Так рождаются звери

Пролог

В нашем районе небо всегда было цвета грязной ваты. Оно нависало над крышами, цеплялось за антенны и давило так, что хотелось втянуть голову в плечи. Здесь не было гранитных набережных и разводных мостов, только бесконечные ряды панельных девятиэтажек, похожих на гнилые зубы, да пустыри, где ветер гонял мусор.

В кабинете химии стояла духота. Шестой урок, за окном уже темнело. Тоска смертная.

— Волков! — голос химички Ираиды Павловны вырвал меня из транса. — Хватит ворон считать. К доске. Расскажи нам про применение кремния.

Я нехотя поднялся. Поправил свитер — темно-синий, грубой вязки, который я таскал уже второй год. От шерсти отчетливо несло дешевым табаком — дома курили везде, даже на кухне, и этот запах въедался в одежду намертво. Я его уже не замечал, а вот другие — наверняка. Весь 8 «Б» оживился. Пацаны перестали болтать, девчонки отложили записки. Они знали: сейчас будет цирк.

Я вышел, взял мел, повертел его в пальцах.

— Ираида Павловна, ну че тут рассказывать? — я сделал максимально серьезное лицо. — Кремний — это самый важный элемент в Голливуде. Это же основа силикона! А без силикона у Памелы Андерсон были бы не буфера, а уши спаниеля!

Класс взорвался. Витёк, мой сосед, заржал в голос, уткнувшись лбом в парту. Кто-то с задних рядов крикнул:

— Во, Димон, покажи размерчик!

Ираида брезгливо поджала губы:

— Петросян. Садись, два.

— Есть! — я ухмыльнулся и под одобрительный гул двинул на место.

Шел я довольный. Сорвал опрос, рассмешил пацанов — день прожит не зря. Плюхнулся на стул, закинув ногу на ногу. Повернулся к Витьку, чтобы поржать, и взгляд зацепился за Цветкову. Она сидела через проход. Ленка. Обычная девчонка, волосы в хвост, джинсы. Я на неё вообще внимания не обращал. Но сейчас она смотрела прямо на меня и откровенно ухмылялась.

— Че лыбишься? — бросил я ей.

Она хихикнула, прикрыв рот ручкой:

— Ты че, в темноте красился?

— В смысле? — я не понял.

— Шея у тебя пятнистая, как у леопарда, — она фыркнула. — В следующий раз свет включай, визажист.

Меня словно кипятком обдало. Улыбка сползла мгновенно. Я рефлекторно схватился за воротник свитера, натягивая его повыше, чтобы спрятать синяки. Она лыбилась. Просто сидела и лыбилась. Для неё это было просто смешно — пацан намазался тоналкой и ходит пятнистый.

— Идиотка, — огрызнулся я, отворачиваясь.

Весь кайф от шутки про буфера испарился. Я сидел, уткнувшись в учебник, и чувствовал, как горят уши. Эта гадина Цветкова одной фразой сбила с меня всю спесь.

Наконец зазвенело. Я вылетел из класса пулей, даже не подождав Витька. Мне нужно было на воздух. На улице ветер швырнул в лицо мокрую снежную крошку. Я поднял воротник, пряча свои «художества», и быстро пошел домой. Нужно было успеть пропылесосить и сделать уроки до того, как родичи вернутся с работы.

Глава 1 Прихожая

В шесть я уже стоял у черного забора детского сада «Ромашка». В окнах горел свет. Я дернул тяжелую дверь, привычно сморщившись от запаха тушеной капусты. В раздевалке было душно. Я кивнул воспитательнице и стал ждать.

Через минуту вылетел Максим.

— Дима! — он врезался мне в ноги.

Я присел на корточки, поправляя его сбившийся воротник. Он был копией мамы — те же огромные серые глаза, тот же мягкий овал лица. Смешной, лохматый.

— Привет, Жучище. Собирайся, давай.

Я открыл его шкафчик, вещи лежали комом. Я молча начал их расправлять, прежде чем надевать на брата.

— А мы сегодня ракету строили! — тараторил Максим, суя руку не в тот рукав. — Из кубиков! Высокую-высокую!

— До Луны достала? — спросил я, застегивая ему пуговицы.

— Не, до люстры! А потом Васька её сломал.

— Бывает, — я натянул на него шапку. — Починишь завтра. Мама на работе?

Максим кивнул:

— Ага. Она утром сказала, что поздно будет. У неё невеста какая-то.

Мама работала администратором в салоне «Локон». Красивая она у нас. Платиновая блондинка, всегда с укладкой. Когда мы шли с ней рядом, её часто принимали за мою старшую сестру.

— Всё, — я завязал ему шарф. — Пошли.

Мы вышли в темноту двора, ветер сразу ударил в лицо. Максим вцепился в мою руку своей варежкой.

— Скользко, Дим.

— Держу. Не падай.

Мы шли к нашему подъезду, я смотрел на окна третьего этажа. Свет на кухне горел. Я машинально провел рукой по волосам, проверяя, не торчат ли. Одернул куртку.

— Дим, ты чего? — спросил Максим, глядя на меня снизу вверх.

— Ничего. Дыши носом, простынешь.

Лифт, как назло, не работал, пришлось идти пешком. Мы поднимались молча. Я слушал, как гудит лампочка на втором этаже. Перед нашей дверью я остановился. Вытер ноги о коврик. Тщательно, раз пять.

— Вытирай, — шепнул я Максиму.

Он послушно пошаркал ботинками. Я открыл дверь своим ключом. Тихо, стараясь, чтобы замок не щелкнул слишком громко. В квартире пахло жареным мясом и дорогим одеколоном — резким, свежим запахом, который перебивал даже еду.

Из кухни вышел отчим. Он был молодой — всего на пару лет старше мамы. Подтянутый, в черных спортивных штанах «Adidas» и белой майке, которая обтягивала плечи. На шее блестела тонкая цепочка. Он держал в руке чашку с кофе. Посмотрел на нас спокойно, без улыбки. Просто скользнул взглядом по мне, потом по Максиму.

— Пришли? — голос у него был ровный.

— Пришли, — ответил я, расстегивая Максиму куртку. — Здрасьте.

Он не ответил. Сделал глоток кофе, глядя, как Максим стягивает шапку.

— Снег на ботинках, — заметил он. Не громко. Просто констатировал факт.

Я замер. Глянул вниз — с ботинок Максима действительно натекла крошечная лужица на плитку.

— Сейчас уберу, — быстро сказал я.

Отчим стоял и смотрел. Он не уходил, он ждал. Я быстро раздел брата, подтолкнул его в сторону ванной:

— Иди мой руки. Живо.

Максим убежал, шлепая пятками. Я остался в коридоре один на один с отчимом. Я снял свои кроссовки, поставил их на полку. Выровнял по линии плитки. Взял тряпку, которая лежала в углу специально для этого, и вытер лужу за Максимом. Потом протер пол еще раз, насухо.

