон… — Я вспомнил, как поступил с её подарком. — Я его подарил Лёве. Он маленький, самый младший из нас. Так обрадовался, знаешь?

— Я копила полгода. Для тебя, — призналась она очень тихо. — Но раз ты так решил, то почему бы и нет.

— Да. — Я кивнул. — Мне очень понравилось, как он обрадовался. Его улыбка дороже моего баловства. Тем более дядя Миша купит новый.

— Дядя Миша?

— Другой. Волонтёр. — Я кивнул. — Он каждый месяц прилетает ко мне из Москвы. Очень добрый и хороший. Знаешь, он мне очень понравился. — Я выдохнул. — Жаль, что он не усыновит.

— Мечты сбываются, — усмехнулась она. — А то, что он хороший, — это очень важно, Тёма. Мне врач сказала, что тебе теперь будет трудно верить взрослым.

— Врач? — Я испугался. — Ну вот как? — Я заплакал, думая, что мама снова заболела. — Как научиться просто жить, а?

— Так. — Она опустилась прямо на землю и вытянула ноги. — Это ещё что за реакция?

— Ты умрёшь, да? — Я шмыгнул носом.

Хотелось задержать дыхание и вслушаться в каждую ноту её голоса, уловить малейшее изменение в тембре. Но чем сильнее я старался успокоиться, тем больше меня захватывало.

Сознание попыталось отойти в сторону. Но я хотел пережить это. Хотел трезво смотреть, слышать и ощущать.

Пальцы вцепились в холодную траву.

Земля. Мамин голос. Свет фонаря.

Чувство не исчезло, но перестало утягивать меня за собой.

— Тёмочка, сынок… малыш? — Она улыбнулась как-то очень по-доброму. — Я не болею. Я здорова. С чего ты вообще это решил?

— Не знаю. — Я замотал головой. — Просто ты сказала «врач», и всё. Я подумал, что ты опять болеешь.

— Моя ошибка. — Она выдохнула и поднялась. — Пошли?

Я смотрел, какая она спокойна, хотя только что плакала. Уши едва заметно дёрнулись — так бывало, когда я читал взрослых. Внутри неё бушевало, а ведь я почти поверил.

«Это её проблемы, Тёма».

«Даже если бы она болела».

«Ты только что сказал, что улетишь».

И тут пришли другие мысли, будто чужие. Словно открылась целая картотека фраз, и каждая била бы точно в больное.

«Почему?»

«Я же не такой?!»

Я затряс головой и заметил, как дрожат руки. Страха не было, и это лишь сильнее вгоняло меня в ступор. Ветер раздражал. Вся ситуация раздражала. Даже мама, которая молча ждала рядом, начала злить.

«Беги».

«Тут опасно, Тёма».

— Я побегу к себе! — крикнул я, срываясь с места.

Мне не хотелось смотреть на неё. Как и когда мы встретимся — эти вопросы оставались где-то в глубине. Ветер бежал навстречу и выдувал из меня желание сделать ей больно.

«Кто бы в этой Вселенной посмел тебя осудить?»

— Я. — Я засмеялся, ощущая, как щиплет глаза от влаги и ветра. — Никогда в жизни я не позволю себе специально сделать больно другому.

«Угу, запишем в скрижали».

Мне вдруг стало ясно: мои способности никогда не станут оружием. Внутри ощущался такой подъём, будто я произносил предвыборную речь.

— Никогда больше не предлагай мне такое. — сказал я в пустоту и плюхнулся на траву у калитки детского дома.

— Я могу злиться, и это правильно, — продолжил я спор. — Даже дядя Ваня говорил, что чувствовать злость — хорошо. Но если бы я выбрал те фразы и сказал их, чтобы сделать ей больно, это было бы уже не злостью. Это была бы подлость. Артём, больше никогда такого не допускай!

«Так точно. Сжигаем Александрийскую библиотеку плохих фраз».

«Мы фея».

Я засмеялся от глупой шутки. Стало так легко, что захотелось ещё немного погулять.

Из здания как раз выходил дядя Ваня, уже одетый в свой плащ. Обычно я бы убежал и ничего не стал объяснять. Сейчас мне хотелось показать ему, что я больше не злюсь, а он по-прежнему мой самый «неправильный взрослый».

— Отбой через час. — Он подошёл к калитке. — А ты тут поспать решил?

— Вы знаете… — Я посмотрел на него. — Я вас очень сильно люблю, дядя Ваня. Мне иногда бывает больно оттого, что я вас подвожу, медленно лечусь и заставляю переживать. — Я прижал руку к груди.

— Это плохая боль. — Он вздохнул. — Её можно смело гнать вон. Мне очень интересно с тобой работать. И ты один из тех немногих, за кого я по-настоящему переживаю.

— Я избранный? Тогда можно мне корабль, королеву и ИИ — и отправиться основывать колонию?

— Хорошо. — Он пошёл к подъехавшему такси. — Сейчас как раз еду к президенту, уточню у него.

Я помахал ему и улыбался до ушей. Конечно, я понимал, что для него это работа. Но понимал и другое: он по-настоящему волнуется обо мне. И пусть никогда не говорил, что любит, — я чувствовал это телом.

Я старался дождаться, когда всё внутри уляжется и придёт хоть какой-то ответ. Свежий воздух наполнял лёгкие, а звёзды тянули к себе.

«Хочу когда-нибудь стать сильным, чтобы не сдаваться пустыне».

Я посмотрел на ладони и подумал, что совсем недавно они дрожали. А сейчас внутри всё смешалось: подъём, любовь, обида и злость.

— Я же сумею снова отогнать пустыню? — грустно спросил я.

«Может, и нет».

«Когда-то я не умел смеяться».

Мне вспомнилось самое начало — как в десять лет я оказался в детском доме. Слёзы были моим единственным утешением, а воспоминания делали со мной что хотели.

«Он не всегда был таким».

Звучали мамины слова о папе, а память подсовывала те немногие теплые моменты.

Самым тёплым был день, когда папа забрал меня из больницы. Мне было, кажется, восемь лет. Он провёл со мной целый день. Мы вдвоём шли на другую сторону залива, а я бесконечно шутил и рассказывал всё без разбору: про школу, врачей и игрушки в реанимации.

«Это не тёплое».

«Почему я чувствовал от этого тепло?»

— Не знаю, — выдохнул я. — Это держало меня на плаву.

Я снова посмотрел на звёзды. Глупо было пытаться понять, отчего мне так грустно: потому что это больше не грело или потому что вообще когда-то могло греть.

«Я вообще находил хорошее в странном».

«Мама появлялась рядом, только когда мне было больно».

«Папу можно было любить, только когда он спал».

— Тёма? — Никита стоял за забором. — Я тебя в окно увидел… Ты в порядке?

— Я и порядок? — ответил я и поднялся. — Мы с ним несовместимы.

Мы с братиком вернулись в нашу комнату. Пока мы шли, он не сводил с меня глаз, словно боялся что-то упустить.

«Интересно… если я могу отогнать пустыню…»

«Смогу ли я включить чтение на том, кого люблю?»

Уже лёжа в кровати, я смотрел, как Никита укладывается на свою, и пытался прочесть его. Нерешительность, страх за меня, растерянность. Но это даже не сотая часть того, что я обычно вижу в людях.

— Чего ты переживаешь? — спросил я.

— Мы должны присматривать друг за другом, — тихо ответил он, — а я вообще не понимаю, что у тебя внутри. Ты незаметно убегаешь на два часа и даже не предупреждаешь.

— Я же говорил, что мне иногда нужно побыть одному, братик!

— И где ты был?

— На кладбище.

Никита рассмеялся и ударил ладонью по матрасу.

— Серьёзно. Я просто пришёл туда, к папе.

— Реально?

— Да. Даже с мамой встретился… И попросил её меня обнять.

Братик резко уселся на кровати и уставился на меня, округлив глаза.

— Какого хрена? Ты смеёшься?

— Нет. — Я отвёл взгляд. — Там было темно, она мне рассказывала, а я не боялся. Но я столько всего узнал, Никит!

— Ты… чего? Простил её?

— Чего? — Я усмехнулся и посмотрел на него. — Нет! Блин, я просто хотел почувствовать себя сыном. Чтобы она обняла меня, а я наконец выдохнул. Нифига не получилось. — Я задумался. — Мне было так страшно, Никит… Словно передо мной саблезубый тигр, который вот-вот накинется.

— Зачем тогда просил? — Никита не двигался.

— Не знаю. Мне нужно было попробовать. — Я сглотнул, удерживая слёзы. — Как это?

— Что — это?!

— Когда тебя мама обнимает. — Я опустил голову. — Мне так хочется попробовать. Просто так. Ни за что.

— Ты вообще не помнишь таких моментов? — Он посмотрел на меня.

— Нечего помнить. Такого просто не было. Я видел, как других ребят обнимают мамы. Ну… в школе, например. Они глаза от удовольствия закрывали, улыбались и тянулись к ним. Ну… чем я хуже?

— Надо же… — Никита уставился в одну точку. — Никогда бы не подумал, что это вообще может быть желанием. И как такое объяснить? Мама меня обнимала. С любовью, особенно когда я был маленьким. Блин, я не знаю, что чувствовал. Я не умею вот так, как ты, всё объяснять.

Я отвернулся к стене, пожелал ему спокойной ночи и попытался заплакать тихо. Лет в семь я привык плакать беззвучно. Даже если папа находился совсем рядом, он ничего не замечал.

«Стал сильнее, да?»

«Плачешь так, чтобы никто не услышал».

«Ничтожный».

«Фу».

И я сорвался. Из груди вырвался стон, а следом хлынули слёзы. Становилось тепло и одновременно непривычно. Тело дрожало, но совсем не так, как от страха.

Я никогда не замечал: если не удерживать слёзы, вместе с ними приходит тепло. Не радость — просто облегчение.

Я слышал, как братик встал с кровати, и подумал, что сейчас он снова будет меня обнимать, пытаться успокоить. Раздался всхлип, затем шаги — и хлопнула дверь.

«Ну, доволен? Поплакал? Теперь вот он не выдержал».

Откуда мне было знать, что можно сделать иначе? Слёзы вырывались так, словно внутри стояла старая плотина, которую наконец снесло. В голове уже складывался план: наплакаться вдоволь, подняться и найти братика. Попросить прощения и обнять.

Не прошло и минуты, как дверь открылась и в комнату вошёл воспитатель. Никита, тоже весь в слезах, прятался за Волком.

Но сильнее всего меня поразило другое: братик никогда так не поступал. Никогда не звал воспитателя на помощь и не плакал при нём.

Мне захотелось плакать ещё сильнее. Но теперь к боли примешалась радость: Никита всё-таки смог довериться взрослому.

«Значит, всё было не зря».

«Тёма, ты научил его».

Дядя Миша, не говоря ни слова, взял меня на руки и уселся на кровать. Мне было всё равно, как я выгляжу.

В голове звучали мои же слова: «Ну чем я хуже?» — и словно нарочно всплывали картинки всего, чего мне не хватало: объятия, мамин поцелуй, помощь со школьным учебником, общий смех на аттракционе, возможность показать взрослому, где болит.

— Чем я хуже, дядя Миша? — выговорил я между всхлипами.

— Ты ничем не хуже. — Он покачивал меня. — Слышишь? Ничем. Даже когда упрямишься, как барашек. Когда топаешь ножкой. Когда тянешься на руки и нюхаешь, будто маленький пёсик. Ты уникальный, а не плохой. Слышишь?

— Уникально сломленный, — сказал я. — Когда…

— Что это ещё за выражение? — Он прервал меня щелбаном по носу. — Какой сломленный? Я в твои годы, хоть и жил в семье, тоже ревел. И ничего, как видишь, не сломался!

Я его не понял. Кажется, и он не понял меня. Но исправлять это прямо сейчас не хотелось: я был у него на руках, он оставался рядом — и этого хватало.

С каждым покачиванием его запах становился ярче, а сон — ближе.

Я почти уснул, когда дядя Миша осторожно уложил меня на кровать. Стоило ему выпрямиться, я ухватился за рукав.

— Одну ночь, пожалуйста, останьтесь в комнате? Просто разрешите узнать, каково это — быть сыном. Заснуть рядом со взрослым, которого не нужно бояться.

Он замер.

— Тём, я не должен.

— Знаю. Одну ночь.

Дядя Миша долго молчал, а потом снова сел рядом.

— Хорошо. Я останусь.

