Там, в бездне

Глава 1

Я знаю, что я величайший. Жди, челядь, моего Слова…

[Далее следуют несколько страниц без текста. После еще несколько, но уже с невнятными символами и буквами, которые на первый взгляд ничего не значат. После знак «!» во всю страницу.]

Дождалась? А его нет. Я промолчу.

Неприятно? Вот и я был в шоке. Какая это глупость на первый взгляд, правда? А я испытал это также, как и вы. Я взял билет на выставку в Лю, а получил плевок в лицо. Отстояв в душной комнате около двух часов, потный и голодный я взглянул на картину художника Бинь Цо. Сколько было вздохов и ахов! А там ни картины, ни изображения, ни даже полотна: холст изрезан по краям неровно и резко так, что полотно лежит обрывками; линий на нём нет, а есть грубые и резкие мазки, которые и не складываются вовсе во что-то внятное; да и мазки эти одного цвета — черного!

Обрывки эти (не картина же это!) привлекли тем не менее большую толпу. А я, глупец, так и поддался ей. Что дальше? Сделают искусство вообще без холста? А потом что? Сделают картину из унитаза на пьедестале? Вот кто-то ткнул меня в спину, попросил расступится. Хотел, чтобы я также дал и другим посмотреть на картину. Оборачиваюсь и вижу типичного потребителя этой безвкусной дряни — простолюдина с мерзким лицом, который вытаращился и отчего-то облизнулся. Я плюнул и ушел. Вы-то хоть, поди, читаете это бесплатно. А я отдал за это ДЕНЬГИ! Как можно было поступить иначе?

На улице, освободившись от пут толпы, сел на ступени галереи и решил перевести дух. У меня начала кружится голова от всего этого. Жара была градусов под сорок, но мне — первому помощнику Инквизитора — необходимо было быть при параде. Брюки, рубаха, халат прилипали к моей коже, а отлипая от неаккуратных движений оставляли неприятное чувство влаги после себя. Я сильно вспотел и, видимо, получил тепловой удар, потому что с каждой секундой мне становилось все хуже. У меня кружилась голова, тряслись руки и было тяжело дышать.

– Вы видели? Видели? Это — одна из величайших картин современности! Сколько нового сказал автор! И идея! ИДЕЯ!

Я не поднял голову, но знал, что он — коллега, что позвал меня сюда. Его зовут Гес, а его брата Кес. Или наоборот — я постоянно путаю их. Северяне с их именами и лицами для меня все на одно лицо. Любые попытки сейчас разобраться в том, кто из них меня пригласил и с кем я сюда пришел, вызывают боль в моей голове. Сейчас точно не до этого, а он еще и орет, как резанный! Он смотрит в сторону буквально мгновение — я чувствую, что его взгляд не упирается в мое сгорбленное тело — а потом пронзает меня новыми воплями:

– Господин Хуэцинь, вы видели? А вы видели мазки? Кем нужно быть, чтобы…

Есть лишь один способ остановить это. Я встал и схватил его за грудки. Никогда не помню, чтобы кого-то так крепко держал — я физически ощущал, как ткань его халата скрипит в моих кулаках. Я в ярости раскрыл челюсти и прорычал ему в лицо:

– Заткнитесь! И не говорите об этой картине!..

Но силы покинули меня также быстро, как и захлестнули. Я выпустил Геса (или Кеса, кто он там?), отошел от него на шаг и почувствовал, что обмякаю. Ноги уходили из-под меня, предательски сгибались, а мышцы будто исчезли из них, оставив кости и кожу. Я попытался опереться на стену, но упал. Здесь, в пыли и земле я ловил своим сознанием обрывки плавающих и кружащихся мгновений.

Этот Гес (или Кес, будь он проклят!) бегал вокруг меня и кричал, чтобы вынесли воды. Его голос будто звенел о стенки ведра — насколько нереальным и гулким он мне казался. Какие-то люди заскакали вокруг меня, закричали, что нужен врач. Я почувствовал, что я опозорен, попробовал встать и оперся на локти. Клянусь, я бы встал, но этот чертов Гес или Кес подошел ко мне и положил на землю. Говорил, что мне нужно полежать. Новых сил на подъем у меня не было, и я потратил последние на взгляд ненависти в сторону Геса. Кем бы он там не был — будь он проклят!