Отчим наблюдал. Потом кивнул своим мыслям и, так ничего и не сказав, развернулся и ушел в комнату. Дверь за ним закрылась.

Я выдохнул. Повесил куртку на крючок, поправил рукав, чтобы висело ровно. В коридоре было идеально чисто. Можно было идти на кухню.

Глава 2 Сменка

Последний звонок прозвенел как музыка.

— Валим, пацаны! — заорал я, сгребая учебники в рюкзак. — Кто последний до раздевалки — тот лох!

Я вылетел из класса первым, перепрыгивая через две ступеньки. Витёк и Колян неслись следом, грохоча ботинками по лестнице. Мы ржали, толкались, предвкушая вечер. В планах было стрельнуть сигарету и посидеть на черной лестнице девятого дома.

В школьной раздевалке стоял гул, как в улье. Сотни рук тянулись к вешалкам, куртки падали на пол, пахло пылью и мокрыми варежками. Я пробился к своему крючку. Куртка висела. Шапка была в рукаве. Я потянул куртку на себя, привычно ожидая увидеть под ней синий мешок со сменкой.

Там было пусто.

Я замер. Улыбка, которая еще секунду назад была приклеена к моему лицу, дернулась и сползла. Я наклонился. Может, упала? На грязном полу валялись чьи-то шарфы, фантики, стоптанный ботинок первоклашки. Моего синего мешка с белой полосой не было.

— Ты че застрял, Димон? — Витёк хлопнул меня по плечу, уже натягивая пуховик. — Погнали, жрать охота.

Я выпрямился. В груди начал раздуваться холодный, липкий шар. Воздух стал плотным, трудно было дышать.

— Подожди, — голос сел, стал чужим. — Сменка куда-то делась.

Витёк перестал жевать жвачку.

— Может, пнул кто? Глянь в углу.

Мы начали искать. Сначала лениво, потом быстрее. Я ползал между рядами вешалок, отшвыривая чужие пакеты.

— Синий мешок, — бормотал я. — Там кеды. Почти новые.

Их не было. Раздевалка пустела, гул стихал. Ушла дежурная бабка. Мы остались одни. Я стоял посреди грязного кафеля. В голове была звонкая пустота. Их нет. Я должен прийти домой без них.

— Да забей ты, — Витёк махнул рукой, видя, что я не двигаюсь. — Ну, сперли. С кем не бывает. У меня в прошлом году шапку угнали. Скажешь предкам, поорут да новые купят. Делов-то.

Он говорил легко. Для него это было «делов-то». Неприятность. Бытовуха. Он не слышал, как в моей голове щелкнул затвор.

Я сел на лавку. Ноги просто перестали держать. Меня начало трясти. Сначала мелко, дрожью в руках, потом заколотило всего, так что зубы стукнули.

— Димон? — Витёк подошел ближе, нахмурившись. — Ты че? Из-за кроссовок?

Я закрыл лицо руками. Я не хотел плакать. Я ненавидел себя за это. Пацаны не плачут. Тем более из-за вещей. Это позор. Но слезы хлынули сами — горячие, удушливые. Я всхлипнул громко, по-детски, размазывая сопли по кулакам.

Витёк растерялся окончательно. Он переминался с ноги на ногу.

— Эй... ну ты чего, братан... Ну хочешь, я тебе свои старые отдам? У меня похожие кеды есть... Дим, ну хорош... Это ж просто сменка.

Я мотал головой, не в силах выдавить ни слова. Как ему объяснить? Витёк не понимал. Для него это была просто вещь. Тряпка и резина. А для меня... Я просто смотрел на пустой крючок и чувствовал, как внутри обрывается что-то важное. Я не мог прийти домой без них. Просто не мог. Это было нельзя. Это было... невозможно.

— Вали отсюда, — выдавил я сквозь рыдания, не отнимая рук от лица. — Иди домой.

— Да я не...

— Вали уже! — заорал я, срываясь на визг.

Витёк отшатнулся. Посмотрел на меня как на больного. В его глазах читался испуг и брезгливость. — Ну ты и псих, — буркнул он. — Выздоравливай…

Он развернулся и быстро вышел, хлопнув дверью. Я остался один в тишине школьной раздевалки. Сидел на лавке, раскачиваясь из стороны в сторону, и выл в ладони, зная, что вечер наступит, хочу я этого или нет.

Глава 3 Визажист

Я катила коляску с Антошкой вдоль длинного девятиэтажного дома. Колеса противно скрипели на утоптанном снегу. Антошка спал, замотанный в одеяло так, что торчал только нос, а я мерзла. Варежки не спасали, пальцы ног в зимних ботинках уже потеряли чувствительность. Я любила племянника, но гулять с ним в минус десять — то еще удовольствие. Сестра работала во вторую смену в ресторане, родители уехали в гости, так что выбор у меня был небольшой: или гулять, или слушать дома его капризы.

На углу дома, возле трансформаторной будки, я заметила Витьку Соколова. Он стоял, пиная ледяную глыбу, и курил, пряча сигарету в рукав. Вид у него был не такой, как обычно в школе — не было ни дурацкой ухмылки, ни желания кого-то подколоть. Он выглядел потерянным.

Увидев меня, он даже не попытался спрятать сигарету.

— О, Ленка, здорово.

— Привет, — я притормозила. — Ты чего тут мерзнешь?

Витёк затянулся, выпустил струю дыма в серое небо и поморщился.

— Да так... Домой неохота. Там у сеструхи мелкий орет, батя телик смотрит на всю громкость... Голова пухнет. — Он посмотрел на мою коляску. — Спит?

— Ага.

— Везет. Мой племяш орет как резаный, зубы лезут.

Он замолчал, снова пнув ледышку. Было видно, что его что-то гложет.

— Слушай, Лен... — начал он неуверенно. — Ты Волкова не видела, когда уходила?

Я покачала головой.

— Нет. А что? Опять что-то учудил?

— Ну как сказать, — Витёк шмыгнул носом. — Мы в раздевалке были, он сменку посеял. Кеды свои.

— Ну? — я ждала продолжения. — Потерял и потерял, с кем не бывает.

— Ну и всё. Истерика, — Витёк зябко передернул плечами. — Натуральная. Сел и зарыдал. Я ему говорю: «Димон, забей, это ж тряпки». А его трясет, понимаешь? Как припадочного.

Витёк посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не насмешку, а искреннее непонимание и страх.

— Лен, у меня родители пожилые, батя после инсульта. Мы тоже каждую копейку считаем. Если я кроссовки профукаю, мне, конечно, влетит. Мать поорет, батя может подзатыльник даст. Обидно, да. Но чтоб вот так... выть?

