Таня

Глава 1

Московская осень. Холодная и дождливая. Мерно простукав колесами через промокшие под осенним дождем Химки, Ховрино, Останкино, поезд прибыл на Ленинградский вокзал. Вещи были собраны, поэтому я готов был выйти, как только проводник откроет дверь на перрон.

Шум и суета. Каким бы большим городом ни был родной Мурманск, но его суета не шла ни в какое сравнение с московской. Сейчас, по прошествии десяти лет с тех пор, как я был здесь в последний раз, мне показалось, что количество людей в городе увеличилось в разы. Наверное, это так и есть. Не спеша протащив за собой чемодан к выходу на Садовое кольцо, я позвонил по заранее заготовленному номеру службы такси и заказал машину до гостиницы «Звездная», где секретарь кафедры, Леночка, забронировала мне номер на время командировки.

До первого дня конференции оставалось еще какое-то время, и я решил пройтись по местам своей юности. Приняв душ и переодевшись, я спустился в ресторан, позавтракал и отправился на улицу, исполненный ностальгии и теплых воспоминаний юности.

Мои родители, ученые-биологи из Кандалакши, полжизни проработавшие в заповеднике, хотели для своего сына лучшего будущего. Они мечтали не только о карьере, но и о том, чтобы я имел возможность не думать о том, оставаться ли мне на родной земле или найти себе применение в более прибыльном месте. Поэтому, отслужив положенные два года в армии, я был снабжен крупной суммой денег, накопленной родителями именно на этот случай, и посажен на поезд в Москву.

Столица захлестнула меня в полную силу. Конечно, я был умным парнем и головы не терял, но попробовал все, что можно было попробовать в рамках законности, и чуть выходя за эти рамки. Нашими развлечениями были музыка, алкоголь, секс и еда. На одной из таких вечеринок я и познакомился с Людмилой. Она училась в нашей Тимирязевке на факультете Зоотехнии и биологии, от чего слышала в свой адрес постоянные подколы по поводу одной из сокращенных форм своего полного имени. Это не была любовь. Просто необузданные гормоны, которые заставили нас искать способа уединения. И мы нашли таковой. На третьем курсе я увидел в районе ВДНХ объявление о сдаче внаем комнаты для двух студентов.

Нашей хозяйкой оказалась лояльная женщина средних лет, которая охотно закрыла глаза на то, что мы не расписаны, и сделала нам скидку с условием, что мы будем убирать в квартире, и Мила будет готовить на всех обеды. Моя девушка тогда работала секретарем на кафедре Автоматизации и механизации животноводства, а я — курьером в крупном издательстве: работа не пыльная, в движении, да и платили неплохо. Вероника Дмитриевна была разведена. Вырастила дочь, которую недавно выдала замуж за успешного, как ей тогда казалось, предпринимателя. Но в 97-м предприниматель лишился своего бизнеса из-за не очень умного шага со стороны своих партнеров, и запил. С тех пор мы стали довольно часто видеть Таню в гостях у матери вместе с маленьким сыном Алёшей. Зачастую, она оставалась на ночь, а то и на всю неделю. В конце концов, терпение ее лопнуло, и она поставила мужу ультиматум. Робкая, тихая, спокойная женщина, настоящая хранительница домашнего очага, рассвирепела и отлупила своего благоверного так, что, судя по всему, его мозги все же встали на место, он остепенился, и даже нашел хорошую работу. С тех пор Таню я не видел.

Устав со временем от Москвы, я твердо вознамерился вернуться в родные пенаты и поселиться в Мурманске, даже искал варианты устройства на работу в местный университет, благо, с моим образованием и отличными рекомендациями я мог рассчитывать на хорошее место. Время обучения в аспирантуре подходило к концу, я сдал кандидатский минимум и готовился к защите диссертации. Мила объявила мне о том, что, если я не откажусь от идеи уехать в Мурманск, то потеряю ее навеки. Видимо, к тому моменту девушка была серьезно влюблена в меня, привыкла быть рядом, и ждала, что я сделаю решительный шаг, испугавшись этой потери. Но, увы, тогда я не чувствовал, что теряю что-то важное. Может быть, сейчас, я бы думал по-другому. Она была хорошей хозяйкой, верной спутницей и просто красивой женщиной, возможно, стала бы хорошей матерью… Но тогда я думал только о себе том. Мне было двадцать семь, я не хотел связывать себя ничем, а просто жить так, как вздумается. Я любил свое дело и понимал, что хороший генетик-цитолог пригодится везде, а Москва настолько утомила мое интровертное сознание, что я мечтал поскорее вернуться на Родину. Помор есть помор. И тут никуда не денешься. Родители возмущались. А я мечтал о не пыльной научной работе, собственном тихом быте и иногда, по возможности, о ни к чему не обязывающих отношениях.