Глава 11 — Авторская пунктуация

Я проснулся необычно поздно: на часах было десять минут восьмого. Воспитатель пытался встать тихо, но это же наш Волк — у него тихо, это когда случайно не вынес дверь.

— Доброе утро, — сказал я и потянулся.

Тело было тяжёлым и лёгким одновременно — тяжесть уходила, если потянуться.

Никита спал: колени прижаты к груди, белая майка на лямках смялась плотными складками. Одна ладонь лежала под головой, вторая была сжата в кулак, а большой палец застыл у приоткрытого рта.

«Прикольно».

— Таки разбудил, — громко констатировал воспитатель и хлопнул себя ладонями по бокам.

— И вам доброе, блин, утро! — недовольно пробурчал братик и перевернулся на другой бок.

Я посмотрел на воспитателя: тот удивлённо уставился на Никиту и почесал затылок.

— Нет, ну вроде уже пора вставать-то? — спросил он, будто самого себя.

Волк шагнул к кровати и стянул Никиту за щиколотки. Братик стоял с закрытыми глазами и растрёпанным пшеничным полем на голове. Он потирал глаза кулаками и зевал.

— Чё такое-то?

— Утро. Новый день, — сказал воспитатель. — А ещё ты мне кое-что обещал.

Никита встрепенулся и, улыбнувшись, посмотрел на меня.

— Точно, он же не знает!

— Чего не знаю? — Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Ты лучший, — ответил Никита. — Для целого лицея.

Я не понимал, о чём они говорят. Мелькнула мысль: рассказы? Они отправили их на конкурс? Но на столе всё лежало так, как я оставил.

— Не понял. Чего?

— Пойдём, — сказал воспитатель и вышел из комнаты.

Никита вприпрыжку побежал за ним, ничего не объясняя.

Когда мы пришли в комнату воспитателя, он достал папку с логотипом лицея, куда я поступал и для которого писал конкурсные рассказы. На секунду мне показалось, что сейчас скажут: «Ты не прошёл, останешься с братиками в школе».

«Угу, поэтому ты лучший для лицея?»

«Не тупи».

— Вступительный экзамен сдан с общим результатом девяносто девять баллов.

Я фыркнул и скрестил руки. Волк посмотрел на меня, и продолжил:

— От лица учебного заведения сердечно поздравляем вас с этим достижением и желаем успехов в учёбе в нашем лицее.

Воспитатель читал с листа так громко, что, казалось, его слышал весь детский дом. У меня даже мурашки по коже пробежали.

— Ну да, — тихо сказал я. — Минус балл за родителей.

— Ты гонишь? — Братик сидел на диване и смеялся. — Ты на первом месте, чел! На первом!

Дядя Миша откашлялся и подошёл ко мне с папкой. За письмом шли результаты, расшифровка оценок и зачем-то целая страница про то, где покупать форму.

Меня больше интересовала расшифровка, но Волк не дал мне её посмотреть и показал страницу с фамилиями и баллами.

— Вот: девяносто девять. — Он посмотрел на меня и продолжил: — Следующий результат — шестьдесят восемь. Ты хоть понимаешь, как это ценно?

— Когда вы с Еленой Николаевной убеждали меня поступать, то говорили, что там ученики будут лучше, учителя будут лучше. — Я посмотрел на Никиту. — Вот братик. Он наберёт минимум восемьдесят баллов. И я не шучу, я точно знаю, как он пишет.

Дядя Миша посмотрел на Никиту. Потом на меня. Потом снова на Никиту.

— Да поздно уже подавать, Тём, всё! Август начался, уже поздно.

— Я не про это. — Я закатил глаза. — А про то, что в нашей школе ученики лучше, если судить по этой вот таблице.

— А, да, ты прав. — Он осёкся. — Нет, стой, э-э… Ну почему обязательно лучше или хуже? Просто они… — Он поднял глаза, явно стараясь подобрать слова. — Они там все про литературу эту, писательство… Значит, это… ну… слоги, фразостроение, буквоведение — что у вас там положено?

— Ах-ха-ха, чё за бред! — Я схватился за живот.

— Ой, да ну к чёрту это, — бросил Волк и засмеялся. — Держи свою папку. И про родителей не надо, понял? Они тебе справедливо сняли балл.

— Да? — спросил я.

Он перевернул страницу и, дождавшись, когда я успокоюсь, показал причину снятия балла.

Было выделено предложение:

«Он долго стоял у окна и смотрел, как медленно кружит снег — не в силах решить: остаться или уйти навсегда».

— Ха! Вот, я же говорю: чисто придрались! — сказал я с лёгкой грустью.

— Не понял. Ну вот же: знаки исправлены! — сказал воспитатель.

— Это авторская пунктуация! Замените их — и исчезнет двусмысленность. Кто не может решить: он или снег? Понимаете? Они что, Цветаеву не читали? Пастернака? Бродского? Здесь даже «как» не просто соединяет части предложения. Оно замедляет взгляд, делает наблюдение отстранённым. У Бунина такое есть. У Набокова!

— Тём. А ты уверен, что ты Цветаева, или ты просто запятую забыл и теперь красиво объясняешь?

Он показал на следующую строку, исправленную экзаменаторами:

«Он долго стоял у окна и смотрел, как медленно кружит снег, не в силах решить, остаться или уйти навсегда».

— Вот именно, смотрите. — Я стал серьёзным. — В их версии всё ясно: решить не может человек. А у меня предложение сначала течёт мягко, вместе со снегом, а потом обрывается на тире. И уже непонятно, кто застыл в нерешительности. Может, я имел в виду снег, который не может решить, остаться ему на земле или растаять. Может быть, самого героя. А может, они оба — человек и снег — застыли перед одним и тем же выбором.

— Погоди, а разве так можно?

— Нужно! — Я опять усмехнулся. — Цветаева ломала строку, чтобы передать чувство. Да все так делали, я же говорю! И Пастернак, и Бродский, и Бунин с Набоковым.

— Дела… — Воспитатель задумался. — И что, апелляцию подавать?

— Да мне пофиг, — сказал я. — Они просто показали мне себя. Я бы понял, если бы была приписка, что работу проверяют строго по правилам русского языка, а не оценивают художественный текст и авторский замысел.

— А вообще круто, что они объясняют причины, — сказал я и отдал папку воспитателю.

— Круто то, что ты лучший из лучших! — Никита вскочил с дивана и принялся лохматить мне волосы.

— Действительно. — Волк усмехнулся. — Подумать только, Алексеевна, наверное, и это себе на стену прилепит.

— Ха!

Мы ржали, а дядя Миша не то рычал, не то смеялся. Но это только сильнее раззадорило нас с братиком.

— Ладно, — сказал воспитатель. — Никита, оставишь нас на пару минут?

Братик ничего не ответил, кивнул и закрыл за собой дверь.

— Эм… — замялся дядя Миша, — Знаешь, в чём настоящая мудрость?

— В осознании того, что ты ничего не знаешь, — ответил я, ухмыляясь.

Я знал это из «Апологии Сократа».

— Настоящая мудрость в том, чтобы найти силы первым попросить прощения. — Он присел на корточки напротив меня. — Прости меня, пожалуйста.

Он провёл ладонями по моим плечам.

— Я искренне переживал за твоё будущее, знаешь? Но да. Не должен был решать за тебя и давить на тебя. Мне хотелось сделать всё, что я могу, чтобы твоя жизнь стала лучше.

— Ладно, — пробурчал я.

Дошло не сразу.

А ведь дядя Миша с самого начала говорил не просто, что я достоин лицея, — он был уверен: я поступлю. Они с моей классной руководительницей, Еленой Николаевной, сделали всё, чтобы я хотя бы допустил такую возможность.

Но вместе с тем он не дал мне пойти на работу: шантажировал тем, что сначала я должен сдать экзамен. Ещё в начале месяца я понимал: он прав, а я упёртый зазнавшийся баран.

— Нет, — сказал я. — Это моя вина, а не ваша. Я знал, что вы делаете это ради меня, но не мог признаться даже себе. Я очень не люблю, когда меня не слушают. В следующий раз просто поговорите со мной, скажите всё сразу… ладно?

— Договорились, боец! — Он притянул меня к себе и крепко обнял.

— И вы меня простите, — прохрипел я. — А теперь отпустите, вы меня задушите!

Я вышел на кухню. Садиться за стол было страшно.

«Мой статус другой», — так я говорил себе. Будто вообще можно было разделить нас на чужих, странных, трудных и кто его знает каких ещё.

Лёва сидел за столом и играл в телефон. Мама сказала, что копила на него полгода. Какая странная арифметика. Теперь этот мальчик мог гордо достать свой телефон и покрасоваться перед другими.

«Минус один повод считать себя не таким, да?»

— Мы скучали без тебя, — тихо сказал Вадик. — Ты будешь теперь с нами кушать?

— Мысль такая странная, — ответил я и задумался. — Знаешь, будто мне было стыдно сидеть с вами. Потому что вы так легко приняли, что вы детдомовцы. А я не хотел. Не понимаю, почему так.

— Потому что ты один из нас, — усмехнулся Саша. — Оглянись: никто не смирился с тем, что он детдомовец. Кто? Игорь? Вадик? Я? Да никто! Мы все в этом варимся и врём, что мы офигеть какие крутые. Братство!

— Эй! — встрял Вася. — Чё за чушь ты несёшь? Кому мы врём? Я за него переживаю так, что ночами не сплю. — Он показал на меня. — Тёма ныкается от меня, не говорит, что дружит с Димой, а мне остаётся только надеяться, что ему опять лапу не сломает этот чокнутый папаша!

— Не сломает, — неожиданно сказал Никита. — Они гуляют далеко от Диминого дома: в Петровском или вообще в лес ходят.

— В лес он один ходит, — сказал Вадик. — Вообще всегда.

— Не, я видел его с парнем каким-то. Они перед Новым годом в снежки играли, — сказал Лёва.

Я сидел, и у меня горели уши, а в голове мелькал один и тот же вопрос: почему они всё обо мне знают?

— Чё рот открыл? — усмехнулся Саша. — Ты, может, и избегаешь нас, а мы тебя любим. Знаешь, как Лёва всех достал тем, что не будет без тебя смотреть мультики?

— Ну зачем? — грустно простонал Лёва, повернувшись к Саше.

— Пусть знает, — твёрдо сказал Саша, повысив голос. — Он же думает, что ходит красиво страдает, а мы — недостойное его судьбы стадо, да?

Я посмотрел на Сашу. Он врёт всегда — так искусно, что сам верит.

— Почему ты постоянно убегаешь по утрам? — спросил Вадик.

— Мне очень больно. — Я сглотнул и постарался быть честным. — Каждый день приходит какое-нибудь воспоминание. И каждый раз оно такое яркое, что я переживаю всё заново. Я знаю, как вы меня любите, слышите? Мне просто ужасно больно представлять, что я буду плакать и вы всё это почувствуете. Тогда больно будет всем.

Васька ударил ладонью по столу так, что Сашка дёрнулся и моргнул.

— С чего это ты за всех тут думаешь? Прекращай, понял? — сказал он.

— Да, — уже тише сказал Саша. — Мы вместе очень сильные. Вместе выдержим. Правда, ребят?

Я готов был поклясться, что сейчас наступит тишина. Но вместо неё услышал сплошное согласие. Никто не промолчал, а те, кто сидел рядом, протянули ко мне руки.

Странное дело: когда оказываешься в центре внимания взрослых, хочется провалиться под землю. А сейчас, среди ровесников, я чувствовал единение и поддержку.

Сегодня я должен был прийти на приём к дяде Ване. Интересно, он может хоть день про меня не помнить? То здоровье, то настроение — и я снова у него в кабинете.

Я спускался в административное крыло, где находились кабинеты взрослых. Раньше я боялся туда ходить.

То сообщат о смерти папы, то настойчиво велят согласиться пожить в очередной приёмной семье. Тогда я не умел отказывать и уходить.

А сейчас во время игры в салочки я могу забежать в этот коридор и ничего не бояться. Правда, секретарю это мешает, но я решил: если он работает в детском доме, то топот и смех — часть его выбора. Иначе зачем вообще идти работать к детям?

Я постучал в дверь и вошёл.

— Проходи, ложись, — пригласил дядя Ваня.

— А если я хочу на руках стоять?

— Слушай, сейчас мне хочется узнать, как ты себя чувствуешь после новых лекарств.

Он сказал это так, будто не услышал моего вопроса. Я встал на голову. Футболка задралась и закрыла лицо, а я захихикал.

— Отличный ответ, — сказал дядя Ваня, и я почувствовал его руки на щиколотках.