Я молчала, чувствуя, как морозный воздух царапает горло.

— Я ему свои старые предложил, — продолжал Витёк, глядя себе под ноги. — У меня кеды есть, еще нормальные. А он меня послал. Орал, чтоб я уходил. Глаза дикие, как у зверя. Я не понимаю, Лен. Че с ним? Может, у него с головой что-то?

Витёк докурил, бросил бычок в сугроб и растерянно потер лоб.

— Я просто за него переживаю. Он же веселый всегда. А тут... Страшно было смотреть.

В моей голове щелкнуло. Детали, которые казались разрозненными, вдруг сложились в одну четкую, уродливую картину. Вчерашний урок химии. Нелепые рыжие пятна тонального крема на шее Димы, которыми он пытался что-то замазать. Его дурацкие шутки, за которыми он прятался, как за щитом. И теперь этот животный ужас из-за потерянной вещи. Обычно дети не плачут так из-за кроссовок. Так плачут только те, кто знает цену ошибки. И цена эта измеряется не деньгами.

— Вить, — тихо спросила я. — Кеды-то он в итоге нашел?

— Не-а, — мотнул головой Соколов. — Так и остался там сидеть. Я ушел.

Я посмотрела на окна школы вдалеке. Потом перевела взгляд на Антошку, мирно сопящего в коляске. Мне вдруг стало нестерпимо жаль Волкова. Не того клоуна, который кривлялся у доски, а того парня, который сидел сейчас в пустой раздевалке и боялся идти домой.

— Может, найдутся еще, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уборщица подберет.

— Надеюсь, — вздохнул Витёк. — Ладно, пойду я. А то мать ругаться будет.

Он сунул руки в карманы и побрел к своему подъезду, ссутулившись. Никогда бы не подумала, что он такой заботливый.

Я поправила одеяло на племяннике и толкнула коляску вперед. Колеса снова заскрипели. «Визажист», — вспомнила я свою вчерашнюю шутку. Мне стало стыдно. Жгуче, неприятно стыдно. Я думала, он просто дурак, который не умеет пользоваться косметикой. А он прятал синяки. И сегодня он пойдет домой без сменки. К кому он пойдет? Кто его там ждет?

Я не знала наверняка. Но интуиция подсказывала мне, что сегодня Диме Волкову будет очень больно. И ни одна его шутка ему не поможет.

Глава 4 Пятно

В спортзале стоял грохот, от которого вибрировали стекла. Физрук, Петр Ильич, орал как потерпевший, свисток разрывал воздух, мячи долбили в пол. Я сидела в женской раздевалке, прямо у приоткрытой двери в коридор. У меня была справка — остаточные явления после ангины, так что я законно прогуливала этот дурдом, делая домашку по алгебре.

В раздевалке было душно и пахло ничем не лучше, чем в мальчишеской. Я специально открыла дверь в пустой коридор, чтобы хоть чем-то дышать. Из зала доносился голос Волкова. Он сегодня был в ударе.

— Ильич, пасуй! Я тут уже корни пустил! — орал Дима, и следом раздавался ржач класса.

Он не заболел. Не пришел хромым. Он явился в школу как ни в чем не бывало. Даже громче, чем обычно. Носился по коридорам, шутил, задирал Витька. Казалось, вчерашний рассказ Соколова про истерику в раздевалке — это бред. Подумаешь, сменку потерял. Забыл и забил.

Но я видела его глаза на первом уроке. Они были... стеклянными. Он смеялся, но глаза были настороженными, как у пса, который слишком хорошо знает, чего ждать от людей.

БАМ! Дверь спортзала с грохотом распахнулась. Баскетбольный мяч, пущенный чьей-то сильной рукой (или ногой), вылетел в коридор, ударился о противоположную стену и покатился прямо к дверям нашей раздевалки. Следом вылетел Дима.

— Мой! Я достану! — крикнул он в зал и захлопнул за собой дверь, отсекая шум игры.

Он оказался в коридоре один. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись гримасой боли. Он прижался плечом к стене, тяжело дыша. Лицо было бледным, покрытым испариной. Он не смотрел в глубь раздевалки, поэтому не заметил меня сразу.

Дима сделал глубокий вдох, скривился и пошел за мячом. Он двигался странно — скованно, стараясь не поворачивать корпус лишний раз. Он нагнулся за мячом, который остановился у самого входа. Его белая футболка натянулась на спине.

Я замерла, не донеся ручку до тетради. Справа, на боку, чуть выше пояса, на белой хлопковой ткани расплывалось темное, бурое пятно. Свежее. Оно просачивалось сквозь ткань прямо на глазах, становясь больше от резкого наклона. Кровь.

Дима выпрямился с мячом в руках и случайно поднял глаза. Увидел меня, сидящую напротив с открытым учебником. На секунду мы застыли. Я смотрела на пятно. Он перехватил мой взгляд, скосил глаза на свой бок, увидел проступающую кровь и побелел еще сильнее.

Дима шагнул через порог, врываясь в раздевалку. Быстро, хищно. В его глазах не было ни капли веселья. Только страх и злость. Он оказался рядом, нависая надо мной. От него пахло потом и металлическим запахом крови.

— Только открой рот, — прошипел он. Голос был тихим, срывающимся. — Ты ничего не видела. Поняла?

— У тебя кровь идет, — сказала я, стараясь не вжиматься в стену. — Сходи к медсестре.

— Нет никакой крови! — он оглянулся на коридор, боясь, что выйдет физрук. — Я упал. Оцарапался. Всё.

Он вцепился в мяч так, что побелели костяшки.

— Если кому скажешь... Если хоть слово вякнешь... — он не закончил угрозу, но взгляд был красноречивее любых слов. Это был взгляд загнанного зверя, который укусит, если подойти ближе.

— Ты больной? — я нахмурилась. — Забинтовать надо, оно же течет.

— Не твое дело! — рявкнул он шепотом. — Заткнись и сиди. Тебя тут не было.

Из зала, приглушенно через закрытую дверь, донесся свисток и крик физрука:

— Волков! Ты там мяч рожаешь, что ли?!

Дима дернулся, как от удара током. Он снова нацепил на лицо эту жуткую, резиновую улыбку.

— Бегу, Петр Ильич! Мяч сопротивлялся! — крикнул он в сторону зала веселым голосом.

Потом снова глянул на меня тяжелым ледяным взглядом. Он развернулся и выбежал в коридор, с силой ударив мячом об пол. Дверь спортзала хлопнула за ним, отрезая меня от звуков игры.

Я осталась сидеть в тишине. Ручка дрожала в пальцах. Я вспомнила пятно. Это была не царапина. Царапины так не кровят через плотную футболку. Там было что-то глубокое. Его избили. Вчера вечером. За сменку.