***

Погода выправилась. Выглянуло солнце, и я пожалел, что взял с собой зонтик и поддел лишний слой одежды под пальто. Я сбавил шаг и решил пройтись по улице Кибальчича, где снимал когда-то комнату. Вот и старая кирпичная пятиэтажка со стеклянными лифтовыми шахтами, прилепленными снаружи явно уже после постройки дома. Отремонтированный вход в подъезд, теперь закрытый на кодовый замок, а тогда — открытый настежь и пахнущий затхлым ароматом подвала. В голове мелькнула шальная мысль. Я бегом пустился в сторону продовольственного магазина, купил там бутылку сносного сухого и тортик и вернулся к подъезду. Набрав памятный номер квартиры, я стал ждать ответа. Три гудка, четыре, пять…

— Да? — раздался в динамике ломающийся мальчишеский голос.

— Привет! Ты Алексей? — нашелся я.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Владимир. Ты меня, наверно, не помнишь, но я десять лет назад снимал комнату у твоей бабушки.

— Бабушка умерла, — чуть тише проговорил мальчик.

— Господи! Когда?

— Три года назад. Рак.

— Я сожалею.

— Матери нет, но все равно, заходите.

— Ничего, я не буду вас тревожить. Мы же почти не знакомы.

— Да заходите!

Раздался писк электронного замка, и я был вынужден дернуть ручку и пройти внутрь. Поднявшись пешком на пятый этаж, я подошел к незнакомой теперь двери со знакомым номером. Звонить не пришлось, так как она уже была открыта, а пройдя в прихожую, я услышал, что в кухне кто-то возится, судя по звукам, готовя чай. Я повесил пальто на вешалку, разулся, надев предварительно оставленные для меня хозяином тапочки, и прошел на звук по такому знакомому и одновременно чужому помещению.

— Здравствуйте! — поздоровался красивый высокий мальчик.

Он был обработан по последним тенденциям моды, из чего я заключил, что с девочками у него все в порядке и родители его зарабатывают совсем неплохо. Да и сама квартира преобразилась за десять лет, став более современной: обои под покраску, «икеевская» мебель, новая плитка и кухонная техника.

— Здравствуй, Лёш, — поздоровался я.

— А я вас помню. Мать вас часто вспоминает.

— Серьезно?

— Ага. Она всегда говорила про вас «тот милый мальчик». И сейчас так говорит. Только вы на мальчика слабо похожи.

— Да, теперь мне тридцать семь.

— А матери вчера сорок стукнуло. Так что вы вовремя. С тортиком, — он усмехнулся, кивнув на пластиковую упаковку с кондитерским изделием у меня в руке.

— А тебе теперь…

— Пятнадцать. Чай будете? Мне тут надо кое-что приготовить к материному приходу. А то по шее получу. У нее разбор полетов на работе, так что она будет поздно, злая и голодная.

— А твой отец?

— Помер. Туда ему и дорога. Он ее избил. Тут ее терпение и лопнуло. Подала на развод. А он в слезы, сердце не выдержало, — Лёша вздохнул. — Мать ту квартиру сдает, а в этой вот живем. В крупной производственной компании работает, мерчендайзером.

— Да… Жизнь не стоит на месте… — я вздохнул. — Что вообще в Москве делается? Десять лет тут не был…

Мы просидели, обсуждая жизнь в городе, его школьные дела и мою работу на кафедре, до самого вечера. Парень оказался настоящим экстравертом, умным, общительным, эрудированным и очень хорошо говорил. Не знаю, почему, но я всегда проявлял слабость к людям, умеющим четко и красиво формулировать свои мысли. Когда речь зашла о том, что его мать много работает и очень одинока, Алексей вдруг спросил:

— А вы женаты?

