Табула раса

Турухтанные острова

Мои детство и юность проходили в обстановке глобальной секретности, когда даже булочным и аптекам присваивались “почтовые ящики”.

Наверное, подробная карта Ленинграда тогда, все-таки, тоже была, но – не для всех. Поэтому впервые я увидел её уже во вполне солидном возрасте. А иначе, я бы ещё тогда наверняка обратил внимание на название на этой карте, которое могло бы стать очень удачным для рассказа или романа: “Дорога на Турухтанные острова”.

Так до сих пор называется улица неподалеку от дома, в котором мы тогда жили – и в полном соответствии с буквой и духом своего названия, улица эта приводит решившего пройти по ней на эти острова пешехода, в никуда – на карте она упирается в большое, серое пятно, обозначающее не то промзону, не то пустырь, – и бросает путника на пол-дороге.

Почему-то место, где находился стадион Ждановского завода, называлось Турухтанными островами. Название это и тогда казалось мне странным – никакого острова, а тем более, – островов, там не было, но по малолетству я не загружал голову подобными вопросами, острова – так острова, какая разница!

Стадион находился неподалеку от нашей школы и мы часто бегали туда, когда выходили гулять после уроков. Если повезет, можно было посмотреть футбол – заводская “взрослая” команда играла там “домашние” матчи на первенство города. Футбол был почти как настоящий, “большой”. Такой, какой я видел на стадионе имени Кирова, когда ходил туда с папой болеть за “Зенит”. И форма у обеих команд, и мяч – белый с черными пятиугольниками, и ворота с сетками, и разметка на траве…

Разве что сама трава не такая густая – из-под неё просвечивала черная земля, словно лысина сквозь редкие волосы на голове, да зрителей на трибунах было не так много, как на кировском стадионе. Хотя, зрители, все-таки, были. Они почти полностью заполняли несколько рядов деревянных трибун, поставленных по бокам поля. За воротами трибун уже не было и после каждого неточного удара мяч, не встречая преград на своем пути, улетал, куда глаза глядят и игроки сами бежали за ним вдогонку – мальчиков, подающих мячи, естественно, не было тоже.

Но все равно, футбол на Турухтанных островах был почти настоящим. И этот почти настоящий футбол имел для меня одно решающее преимущество перед настоящим футболом на стадионе имени Кирова. Поле на том, большом стадионе, было расположено так далеко от трибун, а сами трибуны были настолько покатые, что и зеленый прямоугольник и фигурки на нем выглядели как игрушечные, даже лиц игроков нельзя было разглядеть. Зато здесь можно было подойти к самому полю, что на настоящем футболе позволялось лишь мальчикам, подающим мячи, да фотокорреспондентам, всегда вызывавшим у меня этим острую зависть. Фотокорреспонденты вальяжно, по-хозяйски ходили вдоль поля и, мне казалось, снизу вверх поглядывали на нас, зрителей, словно боги с высоты своего олимпа – на ничтожных смертных внизу.

А здесь я видел мокрые от пота лица игроков, их перепачканную землей форму, слышал их реплики, часто ругательные. Земля подо мной дрожала от топота двух десятков ног, словно от приближающегося поезда. Именно здесь, на Турухтанных островах, в матчах заводских команд узнал я, что гол имеет шелестящий звук и, если закрыть в этот момент глаза, то можно и не отличить, мяч ли это шуршит по сетке или мама застилает кровать шелковым покрывалом…

Нет, не там, а здесь был настоящий, большой без кавычек футбол, реальный, живой, дышащий мне прямо в лицо грязью и потом, и этот футбол отличался от того, причесанного и умытого, который я видел с трибуны большого стадиона, как подлинник от копии. Здесь я мог позволить себе даже вплотную подойти к тренеру, в позе роденовского “Мыслителя” сидевшему в первом ряду трибуны.

– Васильич! – смеясь, кричали ему с задних рядов – расскажи нам о своем стратегическом плане на игру!

Долговязый, чем-то напоминавший Дон Кихота, Васильич, с обиженным видом вставал и уходил на другое место, и пола его длинного, почти до пят, пальто мимоходом шлепала по моей руке…

Здесь я сам был богом. Полноту счастья не давало испытать лишь отсутствие “смертных” – таким же богом мог чувствовать себя здесь каждый…

Когда я закончил восьмой класс, мы переехали жить в другой район города – и с тех пор Турухтанные острова остались только в моем детстве. Я уже думал об аттестате, о поступлении в ВУЗ и о будущей профессии. Потом – о деньгах и о работе...

Может быть, когда-нибудь я напишу роман “Дорога на Турухтанные острова” – и верну этому названию хоть какой-то смысл...

А футбол с тех пор я смотрю только по телевизору.

И – ничего.

Нормально.

Мальчик, подожди!

В маленьком городском сквере дети лепили снежную бабу. Трое или четверо – совсем малыши, вроде меня, один – на пару лет постарше. Мы катали из снега шары для туловища и головы.

Три шара. Самый большой – широкая юбка, поменьше – туловище, маленький – голова.

Затем все шары должны были быть погружены на санки, стоявшие тут же, наготове, и отвезены в дальний конец сквера, где стояла странная скульптурная композиция: два мальчика, вырывающие друг у друга гуся.

Старший руководил.

Я в одиночку катал самый маленький шар – упорно и сосредоточенно. Мокрый снег налипал охотно. Шар быстро рос и катился все тяжелее...

Услышав удаляющиеся крики и смех товарищей, я обернулся – нагруженные шарами санки удалялись, набирая ход. С визгом и хохотом. Впереди – двое малышей, веселый эскорт – вокруг.