Мне стало нехорошо. Я закрыла учебник алгебры. Цифры прыгали перед глазами. Он сейчас там, в зале, бегает, прыгает, орет шутки. А у него по боку стекает кровь.

Не волнуйся, я никому не скажу, Волков. Не потому, что боюсь тебя. А потому что, кажется, я единственная, кто теперь знает твой секрет. И сдавать тебя сейчас — это сделать только хуже.

Глава 5 Хлестаков

— Волков, хватит в облаках витать! Мы комедию читаем, а не список покупок.

Голос русички, Елены Борисовны, вырвал меня из транса. За глаза мы звали её Тумбочка. Прозвище приклеилось намертво еще с пятого класса: она была квадратная, низкая и непоколебимая, как советская мебель. Если она вставала в дверях, пройти мимо было физически невозможно.

Я сидел за партой рядом с Витьком, осторожно вытянув ноги. Бок ныл. Тупая, пульсирующая боль под ребрами, где кожа была содрана пряжкой. Но если сидеть ровно и не прижиматься спиной к стулу, то жить можно.

— Я не витаю, Елена Борисовна, — я медленно поднялся. — Я вживаюсь в образ.

Тумбочка поправила очки на мясистом носу.

— Вживайся активней. Итак, сцена вранья. Явление шестое. Ты — Хлестаков, Соколов — Городничий. А Анна Андреевна... — она обвела взглядом класс, — пусть будет Скворцова. Поехали.

Витёк, давясь смехом, уткнулся в книгу и пробасил нарочито грубым голосом:

— «Осмелюсь ли спросить: где и в каких местах вы служили?»

Я выдержал паузу, поправил воротник рубашки (чтобы скрыть синяк на шее) и принял позу памятника, выставив руку с книгой вперед. Стоять было легче, чем сидеть.

— «Я не люблю церемоний!» — гаркнул я так, что Скворцова на первой парте вздрогнула. — «Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно! Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только я выхожу куда-нибудь, уж и говорят: "Вон, говорят, Иван Александрович идет!"»

Класс начал хихикать. Я чувствовал этот ритм. Я читал не как школьник, бубнящий под нос. Я играл. Я закатывал глаза, менял интонации, делал широкие жесты свободной рукой. Адреналин глушил боль. Сейчас я был не Димой Волковым, которого вчера «воспитывали» за потерянную сменку. Я был столичной штучкой, барином, перед которым все эти «Тумбочки» должны трепетать.

— «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа!» — вещал я, задрав нос. — «Откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе!»

Витёк рядом трясся от беззвучного смеха, пытаясь следить за текстом. Скворцова что-то пропищала за Анну Андреевну. Очередь снова дошла до меня. Самый сочный кусок.

— «И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!»

Чтобы показать масштаб этих тридцати пяти тысяч, я резко развел руками, чуть не выронив учебник.

Это была ошибка. Резкое движение отдалось острой, горячей вспышкой боли в боку. Словно там внутри провернули раскаленную спицу. Дыхание перехватило. Я поперхнулся воздухом, запнулся на середине фразы и судорожно вцепился левой рукой в крышку парты, чтобы не согнуться пополам. В глазах потемнело. Буквы в книге поплыли. «Только не стонать. Не смей».

Класс затих. Даже Витёк перестал ржать. Я стоял, хватая ртом воздух, и смотрел в одну точку. Пауза затянулась.

— Волков? — насторожилась Тумбочка. — Ты чего замолк? Потерял строчку?

Я сглотнул вязкую слюну, пережидая спазм. На лбу выступил холодный пот. Я натянул на лицо самую наглую ухмылку, на которую был способен, хотя губы дрожали.

— Нет, Елена Борисовна. Это была мхатовская пауза! — голос предательски хрипел, но я добавил громкости. — Чтобы вы прочувствовали масштаб! Тридцать пять тысяч — это ж толпа! Их представить надо!

Класс снова грохнул смехом. Пронесло.

— Ой, артист, — махнула рукой учительница, но я видел, как она ставит в журнал «пятерку». — Садись уже. Хлестаков из тебя идеальный. Врунишка и пустозвон.

— Стараемся! — я опустился на стул. Медленно. Очень осторожно.

Витёк пихнул меня локтем:

— Красава, Димон! Тебе реально в театральный надо.

— Ага, в цирковое, — огрызнулся я шепотом, чувствуя, как пульсирует бок.

Я откинулся на спинку стула и скосил глаза влево. Через проход сидела Цветкова. Она не смеялась. Учебник у неё был открыт, но смотрела она не в текст. Она смотрела на меня. Внимательно, без тени улыбки. Она видела, как я побелел. Она видела, как я схватился за парту. Наши взгляды встретились. Я дерзко подмигнул, Лена не отреагировала. Она просто чуть заметно покачала головой и отвернулась к окну.

«Все видит, зараза, — подумал я с раздражением. — Рентген ходячий». Но пятерка в дневнике была. И Витёк ржал. Значит, все путем.

Прозвенел звонок. — В столовку! — скомандовал Витёк, захлопывая книгу. — Там сегодня сосиски в тесте!

Я медленно собрал вещи. Сосиски в тесте — это аргумент. Жизнь продолжается.

Глава 6 Анестезия

Слух о том, что у Лысого (в миру Андрюха из параллельного) предки свалили на дачу, разлетелся по школе еще на второй перемене. К концу уроков план был утвержден: скидываемся, берем «горючее» и идем культурно отдыхать.

К восьми вечера в трехкомнатной квартире Лысого, заставленной хрусталем и коврами, уже стоял сизый дым. Орала музыка — кассета «Руки Вверх» крутилась по третьему кругу, басы били по ушам. На кухне, где мы с пацанами оккупировали стол, было не протолкнуться. В центре стола, как монумент, возвышалась бутылка дешевой водки «Урожай» и трехлитровая банка с разведенным «Юпи» кислотно-оранжевого цвета.

— Ну, мужики, — Лысый разлил водку по разномастным чашкам. — За единение!

Я взял свою чашку. На ней был нарисован веселый утенок. Бок ныл. Боль была тягучей, изматывающей. Она не давала расслабиться ни на секунду, напоминая о себе при каждом вдохе. Мне нужно было это выключить. Я выдохнул и опрокинул водку в себя. Жидкость обожгла горло, упала в желудок горячим комом. Я тут же запил химозным лимонадом.

— Ну и гадость, — крякнул Витёк, занюхивая рукавом свитера.

Через пару минут по телу разлилось тепло. Боль в боку притупилась, отошла на задний план, стала чем-то далеким, не моим. Мир вокруг стал мягче, размытее. Я наконец-то смог откинуться на спинку кухонного уголка.

— Анестезия действует, — пробормотал я себе под нос.

Рядом плюхнулась Карина. Она была в черных джинсах и обтягивающей водолазке. Выглядела нормально, но вела себя так, будто мы уже женаты. Она сразу придвинулась вплотную, прижимаясь бедром к моему бедру.