— Я как-то не встретил своей идеальной женщины, — усмехнулся я. — Так что холост, бездетен и одинок.

— Ясно… Но, если вдруг подвернется случай, например, женщина, с которой бы неплохо было провести время… Я имею ввиду… — он замялся.

Что-то в поведении этого подростка меня насторожило. Не заделался ли этот парень свахой? Что за бред? Сразу с порога…

— Она ненормальная какая-то стала, — продолжил мальчик. — Вспыльчивая. Плачет по ночам. Жаль ее. Вот я и подумал… Она ведь красивая очень… И не выглядит на сорок совсем… Если вы…

— Я в Мурманске живу! Я в Москве всего на две недели! — перебил я.

— Приходите, а? Вы ей всегда нравились. Может, успокоится немножко… Отвлечется.

— Ты издеваешься?

— С чего вдруг? — парень искренне не понимал, что такого удивительного в его просьбе.

— С того, что я уеду, и все вернется на круги своя. Может быть, даже хуже станет. Да о чем вообще разговор?

— Вы пришли именно в тот момент, когда я раздумывал над тем, что с ней делать. Вы сами пришли, как ответ, понимаете?

Лёша проявлял недюжинное упрямство. Я сдался. В конце концов, я столько общался с женщинами, что вряд ли наломаю дров. В любом случае, я всегда могу исчезнуть. Ищи меня, свищи! Подумал и устыдился.

За болтовней мы не заметили, как в кухню вошла Таня…

— Добрый вечер…

Толика удивления в больших серых глазах… Узнавание… Легкая улыбка, тронувшая обветренные губы… Сердце ёкнуло… Я задал себе вопрос, и сразу же ответил на него: «потому что тогда она была замужем, все ее внимание было занято маленьким ребенком и нерадивым мужем, и у меня была Мила». А сейчас? Я четко понял, что хочу воплотить план Алексея в жизнь.

***

— Володя! — стройная женщина, стуча каблучками по мокрому асфальту, бегом приблизилась ко мне. — Извините, я опоздала. Совещание. Хоть и короткий день.

— Ничего. Это вам, — я протянул ей плитку темного шоколада «Люкс». — Я знаю, вы любите его.

— Ой, ну, зачем вы…

— Я решил, что это лучше цветов. Можно положить в сумочку.

— Спасибо, милый, — легко сдалась она. — Вы ужасно внимательный. Но это ведь не свидание, — Таня очень тепло улыбнулась и взяла меня под руку.

Мы направились в сторону ВДНХ. Миновав мост монорельсовой дороги, остановились послушать уличных музыкантов, которые довольно сносно играли песни группы «Кино», а затем через широкую площадь перед воротами вошли на территорию выставочного центра. Будний вечер. Было немного уныло, но мы развеяли это уныние, купив билеты на колесо обозрения. Таня все больше молчала, лишь изредка встречаясь со мной взглядом и даря мне невесомые улыбки. Я не мог понять, что чувствует эта женщина. Как она относится ко мне. Почему принимает мои приглашения на прогулки. За эту неделю мы встречались с ней четыре раза. Один раз я был у нее дома. Она угостила меня прекрасным горячим ужином и развлекла незначащей беседой. Алексей был у друга с ночевкой, но Таня выпроводила меня около одиннадцати вечера, хоть я, выпив немного вина и расслабившись, рассчитывал на то, что она позволит мне остаться. Позже, уже лежа в постели в своем гостиничном номере, я вдруг усмехнулся своей самонадеянности. Я ведь даже не знаю, чего она хочет…

— Вам скучно со мной… — голос Тани вывел меня из раздумий.

— Нисколько. Как ни странно. Вы большую часть времени молчите, но мне совсем не скучно.

— Давайте поедим пончиков?

Она проворно схватила меня за руку и потянула в сторону палатки с убийственным для любой печени лакомством. Взяв по три пончика и по стаканчику чая, мы уселись за пластиковый столик и приступили к нехитрой трапезе.