Про меня забыли – наверное, им уже хватало шаров и без моего.

С трудом подняв свой шар и прижимая его к животу, я побежал за ними, пытаясь докричаться до “главного”.

– Мальчик, подожди!

Я бежал изо всех сил, кричал изо всех сил, надеялся, что они услышат, вспомнят, остановятся, возьмут с собой. Но, конечно, с тяжелой ношей в руках не мог догнать веселую стаю.

– Мальчик, подожди!

Они не слышали. Им было весело, им было не до меня с моим, уже никому не нужным, шаром. Я отставал всё больше.

– Мальчик, подожди-и-и!..

Наконец, я остановился и бессильно опустил руки. Снежный шар тяжело ухнул о землю и развалился на части у моих ног, как спелый арбуз.

Я понял, что не догоню их. Уже никогда...

Самоволка

Я прослужил всего несколько дней, когда потерялся сержант Сёмкин.

Сержанты редко теряются в мирное время, а Сёмкин, к тому же, был “дед”, неделя-другая до дембеля, так что случай и вовсе небывалый. Вечером, перед отбоем, обнаружили пропажу, но тревоги пока не подняли. Утром все три дивизиона построили на плацу и поставили задачу: “цепью” прочесывать лес – Сёмкина искать. Пошли. Часа через два дали отбой. Оказалось, нашелся сам.

Утром следующего дня я заступал в наряд “на тумбочку” – дневальным. В паре с Сёмкиным, потому, что на гарнизонной гауптвахте не оказалось свободных мест, а давать ему передышку начальству, наверное, было обидно. После отбоя Сёмкин сказал:

– Приберись по-быстрому и пойдем на кухню, пока повар ещё не ушел. Мослов пожрем. (Мяса, значит).

– А нам дадут? – глупо спросил я.

– А мы и спрашивать не будем. Давай, я тебя жду...

Вернулись с кухни – и Сёмкин усадил меня в ленинской комнате. Трепаться. Май месяц, белые ночи – спать не хотелось.

– А если дежурный по части?

Он загадочно усмехнулся:

– Сегодня не будет.

– А если?..

– Не ссы. В случае чего – моя смена, ты отдыхаешь. А меня дальше губы всё равно не сошлют.

– Дембель отложат...

– Теперь и так отложат. Переживу, я ещё молодой – улыбнулся Сёмкин.

– Сань, а ты где был-то?

– В самоволке – где... После обеда рванул. Через лес – в Тапу. Выпил. На подвиги потянуло. Потом вообще отключился. Очнулся где-то на окраине города. Сумерки – то ли ночь, то ли раннее утро. Ну, думаю, – п-ц! Оклемался немного – и пошел в милицию. Сдаваться.

– А зачем в милицию? Сам бы дошел.

– Сам бы я дошел аккурат до комендатуры – ещё хуже было бы. Странно, как я туда вообще не попал.

Это было действительно странно. Часть наша стояла, как все ракетные части, в лесу. В шести километрах от городка Тапа, из двенадцати тысяч жителей которого, большинство были военные. Комендатура городка считалась одной из самых свирепых в Союзе, фамилия коменданта и начальника гарнизонной гауптвахты капитана Ферана наводила на солдат такой же ужас, как имя Бармалея на детей. По свидетельству отсидевших там, любимым развлечением капитана было стоять на плацу и наблюдать, как проводятся строевые занятия с арестованными. Время от времени он покрикивал:

– Выше ногу, забулдыги! Не слышу запаха резины!

Из-за такой комендатуры нас и в увольнение не пускали – патрули рыскали по городу в поисках очередной жертвы, как гончие за зайцем, не попасть им на глаза в крошечном городке было невозможно, а попав, уже невозможно было уйти “живым”. Как гаишники – за что-нибудь, да задержат.

С Сёмкиным мы проболтали всю ночь. Говорил, в основном, он – рассказывал о своих родителях, о девушках, с которыми встречался до армии, о работе. Работал он токарем в городе Кулебаки под тогдашним Горьким и делал ножи.

– Кулебакские ножи на весь Союз славятся! К нам за ними из Москвы едут! – говорил Сёмкин.

– Перочинные?

– Всякие – и перочинные и охотничьи. А сами для себя мы и вот такие делаем – он вдруг вытащил из-за голенища сапога нож и протянул мне.

– Только за лезвие осторожно – он острее бритвы.

Я снял кожаный чехол. У ножа был тонкий, узкий клинок с ложбинкой посередине и отполированная рукоятка из какого-то желтоватого дерева с прожилками.

– Что это?

– Карельская береза.

– Красивая вещь! – сказал я, возвращая нож. – Сань, а зачем ты в самоход пошел? Две недели не потерпеть было?

– На волю захотел – сил нет! - просто ответил Сёмкин. Весна же, солнце, тепло, там – он кивнул через плечо на окно – девушки в летних платьях ходят... Думал – только глотну воздуха... Не рассчитал.

– Не выдержал испытания свободой – улыбнулся я.

– Ага! - Сёмкин захохотал...

После завтрака я вернулся в казарму – сменившимся с наряда полагался отдых. Сёмкин стоял на крыльце и мирно беседовал со своим конвоиром. Они ждали машину, которая должна была отвезти его на “губу”. Мы улыбнулись друг другу.

Сёмкина отпустили только через месяц – в середине июня, в последней партии, где все были такие же, как он, “грешники”. Это была пытка, когда-то придуманная кем-то из начальников – и ставшая, в силу своей крайней эффективности, повсеместно применяться к непокорным дембелям. Их дразнили свободой, как голодную собаку – костью.