— Димчик, ты чего такой грустный? — она заглянула мне в лицо, положив руку мне на колено. — Налей мне тоже.

Я молча плеснул ей водки на донышко.

— Фу, чистую не буду, с соком мешай, — капризно протянула она.

— Сама мешай, руки есть, — бросил я. Меня начинала раздражать её близость.

Карина не обиделась. Она сделала глоток, скривилась и положила голову мне на плечо.

— Ты какой-то холодный, — прошептала она мне в ухо, обдавая запахом табака и жвачки. — Может, тебя согреть?

Её рука поползла с колена вверх. Внутри меня все сжалось от брезгливости. Устраиваясь поудобнее, она случайно, всем весом, надавила локтем мне в правый бок. Прямо в рану.

В глазах потемнело. Анестезия слетела мгновенно. Меня прострелило болью так, что я дернулся, как от удара током.

— Сука! — вырвалось у меня.

Я рефлекторно, грубо оттолкнул её. Карина не удержала равновесие и съехала на край дивана, чуть не выронив стакан.

— Ты дурак?! — взвизгнула она. — Больно же!

— Не лезь ко мне, — прошипел я сквозь зубы, сжимая бок рукой. — Сказал же — не лезь.

— Псих! — она вскочила, поправляя водолазку и ушла в комнату, где танцевали остальные.

Витёк, который сидел напротив и жевал чипсы, удивленно поднял брови:

— Ты чего её так? Она ж вроде ниче такая. Сама в руки плывет.

— Липкая она, — буркнул я, наливая себе еще. — Бесит.

— Ну, дело хозяйское.

Я выпил вторую. Залпом. Мне нужно было снова вернуть ту ватную мягкость, чтобы не болело. И чтобы не думать о том, что через час придется идти домой. Квартира Лысого была островком свободы, но это была временная свобода.

Глава 7 Шуба

Из подъезда я вышел около десяти. Голова была тяжелой, но ноги держали крепко. Морозный воздух сразу ударил в нос, выветривая хмель. Я застегнул куртку до подбородка и побрел к своему дому. Идти не хотелось. Я знал, что от меня пахнет куревом и алкоголем. Для отчима это был отличный повод начать воспитательную беседу. Я прокручивал в голове варианты: зайти тихо? Сказать, что был у Витька на дне рождения? Или просто молчать?

Во дворе, возле детской площадки, я увидел темную фигуру и силуэт собаки. Это был дядя Паша, сосед со второго этажа, и его овчарка Альма. Альма заметила меня первой. Она натянула поводок и тихо гавкнула, виляя хвостом. Я улыбнулся.

— Здорово, дядь Паш!

— О, Димыч, привет, — сосед курил, выпуская дым в звездное небо. — Домой?

— Ага.

Я присел на корточки. Альма тут же ткнулась мокрым холодным носом мне в ладонь, а потом лизнула щеку. Она была огромная, сильная, теплая. От неё пахло мокрой шерстью, но этот запах мне нравился больше, чем духи Карины. Я запустил пальцы в густую шерсть на её холке. Альма прижалась ко мне, заглядывая в глаза. В её взгляде не было ни оценки, ни требований.

— Хорошая девочка, — шептал я, чувствуя, как уходит напряжение. — Умница.

С собакой было просто. Ей не надо врать. Ей не важны оценки, сменка или твои шутки. Она просто рада, что ты есть.

— Ладно, бывай, Димыч, — дядя Паша бросил окурок. — Поздно уже.

— Спокойной ночи.

Я смотрел им вслед. Вот бы мне такую. Чтобы встретила у двери, зарычала на любого, кто косо посмотрит... Я вздохнул и пошел к подъезду. Сказка кончилась.

Я поднялся на третий этаж. Остановился перед дверью. Принюхался к рукаву — вроде выветрилось. Достал жвачку, закинул в рот. Ключ в замке повернулся тихо. Я ожидал темноты или работающего телевизора. Ожидал тяжелых шагов отчима. Но квартира встретила меня ярким светом и смехом. На кухне горели все лампочки. Пахло чем-то вкусным, кажется, запеченной курицей, и шампанским.

— Димка пришел! — крикнул Максим, выбегая в коридор с куском торта в руке. — А у нас праздник!

Я замер, снимая ботинки. Какой праздник?

Из спальни выплыла мама. Я даже рот открыл. Она крутилась перед большим зеркалом в прихожей. На ней была шуба. Роскошная, длинная, темно-коричневая норка, переливающаяся под светом лампы. Это был космос.

Мама сияла. Её лицо раскраснелось, глаза блестели пьяным счастьем. Она гладила мех, прижималась к нему щекой.

— Дима, посмотри! — выдохнула она, увидев меня. — Посмотри, какая красота! Папа подарил!

Из спальни вышел отчим. Он был в хорошем настроении, с бокалом в руке. Он посмотрел на маму с самодовольной ухмылкой хозяина, который купил породистую лошадь и теперь любуется приобретением.

— Ну как? — спросил он меня, кивнув на маму. — Царица?

— Красиво, мам, — выдавил я. — Тебе идет.

Мама на секунду оторвалась от зеркала и посмотрела на меня. Внимательно. В её глазах, блестящих от шампанского, на миг промелькнуло что-то трезвое. Взгляд опустился ниже — туда, где я рефлекторно закрывал рукой больной бок. Пауза повисла в воздухе, тонкая, как нить.

Отчим положил тяжелую руку ей на плечо, сжимая мех. Мама моргнула. Трезвое выражение исчезло, растворилось в блеске глаз. Она повела плечом, щекой прижимаясь к мягкому, теплому ворсу, и снова повернулась к зеркалу, любуясь своим отражением.

— Я пойду к себе, — тихо сказал я. — Уроки не сделаны.

— Иди, иди, — махнула рукой мама, не глядя на меня. — Торт на кухне возьми!

Я прошел в свою комнату и плотно закрыл дверь. За стеной слышался смех мамы и звон бокалов. Я сел на кровать, не раздеваясь. Бок ныл. Но теперь болело не только там. Эта вещь теперь стояла между нами. Огромная, темная, пахнущая зверем и деньгами. Мама укуталась в неё, спряталась в этот мягкий, дорогой кокон, и ей там было хорошо. Тепло, уютно и спокойно. Сквозь этот густой, лоснящийся ворс до неё было просто не достучаться.

Я лег на спину, глядя в потолок. В ушах стоял радостный смех мамы. Я ненавидел эту шубу.

Позже, когда они угомонились, я пошел в ванную. Дверь у нас не запиралась — замок сломался еще год назад. Я стоял у раковины без футболки, чистил зубы. На боку, прямо под ребрами, расцветал свежий, черно-багровый синяк — след от вчерашнего «воспитания» за непомытую посуду.