— Знаете, Володь, а вы совсем не изменились… — начала Таня.

— Вы тоже, — улыбнулся я.

— Нет, я не о том… У вас даже выражение лица такое же, какое было в двадцать пять. Знаете, я даже в какой-то момент пожалела, что замужем, - она иронично усмехнулась. - Вы казались серьезным и надежным, высказывали очень здравые суждения и умели распределять средства, благо, были бедным студентом, — она улыбнулась. — Но это ведь иллюзия? Просто мне хотелось, чтобы вы оказались таким.

— Каким бы я ни был, это все было привито родителями, а мой характер все же оставался при мне. То, как я вел себя в жизни на автомате, пользуясь заложенными родителями еще в детстве установками, не исключало того, что я всегда боялся ответственности, не хотел ради кого-то изменить своим желаниям, переступить через себя, быть открытым к чувствам ближнего… В сущности, я неплохой человек, я никому не принес фатального зла, мало кого обижал в жизни, но и хорошего ничего не сделал… Мало, очень мало того, чем я мог бы гордиться, и того, за что меня можно было бы благодарить… — я вздохнул и допил остатки уже остывшего чая.

Таня молча достала влажные салфетки и протянула одну мне. Приведя себя в порядок, мы выбросили мусор в урну и двинулись мимо конного павильона к мосту, ведущему в Ботанический сад. Она вела меня по какому-то, ведомому только ей, маршруту. И говорила.

— Знаете, Володь… Вы несправедливы к себе. Может быть, вы не принесли никому пользы и радости, но вы ведь понимаете это. А это уже много. Другое дело, есть ли в вас желание заботиться о ком-то? Может быть, вы просто духовно не были готовы все это время. Но в эти дни, общаясь с вами, я поняла, что в вас есть большой потенциал нерастраченной любви. Вы просто боитесь перемен, боитесь, что они изменят привычный ход вашей жизни, помещают вам жить так, как вы хотите, будут идти вразрез с вашими интересами, — она помолчала, искоса вглядываясь в мое лицо. — Перемены не будут идти вразрез с вашими интересами, если окажутся среди этих интересов. Вы понимаете меня? В ваших руках лакмусовая бумажка. Вам очень повезло. Если вдруг вы почувствуете, что готовы что-то изменить в себе, в своей жизни, это будет означать, что вы на правильном пути, и вам это действительно нужно…

— Да… Но этот момент может никогда не наступить, — я улыбнулся. — Я слишком эгоистичен. Безобиден для окружающих, но, тем не менее, эгоистичен. А самое ужасное, что, понимая это, я не нахожу в себе желания меняться. Так было и тогда… Десять лет назад. Я уехал в Мурманск, оставив здесь девушку, которая готова была быть со мной всегда. И, возможно, потерял что-то… Поэтому сейчас я один. А мои родители уже в возрасте, и мечтают о том, чтобы у меня появилась семья. Но, чем старше мы становимся, тем сложнее изменить свою жизнь. Поэтому я не могу пообещать им невестку и внуков. Это было бы жестоко с моей стороны.

— Это необязательно. Вы сейчас говорите о том, что очевиднее всего. Да, ваш эгоизм отложил серьезный отпечаток на всю вашу жизнь. Но есть и другие вещи… Поддержка, социальная активность, благотворительность, внимание к проблемам окружающих.

— Вы интересуетесь благотворительностью? — я не был удивлен, но в моем голосе прозвучало удивление, и я вдруг подумал, что это может обидеть Таню.

— Почему вы удивлены? Я не произвожу впечатление человека, которому может быть не все равно? — по-доброму усмехнулась женщина.

— Нет, что вы! — поспешил исправить впечатление я. — Просто я редко встречаю людей, которые занимаются благотворительностью. Видимо, мой характер повлиял и на круг моего общения.

— Я помогаю одной крупной благотворительной организации, которая поддерживает все категории нуждающихся. Это тоже своего рода эгоизм. Я не только утоляю свою жалость и чувство несправедливости по отношению к тем, кому хуже, чем мне, но и успокаиваю себя тем, что, возможно, мне зачтется. Это неправильно. Помогая, мы должны действовать бескорыстно. Но, что есть — то есть. Мирские люди — не святые, и глупо ждать от них полного самоотречения. Так что не переживайте. Вы не настолько плохи, каким кажетесь себе в минуты самобичевания, — она хохотнула и умолкла.