Он приподнял мои ноги, перевернул меня и уложил на кушетку.

— Ну вот, блин, — запротестовал я. — Вот вырасту, стану тяжёлым — и попробуйте тогда!

— Что происходит? — Дядя Ваня поправил очки. — Я так понимаю, энергии у тебя теперь более чем достаточно?

Мне было сложно ответить, потому что уже сделал берёзку у стены и не видел ничего, кроме потолка и собственных ног. Если бы сейчас появился кто угодно и предложил наперегонки пробежать по коридору, я бы согласился.

— Артём, — терпеливо позвал дядя Ваня.

— Ла-а-адно. — Я кувыркнулся прямо на кушетке. — Хорошо всё, чё тут сказать?

Дядя Ваня пристально смотрел на меня. Я успокоился и продолжил:

— Вчера был с мамой, попросил её меня обнять. Испугался так, что чуть не обкакался, а потом у меня появилось очень страшное желание!

Я задумался.

— Ну, короче, внутри словно были заготовлены фразы, которыми можно очень сильно обидеть маму. Знаете, такие гадкие и подлые! А стоило нам оказаться в свете фонарей, как страх вообще перестал меня отпускать. Хотелось не просто говорить гадости, а как-нибудь уколоть её, поехидничать. Чего это я?

— Кто его знает? Может, тело решило, что тебе там плохо?

— Да. — Я кивнул. — Слушайте, у меня было желание убежать! Прямо вот чувствовал опасность. Хотя знал, что она мне ничего не сделает.

— Надо понять, почему тело отреагировало именно так. Ты ведь и раньше её боялся или тогда всё было иначе?

— Не, раньше я просто уходил в диссоциацию… — Я махнул рукой и тут же вспомнил: — Блин! Дядя Ваня, а ещё я почувствовал, как подходит диссоциация, и отогнал её!

— Ух ты. А как?

— Ну, я не помню. — Я пожал плечами. — Но до объятия мне удавалось оставаться здесь. Не проваливаться.

— Чего? — Он выпрямился, и его голос стал серьёзнее. — Она тебя обнимала? Как это произошло?

— Да, я попросил, — тихо ответил я. — Но я просто хотел понять, каково это, когда тебя обнимает мама.

— Узнал?

— Нет. — Я замотал головой. — У меня такое началось! Я задрожал, но не как обычно. И страх будто меня сейчас сожрут! — Я сжал футболку на груди. — Но я держался. Сказал себе, что выдержу!

— Артём, это не «просто объятие», если твоё тело воспринимает его как опасность, — сказал он. — Зачем ты заставлял себя терпеть?

Мне не нужно было видеть дядю Ваню, чтобы понять, когда он злится, раздражается или переживает. Я плюхнулся на кушетку плашмя и выдохнул.

— А чего в этом плохого? — спросил я. — Я же так учусь не бояться, разве нет?

— Нет, — резко ответил дядя Ваня. — Учиться не бояться можно, но ты выбрал самый сильный страх и заставил себя его терпеть. Это не тренировка, Артём. Твоё тело воспринимает маму как опасность. Нельзя требовать от него, чтобы оно перестало бояться за одно объятие.

Я отмахнулся и снова попытался сделать берёзку, но доктор остановил меня, подняв ладонь.

— Пожалуйста, давай поговорим. Ладно?

— Да чё? — Я насупился. — Меня она не очень беспокоит. И вообще я не верю в эти ваши годы терапии. Если чего-то хочешь, то должен за это биться. Стараться, справляться и превозмогать!

— Именно так. — Доктор хлопнул ладонью по подлокотнику. — Но ты перепутал борьбу с принуждением. Заставил себя оставаться рядом с человеком, которого тело считало опасным. А если мама тебя почти не беспокоит, то зачем было подвергать себя такому страху?

— Захотел попробовать — вот и попробовал.

— Эта логика опасна. Ты должен сейчас меня услышать. — Он наклонился вперёд. — Если тебе захочется откусить себе палец, ты ведь не станешь оправдываться тем, что захотел попробовать? Желание ещё не означает, что поступок полезен или безопасен.

Это был наш самый старый договор с дядей Ваней. Если он говорил, что я «должен услышать», значит важное.

— Ладно, — согласился я. — Логика правда тупая. Но я хотел попробовать: вдруг почувствую что-нибудь необычное? Ну, пойму, каково это — быть сыном. Я ведь сразу сказал ей, что чувствую опасность. Просто до этого терпел. Пока не признался и она не отошла, я боролся. И я смог, понимаете?

— Понимаю. Ты смог выдержать сильный страх, и это важно. Но теперь нужно научиться замечать момент, когда борьба помогает тебе, а когда ты просто заставляешь себя страдать. — Он откинулся на спинку кресла. — Что там с твоими страшными желаниями?

— Я как раз хотел рассказать. Короче, они были очень злые… Я не такой, дядя Ваня! — Я посмотрел ему в глаза. — Меня это испугало. Показалось, что я становлюсь плохим человеком, готовым сделать больно.

— Но ты ничего не сказал? — тихо спросил он.

— Нет. Я убежал, а потом встретил вас.

— Тогда послушай: такие мысли не делают тебя плохим. Хороший человек не тот, у кого никогда не возникает желания отомстить. Важно, что он выбирает с этим желанием делать. Ты выбрал не причинять боль.

— Я молодец! — Я за секунду сделал берёзку, и в этот раз он не успел меня остановить.

Под конец приёма дядя Ваня всё-таки вернулся к новым лекарствам: расспросил меня про сон и непривычную энергию, а потом сделал несколько пометок в блокноте.

Когда я снова попытался сделать берёзку, дядя Ваня вскочил, чтобы меня остановить, но зацепился за край ковра и плюхнулся на пол. Я попытался спрыгнуть следом, споткнулся о его ногу и едва не упал. Он успел придержать меня за плечи.

— Всё, акробат, — сказал он и засмеялся. — Иди уже играть с ребятами.

Уговаривать меня дважды не пришлось. Секретарь опять просил носиться потише. Я скорчил рожу, показал язык и дал дёру.

Глава 12 — Стыд и маски

Вылетев из коридора, я врезался в Ваську. Он успел подхватить меня под мышки и закружил и мы оба грохнулись на пол. Братики из нашей группы засмеялись. Никита подбежал помочь мне подняться, но старший всё ещё крепко меня держал.

— Пошли гулять, — предложил Васька.

— Я с вами, — сказал Никита.

Через десять минут мы стояли во дворе и ждали остальных.

Когда я только поступил в детский дом, у меня появился друг. Он прятал меня, когда из-за слёз становилось трудно дышать. Со временем мне всё реже приходилось искать у него укрытия, но благодарность осталась.

Поэтому, увидев его сейчас, я сразу побежал к детской площадке.

Листья весело зашуршали на ветру. Я обнял дерево за ствол и прошептал:

— Спасибо.

Моим другом был красный клён. Тогда, четыре года назад, он слушал меня, укрывал в своей листве и позволял забираться на ветви.

— Ты единственный, кто любит это дерево, — буркнул Васька.

— Неправда, — сказал я. — Оно мне очень помогало, понимаешь…

— Понимаю, наверное. Или нет. — Он усмехнулся. — Пошли уже.

Никита, ушедший за остальными братиками, теперь бежал нам навстречу. Испуганный, напряжённый. Васька остановился и взял меня за руку.

— Уводи Артёма! — крикнул Никита. — Через другой выход, Вась!

Васька потянул меня к заднему крыльцу. Ничего не объяснил, только крепче сжал руку.

— Чё за бред? — Я нервно засмеялся.

— Мать твоя что-то вытворила, — процедил Вася. — Мы уже давно тебя вот так уводим. Иначе вся прогулка…

— Зачем? — перебил я.

— Блин, ты же уходишь в себя. — Старший водил взглядом по асфальту. — Переживаешь так, что потом тебя целый час просто нет.

— Я больше не боюсь мамы. — Я усмехнулся и попытался выдернуть руку.

— Даже если она пьяная лежит и несёт какую-то чушь? — Васька наконец посмотрел на меня.

— Не понял… Мама?

— Да. Она там лежит бухая и поёт какую-то хрень про «сыночка». Ухватилась за меня, сказала, что я Артём и что забирает домой. — Саша засмеялся у меня за спиной и положил руку мне на плечо.

Никита молча подошёл к нам.

— Забей. Она тебе никто, не нужно её стесняться, — Саша сжал моё плечо.

«Не нужно её стесняться».

«Я не стесняюсь. Мне стыдно».

— Вы прям точно уверены?

— Тём, здесь никто и никогда не спутает твою маму с кем-то другим, — тихо сказал Вадик. Он всё это время шёл рядом и молчал. — Да, это точно тётя Люба. Давайте уйдём, пожалуйста.

Васька тащил меня за руку, когда я вдруг засмеялся. В голове снова появилась мысль: они ведь тоже за меня решали. Но мне хотелось обнять каждого из них.

«И чем они лучше?»

«Ведь Волк тоже за тебя решал».

«Ты злился на него несколько месяцев».

«Васька сказал. Просто взял и сказал».

Я кивнул и посмотрел на старшего.

«Мама, оказывается, может быть как папа».

«Вот почему было страшно».

«Я уже тогда это знал?»

Зимний холод ударил в лицо, кожу закололо будто иголками. Меня затянуло воспоминание: она сидит на хрустящем снегу, под красными глазами замёрзли слёзы. Говорит, выпуская пар, что я должен простить, иначе она сделает страшное с собой.

Но на этот раз воспоминание не вытеснило реальность. Я одновременно видел прошлое и понимал, что сейчас иду за старшим, держась за его руку.

— Вась, мне странно, — сказал я. — Я вижу мультик, но ведь я здесь, да?

Никита обогнал нас и встал передо мной, вглядываясь в глаза. Лицо испуганное.

Холод всё ещё держался на коже, в носу жгло от морозного воздуха. Пахло хвоей, а за спиной будто шумело шоссе. Я протянул ладонь в солнечный свет. Солнце согрело пальцы, но холод не исчез.

— Не понял, — сказал Никита. — Мультик без отключки?

— Ага. — Я выдохнул. — Без отключки!

Вася смотрел на меня как на чумного, хватал за плечи.

— Апгрейд операционки, — засмеялся Саша. — Классно же!

— Ты серьёзно? Чувствуешь, что я тебя касаюсь? Точно? — сбивчиво спрашивал Вася.

— Да точно! — Я усмехнулся.

— Так, у меня ещё четыре тысячи! — Никита запрыгал. — Вась, давай, может, все сходим в кино?

— Береги деньги. Нас туда и бесплатно могут пустить, — ответил старший. — Сперва спросим. Если не получится, лучше в парке погуляем.

— Да ладно, — ответил Никита. — Папа ещё даст, стоит ему написать.

— Только ты никогда не пишешь, — усмехнулся Саша. — Ты ничуть не лучше Тёмы: тоже бегаешь от нас.

— Ничего я не бегал! Вы сами меня избегали из-за этого козла. — Никита стукнул по калитке и вышел с территории детского дома.

— Не знаю… У тебя хотя бы жив он, — еле слышно сказал Вадик. — Ты-то здесь ни при чём.

Никита его не услышал. А я вдруг понял, что все эти годы считал наоборот.

— Никит, не у всех есть папы, — сказал я, — больно видеть, как твой папа приезжает к тебе. Просто пусть не подходит к детскому дому. Встречайтесь вон у магазина, например.

— Да, — признался Саша. — Я тоже бесился. Своего козла вспоминал, хотел, чтобы и меня так же обняли. А против тебя, братан, я вообще ничего не имею. Понял, да?

Саша обнял смущённого Никиту за шею, и они пошли вперёд.

Мультик исчез вместе с холодом, хвойным запахом и шумом машин. Я и раньше это помнил. Просто не хотел верить.

«Получается, дядя Ваня был прав».

«Я просто терпел и мучил себя».

— Вообще-то я больше её не боюсь. — Я посмотрел на Ваську. — Так что уводить меня теперь необязательно. Ладно?

— Мне так спокойнее, — признался он. — Поэтому, если ты не против, мы пока будем уходить другим выходом. Хорошо?

— Хорошо. — Я усмехнулся.

Мы решили идти пешком. Разговор скакал с родителей на волонтёров, и я наконец сказал вслух, как ненавижу «выставку». Так мы называли день спонсоров, когда нужно фотографироваться со взрослыми и делать счастливое лицо.