Дверь приоткрылась. Вошла мама — смыть косметику. Она была веселая, напевала что-то под нос. Она увидела меня в зеркале. Её взгляд скользнул по моей спине и замер на гематоме.

Она видела. Она точно видела этот черный след чужого кулака на теле своего сына. Я застыл с щеткой во рту, глядя на нее через отражение. Внутри всё сжалось. «Спроси, — молил я про себя. — Мам, просто спроси, откуда это. Закричи. Сделай хоть что-нибудь».

Секунда тишины. Мама моргнула. Тень пробежала по её лицу и тут же исчезла, будто она переключила канал телевизора. Она отвела взгляд.

— Дим, ты пасту закрывай, — сказала она ровным, будничным голосом, доставая ватный диск. — Сохнет же.

И начала стирать помаду. В тот момент мне стало больнее, чем когда отчим бил. Я понял: она не просто не знает. Она не хочет знать.

Глава 8 Поводок

Начало зимы в нашем районе всегда был похоже на грязную кашу. Прошло две недели с того вечера, как в доме появилась Шуба. Теперь она стала полноправным членом семьи. Мама разговаривала о ней, покупала для неё специальные чехлы и антимоль, а по вечерам расчесывала мех, сидя перед телевизором. Это стало ритуалом. Шшших, шшших — звук щетки по норке действовал мне на нервы, как скрип пенопласта по стеклу.

В квартире стояла удушливая жара. Отчим любил, чтобы было «тепло», и окна открывать запрещалось. Я сидел в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на алгебре, но в голову лезла только духота и этот ритмичный звук из гостиной.

Нужно было валить. Хотя бы на полчаса.

Я вышел в коридор, натягивая на ходу олимпийку.

— Я за хлебом, — бросил я в приоткрытую дверь зала.

— Сдачу на стол положишь, — отозвался отчим, не отрываясь от газеты «Спид-инфо».

Я схватил мелочь с тумбочки и выскочил на лестничную клетку. На втором этаже, прислонившись к стене, стоял сосед дядя Паша. Он держался за поясницу, лицо было серым, как штукатурка в подъезде. Рядом, переминаясь с лапы на лапу, сидела его овчарка Альма.

— Димыч... — прохрипел сосед.

— Дядь Паш, что с вами? Скорую вызвать?

— Да какая скорая... Радикулит проклятый, скрутило так, что в глазах темнеет, — он кивнул на собаку. — А эта морда гулять хочет. Терпит уже час, скулит. Выручишь, сосед?

Я посмотрел на Альму. Мощная, черно-рыжая, с умными глазами. Она смотрела на меня выжидающе.

— Давайте поводок.

— Держи крепче. Она кошек не любит и пьяных.

Как только мы вышли из подъезда, я почувствовал, как натянулся кожаный ремень. На другом конце была чистая, живая сила. Мы шли по темным дворам. Я и Зверь. Это было странное, пьянящее чувство. Обычно я шел, вжав голову в плечи, сканируя пространство — нет ли гопоты, не идут ли старшаки. А сейчас я шел прямо. Компания у ларька, увидев овчарку, заткнулась. Какой-то мужик, решивший срезать путь, шарахнулся в сугроб.

Мы дошли до пустыря за гаражами, где обычно выгуливали собак. Я отпустил Альму побегать, а сам закурил, глядя на черные окна гаражей. Собака носилась по снегу, взрывая сугробы, но по первому свисту возвращалась к ноге.

— Волк, ты?

Я обернулся. Альма глухо рыкнула, шерсть на холке вздыбилась.

— Фу! Свои! — я перехватил ошейник.

По утоптанной тропинке шла Цветкова. На плече висела тяжелая сумка с учебниками — она ездила в центр на курсы английского три раза в неделю, поздно вечером. Она не испугалась рыка. Остановилась, оценивающе глядя на пса.

— Твоя? — спросила она, поправляя лямку сумки.

— Соседа. У него спину прихватило.

— Серьезная зверюга.

Лена подошла ближе. Она была в коротком пуховике и джинсах, без шапки, только капюшон накинут.

— Можно? — она протянула руку к морде Альмы. Спокойно, без сюсюканья.

— Она чужих не очень... — начал я, но осекся.

Альма обнюхала её варежку и тихонько вильнула хвостом. Лена почесала её за ухом, уверенным, сильным движением.

— Ладно, я пошла, — она помахала мне и двинулась дальше по тропинке, срезая путь к домам.

— Цветкова! — окликнул я.

Она притормозила, обернулась.

— Чего?

— Давай провожу. А то тут фонари через один не горят.

Она посмотрела на меня, потом на Альму. Усмехнулась — не той, школьной улыбкой, а нормально, по-человечески.

— Ну давай. С конвоем спокойнее.

Мы шли молча. Скрип снега, дыхание собаки, шорох курток.

— Как инглиш? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину.

— Нормально. Past Perfect проходим, — она пнула ледышку. — Валить отсюда надо, Димка. Учиться и валить.

— В Америку, что ли?

— Хоть куда. Лишь бы не здесь.

Она сказала это жестко, глядя прямо перед собой на серые коробки панелек. Я посмотрел на неё сбоку. В ней был стержень. Она знала, чего хочет. В отличие от меня, который просто пытался пережить сегодняшний день.

Мы подошли к её подъезду.

— Спасибо за доставку, — Лена погладила собаку на прощание. — Пока.

Она скрылась за железной дверью, даже не оглянувшись.

— Пошли, Альма. Нам еще хлеб купить надо.

Возвращаться домой не хотелось. Там ждала духота и шшших-шшших. Но теперь, после мороза и этой короткой прогулки внутри было немного легче. Я понял одну вещь: Цветкова тоже выживает. Просто у неё свой способ — она строит планы. А я... я пока просто держу поводок.

Глава 9 Снежки

Декабрь в этом году озверел. Уроки тянулись бесконечно и заканчивались, когда на улице уже была чернильная тьма, разбавленная желтыми пятнами фонарей. Единственным желанием было добежать до дома и плюхнуться с горячим чаем на диван. Но у 8 «Б» были другие планы.

Как только прозвенел звонок, пацаны сорвались с мест, как стадо бизонов. Они смели малышню в коридоре и оккупировали крыльцо.

— Опять началось, — вздохнула Оксана, поправляя шапку перед зеркалом в раздевалке. — Сейчас не выпустят.

— Да пошли они, — Танька затянула шарф. — Прорвемся.

Мы вышли в «предбанник». За стеклянными дверями творился ад. Волков, Соколов и их свита устроили настоящий артобстрел. Они не просто кидались снегом — они методично расстреливали любую девчонку, которая пыталась выйти.

— Ну, кто первая? — хихикнула Танька. — Ксюх, давай ты, тебя жалко, может, не тронут?