Я стремительно истлевал. Помню из тех мгновений только то, как таращусь в толпу напротив и из последних сил сжимаю землю пальцами руки, стараясь удержаться в сознании.

***

Очнулся я в больнице.

Лежу в рубахе и брюках. Халат аккуратно сложен рядом. Я приподнимаюсь и быстро моргаю глазами от небольшой боли в висках. Я в одиночной палате с двумя большими окнами, выходящими на теневую сторону больницы. Здесь лучше, чем на улице, но воздух все равно душный и влажный.

Я лежу еще какое-то время, пытаясь собраться с мыслями и прийти в себя. Медленно прокручиваю в голове недавние события и верчу их, как вещицы в руках; пристально осматриваю и думаю, как именно я попал сюда и что теперь делать. Плата из таких не дешевая, но вряд ли Гес мог заплатить за такую.

Занятый этими мыслями я не сразу даже понял, что дверь в палату тихо открылась. В дверях был знакомый мне на лицо юноша, но вспомнить, кто это такой, я не смог.

– О, вы очнулись. Вы заставили народ поволноваться, — заговорил юноша. Я пытался собрать свои мысли в кучу и просто вперился взглядом в этого посетителя. Думаю, поэтому он продолжил — Вы не возражаете, если я оставлю дверь открытой?

– Нет, благодарю вас. — он открыл дверь и в комнату ворвался свежий воздух. Сквозняк дал мне второе дыхание — я с наслаждением вдохнул полной грудью и приподнялся на кровати. — Я прошу вашего прощения. Положение не позволяет встать мне для приветствия. Меня зовут Хуэцинь Дянь. Я первый помощник инквизитора в Лю. Позвольте мне в сложившихся обстоятельствах узнать и ваше имя и род.

– Меня зовут Бинь Цо, господин. Я художник. Это на моей выставке вы видели картину, поразившую вас до приступа.

– А, художник Цо. Чем обязан?

Бинь Цо замолк. Знаю, что я резко ответил ему. Действительно, забыл о приличиях в тот момент, когда узнал, что за человек стоит передо мной. Однако я имею на это право — он так безнравственно попрал мое время. За что мне ценить его время и его самого — человека без должности да еще и художника?

– Я вижу, что вы поменялись в тоне, когда узнали, кто я такой. Я извиняюсь, если своим присутствием стеснил вас. Я уйду, как только вы пожелаете. Тут я нахожусь, чтобы проследить, что с вами все в порядке.

Вот же индюк! Как он ловко щебечет. Но его «курлы» я пойму даже будучи без сознания. Это не речи нравственного мужа, а речи, только походящие на нравственность. Но я не могу опускаться до его уровня.

– Извиняюсь, господин Бинь. Мое сознание все еще слабо. Я плохо соблюдаю рамки приличия. Я искренне прошу извинить меня.

– Я не держу на вас зла. Как можно? Ведь я исполняю свой гражданский долг. Когда я узнал, что случилось на улице, я выбежал вместе с остальной толпой и решил помочь вам. Мы положили вас на носилки вместе с вашим знакомым господином Кесом, а потом я заплатил за эту палату, чтобы человек вашего положения занимал достойное место.

Так это все-таки Кес. А Бинь Цо оказалось оплатил палату! Господи, ну точно индюк!

– Я не хочу стеснять вас, господин Бинь. Мой истинный гражданский долг состоит в том, чтобы служить общему делу. А потому я считаю, что не могу стеснять вас сверх меры.

– Ну что вы, для меня нет стеснения в служении!

Как унизительно — оказаться в таком положении. Да еще и этот отчеканивает все без запинок. Чертов Бинь! Я бы дал ему по морде разок да и дело с концом, но ведь это может все повредить моей карьере.

– Господин Бинь! Одно ваше слово и я покину эту палату. К чему нужно все это? Мне кажется, что вы шутите надо мной.