Никита, как и многие ребята, говорил просто: «Зато мне подарят что-нибудь крутое». А я не мог. Не мог делать вид, будто счастлив. Не мог смотреть на самодовольных спонсоров, которым нужен не я, а фотография — подтверждение, что они молодцы.

— Ты красивый, вон какая мордашка, — усмехнулся Никита. — Вот и требуют, чтобы ты обязательно был.

— Не понимаю, чё тебе не нравится, — встрял Саша. — Ну потерпел немного, зато всем хорошо: и подарки, и новые шмотки. Ты видел, какие нам рюкзаки подогнали?

— Не люблю я такое внимание. — Я отмахнулся. — Вообще, дядя Ваня сказал, что ничего хорошего в том, чтобы терпеть, когда тебе плохо, нет. Это даже вредно.

На последних «выставках» они просили воспитателей привести именно меня. Но разве это было честно?

«А было бы честно, если бы из-за твоего отказа они не подарили рюкзаки к новому учебному году?»

«Только потому, что тебе неудобно».

«Бред же».

Но почему на фотографиях у меня улыбка, а глаза чужие — и никто этого не замечает?

«Просто нужно научиться быть как Никита».

«Радоваться, когда тебя щиплют за щёки».

И тут мне вспомнилась история последнего императора Российской империи. Мне он казался хорошим человеком. Но достаточно ли государству, чтобы у власти стоял просто хороший человек, если его положение требует сложных, а порой и тяжёлых решений?

Почему Николай II так беспечно отнёсся к судьбе своей династии и империи? Просто списать всё на недальновидность я не мог: рядом с ним были такие советники, как Витте и Столыпин. Да и разве его самого мало учили? Впрочем, если рядом умные советники, это ещё не значит, что правитель их послушает.

На этих странных рассуждениях я себя и поймал. Попытался понять, при чём здесь император, государство и вообще история. Я не царь, у меня нет империи.

«Принцип тот же. Иногда статус требует действовать не так, как хочется, а так, как принесёт больше пользы».

Меня передёрнуло. Где-то я это уже слышал.

Я посмотрел на братиков. Каждый был одет в новые вещи. На спине Никиты — новенький рюкзак.

«Похоже на сделку».

«Но сделкой это будет, только если можно отказаться».

Мы пришли к торговому центру и устроили маленький забег до кинотеатра. Сначала Саша заметно вырвался вперёд, но я всё-таки его обогнал. А потом меня обошли Вадик и Никита.

«Третье место».

«Кстати, за него даже медаль дают на Олимпийских играх!»

Пока Никита договаривался с кассиршей, мы сбились в кучку под большим экраном со списком ближайших сеансов. Самое приятное — днём здесь показывали в основном мультики, а взрослые страшилки начинались только вечером.

— На какой хочешь? — спросил Васька.

— Да какая разни… — Я заметил, что братик держит меня за руку. — Чё это мы?

— Привычка. — Он резко отпустил мою ладонь и покраснел.

Когда я только поступил в детский дом, Вася сам был совсем ребёнком. Но уже тогда, когда я плакал, он отгонял любопытных ребят. Приносил мне банан и молча ел рядом. Чем старше я становился, тем сильнее полагался на него.

Я не знал, каково это — когда отец любит, а не причиняет боль. Но Васька был для меня не просто старшим братом. В каких-то вещах он занял отцовское место, сам того не заметив.

Обычно я об этом не думал. Замечал только в такие моменты — когда он по привычке брал меня за руку.

После звонка в детский дом нас пустили в большой зал. Двое сотрудников кинотеатра показали, куда садиться, принесли попкорн и напомнили, что во время просмотра нужно вести себя тихо.

В мультике главный герой, потеряв все силы, продолжал бороться со злодеем. По залу то и дело прокатывались вздохи и писк маленьких детей. Мне всё это казалось слишком скучным, поэтому я достал телефон.

Ещё в начале сеанса телефон дёргался в кармане. Волк. Несколько сообщений и пропущенные — я видел, но не открывал.

Открыв шторку уведомлений, я прочитал:

«Артём, это чертовски важно. Немедленно вернись».

Я сразу представил пьяную маму и её старые песни: обязан простить, обязан вернуться.

«Вернуться».

«Она всегда требует именно вернуться».

«Будто это я бросил папу и её».

Пальцы слегка задрожали, и ладонь Васьки тут же легла мне на плечо.

— Что такое? — спросил он.

— Вот. — Я протянул ему телефон экраном вверх.

Вася взял телефон и вышел из зала. Чем сильнее я старался не думать, тем настойчивее воображение рисовало разные проделки мамы.

Мне даже пришло в голову, что дело в лицее. Сейчас скажут, что сироту всё-таки не станут брать.

Вот этому я бы даже не расстроился. Одни плюсы.

Не знаю, сколько времени я просидел в ожидании старшего, но в конце концов потерял терпение и вышел в коридор.

Васька сидел на полу и грыз ноготь. Мой телефон лежал рядом и слегка подрагивал каждый раз, когда братик дёргал ногой.

— Мне капец, да? — Я скатился по стене напротив него.

— Да, — выдохнул он. — Нам нужно вернуться. Или нет. Я не знаю, там воспитатель всё выясняет.

— Говори сразу, Вась, — тихо попросил я. — Мама? Лицей? Что случилось?

— Там… твоя мама разбила окна в детдоме, — ответил он.

Я засмеялся, будто услышал самую смешную шутку. Даже не сомневался, что она могла так поступить.

Вчера я обнял её и поверил добрым словам. Смотрел в одну точку и никак не мог соединить вчерашнюю маму с сегодняшней. Сколько масок может быть у одного взрослого?

«А под ними всегда одно и то же».

— Я не понимаю, Вась, — сказал я. — Она вообще понимает, что делает? Я столько раз говорил, что мы не будем вместе. Вчера тоже… Не понимаю.

— Ой, откуда ты можешь знать, чё там у неё в голове? — ответил он.

Телефон завибрировал, и мы уставились на то, как он медленно пополз по полу, пытаясь описать круг.

Васька схватил его.

— Алло?.. Понял. Сейчас пойдём.

Он завершил звонок и махнул мне:

— Пошли.

Подходя к детскому дому, я увидел у калитки полицейскую машину. Значит, будет с ними разговор.

— Не бойся, — сказал он. — Ты ни в чём не виноват. Нас там вообще не было.

— Я и не боюсь. Кажется, уже смирился.

В здании нас встретил дядя Миша. Он отправил Ваську к остальным, а меня повёл в административное крыло.

Стоило нам встретиться взглядами, как на его лице появилась улыбка.

— Не бойся, боец! — бодро сказал он. — Есть пара вопросов, но ты, главное, отвечай честно и прямо. И помни: тебя никто ни за что не накажет. Понятно?

— Так точно, товарищ… — Я осёкся и уставился на него. — А кто вы по званию?

— Генералиссимус!

— Так точно, товарищ генералище! — весело отрапортовал я.

Дядя Миша усмехнулся и открыл дверь в кабинет секретаря.

За столом сидели двое полицейских. Один быстро окинул нас взглядом и вернулся к игре на смартфоне. Второй потянулся к лежащей на столе фуражке.

— Наш? — коротко бросил он секретарю.

— Да, вы ждали именно этого воспитанника, — раздражённо ответил секретарь.

— Арина Алексеевна, можно? — Воспитатель открыл дверь и завёл меня внутрь.

За столом сидела директриса, напротив неё — женщина из опеки. Следом быстро вошёл полицейский, крепко сжимая чёрную кожаную папку.

— Бардак! Они шляются, а мы тут должны часами их ждать, — возмущался он.

— У нас не тюрьма, знаете ли. Дети могут ходить по своим делам, — сказала директриса.

Я сел на длинный диван у стены. Надо мной висела благодарность от МЧС в деревянной рамке. Воспитатель устроился рядом и, ткнув меня в бок, подмигнул.

— Тётя Арина, — начал я. — Я знаю, что мама что-то натворила, но не хочу о ней ничего говорить.

— Придётся, — усмехнулся полицейский. — Ещё как придётся.

Я тяжело выдохнул. Но я хотя бы попытался. Откинувшись на спинку дивана, скрестил руки и стал смотреть, как взрослые возятся с бумагами. Воспитатель вертел в руках смартфон и хмуро следил за полицейским.

— Так, я готов. — Полицейский раскрыл папку. — В своём объяснении ваша мать указала: «Сын сказал, что любит меня, хочет со мной видеться и жить». Кроме того, она утверждает, что у него отняли телефон, на который она копила полгода, и передали другому ребёнку.

Я попытался понять, мог ли сказать что-нибудь, что мама истолковала именно так. Решение не жить с ней далось мне тяжело, поэтому свои слова я помнил дословно: «Никаких мам. Никогда».

— У детей здесь ничего не отбирают, — сказала директриса. — Вы ведь это понимаете?

— Не отбирают. — Полицейский кивнул и сделал пометку в бумагах. — Артём, покажи свой телефон.

— Сейчас у меня старый. Тот я подарил другому мальчику, — твёрдо отчеканил я.

— А говорите, не отбирают. — Полицейский усмехнулся и покачал головой.

— Не поняла. У вас проблемы с русским языком? — спросила Арина Алексеевна. — Мальчик ясно сказал, что сам подарил свою вещь.

— Телефон дорогой. Несовершеннолетний не может просто взять и передать такую вещь без согласия законного представителя. А ответственность потом несёте вы.

— Господи… — Директриса устало выдохнула. — Похоже, мы с вами живём в разных мирах. В таком тоне Артём никаких объяснений давать не будет. Прекратите оказывать на него давление.

— Что? — Полицейский усмехнулся. — Я всего лишь задаю вопросы.

Арина Алексеевна сняла трубку и набрала какой-то номер.

— Здравствуйте. Меня зовут Арина Алексеевна, я директор детского дома. У нас находится сотрудник полиции, который пытается получить объяснения от несовершеннолетнего, оказывает на него давление и отказывается прекратить разговор до приезда юриста.

Арина Алексеевна положила трубку и посмотрела на полицейского.

— Ваше руководство в курсе. Если хотите продолжить разговор до приезда юриста, извольте задавать вопросы спокойно и без давления.

Полицейский поджал губы, но спорить больше не стал. Вернулся к столу, раскрыл папку и заговорил уже заметно тише.

Всё это казалось мне слишком сложным. Вскоре я потерял нить разговора и полностью переключился на игру в телефоне воспитателя. Там нужно было собирать небесные осколки, управляя героем.

— Вы могли бы просто спросить у меня, — уже спокойнее сказал полицейский. — Этот телефон стоил сто шестьдесят тысяч рублей… Такую передачу нельзя считать мелкой бытовой сделкой. А ему сколько, напомните?

Я оторвался от игры. Если они всё равно спорят из-за моего телефона, проще было один раз объяснить.

— Четырнадцать, — ответил я.

— Вот именно. Поэтому ты не можешь самостоятельно распоряжаться настолько дорогой вещью. — Полицейский широко улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Мне воспитатель разрешил. — Я засмеялся. — Он мне как папа по этим вашим кодексам, да?

Я посмотрел на дядю Мишу.

— Не совсем, — ответил он. — Но мы с Ариной Алексеевной разрешили тебе подарить телефон Лёве.

— Тебя точно никто не заставлял отдавать телефон? — спросила директриса.

— Да вы чего? — Я разозлился. — Мама давила на меня, требовала простить её и согласиться жить с ней. А потом прислала этот чёртов телефон. Мне противно было даже думать о том, чтобы им пользоваться!

— Надо было вернуть, — уже не так уверенно произнёс полицейский.

Руки директриса сложила перед собой, как примерная ученица в школе. Сравнение показалось мне таким смешным, что я не удержался и фыркнул.

— Зачем возвращать? — спросила Арина Алексеевна. — Телефон был подарен Артёму и стал его собственностью. Детский дом является его законным представителем, а передачу телефона другому воспитаннику мы согласовали. Поэтому ни об изъятии, ни об ограблении речи не идёт.

— Ну, бог с ним. — Полицейский закрыл папку. — А что насчёт того, что вы препятствуете воссоединению семьи?

Женщина из опеки тоже не смогла сдержать смешок. Потом извинилась, выпрямилась и повернулась к полицейскому.

— Давайте вы всё-таки не будете выполнять за меня мою работу. Артём обращался с заявлением из-за преследования, угроз и психологического давления со стороны матери. Суд ограничил её в родительских правах. Любые встречи возможны только с согласия законного представителя и органов опеки. Так о каком воссоединении семьи вы говорите?