— Ага, конечно, — фыркнула Оксана. — Волков вчера мне портфель мелом измазал. Ему никого не жалко.

Мы стояли минут пять, надеясь, что им надоест. Но им было весело. С улицы доносился ржач и крики: «Пленных не брать!». Мне это надоело.

— Я пошла, — сказала я, перехватывая рюкзак поудобнее. — У меня ноги замерзли тут стоять.

Я толкнула тяжелую дверь. Морозный воздух ударил в лицо. И тут же в плечо прилетел плотный, жесткий снежок.

— О, Цветкова вышла! — заорал Витёк. — Огонь по ботаникам!

Я опустила голову, прикрываясь сумкой как щитом, и пошла вперед. Главное — проскочить ступеньки, а там можно свернуть за угол. Снежки шлепались об куртку. Один попал в сапог.

— Стой, стрелять буду! — передо мной вырос Волков.

Он был красный, взъерошенный, шапка на затылке. Глаза шальные.

— Дай пройти, Волков! — рявкнула я.

— Пароль?

— Пароль «пошел в жопу», — огрызнулась я и попыталась его обойти.

Он шагнул мне наперерез. Я дернулась влево — он туда же.

— Не пущу, — он ухмыльнулся и схватил меня за рукав пуховика.

— Руки убрал! — я дернула рукой, но он вцепился крепко.

Он потянул меня на себя. Я поскользнулась на раскатанной ледяной дорожке. Ноги поехали в разные стороны. Я инстинктивно схватилась за его куртку, чтобы не упасть, но он специально сделал подсечку. Мы рухнули в сугроб у крыльца.

Я упала спиной в рыхлый снег, и он тут же навалился сверху, вдавливая меня в сугроб.

— Лежишь! — заорал он мне прямо в лицо.

От него пахло мокрой шерстью и мятной жвачкой. Снег моментально забился мне за шиворот, в рукава, обжег шею холодом. Меня накрыла волна злости. Не страха, не смущения, а чистой, яростной злости. Какого черта?!

— Слезь с меня, жирдяй! — прохрипела я.

Я попыталась его спихнуть, но он был тяжелее. Он ржал и пытался натереть мне снегом щеки. Ну уж нет. Я извернулась, освободила одну руку и со всей дури дернула его за шарф вниз. Он клюнул носом, потеряв равновесие. И тогда я врезала ему. Не кулаком, а тяжелой сумкой с учебниками, которая оказалась как раз под рукой. Углом прямо по ребрам.

— Ауч! — Дима охнул и завалился на бок.

Я воспользовалась моментом, пнула его ногой в колено и барахтаясь, выбралась из сугроба.

— Больная! — крикнул он, потирая бок.

Я стояла над ним, отряхиваясь. Шапка съехала, в волосах снег, колготки мокрые. Вид, наверное, был тот еще.

— Еще раз тронешь — еще получишь.

Я поправила сумку и, гордо задрав нос, пошла к воротам. Девчонки, воспользовавшись суматохой, давно пробежали мимо.

Я шла домой и злилась. На эту зиму, на мокрые ноги и на то, что нам приходится валяться в сугробах, чтобы доказать этим придуркам, что нас надо уважать.

Глава 10 Миллениум

Новый год в этот раз был особенным. По телевизору все уши прожужжали про «Миллениум», «Линолеум» (как шутил Витёк) и про то, что компьютеры взбесятся и наступит конец света. Мы конца света не боялись. Мы боялись, что предки не отпустят гулять в ночь.

Но отпустили. В час ночи, после курантов и салатов с родителями, мы собрались во дворе. Народу вывалило — тьма. Весь район гулял. Кто-то тащил гармонь, кто-то магнитофон, везде бахали петарды.

Наша компания — я, Витёк, Рыжий, Колян — встретилась у горки. К нам прибились девчонки из параллельного, и даже десятиклассники, которые обычно нас гоняли, сегодня жали руки и наливали шампанское в пластиковые стаканчики.

— С Новым веком, пацаны! — орал Витёк, размахивая бенгальским огнем.

Было весело. По-настоящему, без напряга. Мы катались с ледяной горки «паровозиком» — куча-мала из тел, курток и смеха. Кто-то потерял шапку, кто-то порвал штаны. В какой-то момент, отряхиваясь от снега внизу горки, я увидел Оксану. Она стояла чуть в стороне, с Ленкой и какими-то парнями из «А» класса. Лена смеялась. Я редко видел, чтобы она так смеялась — запрокинув голову, открыто, во весь голос. На ней была смешная шапка с длинными ушами, щеки красные.

— Эй, Димка! — окликнула она меня. В руках у неё был стаканчик с чем-то шипучим. — Ты живой там? А то мы думали, вас под лавиной погребло.

Я подошел ближе. Алкоголь делал меня смелым и добрым.

— С Новым годом, Ленка.

— И тебя, — она улыбнулась. Без сарказма. Просто улыбнулась. — Как думаешь, компы сдохли? Конец света наступил?

— Не знаю, — я посмотрел на небо, расцвеченное дешевыми китайскими ракетами. — Если это конец света, то мне нравится.

— А я загадала, — вдруг сказала Оксана, влезая в разговор. Она была уже хорошенькая. — Чтоб в новом веке я стала моделью.

— А я — банкиром, — заржал Рыжий. — Буду бабки лопатой грести.

— А ты, Лен? — спросил Витёк. — Чего хочешь в двадцать первом веке?

Лена поправила свои смешные уши на шапке, отхлебнула из стаканчика и посмотрела на фейерверк. — Я хочу компьютер. Свой собственный. И интернет безлимитный. Чтобы сидеть там сутками и никого из вас не видеть.

Пацаны загоготали. — «Матрицу» пересмотрела? — крикнул Колян.

— Типа того, — фыркнула она. — А ты, Волков? — она повернулась ко мне, щурясь от дыма бенгальских огней. — Какая мечта у грозы района?

Я задумался.

— Хочу тачку, — сказал я громко, перекрывая взрыв очередной петарды. — «Бумер» или «Гелик». Тонированный в хлам. Чтобы едешь по району — и все расступаются. И музон на полную.

— Во! Это по-нашему! За «Бумер»! — заорал Витёк, прерывая нашу перепалку. — Чтоб у нас всё было, и нам за это ничего не было!

Мы сомкнули пластиковые стаканчики. Дешевое вино выплеснулось мне на перчатку, оставив липкое пятно. — Ура-а-а-а! — ревела толпа вокруг.

Где-то далеко били куранты, но их никто не слышал за канонадой петард. Я смотрел на Лену, которая смеялась над шуткой Оксаны, на довольного Витька, и думал: «Компьютер и тачка. Нормальный план. Вполне реальный». В эту ночь казалось, что всё возможно. Что 90-е кончились, и теперь начнется какая-то совсем другая, крутая жизнь. Жирная. Яркая. Как в клипах по MTV.