– В том положении, в котором я оказался, я не мог поступить иначе.

Глаза мои налились кровью, и я сжал свои кулаки. Этот юноша унижал меня! Как можно было оказаться в таком положении, чтобы первому помощнику Инквизитора Лю снимал палату какой-то художник и вел себя с ним на равных. Бинь Цо, видимо, заметил мои терзания и сказал:

– Впрочем, я, лишенный должности, также не могу стеснять вас своим присутствием. Палата оплачена до следующего утра. Врач сказал, что с вами все хорошо, но лучше было бы провести сегодняшний вечер и ночь тут. А завтра спокойно отправится домой. Впрочем, не мне решать за вас.

После этого Бинь Цо попрощался и вышел.

Еще какое-то время я ощущал липкое чувство грязи в своей душе. Я не мог отделаться от того унизительного факта, что человек, который так опустился в моих глазах, смог повести себя так учтиво. Но осознавая абсурдность этих мыслей, я успокоился. Если поразмыслить шире, то он сделал все верно: проявил почтительность, когда я терял сознание, и учтивость при разговоре со мной.

И тогда я понял, что злился на то, что Бинь Цо по сути просто оказался учтивым и почтительным. Не мог человек, написавший сегодняшнюю картину быть таким. Ну не мог же? А получалось, что мог.

Эта мысль застряла у меня, как кость в горле. Что можно было с ней сделать? Уйти от этого положения — подумал я и покинул больницу. Я не остался ни на вечер, ни на ночь. Я вернулся домой и провел вечер в окружении слуг.

***

Утром я вернулся на службу. Первым делом решил заглянуть к Кесу, чтобы извинится. После приветствий я сообщил ему:

– Я позволил себе накануне лишнее. Это были мои чувства в моменте. Это недостойное поведение первого помощника. Я прошу вашего прощения, хоть вы и ниже меня по должности.,

– Господин Хуэцинь, хотите верьте — хотите нет, но я знал, что вы подойдете ко мне этим утром. Это потому что у вас тонкая и чуткая душа. Вчера я видел, сколько чувств вызвала у вас эта картина, вот и сделал такой вывод.

– О каких чувствах вы говорите?

– Вами овладела лихорадка. Вас настолько потряс образ, что вы забылись и вспылили в моменте. Вы даже запретили мне говорить о картине — настолько сокровенной она для вас явилась. Истинное чудо! Как можно в такой ситуации держать на вас обиду?

– Господин Кес, мне кажется, вы меня неправильно поняли. Мне не настолько понравилась эта картина. Мне просто было душно, и я получил тепловой удар.

– Господин Хуэцинь, на мой взгляд вам не нужно стеснятся своей чуткости к искусству. Для человека ваших высот я думаю, эта черта будет истинной добродетелью.

– О какой чуткости вы говорите? Ранее я сообщил правду. Ничего не нужно выдумывать!

– Да, ладно вам, не стесняйтесь, – на этих словах Кес заулыбался во весь рот и весело мне подмигнул. Мне! Первому помощнику! Да еще и надумал всякого! Какой позор, вчерашний инцидент совсем уронил мой авторитет.

– Господин Кес, не забывайтесь. Вы сильно разочаровываете меня своим поведением, – окатил его я холодной водой своих слов. Бросив их я развернулся и ушел.

С чего он вообще взял, что мой приступ был от картины? Северянин — он и есть северянин. Надумал себе глупостей, а теперь сам в них уверовал. Сразу видно, что дикарь.

Я устроился в кресле в своем кабинете. Меня ждали дела и слушания. Также нужно было бы прочитать последние новости, чтобы после обеда встретится с господином Инквизитором — Чень Пу. Я четко распланировал свое время и занялся делами.