Мы проходили мимо японского сада, и Таня предложила мне зайти туда и прогуляться по территории. Закапал мелкий дождь, и мы спрятались от него в одной из беседок, сидя на деревянной скамье, вдыхая аромат сухой листвы и осенней сырости и тихо прислушиваясь к мерному постукиванию капель о черепичную крышу. Таня была очень красивая. Не той слащавой кукольной красотой. Кто-то даже мог не согласиться с моим мнением, признав ее недурной, но и не увидев в ее внешности ничего особенного. Но ее задумчивое лицо с не совсем правильными чертами и такими светлыми серыми глазами источало неведомое мне сияние. Мне было хорошо рядом. И я был готов почувствовать то, о чем она говорила. Изменить свою жизнь ради такой женщины? Но в ту же секунду я усомнился. Я достал телефон и, делая вид, что получил сообщение, украдкой сфотографировал свою спутницу, которая устремила взгляд на озеро, покрытое дождевой рябью. Дождь потихоньку прекращался, а когда он совсем стих, Таня поднялась и протянула мне руку.

— Идем? — с улыбкой сказала она, и я повиновался.

Таня знала Ботанический сад, как свои пять пальцев. Из ее рассказов, я узнал, что она часто гуляла здесь с сыном, а еще чаще — одна. Пройдя мимо больших прудов, разделяющих территорию Ботанического сада, ВДНХ и парка Останкино, мы углубились в усадебные рощи. Тут и там сновали белки, уже менявшие свои шубки к зиме, встречались любители верховой езды, пожилые пары и спешащие куда-то, непонятно, как, забредшие в этот лес люди, которым, видимо, удобно было дойти этой дорогой по каким-то своим делам. Мы долго гуляли, и к тому моменту, как стемнело, вышли к Останкинскому пруду. Вернуться к метро ВДНХ Таня предложила на трамвае. В транспорте включили свет, и я сидел на своем месте боком, повернувшись к сидящей за моей спиной Тане и молча вглядываясь в ее лицо. Она не испытывала никакого смущения, а только улыбалась изредка, давая мне понять, что ей приятно находиться рядом со мной, и она ничего не имеет против.

По дороге мы зашли в магазин, купили продуктов и вина. Лёша опять был у какого-то приятеля, видимо, решив, что, если его не будет дома, наше с его матерью общение будет эффективнее. Впрочем, так и было. Эффективнее, но не более. В поведении Тани я не углядел никаких намерений. Она пригласила меня зайти, казалось, исключительно для того, чтобы продолжить наше интересное общение. И не более.

— Володь, спасибо вам… — сказала вдруг Таня, откинувшись на спинку стула и тепло смотря мне в глаза. — Вы зря болтали, что вам все равно. Но вы ведь пожалели меня? Спасибо.

— О чем вы?

— Я догадываюсь, что Лёша просил вас развлечь меня. Вы не знаете всего. Мы с ним очень много говорили о том, как я изменилась и как мне одиноко. И я понимаю, что вы, наверное, переживаете о том, что будет со мной, когда вы уедете. Не переживайте. Между нами ведь ничего нет… Лёшка всегда был авантюристом, — она усмехнулась. — И поэтому я в этой ситуации увидела больше, чем вы думаете. И вы действительно помогли мне. Потому что я ни разу не увидела в вашем лице неудовольствия или утомления. Вам приятно общение со мной. И это дает мне веру в себя. В сущности, я довольна жизнью. Просто иногда хочется опоры. Чтобы не сваливать всю заботу о себе на сына. А так… Я всем довольна.

Она говорила, и кончик ее носа и веки покраснели, а глаза блестели в свете бра, включенного над столом. Она снимала с меня ответственность.

***

Через неделю я уехал. Таня не провожала меня: «между нами ведь ничего нет». И все же я увозил ее с собой. В своем телефоне. В своих мыслях. В своем сердце.