Как и месяц назад, он ждал машину, которая должна была отвезти его в город, на этот раз – на вокзал. Наше отделение возвращалось с каких-то работ. Отделившись от компании дембелей, он быстро подошел ко мне и коротко скомандовал:

– Пошли!

Мы зашли на хоздвор и он завернул за угол свинарника. Убедившись, что нас никто не видит, Сёмкин вытащил из сапога нож и протянул мне:

– Держи. На память. Пока спрячь в сапоге, а потом лучше всего схорони где-нибудь в лесу. А то отберут.

Я замотал головой.

– Да бери быстрей, времени нет! Он сунул нож мне в руку.

– Я побежал, а ты погоди здесь немного. Потом незаметно вернешься. Пока! – Он хлопнул меня по плечу и повернулся, чтобы идти, но вдруг остановился и посмотрел на меня сверху вниз, словно оценивая. Потом сказал с сожалением:

– Трудно тебе будет служить... Ладно. Будь! – и пошел к казарме.

– Счастливо тебе, Сань! – крикнул я. Но Сёмкин не обернулся.

Где-то через неделю наш командир взвода во время перекура сказал:

– Сёмкин-то, говорят, в нехорошую историю попал. Подрался с кем-то в поезде. Теперь под следствием сидит.

Я вспомнил о ноже, спрятанном мною неподалеку в лесу...

Нож я сохранил и привез из армии домой. Он и теперь лежит у меня в ящике стола. Отличный нож – не ширпотреб на продажу, а сделанный “для себя”. С полированной рукояткой из карельской березы и клинком с насечкой.

Острее бритвы.

Грусти!

Общеизвестно, что самые маленькие собачки обычно бывают и самыми злыми.

Агадаев был доказательством справедливости этого правила “на человеческом уровне”. Не больше полутора метров ростом, с ногами, как у кавалериста, “колесом”, он ходил по территории части с низко опущенной головой и глядел на всех исподлобья взглядом затравленного быка. “Красной тряпкой” для него была – не дай бог! – чья-то улыбка или любое другое проявление хорошего настроения. Особенно – у “молодых”, призвавшихся позжек него. Агадаев тогда тут же подскакивал почти вплотную к “тореадору” и, глядя на него так же, снизу вверх, глазами, пьяными от злости, рычал:

– Што смеёшься? Грусти!

– Не люблю, когда смеется! – объяснял он тут же, словно извиняясь, оказавшемуся рядом свидетелю.

Он призвался на пол-года раньше меня, из глухого казахского села и его однопризывники говорили, что тогда он вообще ни слова не знал по-русски. Я же застал его, когда он уже говорил почти на тургеневски-чистом русском. Во всяком случае, любую свою мысль мог оформить вполне доходчиво для русскослышащего уха. Способным был, видно.

Мыслей, правда, было немного. Думаю, первой, которую он научился выражать по-русски, была: “Грусти!”, а так же русские ругательства, которые, почему-то все, призывавшиеся из национальных окраин и не говорящие по-русски, осваивали в первую очередь.

Где-то в недрах “особого отдела” лежала, наверное, характеристика, написанная на него, как и на всех солдат, сержантов и офицеров части, командиром дивизиона, подполковником Дириным, и наверняка эта характеристика, как все характеристики, была очень подробной – так требовал “особый отдел”. На самом же деле все особенности агадаевской личности исчерпывающе описывались шестью буквами – злость.

Даже улыбка его была злой и, если – нечаянно! - появлялась на лице, то тут же давилась в зародыше всегда находившемся в боевой готовности караулом злости и, словно прося прощения у себя самого за такое проявление слабости, он возвращался в привычное состояние духа, шипя на – не дай бог! – успевшего в ответ улыбнуться:

– Грусти!

В общем-то, злость Агадаева была вполне безобидной, скорее – просто одной из функций организма и отношение к нему большинства сослуживцев было при этом снисходительно-добродушным, как примерно, к смешному пугалу на огороде. При всём его свирепом виде, не помню, чтобы он кому-то сделал реальное зло.

Сашка Мишенков был единственным агадаевским другом в части. Это ведь только в физике одинаковые частицы отталкиваются, а человек всегда тянется к себе подобному. Они были похожи: оба – свободолюбивые, “бурые” и злые.

Трудно было заподозрить в Агадаеве какую-то религиозность – православную, мусульманскую или какую другую, но вот поди ж ты – он в рот не брал спиртного и курева, а на удивленные вопросы сослуживцев по этому поводу, что-то неразборчиво бормотал о строгости своей веры. Наверное, поэтому и определили его служить оператором стартовой батареи. Его обязанностью было, в частности, протирать всю аппаратуру спиртом, который он и получал регулярно под роспись в хозяйственной части. В силу традиционно специфического отношения к этой жидкости в нашей стране, она относилась к материалам строгого учета.

Но спирт, как известно, вещество весьма летучее.

В ту ночь я дежурил на РЛС. Станция стояла в лесу, примерно, в километре от военного городка и, если вечером выйти на воздух, то в тишине хорошо были слышны голоса, долетавшие оттуда. Вдруг, незадолго до часа отбоя, этот привычный звукоряд нарушил звук шагов, раздавшийся совсем рядом. Треск веток под сапогами – так не таясь, мог идти только кто-то из своих. Всё же, на всякий случай, я потянул из-за спины висевший не по уставу, стволом вниз, автомат:

– Стой, кто идет!

– Свои… - и последовало весьма замысловатое и длинное – даже для армии – ругательство.