Глава 11 Аптека

Январь тянулся бесконечно, как сопля. В школе объявили карантин, но только для младших классов. Мы, «здоровые лоси», продолжали ходить, чихая и кашляя в кулак. Дома пахло корвалолом. Мама лежала в спальне с мигренью. У неё всегда болела голова, когда заканчивались деньги или когда я получала четверку. Сегодня совпало и то, и другое.

— Лена! — донеслось из-за двери слабым, умирающим голосом. — Лена, ты воду поставила?

Я сидела на кухне, обложившись учебниками. За окном выла метель, билась в стекло ветками тополя.

— Поставила, мам. Чайник закипает.

— Сделай мне с лимоном. И таблетку принеси. Ту, красную.

Я вздохнула, откладывая ручку. Моя мама не была злой. Она была... тяжелой. Она воспитывала меня одна и считала, что это дает ей право на тотальный контроль и вечное страдание. Я была её проектом. Её шансом на реванш у жизни. Поэтому — иняз, поэтому — пятерки, поэтому — «не водись с этим сбродом».

Я зашла в темную спальню. Здесь было душно, пахло старыми духами и лекарствами. Работающий телевизор освещал комнату синим светом — шел какой-то бразильский сериал.

— На, мам.

Мама приподнялась на подушках, её лицо было отечным, несчастным.

— Спасибо, доча. Ты уроки сделала?

— Делаю.

— Смотри, не запускай. Тетя Света звонила, у её Маринки опять двойка по алгебре. Стыдобища. Ты у меня не такая...

Она выпила таблетку, поморщилась.

— Лена, у нас анальгин кончился. И корвалол на донышке. Если ночью прихватит — я не выживу.

Это была манипуляция. Я знала это. Но страх, привитый с детства — «маме плохо, ты виновата» — работал безотказно.

— Я сбегаю, — сказала я. — В круглосуточную, у рынка.

— Оденься теплее. Там ветрище. И сдачу пересчитай.

Я вышла в прихожую. Натянула пуховик, замоталась колючим шарфом до самого носа. На улице было мерзко. Минус пятнадцать, ветер швырял в лицо ледяную крошку. Фонари качались, отбрасывая пляшущие тени. Людей не было, только редкие машины проползали по снежной каше. Мне было страшно. Район у нас спальный, темный. В такое время нормальные люди сидят дома.

Аптека светилась зеленым крестом, как маяк. Внутри было тепло. В очереди к окошку стояли трое: какая-то бабулька, трясущая мелочь в кошельке, и парень в черной куртке с капюшоном. Бабулька долго и нудно выясняла, есть ли «цитрамон подешевле». Я переминалась с ноги на ногу, мечтая быстрее свалить.

Парень передо мной кашлянул. Глухо, лающе. Он повернул голову, чтобы посмотреть на витрину. Из-под капюшона на меня глянули знакомые глаза.

Волков. Он выглядел паршиво. Лицо серое, под глазами тени, нос красный и распухший — то ли от насморка, то ли получил недавно. На губе — корка от простуды. Он узнал меня сразу. Но не ухмыльнулся, не отпустил шутку. Сил не было.

— Здорово, — прохрипел он. Голос у него сел окончательно.

— Привет, — я стянула шарф с лица. — Ты чего тут?

— Да так... Витаминки покупаю.

Подошла его очередь. Дима наклонился к окошку.

— Мне нафтизин, — сказал он провизорше. — Самый простой. И... это... бодягу.

— От ушибов? — громко переспросила тетка в окошке. — Мазь или порошок?

Дима втянул голову в плечи, скосив на меня глаза. — Мазь. И бинт эластичный.

— С вас тридцать два пятьдесят.

Он выгреб из кармана горсть мелочи. Начал считать. Пальцы у него были красные, обветренные, без перчаток. Денег не хватало. Он пересчитывал рубли, хмурился, шарил по карманам.

— Черт... — пробормотал он. — Рубля не хватает. Ладно, уберите бинт.

Я молча достала из кармана два рубля и положила на блюдце перед окошком. Волков замер. Посмотрел на монеты, потом на меня. Взгляд был колючий. Подачек он не любил.

— Бери, — тихо сказала я. — Ты всех задерживаешь.

Он секунду колебался. Потом буркнул:

— Отдам потом.

— Ага.

Он забрал свой пакет, отошел к столику у окна и стал распихивать лекарства по карманам. Я подошла к кассе.

— Корвалол и анальгин. Две пластинки.

— Пакет нужен?

— Нет.

Я вышла на улицу. Ветер тут же ударил в лицо. Дима стоял у крыльца. Он закапывал нос, запрокинув голову.

— Заболел? — спросила я, останавливаясь рядом.

— Есть немного, — он шмыгнул носом. — Температура шпарит.

— А мазь зачем?

— Упал, — слишком быстро ответил он. — На катке.

Я посмотрела на него. «На катке». Ага. Я знала, что он врет. И он знал, что я знаю.

— Маме плохо? — кивнул он на мои карманы, где звякнул пузырек корвалола.

— Угу. Голова.

— Бывает.

Мы стояли под мигающим крестом аптеки. Два подростка в ночи, с полными карманами лекарств для чужой и своей боли.

— Тебе куда? — спросил он.

— К «Пятерочке», во дворы.

— Пошли, провожу.

Мы пошли по темной улице. Шли молча. Снег скрипел под ногами. Дима шел, сунув руки в карманы, и иногда глухо кашлял. Он не пытался меня задеть. Не кидал в сугроб. Он просто шел рядом, плечом закрывая меня от ветра. Странно. В школе он был шутом. А здесь, в темноте и болезни, он был просто... Димой. Обычным парнем, которому не хватает рубля на бинт и который врет про каток.

У моего подъезда мы остановились.

— Спасибо, — сказала я.

— Да ладно. Мне все равно по пути было. — Он посмотрел на меня. Глаза у него блестели от температуры. — Ты это... Не болей.

— И ты, лечи свои... ушибы. С катка.

Он криво усмехнулся.

— Постараюсь.

Я набрала код домофона. Дверь запищала. Я зашла в теплый, пахнущий кошками подъезд. Поднялась на свой этаж, открыла дверь.

— Лена, ты? — голос мамы был недовольным. — Почему так долго?

— Очередь была, мам, — я разулась. — Вот лекарства.

Я пошла на кухню, наливать воду. В голове стояла картинка: красные, замерзшие пальцы Волкова, пересчитывающие мелочь на блюдце. Я почему-то подумала, что дома его никто не ждет с чаем с лимоном. И мазь ему, скорее всего, придется втирать самому, глядя в зеркало ванной. Мне стало его жаль. Но не той жалостью, которая унижает, а той, от которой щемит сердце.