Она достала из папки документ и передала полицейскому.

Я смотрел на них и не понимал, зачем меня вообще во всё это втянули.

Я играл, пока телефон не разрядился. Дядя Миша недовольно потряс погасшим телефоном в сторону Арины Алексеевны и убрал его в карман.

— В самом деле, — вздохнула она. — Пора заканчивать и отпускать Артёма. Я не вижу причин дальше его здесь держать.

— Нет, пусть хотя бы объяснит, что мать имела в виду, когда говорила о его любви и желании жить с ней, — затараторил полицейский.

— Я не хочу её знать, — сказал я. — Она рассказала мне целую историю о том, что ни в чём не виновата. А теперь я даже не знаю, правда ли это.

Я принялся теребить рукав.

— Погоди. Какая история? И когда она успела тебе её рассказать? — спросила директриса.

— Вчера. Я пошёл к папе на могилу и встретил её. Там было темно, я не видел её лица, поэтому мне было спокойнее. Решил задать ей вопросы. А ещё она меня обняла… Я сам попросил. Правда.

— Ну вот, — вмешался полицейский. — А вы здесь про суды говорите. Ребёнку мать нужна.

— Такая мать мне не нужна! — выкрикнул я.

Я перевёл дыхание и посмотрел на полицейского. Плечи у него опустились, рот приоткрылся.

— Она обняла меня, и я почувствовал опасность. Мне было очень трудно это терпеть, понимаете? Я её боюсь… Точнее, тело боится. Хотя теперь, наверное, и я тоже.

Арина Алексеевна внимательно посмотрела на меня.

— Тёма, ты не обязан сейчас продолжать. Но если хочешь рассказать — мы тебя выслушаем.

— Она сказала, что папа раньше был хорошим. Что запил, когда узнал о её раке. Потом она ушла, чтобы я не видел, как она умирает, а в больнице навещала меня потому, что сама проходила там лечение… — Я замолчал. — Наверное, я правда чувствую к ней какую-то любовь. Но она в миллионы раз слабее, чем даже к папе.

— Отец умер? — спросил полицейский.

Я не смог сдержать слёзы. В груди стало тяжело. Перед глазами возникла ясная картинка: добрый, трезвый папа держит меня на руках.

«Такого никогда не было!»

— Умер, — выдавил я сквозь всхлипы. — На кладбище он.

— Миш, уведи ребёнка, — распорядилась директриса. — Хватит его мучить. И отведи сразу к Ване, пусть посмотрит.

— Хорошо.

Дядя Миша поднял меня на руки и вынес в коридор.

Глава 13 — Чужая

Дядя Миша завёл меня в кабинет доктора и ушёл. Я подошёл к столу и взял ручку.

Дядя Ваня посмотрел на меня и молча протянул лист.

Я писал, вдавливая ручку в бумагу:

Меня трясёт, но понимаю:

Умом тебя не разгадаю.

Вчера молила и любила,

А нынче — ложью отплатила.

Пусть Бог тебя всегда хранит

От ран души и от обид.

А грусть останется со мной,

Ведь не узнать тебя иной.

Уйти скорей отсюда я хочу,

За всё былое я сполна плачу.

И не смотри, что бос и гол, —

Ведь как-то я сюда добрёл!

Я дышал так часто, что голова начала кружиться. Протянул листок дяде Ване, лёг на кушетку и закрыл лицо рукой.

Я проплакался и заметил, что доктор до сих пор ничего не сказал. Из окна доносился шелест и далёкое гудение машин. Я выдохнул, но повернуться к дяде Ване не решился.

«Что я там вообще написал?»

«Вроде только хорошее…»

— Дядя Ваня, — не выдержал я, — почему взрослые могут извиняться, говорить так, что им хочется верить? — Я ударил ладонью по кушетке. — А потом приходят и показывают, какие они на самом деле!

— Ты злишься, но всё равно желаешь ей добра, — сказал доктор. — Никогда не задумывался, почему?

— Я правда желаю ей жить. — Я вытолкнул слова вместе с выдохом. — Жить! Создать семью, найти хорошего мужа, родить детей, которые будут её любить. Но она чужая, дядя Ваня! Я вообще не могу её понять!

Я упёрся спиной в стену и поджал ноги. Доктор продолжал что-то записывать в блокнот и даже не смотрел на меня.

— Не знаю… На кладбище я её не боялся. Ничего не понимаю!

Я спрятал голову между коленями.

— А сейчас боишься? — спросил доктор.

— Нет. Мне ужасно стыдно. Будто это я стёкла разбил.

— Почему?

— Мы с ребятами шли гулять, а потом Никита увидел маму пьяной, и нас увели через запасный выход. Все видели, какая у меня мама!

Дядя Ваня наконец поднял на меня взгляд.

— Тёма, они видели её поступок, не твой. Ты не отвечаешь за то, что она сделала. И её поведение ничего не говорит о том, какой ты.

— Но она же моя мама.

— Да. Поэтому тебе и больно. Но быть её сыном не означает разделять её вину или стыдиться вместо неё.

Я задумался. На кладбище я будто забыл, что она всё равно оставила меня с папой. Наверное, поэтому и простить её мог.

— Если бы мама была хорошей… — Я поднял голову. — Она ведь забрала бы меня от папы, да? Не оставила бы там?

Дядя Ваня ничего не ответил. Только отложил ручку.

— Почему? — Я посмотрел на него. — Почему на кладбище я об этом забыл? Она всё так рассказала, всё объяснила… Мне показалось, что она просто совершила ошибку и убежала. Но она ведь знала, как папа со мной обращается. Знала и не помогла!

— Короче, хватит, — сказал я.

Я вытянул ноги и ударил ладонями по коленям. Мне надоело искать ей оправдания. Зачем заставлять котёнка рычать по-львиному?

— Она мне не мама, — сказал я. — Никогда ею не была и не станет. Зачем тогда я хотел узнать о ней больше? Зачем позволил себя обнять, поверил её словам и попытался простить?

— Тебе это было нужно, разве нет?

— Не знаю. — Я усмехнулся. — Сейчас нас вообще ничего не объединяет. Знаете, она показывала мне старые рисунки. На них я всегда рисовал её чёрной краской. Мама сказала, что я выбирал её, хотя были все цвета.

— Не понял, а чего не показал? — Дядя Ваня откинулся и развёл руками.

— Да меня тогда воспитатель забрал, — ответил я. — Все рисунки у неё остались.

— Понятно, жаль. Так, а какие сейчас чувства?

— Сейчас? — Я положил ладонь на грудь и задумался. — Мне стыдно ставить знак равенства между словами «мама» и «сын». Я не хочу такую маму. Но главное — она чужая. Я прям чувствую вот здесь, она не моя.

Я задумался о том, зачем мне она вообще нужна. Я хотел узнать больше о своей истории, но не ожидал, что её рассказ может оказаться ложью. В её голосе тогда не было фальши, значит она верит в то, что говорит.

— А человек может поверить в придуманную историю? Будто это было с ним на самом деле?

— Конечно, может, — сказал доктор. — Во что ты поверил?

— Не я. Мама, она мне рассказала такую историю, что она прям вся такая хорошая. Что даже билась за меня в опеке.

— Если она говорила именно об этом времени, документы показывают другое. — Он раскрыл папку. — Вот, иди сюда, посмотри.

В документах было написано, что опека разыскивала маму и обращалась в полицию. В первый раз она написала бумагу, что живёт в Северодвинске и не сможет приехать в Архангельск. Во второй раз она написала, что потеряла родственные связи со мной и не собирается подавать на восстановление ограниченных прав. И это было, когда мне исполнилось одиннадцать лет.

— Опека хотела меня отдать маме. — Я кивнул. — Слушайте, я помню: когда мне было десять, меня куда-то к ней привезли, а я закричал, что мне страшно и я не хочу с ней жить.

— Вот, — сказал дядя Ваня и ткнул в листок.

Там было мамино согласие на передачу меня под попечение государства. Мне стало так хорошо оттого, что я это увидел. Значит, мама хотя бы не стала меня удерживать. Разрешила забрать оттуда.

«Хоть один хороший поступок ради меня».

«Вот потому-то она и чужая».

«Какого чёрта я вообще о ней переживал?»

Я засмеялся, но сразу прикрыл рот ладонью. Смеяться над документами, в которых когда-то решилась моя судьба, показалось неуместным.

— Извините. Просто теперь я всё понял… Вообще всё, блин! Это как… Короче, как озарение! — Я указал на папку. — Когда я был рядом, я ей на фиг не был нужен. А когда понадобился — она стала меня преследовать и врать! Блин…

— Не извиняйся, — сказал доктор, не отводя от меня взгляда.

Мама бросила меня, я был ей не нужен, а потом сам бегал за объяснениями и мучился.

«Блин, надеюсь, она никогда не сможет меня забрать».

— Я с этой женщиной вообще ничего не хочу иметь общего! — Я всё ещё показывал на папку. — Вот окажется рядом — клянусь, я ей в лицо плюну! Честно, так и сделаю!

«Угу. Сделаешь. Как бы не так».

Я отчаянно пытался убедить себя, что способен на такую низость. Но уже чувствовал, что не сделаю этого. Только признаваться дяде Ване почему-то не хотелось.

Дядя Ваня снял трубку стоявшего на столе телефона и набрал короткий номер — так у нас звонили из одного кабинета в другой.

Я смотрел на него, склонив голову. Было непривычно, что он вдруг решил кому-то позвонить, не сказав мне ни слова.

— Арина, вызови, пожалуйста, полицию, — сухо произнёс он.

Я раскрыл рот от удивления. Я быстро закивал. Хотелось, чтобы теперь маме действительно запретили приближаться ко мне.

Но тут меня кольнуло сомнение. Сегодня мама меня не трогала, ничего не требовала и даже не разговаривала со мной. Может, разбитые окна вообще не считались нарушением запрета на общение?

Дядя Ваня взял меня за руку и повёл к выходу.

— Чё это? — Я растерянно посмотрел на него.

— Оказывается, полицию уже вызвали из-за разбитых окон, — ответил он и открыл дверь.

Мы вернулись в кабинет директора. Дяде Ване пришлось придержать меня за плечо: я увидел всё того же полицейского, который ещё полтора часа назад сидел точно так же и играл в телефоне.

В кабинете всё изменилось. Появилась Алевтина, наш юрист. Она всегда ходила в очень гладком пиджаке и таких же брюках. Мне она нравилась: знала всех по именам и любила раздавать конфеты.

Рядом стоял ещё один полицейский, с фуражкой в руке.

— Артёмка! — Новый полицейский развёл руками. — Давай знакомиться? Меня зовут Сергей Андреевич, я инспектор по делам несовершеннолетних. Но можешь звать меня дядей Серёжей.

Он надел фуражку, тут же снял её и так смешно поклонился, что я не смог сдержать смеха. Потом подошёл и протянул руку.

«Вот! Я же говорил, что люди хорошие!»

«Этот весёлый, а тот злюка».

— Здравствуйте. — Я пожал его руку, слегка смутившись.

— Арина, вчера произошла встреча матери с Артёмом, — сказал дядя Ваня.

— Да, знаю. — Директриса вздохнула. — Он уже рассказал.

— Какая встреча? Почему этого нет в объяснении? — Дядя Серёжа повернулся к другому полицейскому.

— А зачем мне было это записывать? — спросил тот.

— Затем, что действует решение суда, ограничивающее её контакты с ребёнком, — усмехнулась женщина из опеки.

— Так, давайте спокойно восстановим события. — Дядя Серёжа присел на корточки напротив меня. — Я сейчас расскажу, как всё понял. Если где-нибудь ошибусь, ты поможешь мне не стать врунишкой. Хорошо?

Я кивнул. Мне почти захотелось его обнять.

— Вчера ты случайно встретился с мамой. Сам этой встречи не искал, не просил и заранее о ней не знал. Верно?

— Ну… не искал, не просил и не знал. В целом да. Но это правда была случайность! — Мне хотелось помочь ему понять. — Я пришёл к могиле папы. Не знаю, зачем… А она сидела там, в темноте. Я не видел её лица, поэтому разговаривать было не так страшно. Она сказала, что боролась за меня, пыталась вернуть, а ей не позволяли.

— Кто не позволял? — Женщина из опеки подняла брови.

— Ну… вы. — Я опустил голову. — Короче, она много чего рассказала. Получалось, что она во всём хорошая, а весь мир плохой. Потом я попросил её меня обнять.

Я посмотрел на дядю Ваню. Он кивнул, предлагая продолжать.