Из темноты постепенно вырисовывалась знакомая фигурка – короткая и кривоногая.

– Я наверх поднимаюсь, а ты стой здесь. Если кто появляется – предупреждай.

– Как “предупреждай” – передразнил я – кукушкой, что ли кричать?!

Агадаев лишь на ходу махнул рукой. “Стартовики” сидели в верхней станции, на крыше которой вращался ковш локатора. Мы, “радиотехники”, находились в нижней. Прошло минуты две-три, как Назарбай поднялся “к себе”, и снова послышались шаги – на этот раз явно не одиночные, очень торопливые.

– Стой, кто идет!

Шаги замерли.

– Командир дивизиона и дежурный по части!

Голос капитана Рудакова я узнал и вспомнил агадаевское “предупреждай”. “Фишка” была в том, что, находясь внутри станции, из-за её гула голосов снаружи не было слышно.

– Агадаев здесь? – спросил Дирин. Врать было бесполезно – сейчас они поднимутся наверх.

– Так точно!

– Капитан, останьтесь с дежурным по станции. Я – наверх.

Это был тот случай, когда руки опережают голову – я схватил трубку громкоговорящей связи по станции и, прежде, чем Рудаков успел закрыть рот от такой “борзости”, прокричал в неё:

– Раз, два, три, раз!...

– ???!!!

Я сделал лицо Швейка:

– Связь проверил, товарищ капитан! По инструкции.

Подполковник с Агадаевым зашли в нашу кабину. Дирин победно поднимал в руке флягу. Я понял, что в ней и зачем пришел Назарбай. Я даже догадался для кого он отливал спирт. Думаю, Дирин догадался тоже – их дружба с Мишенковым была общеизвестна. Но ему нужно было признание. Нужна была фамилия. А Агадаев, сидя перед ним на допросе в канцелярии, только зло раздувал ноздри, словно кобра – купол, и упрямо твердил:

– Себе.

– Ты не пьешь! Кому?

– Себе!

Подполковник вдруг повеселел.

– Ну что ж, себе – так себе. – Он подошел к сейфу, достал два стакана и поставил на стол. Затем протянул Назарбаю флягу:

– Разливай! Выпьем.

Агадаев не двигался – только ноздри ходили ходуном.

– Ну давай, давай!

И тогда солдат вскочил, отбросил в сторону протянутую руку с флягой и, перегнувшись через стол, прошипел прямо в лицо подполковнику:

– С тобой пить не хочу!..

Гауптвахта эстонского городка Тапа, где я служил, славилась на всю страну своим “строгим режимом”, а имя коменданта города и начальника “губы”, капитана Феррана, стало в гарнизоне именем нарицательным для обозначения ужасов жизни арестантов. Подполковник Дирин щедро отпустил Агадаеву максимальный срок, которым по уставу располагал. Через пятнадцать суток Назарбая встречал – к неудовольствию начальства – уже на КПП почти весь дивизион, обе батареи. Обступили восхищенно-уважительно, так, наверное, “дети войны” встречали возвращавшихся с фронта воинов.

– Пятки болят – кратко ответил Назарбай на все вопросы типа “ну как там?”

– Кормят как?

– Кормят хорошо – отозвался герой. Подумал – и добавил: – Только мало.

– Феррана видел?

– Видел. Стоял на крыльце, когда мы на плацу шагали, и кричит: “Выше ногу, забулдыги! Не слышу запаха резины!”.

Конец фразы утонул в дружном хохоте. Мишенков, наконец-то, протиснувшись к другу, обнял его:

– За что я люблю Назарбая, ребята – за бурость!

Агадаев, с заметным усилием прогнав с лица непрошенную улыбку, резко высвободился из объятий:

– Што смеёшься? Грусти!

Выставка

В 1988-м году мы с Толиком решили открыть свой бизнес.

Это была не торговая точка, не мастерская по пошиву джинсов “Levi Strauss & Со” и даже не нефтяная компания – это был “Салон Художественной Фотографии”. Специализация “дела” понятна из названия, а механизм извлечения прибавочной стоимости был следующим: мы заключали договор с каким-нибудь “дважды народным, трижды лауреатным” мастером, устраивали выставку его работ “по рублю за билет”, из этих рублей оплачивали аренду зала, расплачивались с автором, кассирами и… и, собственно, всё остальное и должно было составлять нашу прибавочную стоимость по-Марксу.

Всё это был, пока что, лишь замысел, который предстояло реализовать. Но тогда, двадцать лет назад, мы были уверены, что самое главное в нашем предприятии – это идея. Реализация же её казалась делом техники, которой, естественно, нам – хо-хо - не занимать. Были мы молоды, энергия била через край, жизнь впереди казалась широким шоссе, теряющимся в безоблачной дали, и, сняв следующим утром трубку телефона, я намеревался сделать первый – широкий и уверенный – шаг по этому шоссе. Я стал обзванивать по телефонному справочнику все дома и дворцы культуры тогда ещё Ленинграда.

Цифры, обозначавшие стоимость аренды, которые я услышал после первых звонков, несколько остудили мой энтузиазм. Коварные арендодатели хотели непременно получать фиксированные суммы, что решительно противоречило моему принципу: “только в процентах!”. Наконец, когда я уже совсем было приуныл, директор очередного ДК смешным, страшно трескучим голосом, сообщил:

– Мы с вас будем брать десять процентов.

– Даром! – положив трубку, произнес я шепотом, словно боясь спугнуть удачу...