Через несколько часов решил отдохнуть. Я взял газету, лежавшую на столе и прочитал несколько статей. Там была и статья о выставке вчера. Не хотелось читать ее, я перевернул страницу, но невольно зацепился глазом за несколько строк: «и господин Хуэцинь, пораженный...». Я оглядел статью еще раз и понял, что она больше, чем рядовая. Там мелькало мое имя довольно часто. С ужасом я начал читать:

«Накануне произошла выставка нового направления в искусстве. Бинь Цо, приковавший к себе внимание ранними работами, нарисовал новую картину, которую представил вместе с остальными работами в местной галерее. Картина с названием “Там, в бездне” мало походит на привычные полотна...» – я с отвращением просмотрел несколько строк о картине и решил пропустить ее описание.

Я продолжил читать с того места, где увидел свое имя: «Например, господин первый помощник Инквизитора Хуэцинь Дянь не выдержал избытка чувств. Как сообщил его друг и приятель Кес, служащий Инквизитора, господин первый помощник Инквизитора остолбенел при виде картины, а потом вышел на улицу, чтобы отдышаться. Кес попробовал поговорить о картине, но первый помощник так ей восхищался, что запретил говорить о творении. Он также упал в обморок от избытка чувств.

Вместе с тем господин Бинь Цо вышел на улицу вместе с толпой. Узнав о том, что его искусство так поразило этого человека, он первым вызвался помочь, а также оплатил ему лучшую палату в больнице.»

Дальше я уже не вчитывался. Мельком глянул несколько строк, чтобы понять контекст. Бинь Цо говорил о том, что не ожидал такой реакции. Что он пока уберет картину домой, а следующую выставку с ней организует не скоро. В конце статьи журналист замечает, что цены на эту выставку скорее всего будут еще больше, чем на прошлую.

Я отложил газету и еще какое-то время пытался осознать написанное. То есть для всех мой обморок от жары выглядел именно так? Что за вздор? Как это воспримет мой начальник, Чень Пу? В моем сознании мелькали тысячи мыслей о произошедшем, но ни одна из них не задерживалась в моей голове.

То есть и выдумки этого Кеса для людей реальны? Вот называется проявил учтивость и сходил формально на выставку. И что получил взамен? И ведь ни слова, что больницу я покинул почти сразу же, как пришел в себя. Ведь и этот Бинь Цо наварил на мне неплохую сумму. Вот и расщедрился на палату. Вот тебе и учтивость.

Впрочем, все встало на свои места. Так и получилось, что этот художник показал учтивость и добродетель только из личной выгоды. Что еще можно было ожидать от художника. Сразу было понятно, что он изворотит все в свою пользу.

И что теперь? Я попробовал вернуться к своим делам, но ничего не клеилось. Мыслями я возвращался ко вчерашнему дню. Голова вновь кружилась, как вчера на крыльце. Еще одного инцидента я точно не хотел, поэтому закончил с делами и решил не заниматься ими. Я лег на кровать в углу кабинета, чтобы перевести дух.

Спустя время в дверь постучались. Это был Инквизитор Чень Пу. После приветствий я извинился, что бросил работу.

– Господин Хуэцинь, не нужно извинений. Я наслышан, что произошло вчера на выставке. Я не удивлен, что в вашем состоянии вам тяжело работать.

– Господин Чень, я хочу также попросить прощения за вчерашний инцидент. Я повел себя неучтиво к своей должности и проявил слабость. Я горюю о том, что это также бросает тень и на вас.

– Господин Хуэцинь, не стоит извинений. Я считаю, что это никак не бросает тень ни на меня, ни на вас. Это дело пустяковое. Однако заметьте, что Бинь Цо проявил почтительность. Он повел себя с изрядной долей добродетели. Наша миссия не только наказывать проступки, но также и поощрять добродетель. В таком случае кому, как не нам, нужно выразить ответную почтительность?

Я понимал, куда начинает клонить Инквизитор. И молился только об одном — чтобы его слова не были сказаны. Он продолжил:

– Я подготовил несколько золотых поздравительных монет. Многого мы не дадим, да и не нужно это. Однако проявить уважение и показать признательность мы должны. Ежели мы не сделаем этого, то каждый крестьянин сможет сказать, что мы не следуем императорской справедливости. Так ведь?