Алевтина сидела рядом с женщиной из опеки и записывала разговор.

— Она обняла, а мне стало очень страшно. — Я обхватил себя руками и вздрогнул. — Всё тело кричало: «Опасность!» Потом я убежал и у детдома встретил дядю Ваню.

— Всё верно, — подтвердил доктор. — Было около десяти вечера. Я как раз выходил.

— Она о чём-нибудь тебя просила? — спросила Арина.

— Да. Хотела, чтобы мы жили вместе. Спросила, какие у неё шансы. — Я принялся теребить штанину. — Я честно сказал, что рядом с ней у меня сильно стучит сердце, дрожат руки и становится страшно. Поэтому ответил: «Никаких мам. Никогда».

— Это слабо похоже на преследование, — сказал полицейский, до этого молчавший.

— Зато очень похоже на нарушение установленного судом порядка общения, Кирилл, — резко ответил дядя Серёжа. — Передай заявление представителю опеки. Сообщение зарегистрируем и приобщим к материалам проверки.

Тот тяжело вздохнул, посмотрел на меня и покачал головой, будто это я совершил что-то невероятно плохое.

— Чего вы так смотрите? — спросил я. — Я не считаю её мамой. Она давила на меня, пугала угрозами, требовала простить её и согласиться жить с ней. Пугала братиков, когда они отказывались передавать мне её подарки. Я сам просил её не приходить и не мучить меня, но ей всё равно!

Я выпалил всё на одном дыхании.

— Вообще, позвольте и мне кое-что добавить, — начал дядя Ваня.

— Простите, а вы кем будете? — спросил дядя Серёжа.

— Психотерапевт. Работаю с Артёмом уже пятый год, — ответил он. — Иногда детям действительно нужно помочь прожить тяжёлые события прошлого. Иногда мы можем осторожно готовить их к восстановлению отношений с родственниками. Но в случае с матерью Артёма даже встречи в полностью контролируемой обстановке не помогают ему справиться с прошлым. Напротив, состояние ухудшается. В том, что он сейчас рассказал, я вижу главное: происходит ретравматизация.

— А простым языком? — спросил Кирилл.

— Каждая новая встреча заставляет его переживать старую травму заново, — коротко объяснил доктор. — Я уже говорил об этом на заседании суда и сейчас могу только подтвердить: ситуация не улучшилась. Вчера Артём принял способность терпеть страх за доказательство собственной силы и заставил себя продолжать контакт, хотя всё его тело кричало об опасности.

— Ну ты даёшь. Любишь геройствовать, да? — Дядя Серёжа улыбнулся и подмигнул мне.

Мне сразу стало легче. Я уже успел решить, что совершил ужасно плохой поступок. Но ведь в нём и правда была сила — просто такая, которая причиняла мне вред. Я улыбнулся и кивнул.

— Ладненько, предлагаю Артёмку отпустить, — сказал дядя Серёжа. — Всё необходимое он нам уже рассказал. А мы сейчас зафиксируем сведения и обсудим оставшиеся взрослые вопросы. Все согласны?

В кабинете ненадолго повисла тишина.

Дядя Ваня присел рядом и тихо объяснил, что взрослым нужно ещё немного поговорить, а я могу идти к ребятам.

Меня это полностью устраивало. В их обсуждении я всё равно почти ничего не понимал.

Я попрощался и побежал в зал.

Читать оказалось проще, чем думать. Остаток дня я просидел в зале с последней книгой из списка, заданного нам на лето. Теперь меня за это никто не похвалит и оценки уже не поставит. В лицее нового списка пока не дали.

Вечером Никита утащил меня на ужин, о котором я напрочь забыл. За столом ребята рассказывали, каким ужасным оказался финал мультика, а потом заговорили о маме.

— Ты здесь точно ни при чём, Тёмыч! — сказал Саша.

— Угу, — подтвердил Вадик. — Ты — это не она.

— Кстати, я тебе раньше не рассказывал, но она и мне угрожала, — добавил Саша.

— И тебе? — усмехнулся Вася.

— В смысле? — Я удивился. — Мне казалось, она только Никите угрожала.

— Ага, щас! Короче, притащила какую-то баночку с лекарствами и сказала давать их тебе. Типа витаминки. — Саша поморщился. — Я отказался, а она схватила меня за воротник и всё равно сунула банку в руки. Ну я и разбил её об асфальт. Вообще чокнутая, блин.

— А мне она пять тысяч обещала, если я буду советовать тебе простить её и согласиться с ней жить, — тихо признался Вадик.

Он вздохнул, опустил голову и добавил:

— Если честно, я деньги взял и потратил. Но тебе ничего такого не говорил, Тём. Прости, пожалуйста.

— Деньги взял — твоё дело. — Я отмахнулся. — Мне ты ничего не говорил. Наверное, согласиться было проще, чем пытаться от неё отделаться.

Саша подавился какао, брызнул на стол и уставился на нас.

— Факт! Она так просто не отстаёт. Меня у школы караулила, а потом шла за мной до самого дэдика. — Он вытер лицо салфеткой.

Но почти сразу я вспомнил дядю Серёжу.

Я поднялся и остановился возле стола. Ребята вопросительно смотрели на меня.

— Слушайте, помогите мне, пожалуйста. — Я выдохнул и всмотрелся в лица братиков. — Понимаете, вчера я попросил её меня обнять. Мне от этих объятий стало очень плохо и страшно.

Ребята удивлённо переглянулись. Кто-то неразборчиво прошептал что-то соседу, остальные молча ждали.

— Сегодня я поговорил с дядей Ваней и понял, что она мне чужая. Она оставила меня с папой, который жестоко со мной обращался. — В горле будто застрял ком. — Я больше не хочу с ней общаться. Помогите мне, ладно? Давайте расскажем Волку всё, что она делала. А если она снова появится, я сразу скажу вам или взрослым. Не стану оставаться с ней один и ничего скрывать. Честно. Мне это больше не нужно.

Я вытер глаза рукавом. Внутри всё дрожало: я по-прежнему не был уверен, что имею право просить ребят о таком.

— А кто пойдёт? — спросил Саша и поднялся со стула.

Я удивлённо замер, когда вслед за ним встали все.

«Слёзы гордости. Вот что тётя Арина имела в виду».

«Это и правда приятно».

Васька взял меня за руку, и мы все вместе пошли в комнату воспитателя.

Мы всей толпой вошли в комнату Волка. Он сидел за столом. В очках, с ручкой в руке, а рядом с документами лежал калькулятор.

Воспитатель снял очки и повернулся к нам.

— Только не заявляйте о революции и не требуйте килограмм мармелада, — растерянно произнёс он.

— Мы хотим помочь Тёме и рассказать вам всю правду, — сказал Вася.

Братик подвёл меня к дивану и сел рядом. Следующие полчаса я слушал, как ребята по очереди рассказывали о встречах с моей мамой.

Оказалось, она успела добраться почти до каждого. Некоторые обманывали её: брали предложенные деньги, но ничего не делали. Игорь и Васька честно признались, что однажды попытались напугать её в ответ, потому что больше не знали, как отделаться.

Чем дольше я слушал, тем яснее становилась её схема. Она предлагала братикам деньги и подарки, чтобы те рассказывали мне о ней хорошее, передавали её вещи и уговаривали меня согласиться на встречу.

— Мальчишки, — начал воспитатель, — а чего вы всё это время молчали?

— Так он нас избегал! — выпалил Саша. — Откуда мне было знать, что он завтра её не полюбит? А тут я со своими жалобами.

— Угу, — подтвердил Вадик. — Проще было делать вид, что согласен ей помогать, и всё. Только бесило, что она постоянно назначала встречи. Вот как сегодня.

Он открыл переписку на телефоне и протянул его воспитателю. Волк медленно листал сообщения, пока вдруг не остановился.

— Какие ещё таблетки? — Он поднял голову на Вадика. — Ты что-нибудь давал Тёме?

— Не-а. Я чё, чокнутый, что ли? Они у меня в комнате лежат.

— Погоди, — сказал я. — Но Саша же разбил банку.

— Она и мне отдельно принесла упаковку, — признался Вадик. — Я сделал вид, что согласен, чтобы она отстала. Забрал и спрятал, а тебе ничего не давал.

— И ты всё это время молчал? — Воспитатель резко выпрямился.

— Я не знал, что с ними делать. И боялся, что вы узнаете про деньги.

Воспитатель мгновенно отложил телефон.

— Никому к ним не подходить. Понятно?

Он снял трубку и набрал короткий номер.

— Алексеевна, зайди к нам, пожалуйста. Срочно. Да, опять Клён… Тут выяснилось, что его мать передала Вадику неизвестные таблетки и просила дать их Тёме. Ваню тоже позови, пожалуйста.

Он положил трубку и внимательно осмотрел всех нас.

— Кто-нибудь эти таблетки трогал или принимал?

Ребята один за другим замотали головами.

Я ужасно не хотел узнавать, что именно она пыталась мне передать.

Когда пришла Арина Алексеевна, мне стало стыдно. Дядя Ваня тем временем ушёл с Вадиком за лекарствами. Остальные братики расселись на ковре возле телевизора и старались не шуметь.

Директриса ходила взад-вперёд, прижав пальцы к подбородку. Когда дверь открылась, все одновременно повернули головы.

В комнату вошли Вадик и доктор.

— У нас серьёзная проблема, — сказал дядя Ваня.

Он сжал скулы и сжал губы.

— Упаковка вскрыта, и содержимое не сходится с указанным количеством. Это рецептурный препарат. Сейчас мне нужно знать только одно: кто-нибудь его принимал?

Он медленно обвёл нас взглядом, останавливаясь на каждом.

— Пожалуйста, скажите правду. Ругать никого не будут. Это нужно, чтобы вовремя помочь.

Братики заметно напряглись. Кто-то опустил голову, кто-то принялся теребить край футболки. Наконец Вадик тяжело выдохнул:

— Тёмина мама сказала, что это лекарство помогает, когда сильно переживаешь. Тёме я ничего не давал. Никому не давал… Но однажды сам поверил ей. Потом мне стало плохо, и я почти весь день проспал.

— Идиот, — выдохнул Саша. — Ты совсем…

— Саша, прекрати, — резко остановил его доктор. — Вадик поступил опасно, но сейчас он сказал правду. Это главное.

Дядя Ваня повернулся к директрисе:

— Ему нужен медицинский осмотр. Сейчас. А упаковку до приезда полиции больше никто не трогает.

Арина Алексеевна сразу подошла к телефону.

Я сидел, широко раскрыв глаза. Меня спасло только то, что Вадик не сделал того, о чём его просила мама.

Но теперь страшно было уже за него.

— Ладно, раз это действительно опасно… — начал Саша. — У меня тоже осталось. Не та банка, которую я разбил. Она потом принесла ещё одну. Но эту я даже не открывал, не то что этот болван.

— Вы издеваетесь? — спросила Арина Алексеевна, всё ещё сжимая телефонную трубку.

Дядя Миша выглядел подавленным: плечи опустились, взгляд всё время уходил в пол.

— Саша, сам ничего не трогай, — сказал доктор. — Просто покажи взрослому, где она лежит.

Волк поднялся и вышел вместе с ним.

Директриса опустилась в освобождённое воспитателем кресло и прикрыла лицо ладонью.

Через несколько минут они вернулись. В руках у Волка была ещё одна закрытая упаковка.

— Похожа на ту же самую, но её должна осмотреть полиция, — сказал дядя Ваня. — Больше никто ничего не трогает.

— Я не знаю, зачем вообще её оставил, — признался Саша и опустил голову.

— Сейчас важнее другое, — ответил доктор. — Мать Артёма передала неизвестные лекарства уже нескольким детям. Мне нужно, чтобы каждый, кому она давала таблетки, деньги, еду или любые другие вещи, сказал об этом прямо сейчас. Даже если вы ничего с ними не сделали.

Он оглядел ребят.

— Я не собираюсь вас обвинять. Но неизвестные лекарства нельзя хранить там, где их может найти кто-нибудь из младших. Вы понимаете, почему это опасно?

Все закивали, несколько человек ответили вслух.

Арина Алексеевна уже вызвала медицинскую помощь и теперь разговаривала с полицией. Обе упаковки лежали отдельно, и никто к ним больше не прикасался.

Я никак не мог понять, чего во мне больше: тревожного любопытства или ожидания, что сейчас поднимется ещё кто-нибудь и расскажет новую тайну.