Лето в тот год стояло жаркое, асфальт мостовой нагревался так, что сжигал к чертям собачьим подошвы ботинок и своими испарениями заставлял вспомнить о каком-нибудь из тогда ещё многих доступных советскому человеку отечественных морей. Но бизнес есть бизнес, ему наплевать на лето, на жару - он не ждал. Задыхаясь и обливаясь потом, мы носились по городу в лихорадочном поиске “крыши”.

Нет-нет, “крышей” было совсем не то, о чем вы подумали – этих “крыш” тогда ещё вообще не существовало, как и полноценного частного бизнеса. “Крышей” мы называли юридическое оформление нашего предприятия, которое позволило бы ему существовать официально. Поиск этой крыши и привел нас, в конце-концов, к Виктору.

Виктор был очень хрупким человеком лет сорока, при первом же взгляде на которого я сразу вспомнил знаменитое “теловычитание” академика Ландау, невысоким, с густыми, курчавыми волосами и приятным, негромким баритончиком, который, независимо от того, о чем говорил его хозяин, всегда звучал слегка иронично. Работал он заместителем директора ДК “Красный Выборжец”. При первом же посещении этого “очага культуры” тайная надежда использовать его, как площадку для выставок, до того теплившаяся во мне, моментально исчезла - устраивать здесь выставку означало обречь на верную смерть ещё не родившееся дело. ДК принадлежал одноименному заводу и его, с позволения сказать, интерьеры, казалось, были продолжением заводских цехов. Но сам Виктор мог быть полезен и ему сходу было предложено “войти в дело” и взять на себя всю юридическую и бухгалтерскую часть работы.

Однако, сначала необходимо было найти юридическую форму нашего существования, с целью чего мы и пришли одним прекрасным вечером к нему в ДК с революционным названием. Виктор провел нас через то, что гордо называлось “концертным залом”, отпер почти незаметную дверь сбоку от сцены – и мы вошли в помещение, размеры и высота которого живо вызвали во мне ассоциацию с дворницкой из “Двенадцати стульев”, в которой произошла историческая встреча Остапа с Кисой Воробьяниновым.

– Это гримерная – пояснил он, видимо, заметив выражение моего лица. Фраза, в сочетании с вышеописанной мной окружающей средой, произвела должное впечатление.

Мы кое-как расселись и наш новый компаньон стал листать какую-то брошюрку с очень длинным, кажется, в три строчки, названием, смысл которого сводился к перечню форм народного творчества при государственных учреждениях культуры. Обсуждение было недолгим. После зачитанного нам перечня, мы с Толиком, неискушенные в юридических тонкостях, единогласно передали нашему “третьему” полномочия в принятии окончательного решения, тем более, что это теперь входило и в круг его должностных обязанностей. Виктор сразу доказал свою деловитость и через два дня вручил нам с Толиком новенькие “корочки” с подписями и печатями.

Мы стали фирмой!

Пора было подумать о первой выставке. Здесь у меня уже давно существовали некоторые идеи и даже больше – целая концепция. Недаром в институте одним из любимых моих предметов была “политэкономия капитализма” – хоть рыночной экономики, как таковой, тогда ещё не существовало, но её главный девиз: “спрос рождает предложение” был крепко усвоен мной “с младых ногтей”. А что могло пользоваться наибольшим спросом в стране, где ещё два года назад, “секса не было”?

На телевидении для ведущего любой программы – от литературно-художественной до политического ток-шоу – считалось дурным тоном хоть каким-нибудь краем не задеть эту тему. В легендарном “Пятом Колесе” благообразного вида, седые профессора от искусствоведения азартно спорили о разнице между эротикой и порнографией – естественно, с привлечением наглядных пособий. Писатели и публицисты всех мастей и калибров, даже те, кто в жизни не писал ни о чем, кроме трудовых будней, срочно переквалифицировались под угрозой голодной смерти. Только что вышел указ Горбачева “Об оскорблении общественной нравственности”…

Всё это в целом позволяло сформулировать общественное отношение к вопросу как “нельзя, но очень хочется”. Итак, в обществе родился спрос – и спрос большой. Я был готов обеспечить его предложением.

Первой выставкой – выставкой-открытием предприятия – мы, по моим расчетам, должны были “выстрелить” - и не просто выстрелить, а желательно, как из пушки. Чтобы сразу обратить на себя внимание. Чтоб запомниться. Кандидат для такого выстрела у меня был намечен уже давно. Латвийский мэтр Гунар Бинде подходил для этого просто идеально: известное, громкое имя, соответствующая специализация. Но как нам, простым смертным, выйти на этого небожителя? И тут я совершил первую ошибку, вполне, впрочем, объяснимую.

Рожденный и проживший всю жизнь в стране, где не было и не могло быть не только секса, но и любого проявления частной инициативы, я просто не мог себе представить, что существуют какие-то другие варианты решения каких бы то ни было проблем, кроме обращения к “официальным лицам”. Кстати, то, как быстро наш “бизнес” ломал и менял мою психологию, само по себе – интересная история…

Итак, я прибыл в столицу Советской Латвии город Ригу и чуть ли не прямо с вокзала, лишь заскочив к нашим знакомым, Ларисе с Владиком, оставить вещи, отправился в Союз фотохудожников Латвии.

Меня встретил довольно хмурого вида, полный человек лет шестидесяти, никак не представившийся. “Много вас тут ходит…” - словно читалось в его взгляде. Мои “души прекрасные порывы” о том, как я уважаю Гунара Бинде и как с самого рождения мечтаю устроить его выставку в Ленинграде, были прерваны на полуслове:

– Вы толжны пу-тдете заключать тог-говор через нас и зап-платить нам пять-десятт процентов от фыр-ручки!