– Господин Чень, соглашусь, что это было бы справедливо. Однако…

– Рад, это слышать! В таком случае я также хочу еще раз подчеркнуть, что было бы справедливым, если вы сами бы отнесли этот церемониальный дар Бинь Цо. Он сейчас в городе. Это не составит никакого труда.

Слушая Инквизитора, я постепенно закипал. После всего унижения, что я получил, разве я заслужил новое? Как такое могло случится в жизни, что я буду подносить дары художнику?

– Нет! Не бывать этому! – воскликнул я. Чень Пу поменялся в лице, и я понял, что накричал на своего начальника. Я бросился ему в ноги и попросил у него простить меня за такую реакцию. Чень Пу поднял меня и улыбнулся:

– Я вижу, что вы до сих пор несколько больны. Ничего страшного. Я хочу, чтобы вы отдохнули сегодня. А дело обсудим завтра.

Я пытался возразить, но Инквизитор не стал меня слушать. Он отпустил меня домой со службы. Какой позор!

***

Дома я оставил лишь пару слуг и остался наедине с собой. Мое легкое головокружение усиливалось. Я решил выпить вина и выспаться.

Но когда я уснул, я видел лишь тьму. Она была осязаема и почти реальна. Вдруг я увидел, что она сгущается к центру и обрывается по краям. Пространство будто сминалось в себя, а его край комкался. Затем прямо посередине появилась мелкая белая точка. Я почувствовал стук в висках и проснулся в поту.

Я опять вспомнил вчерашний день. И даже с некоей тоской я вспомнил картину. Унижение последних дней очень сильно, видимо, сказалось на мне, и я начал видеть кошмары. Вот индюк, этот Бинь Цо. Нужно было отправится к нему и решить все раз и навсегда.

На следующий день я взял церемониальные монеты и велел слугам снять карету и отправился к его дому. Пришлось стерпеть прищур Чень Пу и еще раз извиниться за все происходящее. К художнику же я ехал с тяжелой головой.

Бинь Цо был удивлен, когда увидел меня. После приветствий он справился о моем здоровье, но я оборвал его:

– Со мной все хорошо.

– Господин Хуэцинь, в таком случае чем я обязан вашему визиту?

– Господин Бинь, я приехал сюда, чтобы поблагодарить вас, а также провести дружескую беседу. Этикет в таком случае будет стеснять речь. Прошу вас, давайте поговорим без лишних формальностей. Что вы об этом думаете?

– Как вам будет угодно, господин первый помощник.

Даже сейчас, жучара, пытается выпендриться. Сказал же, чтобы не делал так!

– Цо, прежде всего я хочу вернуть то, что должен вам. Пожалуйста, возьмите это, – я передал ему деньги за палату. Бинь Цо проверил мешок с ними и понял, что это такое.

– Что вы, господин Дянь, я не смею брать этих денег! Повторюсь, я лишь выполнял свой гражданский долг.

– Хватит унижать меня! Не нужно больше! Возьмите эту сумму и давайте забудем о больнице! – я сорвался на крик и Бинь Цо забрал мешочек с деньгами. Я продолжил спустя время, но уже спокойно — Извините, что я сорвался на крик. Однако вся эта история с походом в галерею сидит у меня уже в печенках. Еще и в газете напечатали, что я упал в обморок от того, что был поражен вашей картиной.

– А это не так, господин Дянь?

– Нет, я упал в обморок от жары. Еще и этот Кес вился вокруг. Стечение обстоятельств вылилось в инцидент. И я же теперь и страдаю!

– Воистину, некоторые вещи не то, чем кажутся на первый взгляд! – Бинь Цо добродушно улыбнулся, а потом крикнул слуг, чтобы те вынесли вино и еды. Я не был против. Мы выпили, а потом я продолжил разговор.

– И все же, Цо, откуда у вас такие манеры и речь аристократа? Ваш род, должно быть, совсем обнищал, если вы занялись картинами. Как при таком занятии вы сохранили свое лицо?