В итоге почти каждый о чём-нибудь рассказал. Кому-то мама давала деньги, кому-то — сладости, которые ребята успели съесть. Лёве она передала какие-то вещи, но он сразу отнёс их Игорю. Тот убрал всё в хозяйственный блок и ничего себе не оставил.

Когда-то я переживал, что мама хочет исправиться, но не может. Это чувство глодало меня, словно на мне висел долг, который можно погасить только прощением.

Я сидел, вжавшись в спинку дивана, будто она могла стать щитом, и думал.

Мама попыталась добраться почти до каждого из братиков. Предлагала деньги, но никто не сделал того, о чём она просила. И всё-таки оставалась грусть оттого, что моя мама могла быть настолько опасной.

Вадик всё время сидел, сжавшись, и грыз ногти. А Саша заметно приободрился.

— А я хотя бы упаковку не открыл, — уже в третий раз напомнил он. — Значит, оказался умнее.

Мне хотелось смеяться над его бравадой. Кажется, он так и не понял главного: мы вообще не должны были хранить у себя неизвестные лекарства. Не то что открывать их.

Пока мы ждали врачей, дядя Ваня устроил что-то вроде игры. Предложил придумать, как понять, что подарок или просьба взрослого могут быть небезопасными. Ребята говорили о неизвестной еде, лекарствах и вещах, которые просят спрятать от воспитателей. Кажется, всем надоело тревожно молчать, поэтому мнений оказалось неожиданно много.

Вскоре приехала скорая помощь. Вадика увезли на обследование, а дядя Ваня отправился вместе с ним.

Мы остались с директрисой и воспитателем. Арина Алексеевна разрешила включить приставку и играть по очереди.

Я устроился на диване между братиками и стал ждать, когда мне передадут джойстик.

Глава 14 — Просто тень

Первое сентября всегда вызывало во мне сложные эмоции. С одной стороны — необходимость скрываться от шума в коридорах, с другой — возможность учиться и наблюдать.

Сегодня я проснулся с волнением. Вчера выписали Вадика, а я ещё не успел узнать, как он себя чувствует. К тому же это был мой первый день в лицее.

Быстро собравшись, я тихонько заглянул к Вадику. Он, как и остальные ребята, ещё спал.

«И чего ты ожидал?»

«Шесть утра, блин».

Перед выходом я посмотрел в зеркало. Было необычно видеть на себе аккуратный пиджак, сорочку и брюки. Мне понравилось. Я улыбнулся и пошёл в лицей.

На улице меня встретили прохладный воздух и серебряный утренний свет. Когда за спиной скрипнула калитка, внутри поднялась грусть. Остановившись у перехода, я посмотрел по сторонам — как учили.

Налево — целая куча отличных мест, через которые можно было незаметно пробраться к заливу. Направо — лес, где я провёл больше времени, чем лучшие студенты проводят в университетах. Грусть всё равно оставалась со мной. Я пожал плечами и двинулся прямо — напрямик к новому лицею.

Мне хотелось насладиться хвостиком убегающего лета: солнышко пригревало, а ветер приносил прохладный, немного минеральный запах сырой листвы и влажной земли. Я почти вприпрыжку шёл по улице, щурясь от низкого оранжевого света, а почти пустой рюкзак легко покачивался за спиной.

Когда я свернул к лицею, впереди уже показались ребята в таких же пиджаках. Какой-то мальчик указал на нас пальцем и спросил у мамы:

— А чего они такие красивые?

— Это лицеисты, сынок. Будешь хорошо учиться — тоже станешь таким, — ответила женщина, совсем не стесняясь говорить о нас вслух.

Мы встретились взглядами, и она мне подмигнула. Было приятно и одновременно неловко.

Подойдя к калитке, я не понял, как попасть внутрь, поэтому позвонил в домофон. Мне открыли.

На входе охранник сказал, что пропуск и проездной нам выдадут сегодня на классном часе.

Я поблагодарил его, переобулся и подошёл к стенду.

Первым в глаза бросился список литературы на лето для ребят, переходящих из восьмого в девятый класс. В нём было больше тридцати книг, большинство из которых я уже прочёл.

На соседнем листе я нашёл свой 8 «А» и номер кабинета. Уже хотел уходить, когда на последнем листке увидел собственную фамилию. Она возглавляла список поступивших, а внизу были написаны очень добрые пожелания успехов в учёбе.

Я задержался перед листком и невольно улыбнулся. Потом пошёл к нашему кабинету.

Постепенно коридор наполнился учениками. Ребята обсуждали, что будет дальше и какие здесь правила насчёт домашних заданий.

— А кто из вас Клён? — спросила девочка с длинными русыми волосами.

Я не сразу понял, что она обращается ко мне.

— Думаешь, мы его вообще увидим? — засмеялся мальчик. — Небось сынок директора или ещё кого-нибудь.

— У меня нет родителей, — сказал я и улыбнулся ему. — Поэтому не нужно так говорить, пожалуйста.

— В смысле нет родителей? — спросила девочка.

— В прямом — их нет. А чего ты хотела?

— Да просто интересно было, как ты набрал почти сто баллов… — Она переступала с ноги на ногу.

— Не знаю, — честно сказал я. — Просто написал пять рассказов, а на экзамене переписал сюжетные арки двух из них.

— Не понял, почему двух? Я бы с ума сошёл… Меня зовут Марк. — Мальчик протянул мне руку.

— Меня зовут…

— Артём, — перебил он. — Знаю, знаю.

— Марк, а ты сколько набрал? — поинтересовалась девочка.

— Шестьдесят четыре! — Он гордо выпрямил спину и прикрыл глаза.

— Это какое место? — спросила она.

— Четвёртое, хы!

Я уже открыл рот, чтобы спросить, из скольких, но вовремя остановился.

— А тебя как зовут? — спросил Марк у девочки.

— Ира. — Она посмотрела на меня и улыбнулась. На щеках у неё проступил румянец.

Меня охватило оцепенение. Я даже не смог заставить себя улыбнуться в ответ — сразу отвёл взгляд и резко вдохнул. Внутри стало так неловко, что захотелось срочно взять что-нибудь в руки.

Я открыл рюкзак и достал единственное, что в нём было, — пенал с Наруто.

Ира похихикала. Марк уставился на меня с открытым ртом, а потом сказал:

— Так, вот за вашей парочкой я буду следить! Это вообще будет клёво!

— Чего? Какой парочкой? — Я произнёс это ужасно неловко, спотыкаясь чуть ли не на каждом слоге.

— Марк, не неси чуши. Тёма уже наверняка занят, — сказала Ира и подняла подбородок.

— Чем занят? — не понял я.

Марк засмеялся и выхватил у меня из рук пенал.

— Ты даже не представляешь, как сам себя сдал! — Он потряс пеналом передо мной.

— Короче, будем как в книге про магов и школу. Помните, там трио? Чёрненький, рыжий, — он указал на свои волосы, — и русая умничка!

Мы уставились на Марка и, кажется, все одновременно засмеялись. Ира подошла ближе и встала рядом со мной, так что мы и впрямь образовали что-то вроде треугольника.

— А ты в курсе, что твои волосы скорее золотые, чем рыжие? — усмехнулась Ира.

— Пофиг, летом они рыжие! — захихикал Марк.

Чем дольше мы разговаривали, тем спокойнее мне становилось. Вскоре я уже отвечал на вопросы и задавал свои. Марк встречал новичков, показывая на меня, будто на самый редкий экспонат.

— Здарова! Я Марк, эта красотка — Ира, а это Тёма, наш номер один! — объявил он, заметив нового мальчика.

— Привет. Я Дима. — Тот протянул мне руку. — Завидую тебе: украл моё первое место.

— Фига, ты шестьдесят восемь набрал? — искренне удивился Марк.

— Угу. Вот только интересно, как можно честно набрать почти сто баллов. Сознавайся, предки денег занесли, да?

Марк было дёрнулся что-то сказать, но я ухватил его за локоть.

— Да, — ответил я. — По двенадцать майбахов каждому учителю. И по миллиону долларов сверху. А директору — десять миллионов.

— И чем ты хвалишься? — Дима нахмурился и фыркнул.

Он сказал это совершенно серьёзно. Я не выдержал и засмеялся. Марк смотрел на меня и хихикал.

— Ты гиперболы не понимаешь? Как ты вообще сюда поступил? — не выдержала Ира.

Я покосился на неё. Последний вопрос прозвучал грубо, но спорить об этом при Диме не хотелось.

— Может, это ты привык платить за места? — внезапно серьёзно спросил Марк.

Дима быстро отошёл и собрал вокруг себя другой кружок ребят. Оттуда иногда долетали его слова о том, что он «по-настоящему» первый.

Я выдохнул. Если ему так хотелось первого места — пусть забирает хотя бы в разговорах. Мне и одного утра во главе списка уже хватило.

Вскоре пришла учительница и впустила всех в класс. Меня поразили отдельные парты: их расставили так, что списывать было бы очень трудно. Мы с Марком и Ирой всё равно устроились рядом.

Нам объявили, что уроков сегодня не будет. Зато каждый сможет получить хорошую отметку за небольшое выступление: нужно представиться и рассказать о своих интересах.

Я хорошо знал «Риторику» Аристотеля и никогда не считал выступления чем-то сложным. Наверное, именно из-за этой самоуверенности я оказался совершенно не готов, когда произнесли мою фамилию.

Тактика появилась сразу: медленно встаём, спокойно и уверенно идём к доске. Не спешим с речью — пауза лучше глупости.

— Меня зовут Артём.

На этом вся придуманная тактика закончилась.

В голове выскочили картинки про родителей. Я представил, как рассказываю всю правду, — получилось жалко.

— Живу в местном детском доме с кучей братишек.

В классе стало тихо.

— В целом я люблю смотреть аниме, писать стихи и прозу.

Я сглотнул и оглядел класс, пытаясь понять, есть ли среди ребят те, кто меня жалеет. Но тут же одёрнул себя: вместо выступления я опять читал людей.

— В свободное время гуляю по лесу и городу или хожу в филармонию.

— Ты там играешь? — спросила учительница.

— Ой, простите. — Я почесал затылок и хихикнул. — Нет, просто слушаю. Мне очень нравятся Чайковский, Шопен и Вивальди. Ещё некоторые симфонии Моцарта.

— Интересно. А что читаешь?

— Недавно прочёл «Игру Эндера», а сейчас читаю «Государя» Макиавелли.

Учительница двумя пальцами поправила очки и вскинула брови.

— Спасибо, можешь садиться.

Когда я вернулся на место, Марк и Ира шёпотом попытались меня разговорить. Но я сказал, что не хочу начинать учёбу с репутации нарушителя. Ира закивала и тоже замолчала.

Вскоре вышел Марк. Мне хотелось узнать о нём побольше, поэтому я вслушивался в каждое слово.

— Я тоже без родителей, но живу с дядей и его женой. У меня есть младшие брат и сестра, но они ещё совсем маленькие. Мне нравится аниме — и смотреть, и рисовать. Если в руках оказывается карандаш, я начинаю что-нибудь изображать, даже когда просто задумываюсь. Ещё люблю кататься с дядей. У него старая «Нива», и он учит меня разбираться, как она устроена и как её чинить.

— Марк, а в свободное время?

— Хожу к причалу и рисую корабли и катера. Ещё люблю гулять с друзьями. Тогда мне уже всё равно, где именно. — Марк заметно покраснел.

Учительница отпустила его. Вернувшись на место, Марк сразу достал карандаш. Пока к доске вызывали следующего ученика, на полях его тетради появился маленький катер.

Мне пришло сообщение от воспитателя:

«Тём, мы уже закончили в школе и идём к тебе. Заберём у лицея».

Сегодня всех наших ребят, которым исполнилось четырнадцать, попросили прийти на судебное заседание по делу Любови Валентиновны и рассказать о её действиях.

Чем ближе был конец классного часа, тем сильнее я подёргивал ногой.

Когда вышла Ира, нога у меня остановилась сама. Она шла именно так, как до неё пытался идти я: медленно, с прямой спиной.

— Меня зовут Ира. Я живу с бабушкой, хотя родители у меня есть. Люблю читать фэнтези и писать фанфики. Бабушка раньше преподавала русский язык, поэтому я знаю его очень хорошо. Мне важно писать грамотно: так я проявляю уважение к нашей необъятной традиции русской письменности.

Учительница отложила ручку.

— А в свободное время?

— Мы с подружками ходим в кино, иногда гуляем в парке. А если не с кем погулять, я читаю или пишу. В телефоне сидеть не люблю: это ничему не учит и только отнимает время.