От такого поворота дела я в первый момент лишился дара речи. Когда же обрел его снова, то неожиданно для самого себя тоже заговорил с прибалтийским акцентом:

– Спасип-бо, мы патум-маем… – И вышел на свежий воздух. В Риге было так же жарко, как и в Ленинграде. Солнце с безоблачного неба нагло смеялось мне в глаза. Мною вдруг овладела веселая злость.

– Обойдемся без сопливых! – сказал я, переходя снова на чистый родной язык.

Я ещё не знал, как найду Бинде, но уже точно знал, что найду его. Наглый и жадный толстяк из Союза с лицом ресторанного вышибалы ничего не получит! А пока что, можно было воспользоваться возможностью немного освежиться. В Юрмале – курортном городке под Ригой, – жил мамин дальний родственник с семьей, у которого мы часто гостили летом. Через сорок минут он уже обнимал меня на пороге своего дома.

При доме был огромный участок с несколькими постройками, которые все сдавались на лето постоянным клиентам, приезжавшим каждый год. В десяти минутах ходьбы был залив и пляж с мельчайшим, почти белым, как манная крупа, песочком. Вечером все дачники вместе с хозяевами обычно чаевничали на веранде “главного здания”. Отдых и приятное общество, таким образом, были мне обеспечены – дела подождут до завтра.

Утром я “пошел думать” – то есть, просто гулять по Юрмале. Городок я знал довольно хорошо, он ничем не напоминал европейскую провинцию, скорее – советский курорт, только чуть более “бомондизированный”, что-то вроде нашего Зеленогорска. В самом центре – каменные двух-трехэтажные дома, а дальше – “деревянное зодчество” частников. Сосредоточенно глядя себе под ноги, я перебирал возможные варианты поиска. “Вся-то Рига – каких-нибудь пол-миллиона человек – думал я, – и вот я уже тут и Бинде тут, среди этих пятисот тысяч!..

В этот момент я поднял глаза – впервые, наверное, с начала прогулки, потому что чуть не протаранил железобетонное основание уличного фонаря. Прямо перед моим лицом, на этом самом фонаре, висела афиша на латышском языке. Я, мягко говоря, не полиглот, но и латышский – не хинди, моих лингвистических познаний вполне хватило, чтобы прочитать на нем слова “Гунар Бинде”.

Видимо, тот, кто вешал эту афишу (а в том, что повешена она была специально для меня, я – хотите верьте, хотите нет, - не сомневался), был не слишком высокого мнения о моей сообразительности, и для пущей надежности поместил на неё одну из самых известных фотографий маэстро – одну из его “визиток”. В самом низу мелким шрифтом был напечатан адрес выставки. И во второй раз с начала “дела” я заговорил сам с собой шепотом: “Бывают странные сближенья”…

Выставка была – то, что надо. В смысле – то, что нам надо. Особого ажиотажа не было, я чувствовал себя почетным посетителем и мои шаги эхом отражались от стен. Эх, не здесь ей надо было висеть, не здесь… Последней висела фотография самого Бинде с перечислением всех его званий и регалий. Под регалиями был какой-то номер телефона и несколько слов – но уже по-латышски. Я разбудил билетершу у входа:

– Это телефон Бинде?

– Нет, это телефон этого зала.

– А телефон Бинде можно узнать?

– А вы, собственно, кто?

Я с готовностью полез в карман и гордо раскрыл перед ней “корочки”, изготовленные Витей несколько дней назад:

– Мы хотели бы показать эту выставку в Ленинграде.

Тётка смерила меня подозрительным взглядом – прикидывала, наверное, тяну ли я на директора салона, как было указано в документе. Но, видимо, фейс-контроль был мною успешно пройден – она, кряхтя, полезла куда-то под стол и вылезла обратно с большой записной книжкой-блокнотом.

– Записывайте!..

– Ало? – с ударением на первом слоге отозвались на том конце.

– Здравствуйте – ответил я, стесняясь своего русского языка. – Меня зовут…

Я представился, назвал свою высокую должность согласно заветной книжечке, лежащей в кармане джинсов, объяснил, что, собственно, мне надо и, выпалив всю эту информацию на одном выдохе, затаился в ожидании ответа, как в ожидании удара.

– Щас пошлёт! – успела мелькнуть мысль.

– Нууу… Можно поговорить… – неопределенно ответил Бинде на очень приличном русском. – Можете приехать ко мне в мастерскую? К шести часам?

Он ещё спрашивает!

Без пятнадцати шесть я начал наматывать круги вокруг дома – позвонить в дверь мастерской надо было, по моим расчетам, ровно в шесть, чтобы сразу зарекомендовать себя пунктуальным и обязательным человеком. Наконец, решающий миг настал. Мне открыл невысокий, сильно лысеющий человек лет под шестьдесят, с аккуратной, “художественной” бородкой, круглым лицом и носом-“бульбой”.

На бульбе были очки в большой, красивой оправе, на лице – радушная улыбка , превращавшая его глаза в две узкие щелочки. Он сделал широкий жест, приглашая меня войти. Мы вошли в очень просторную комнату, почти без мебели, посередине которой стоял большой стол, кажется – самодельный, заваленный всякой всячиной. Мне сразу вспомнились фотографии Йожефа Судека, сделанные им в своей мастерской – на них был точно такой же заваленный стол. Бинде опустился в глубокое, низкое кресло у стола. Я, несмотря на предложенный мне стул, остался стоять.

