Танбур

Глава 1

-Хорошо, что вам в поездах курить запретили. Плохо, что не запретили есть вонючую лапшу, от запаха которой, дай бог, если не больше вреда.

Смех в ответ. Но смех не звонкий и гулкий, как у молодых и не раскатисто-тусклый, как у старых, а больше похожий на усредненный смех мира – как если бы взяли всех людей, заставили их смеяться и записали этот звук на диктофон. И вот смех его казался записью, проигрываемой с этого самого диктофона.

-Да, ты, конечно, хорошо сказанул. Но они, когда запрещали, специально всем по лапше выдали, чтобы не так грустно ездилось. Мол «ешь, наслаждайся вкусом еды, которая теперь тебе заменит все купейные перекуры». А я что? Я изгаляться не люблю. Поэтому приходиться мириться и молча заваривать. Чем я бы рекомендовал заняться и тебе, свое не пахнет.

В ответ протяжный выдох, до упора, свиста в глотке. Выдох человека, пытающегося испарить с глубин легких каждую мельчайшую подробность «деликатеса». Через несколько секунд – скрип, затем стук открывшегося окна. Глубокий вдох.

-Предупреждаю: если ты всю дорогу будешь питаться этой дрянью, я побегу отсюда, что называется, сверкая пятками. Уговорю кого-нибудь поменяться со мной местом и останешься ты без хорошего попутчика, зато сытым.

Пластиковая ложка ложится на стол. Рука соприкасается с щетинистым подбородком, ногти, поднимающие волос против роста, издают звук, похожий на звук резко вспыхнувшей, сухой травы. Он резок, но не настойчив и свидетельствует больше о задумчивости, чем о неожиданной потребности почесаться.

-Я думаю, больше такого не повторится. Как известно, терять хорошего попутчика – восьмой смертный грех. Так что расслабься уже.

Левый край губ поднимается ближе к уху, издавая слюной негромкое чавканье. Последнее спагетти с шумом проскальзывает в пищевод. Мощной рукой весь обедный набор оказывается свален в пакет, некогда знавший лучшие времена, теперь же ставший могилой для мусора.

-Хорошо.

Стук колес поезда отражается от голых стволов, растущих по сторонам железной дороги и залетает в их приоткрытое окно. Отражение сильное, сразу чувствуется, что вокруг крепкие, закаленные холодом, деревья.

-Владивосток. Когда я там, бывает, брожу, то знаю, что китайцы хотят оттяпать его вместе со мной. И земля под ногами дрожит от их желания. Говорят, они душу готовы продать за получение этого небольшого аппендицита, торчащего из чрева нашей родины.

Гулкое «угу, угу» в знак полного согласия. Время – третий час дня, в вагоне с полусонными людьми тишина не просто зияет, она, если бы была вещью осязаемой, внушала уверенность в своей непревзойденной превосходности каждой деталью. Однако, покуда она была ощутима лишь постольку, поскольку может быть таковой для обывательских ушей, достаточно того, что в тот момент это являлось самым громким звуком в мире, тогда как гулкое «угу, угу» - шумом безветренного воздуха для человека, который всю жизнь прожил в кузнечном цеху.

-Так на чем мы остановились? По-моему, ты рассказал о своей работе, а я – о своей. И еще хотел спросить у меня что-то… пока тебе не принесли кипяток.

Железная ложка погружается в стакан. Медный подстаканник чуть вибрирует, разрезая колебаниями пространство купе. Раздается характерный звон, который говорит о столкновении граней с ложкой. Она проходит круг за кругом в водовороте чая, поднимая черные заварочные листы вверх. Грань-грань-грань… их четырнадцать и каждая звенит по-особенному.

-Да. Спросить. Ты – музыкант, едущий с гастролью. И добираешься отдельно от своих, потому что не любишь самолеты. Так ты поешь или играешь?

Хруст спины, сгибающейся к низу, а затем провоз по полу сумки, части багажа. Трение двух этих материалов – песочного ламината и нейлоновой подкладки – как красные муравьи, бегущие по пыльной весенней земле. Такое же суетно-шумное.

-Играю. Я бы даже сказал, живу.

Скоростное расстегивание сумочной молнии, сравнимое разве что с пожаром, которому было суждено случиться, но которого так и не произошло, потому что дорожка молнии оборвалась с неожиданной резкостью.

-Твой инструмент?

Глаза, смотрящие вниз, на руки, достающие из сумки музыкальный инструмент, тоже звучат. Сначала легким дерганием век, и, наконец, влажным движением глазных яблок.

-Мой, да.

Постукивание и поглаживание нежными руками по корпусу. Его рук по корпусу его инструмента. Это действие, как нос у людей – незаметно, хоть и на виду.

-Очень забавная штука, никогда такой не видел.

Удивление и взлетевшие вверх брови, как посеревшее небо в разгар летнего дня. И слышится как разразившийся после дождь.

-Танбур называется.

Теперь снова молния, но уже закрывающаяся. Она не бежит, а шепчет, что-то шепчет то ли на старославянском, то ли на древнерусском. Сразу так и не разобрать, что именно, но однозначно нечто важное, нечто предупредительное.

…

-Ладно, бери свою лапшу, я возьму сигареты. Пошли осторожненько подымим в тамбуре, в щель между вагонами.

Глухие шаги сперва крепкого человека, чья щетина агрессивно и громко противостоит летящим в лицо лучам восточного солнца, потом – аккуратного музыканта, ставящего перед собой клюшку.