Бинь Цо хитро улыбнулся и велел слугам внести картину. Это было то самое злосчастное полотно. Я взглянул на него еще раз и заметил тоску, которую раньше не замечал, но которую испытал сегодня же после кошмара. И даже не сама картина — нет — но что-то в ней пробуждало во мне чувства. Я не заметил в тот раз, но сейчас я отчетливо увидел небольшую белую точку прямо в середине полотна.

– Господин Хуэцинь, что вы думаете об этой картине? Чем она является?

– Это не картина вовсе. Это изрезанное полотно и краска на нем.

– У меня была старая служанка, которую звали Ю Нэй. Родитель ее попал в рабство, и она также выросла в неволе. Так вот когда она взглянула на нее, то расплакалась. Ю Нэй увидела в картине бездну, в которую смотрела еще будучи совсем маленькой. Она поведала, что совсем забыла об этом воспоминании детства. Но картина явила этот образ вновь.

– Рабыня, что сказать?

– Господин Хуэцинь, я вижу, как ваши глаза бегают по комнате. Вы делаете все, что угодно, только бы не смотреть на картину. В чем причина вашего поведения? Не от того ли, что картина также действует и на вас?

Этот вопрос застиг меня врасплох. Я посмотрел прямо на Бинь Цо, а потом смело в картину, чтобы делом показать, что ничего я ее не боюсь. Но – клянусь! – когда я посмотрел в картину, я почувствовал, что оттуда на меня кто-то смотрит. У меня закружилась голова и я начал терять сознание.

Бинь Цо крикнул слуг, и те помогли мне прийти в себя. Они также забрали картину.

– Господин Хуэцинь, люди порой не признаются себе в том, что видят. Вещи являются нам искаженными нашим же собственным разумом. Вот возьмите вчерашний день, например, как разительно отличаются версии людей от вашей. И как тут понять, кто прав?

Я промолчал. Налил себе вина и выпил весь стакан залпом. Я старался не вспоминать картину, чтобы наваждение не явилось вновь. Бинь Цо, как назло, продолжил:

– Или вот, например, картина. Большинство видит в ней просто абстрактность. Максимум — просто модное течение искусства. Но для служанки моей и для вас эта картина явила бездну. Как тут понять, что это такое?

– Что еще за бездну? О чем вы говорите, Бинь Цо?

– О, я убежден, что будет или уже есть пространство бездны. Именно его вы и видите. Взять, например, слово. Информация, которая в нем есть, существует столько, сколько слово говорится и обдумывается. Потом оно уходит. Взять, например, книгу, где слово написано и существует. Тогда слово будет передавать эту идею, информацию столько, сколько существует книга. Это время существования информации и идеи стало гораздо больше в сравнении с речью. Так ведь?

– Так.

– И бездна в моем понимании — это бесконечное пространство. Сродни книге, которая не горит. Но хранится в этом пространстве может любая информация, не только слова. Например, картины, архитектура, священные писания, книги, мысли людей и пр. В бесконечном пространстве — бездне — может быть это все разом. Это как бесконечный космос. Ю Нэй увидела бездну в детстве, именно посмотрев в ночное небо.

– Это же какая-то ересь.

– У всех вещей, сказано в Пятикнижии, есть свое развитие. Если книга — носитель информации, значит, может быть и более развитый, например, бесконечный носитель информации. А если он бесконечен, то в этой бесконечной книге может быть и картина, и музыка, и пр.

– Бред. Невозможно. К чему вы клоните?

– Но ведь книгу можно прочитать. Также и то пространство можно будет читать и воспринимать. Можно будет слушать музыку в нем, читать книги. Оно, верно думать, позволит делать такие вещи, о которых мы с вами можем только догадываться. Но ни эти предположения меня занимают. А тот невидимый человек в будущем, который сможет увидеть меня. В бесконечности бездны ведь можно будет запечатлеть человека полностью. И спустя века наблюдать его, как жука в янтаре. Но откуда мы можем знать, что он тогда не видит нас?

– Нонсенс! Бинь Цо, вы редкостный дурак. Надеюсь, что эта шутка достаточно вас повеселила, раз вы позволили себе забыть о приличиях и долге. Как можете вы придумывать такие вещи и говорить их первому помощнику Инквизитора? Вам достаточно было извинится за себя и за тот бред, который вы сотворили с полотном.