Сразу же выяснилось, что юрмальскую выставку мы не сможем привезти в Ленинград:

– У меня её уже купил Союз Композиторов – сказал Бинде и, не дав мне времени расстроиться, добавил: – но я могу подготовить что-нибудь специально для вас…

Переговоры шли недолго – мэтр оказался весьма сговорчивым человеком. К тому же, ему, наверное, все-таки, льстило, что это будет его первая выставка в Ленинграде. Я периодически делал пометки в блокноте для будущего договора. Лишь в пункте о вознаграждении возникли поначалу разногласия – Бинде хотел получить слишком высокий процент от выручки. Я же с самого начала рассчитывал здесь на двадцать пять процентов – “и ни центом больше”!

Тогда я решил зайти с другой стороны:

– А сколько, если не секрет, вы должны получить с дзинтарской выставки?

– Тысячу – гордо сказал он.

– Но двадцать пять процентов у нас – это будет гораздо большая сумма…

– Сколько примерно?

– За две тысячи я ручаюсь.

Бинде не смог скрыть удивления:

– Так много?!..

Наслаждаясь произведенным эффектом, я предложил покровительственным тоном мецената:

– Мы можем записать тут: “двадцать пять процентов, но не менее двух тысяч рублей” – так вас устроит?..

Он, удовлетворенно кивнув, снова сделал глаза-щелочки, а я сделал очередную пометку в блокноте. Через месяц Бинде был готов предоставить нам сто уже оформленных, готовых к выставке работ. Как пишут дети в сочинениях “как мы ходили в поход” - “усталые, но довольные мы возвращались домой”.

Месяц прошел в бумажной канители. Витя готовил договора - с Бинде и дворцом культуры на аренду зала, я периодически звонил в Ригу, интересуясь как идут дела и общался с бывшей замдиректора ДК – властной, жесткой женщиной, которая за это время уже успела пересесть в кресло бывшего придурковатого директора. Необходимо было заранее наметить дату открытия выставки и дать информацию в газеты и на телевидение. Толик был, в основном, “на подхвате” – если я что-то не успевал.

Наконец, Бинде доложил о готовности и дата открытия была назначена. На этот раз в Ригу - за выставкой - поехал Толик, прихватив с собой готовый текст договора с “маэстро”, а я начал “рекламную кампанию”. С прессой было проще – редакции всех городских газет находились в одном здании Лениздата, на Фонтанке. В “Вечерку” статью о Бинде и о предстоящей выставке я написал сам, в “Смену” и “Ленинградскую правду” зашел и дал информацию. Везде эта новость вызывала ажиотаж – узнавая о тематике работ, труженики пера, в особенности – девушки, засыпали меня вопросами…

Виктор договорился с художником “своего” ДК об уличной рекламной “раскладушке” и заказал в типографии афиши… Я “решил вопрос” с кассирами – брать их “с улицы”, по понятным причинам, не хотелось. Я предложил поработать на выставке Любе Радловой (фамилия изменена), которая работала у меня на участке дежурным механиком в бытность мою лифтовым мастером. В её порядочности я был уверен, она же предложила вторым кассиром свою дочь.

Что касается телевидения, то в день открытия я собирался вызвать гремевшие тогда на всю страну “Шестьсот секунд” с Невзоровым. Его самого и его программу лично я терпеть не мог, но, как говорил ещё Дейл Карнеги – “когда я ловлю рыбу, я думаю о том, что любит рыба, а не о том, что люблю я”…

Толика я встретил на вокзале – он привез два аккуратно сколоченных в форме чемоданов фанерных ящика и мы вместе доставили их в ДК и заперли в подсобке. “Эх – мечтательно думал я, высокомерно поглядывая на окружавших нас пассажиров, когда мы везли их в метро – знали бы вы, какая “бомба” лежит рядом с вами, в этих чемоданах!”…

Оставалось “нанести последние штрихи”. Накануне открытия я зашел в свой бывший “alma mater” – институт, который заканчивал лет за шесть до того и завербовал двух студентов – в ближайшую ночь нам - под моим руководством – предстояло, испытывая священный трепет, развешивать работы “великого Гуру”. Бинде неожиданно позвонил и сказал, что хочет приехать на открытие и мы с Толиком договорились о “торжественной встрече”.

В общем, всё складывалось так легко и здорово, что даже самим не верилось и, как пишут в плохих романах, – “ничто не предвещало беды”.

Выставочный зал, строго говоря, не являлся залом – это была ограниченная балюстрадой, галерея на втором этаже дворца культуры, на которую с двух сторон холла первого этажа вели полувинтовые лестницы. Студенты явились, как и договаривались, к закрытию ДК. Я извлек из подсобки ящики с фотографиями, аккуратно поднял крышку первого, лишь “прихваченную” мебельными гвоздями. Развернули пергамент, в который были заботливо укутаны все работы… Бинде не подвел – каждая работа была в картонном паспарту темно-коричневого цвета, с окошком - выглядело всё это вполне презентабельно.

– Да-а, я чувствую, выставка будет пользоваться популярностью… задумчиво произнес “первый студент”, достав верхнюю фотографию.

– А то!

Работа пошла. Я, стоя на стремянке, развешивал работы вдоль единственной стены балкона-галереи в два ряда – первый на уровне человеческого роста, второй – сразу над ним с небольшим промежутком, в шахматном порядке. Студенты “подносили снаряды”. Однако, часа через два “снарядов” стало не хватать... Я посмотрел на ребят – они явно “скисли”. Всё делалось подчеркнуто медленно, как при замедленном показе в кино.

– В чем дело?

– Надоело… – лениво процедил парень.