— А кого читаешь?

— Грибоедова, Толстого, Лермонтова. Но вообще я стараюсь не читать плохую литературу. Когда вижу ошибки, интерес сразу пропадает.

Сначала я невольно улыбнулся: она тоже замечала ошибки в книгах. Но потом мысленно споткнулся.

— А что тогда с ней делать? — вырвалось у меня.

Класс обернулся. Ира повернула ко мне голову, и только тогда я понял, что перебил её выступление. То самое, за которое ставили отметку.

— Закрыть, — ответила она.

Кто-то засмеялся. Учительница постучала карандашом по столу, и класс затих.

Я кивнул и уставился в парту. Мне хотелось объяснить, что даже из плохой книги можно вытащить хороший приём — или хотя бы понять, как писать не следует. Но теперь это прозвучало бы оправданием, поэтому я промолчал.

«А Грибоедова я вообще не разбирал».

Ира слегка поклонилась классу и с той же прямой спиной вернулась на место.

Остальные ребята выступали недолго. Я старался запомнить имя каждого, хотя сами рассказы довольно быстро слились.

Вскоре учительница раздала нам пропуска — толстые увесистые карточки с фотографиями в бело-сине-красных рамках.

Пока я вчитывался в свой, она успела всех отпустить. Класс наполнился стуком пеналов и треском молний. Мы с Марком и Ирой вышли вместе и направились за учебниками.

Четырнадцать учебников едва поместились в рюкзак. Я надел его и сразу понял, что выгляжу нелепо: тяжесть тянула назад, а я изо всех сил старался не упасть.

— Тебе помочь? — спросил Марк.

— Не, спасибо, Марк! Меня братики внизу ждут, помогут, — ответил я.

Марк взял рюкзак Иры, и мы вышли на улицу.

Я не ожидал увидеть всех наших ребят. Они стояли парами в аккуратной колонне рядом с воспитателем.

— Ни фига, — пробурчал Марк. — Тебя всегда так будут встречать?

Я рассмеялся так сильно, что заболел живот. Сначала согнулся, а когда попытался выпрямиться, рюкзак потянул назад. Я взмахнул руками, завалился на спину и продолжил смеяться уже лёжа.

Ира тоже засмеялась и протянула мне руку. Я успел ухватиться за неё, когда к нам подбежали Васька с Никитой.

— Давай сюда, — смеясь, сказал Васька и снял с меня рюкзак.

— О, привет! — Никита посмотрел на Марка и Иру. — Я Никита, брат Тёмы.

— Ребята, полчаса осталось! Нужно бежать! — крикнул воспитатель.

Мы наскоро попрощались и побежали догонять уже отходивших братишек.

Воспитатель попросил нас быть собранными и не отставать. Мы выстроились парами и пошли за ним. Почти все молчали. Кроме меня.

Мне всё ещё не верилось, что сегодня удастся поставить точку.

— А как они нас будут вызывать? — спросил я.

— Откуда я знаю? — усмехнулся Волк. — Там объяснят, Тём.

— А что нужно будет говорить?

— Что спросят.

— А что нас спросят?

— Артём! — Воспитатель остановился и прикрикнул: — Я в жизни не был в судах! Без понятия, как там всё устроено. Ради бога, оставь свои вопросы Алевтине — она уже там.

Он развернулся и, покачивая головой, пошёл дальше.

Вопросы продолжали вылетать изо рта быстрее, чем я успевал их обдумать. Братики начали посмеиваться, а вскоре принялись доставать воспитателя, задавая ему те же вопросы.

Вася не выдержал и рявкнул. Все сразу замолчали.

На меня это тоже подействовало: я перестал задавать вопросы. Они не то чтобы пропали — просто теперь я думал о маме и папе. О том, как сложилась бы моя судьба, если бы мама не заболела.

«Тём, это была ложь. Очнись».

На душе сразу стало противно. Не жалко и не грустно — именно противно.

Тётя Алевтина говорила, что «на этот раз они уже никогда не смогут ко мне подойти». Тогда я просто обрадовался. Сейчас мне хотелось понять, как именно это работает.

В здание мы входили через большой пищащий металлоискатель — строго по одному. Тётя Алевтина передавала охраннику наши паспорта, а потом забирала обратно. Мне здесь сразу понравилось: всё казалось безопасным и надёжным.

За проходной нас встретила огромная статуя женщины с повязкой на глазах и весами в руках. Я не сразу понял, что это Фемида, и невольно засмотрелся.

— Хватит глазеть, — сказал Вася и взял меня за руку.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Цокот каблуков тёти Алевтины эхом раздавался отовсюду и словно метроном отмерял что-то важное.

Грусть никуда не исчезла, но под ровный цокот внутри становилось спокойнее. Одно я знал точно: в зале буду говорить всё как было.

— Я её увижу? — тихо спросил я у Васи.

— Увидишь, к сожалению, — ответила тётя Алевтина. — Сейчас поднимемся, и я всё расскажу.

На втором этаже было ещё торжественнее: массивные двери с резными узорами, матовый пол под дерево и портреты российских императоров на стенах. В центре висел наш Пётр Первый.

Я остановился перед ним. Свет из широких окон ложился на лицо так, что оно казалось почти живым. Будто усы вот-вот пошевелятся.

Воздуха вдруг стало не хватать.

— Значит, сейчас будет так, — начала тётя Алевтина. — Мы попросим суд ограничиться вашими письменными объяснениями и не вызывать вас в зал. Но судья может решить, что кому-нибудь из вас всё-таки нужно задать вопросы.

Мы переглянулись и кивнули.

— Мы готовы, — сказал я.

— Хорошо. Теперь о поведении внутри. Обращаться к судье нужно словами: «Уважаемый суд». Никаких других обращений использовать нельзя. Понятно?

Все снова закивали.

— Когда вас о чём-нибудь спросят, отвечайте прямо и не торопитесь. Если вопрос будет непонятен, так и скажите.

Двери за нашими спинами распахнулись. Из зала вышел мужчина в форме, похожей на военную, и пригласил тётю Алевтину с Волком пройти внутрь.

Перед уходом взрослые велели нам сесть у стены и не шуметь.

Сперва мы сидели очень тихо. Но потом кто-то испортил воздух. В тишине раздалось короткое фырканье — и начался неудержимый смех.

Вася шипел на нас, но смех возвращался. В конце концов засмеялся и он сам.

Дверь приоткрылась. Из-за неё показался мужчина в форме и приложил палец к губам.

Никита стянул толстовку и принялся смеяться в неё. Это никому не помогло: смех у него был ужасно заразительный.

Потом мы перешли на шёпот. Прошло больше получаса, и нам стало казаться, что в зал никого из нас так и не вызовут.

Но дверь открылась.

Мужчина в форме назвал мои имя и фамилию и пригласил пройти в зал судебного заседания.

Смеяться сразу расхотелось.

Я вошёл в зал. За спиной хлопнула дверь, и женщина рядом с судьёй громко объявила моё имя. Я вздрогнул.

За столом из тёмного дерева сидела женщина в чёрной мантии, с длинными чёрными волосами. Она посмотрела на меня, чуть наклонив голову.

Потом я заметил маму.

Она сидела за дальним столом и смотрела прямо на меня. Воздуха сразу перестало хватать, а ноги забыли, зачем я вообще пришёл.

Судья перевела взгляд с меня на маму.

— На время допроса несовершеннолетнего подсудимая будет удалена из зала, — сказала она.

Мама попыталась возразить, но судья её остановила. Мужчина в форме открыл дверь и проводил её к выходу.

Я следил за мамой, пока дверь не закрылась. Только тогда получилось нормально вдохнуть.

— Артём, ты боишься? — спросила судья.

В горле стоял ком. Я кивнул.

Судья показала на деревянный стул, обитый тканью, похожей на изумрудный бархат. Рядом с ним уже сидела женщина, которую представили как психолога.

— Проходи и садись, — сказала судья. — Если тебе понадобится остановиться или отдохнуть, просто скажи. Хорошо?

Пока я шёл к стулу, становилось немного спокойнее. Я сел, а секретарь придвинула ко мне микрофон.

Сначала меня попросили назвать полное имя и дату рождения. Потом объяснили, что нужно говорить только правду.

— Можешь смотреть на меня, если так будет легче.

— Хорошо, — ответил я с облегчением.

— Артём, твоя мама когда-нибудь заботилась о тебе? Отвечай так, как сам думаешь.

— Мама… Нет, я её очень боюсь. — По телу пробежала дрожь. — Она постоянно обманывает. А заботы я… я не помню.

— Вы когда-нибудь жили вместе?

— Да, до пяти лет. Но я почти ничего не помню из того времени.

— А потом?

— Потом…

Я старался держаться спокойно. Мне не хотелось создавать ложное впечатление, будто всё было серьёзнее, чем на самом деле. Но тело решило всё само.

При этом я чувствовал, что остаюсь здесь. Меня никуда не уносило.

«Сейчас смолчишь — потом опять будешь мучиться».

«Говори!»

— Потом она приезжала в больницу. — Я вытер глаза рукавом. — Но никогда не спасала меня от папы. Она знала, что он меня бьёт. Я просил забрать меня, но она всегда уходила. А когда мне было почти десять, я уже сам стал её прогонять. Мне было больно, что она каждый раз меня оставляет.

— Если понадобится перерыв, сразу скажи, — напомнила судья.

Я помотал головой. Останавливаться не хотелось.

— Она приходила к тебе после того, как ты оказался под опекой государства?

— Да. Преследовала меня, караулила в разных местах и шантажировала угрозами. Я постоянно боялся выходить. Просил помощи у воспитателей и наших охранников, но тогда она просто начала ждать меня там, где взрослых не было.

— Как долго это продолжалось?

— Всё время. Это вообще не прекращалось!

Судья посмотрела в лежавшие перед ней бумаги.

— Здесь указано, что о встрече с матерью в парке попросил ты сам. Это правда?

Я замер.

Если я сам её позвал — значит, всё, что я до этого сказал, было неправдой? Значит, я сижу здесь и вру уважаемому суду?

Психолог слегка подалась вперёд, но ничего не сказала.

«Не торопись».

Я сглотнул.

— Да. Я попросил.

— Почему, если так сильно её боялся?

— Я… — Пальцы сами вцепились в край стула. — Я не хотел быть с ней один.

Судья ждала.

— Там был дядя Ваня. Я его попросил. — Слова выходили не в том порядке, в каком думались. — Мне надо было ей сказать. Что я не буду с ней жить. Что не надо за мной ходить.

— Ты это сказал?

— Да.

— А после встречи что-нибудь изменилось?

— Нет. Она всё равно продолжила приходить.

Судья кивнула и сделала запись.

Я разжал пальцы. Ладони были влажными, и я вытер их о брюки.

После ещё нескольких вопросов мне разрешили вернуться в коридор. Маму при мне обратно в зал так и не позвали.

Братиков начали вызывать одного за другим. Наконец я остался совершенно один.

Я сидел и прокручивал всё, что наговорил. Получалось плохо: судья спрашивала прямо, а я мямлил, сбивался и вцепился в стул, как маленький. Всё, что хотел сказать, сказал не так.

Делать было нечего, поэтому я поднялся и пошёл вдоль портретов. Прошёл мимо Петра Первого, добрался до конца коридора и остановился перед Николаем II.

Так был ли он плохим царём или просто пытался не потерять себя?

— А я себя не потерял?

Я прижал ладонь к груди и попытался честно ответить.

В памяти возник сегодняшний день: Марк, слова Димы, Ирино «закрыть» и тишина после моего рассказа о детском доме. А потом — зелёный стул, микрофон и вопрос о встрече, которую я попросил устроить сам.

И вдруг я понял, о чём тогда просил на самом деле.

Не просто о встрече с мамой. Я попросил дать мне сказать ей «нет» там, где меня смогут защитить.

Мне помогли, но говорить всё равно пришлось самому. Я попросил дядю Ваню быть рядом, попросил устроить встречу и сам сказал маме «нет». А то, что она не услышала, — это уже не про меня.

— Нет, — тихо сказал я. — Не потерял.

Внутри будто кто-то зажёг огонь и согрел меня. Я выпрямил спину и поднял голову.

«Теперь я тебе не так уж и нужен. Больше никаких мокрых носов, умоляю».

Я услышал это так отчётливо, будто кто-то стоял за спиной.

Но, обернувшись, увидел только свою тень.

Я не сдержал улыбки. Когда дверь распахнулась и в коридор вышел воспитатель, я всё ещё улыбался.