– Я лишь ответил на вопрос, который вы мне задали, господин.

Мы посидели молча. Я был взбешен и сконфужен. Бинь Цо сидел и улыбался. Как мог он так смеяться надо мной? Я уехал.

***

И можно было покинуть дом несчастного Бинь Цо. Можно было уйти от полотна. Но сбежать от чувства бездны, я не мог. Я наблюдал за надрывным и томным закатом, крик которого, казалось, тонул далеко за горизонтом. Этот красивый вид запал мне глубоко в сердце, в этом моменте я почувствовал с ним единение. Однако как знать, что этот вид сам по себе не часть бездны. Может ли она меня видеть лучами этого солнца?

Я пару раз про себя сказал, что нет ее вовсе. Но я чувствовал ее — бездна будто преследовала меня. Дома я отпустил слуг, но уединение не было полным. Одиночество сковывало меня кольцом. И я — белое пятнышко в океане тьмы — отбивался лишь блеклым светом свечей на своем столе.

Действительно, помести копию меня, прописанную строками какого-нибудь рассказа в пространство бесконечного — не смог бы я, увидев бумагу, также писать текст и работать в суде? Не смог бы я продвигаться по службе, ведь и мир, и Боги, и Империя — все бы было в нем также, как и я.

И ежели копия меня есть там, то как знать, что не я сам смотрю на себя оттуда, из темноты? Не смог бы я описать себя, сидящего по ту сторону бездны? Ведь тот мир был бы для меня таким же реальным. Ведь и я сейчас подглядываю за собой, обдумывая копию себя в бездне. Я смотрю на нее и сейчас, описывая эти дни в бреду. И ежели так, и описываю я эту копию, то как не может она также описать меня и тем увидеть? Пусть и одним лишь глазом?

И, допустим, так — и мы переглядываемся украдкой прямо сейчас. Тогда кто еще может смотреть оттуда? Кто есть там, в бездне, который видит меня сейчас и знает о моих чувствах? Что это было за белое пятно в центре картины — уж не напоминание ли о том взгляде? Взгляд, которым оттуда смотрят на меня.

Так вот я пишу тебе, бездна.

Боюсь узнать, что ты скрываешь от меня. Да и не смогу я понять этого полностью. Я не смогу встать вровень с вечностью, что смотрит оттуда. Умом невозможно постичь океан глаз, смотрящих на меня и сейчас. Даже представив украдкой я не могу своей мыслью исчерпать эту пропасть.

Но если могут видеть меня, то не значит ли это, что я смогу показать себя?

Так вот: я люблю жареный рис. Я встаю до завтра, пока слуги тихо ходят по моему дому. Я подхожу к двери, ступая осторожно, следуя запаху паленого лука. Этот пряный запах, который смешивается с запахом курицы, попавшей на сковороду — сводят меня с ума. Повар добавляет туда травы и специи, цокая языком от удовольствия.

Видишь бездна? Я хочу показать тебе. Вот мы стоим за дверью кухни и вдыхаем полной грудью этот запах жареного риса. Тянем этот момент так долго, как только можем. И вот уже слуги сервируют стол, мы вдыхаем последний глоток и уходим. Они придут будить меня, хозяина, и я притворюсь спящим.

И тогда на мгновение я почувствую, как в детстве меня приходит будить почившая матушка. И я не буду открывать глаза, ссылаясь на то, что никак не могу проснутся. А на самом деле буду хранить этот образ, пока магия момента не испарится.

Вот я, бездна. Я такой. Я притворюсь, что мои глаза влажные от того, что я только проснулся и зеваю. Но когда слуги уйдут и оставят меня с завтраком наедине — я заплачу. Мне не грустно и не печально — у меня просто обостряется какое-то далекое и утерянное чувство. И только жаренный рис, воскрешает его.

Я такой. Это я. Я бросил к твоим ногам самое сокровенное. Держи, бездна. Но значит ли это, что бездна сейчас — это я сам?