Я сел на стремянку. Ситуевина складывалась хреновая – в восемь утра нам надо встречать на вокзале Бинде, к его приезду всё должно быть готово, а одному мне не успеть. Но и эти двое уже не помощники. Выхода не было.

– Свободны! – скомандовал я с “высоты своего положения”.

Было около двенадцати – звонить по телефону у приличных людей в такое время не принято. И, хотя я нескромно причислял себя к приличным людям, но другого выхода не было. Я зашел в канцелярию, где безмятежно посапывала на кушетке дежурившая ночью бабушка.

– Простите, можно позвонить?

– А? – бабуля, с неожиданной для её возраста легкостью, одним прыжком села на кушетке, словно Ольга Корбут – на “бревне”.

– Позвонить можно?

– Да вы что, с ума сошли?! – от возмущения её лицо стало так раздуваться, что на нем разгладились морщины – вы что спать-то не даете?!

– Простите, а вы – кто? – процитировал я уже где-то слышанный вопрос.

– Сторож я! – невежливо ответила она. – Сторож! Понятно?

– Непонятно! – сказал я и, не дождавшись разрешения, самовольно поднял трубку стоящего на столе телефона. – Если вы сторож, то должны сторожить, а не спать! Не найдя возражений на столь логичный довод, старушка, обиженно сопя, наблюдала, как я набираю номер.

Толика я уже разбудил. Узнав о происшедшем, он долго молчал, потом тихо произнес:

– Какой позор!..

Решили, что встречать Бинде поедет он один, а я буду тут “биться” с фотографиями. Приехать ко мне он всё равно не мог – с Канонерки, где он жил, автобусы в это время уже не ходили. Можно было попробовать позвать на помощь Виктора, хотя и он жил в Веселом поселке – тоже “ближний свет”!

– Спокойно! – прикрикнул я на открывшую было рот старушку – ещё один звонок – и я до утра больше вас не побеспокою. И даже не скажу директору, что вы спите на дежурстве.

– Кхех! Юные бизьнесьмены! – сказал, выслушав меня, Виктор. – Ладно, сейчас попробую поймать машину.

– Давай, Вить! – повеселел я – за счет заведения.

– С моей женой сам будешь объясняться – бросил он напоследок. – Объяснишь ей, куда я еду в ночь глухую. Если сможешь, конечно.

Трубка коротко загудела.

– Спокойной ночи! – с иезуитской улыбкой сказал я бабуле.

Через час кто-то требовательно забарабанил в стекло входной двери на первом этаже. Я бросился вниз открывать. Виктор зашел, держа в руках огромное, в половину человеческого роста, завернутое в холст, нечто.

– Раскладушку рекламную вчера забрал у художника – заодно захватил…

Толик с Бинде приехали, как мы и ожидали, около девяти. К этому моменту у нас висело работ восемьдесят. Мы, извинившись, объяснили “маэстро”, что произошла маленькая накладка, но выставка всё равно откроется вовремя. В десять должен был пожаловать господин Невзоров со своей бандой. Открытие – в одиннадцать. Остававшиеся работы мы “добивали” вчетвером – сам “маэстро”, сбросив на стул пальто и пиджак, включился в работу, ещё раз подтвердив свою репутацию “очень простого мужика”.

Через час, на волне неслыханного трудового энтузиазма, мы финишировали – и я побежал к метро устанавливать “раскладушку”. От метро к ДК вела стометровая дорожка – реклама, по моему разумению, должна была стоять в её начале, на обочине. Развернув “раскладушку, я с изумлением обнаружил нарисованного на ней какого-то мужика в берете. Текст в верхней части сообщал о фотовыставке Бинде. Я присмотрелся к портрету – пожалуй, бородка немного похожа...

– Витя! – закричал я прямо из холла, задрав голову к балюстраде, – а кто это на “раскладушке”?

Виктор на втором этаже устанавливал торцевые стенды у обоих выходов с галереи.

– Бердяев – коротко бросил он, не отрываясь от дела.

Меня начинала пробивать предстартовая лихорадка.

– Витя! – я старался, чтобы мой голос звучал как можно ласковее – Витя, а при чем тут Бердяев?

Продолжая бороться со стендом, он так же спокойно ответил:

– Художник что-то объяснял, но я не запомнил. Я – завхоз, Гриша! – он, наконец, оторвался от стенда и повернулся ко мне – завхоз, а не философ!

– Где афиши? – устало спросил я.

– Вон, на стуле…

Я вытащил из рулона одну афишу и развернул - обнаженная девица с букетиком цветов сидела на стуле у какой-то выщербленной стены. Подойдет!

– Кнопки есть?..

Вернувшись к “раскладушке”, у которой уже толпилось с десяток человек, я пришпилил девицу поверх мужика в берете, оставив открытым текст вверху и одновременно торопливо отвечая на вопросы будущих зрителей.

Наконец, всё было готово. Мы расслабились и, как солдаты после боя, просто получали удовольствие оттого, что всё закончилось благополучно и можно, наконец, передохнуть. Одну из лестниц, ведущих на выставку, мы перетянули поперек веревочкой с табличкой “Входа нет”. С другой стороны балюстрады стоял простой фанерный стол с двумя внутренними ящиками под крышкой, за которым сидела Люба с билетами. Шутки, воспоминания о трудностях прошедшей ночи, которые уже позади…

Внезапно что-то черное пролетело мимо стола кассира – Люба в ужасе отпрянула назад, а воздушным потоком со стола сдуло билеты. И уже с противоположного конца галереи послышался хорошо поставленный, командный голос затянутого с ног до головы, словно техасский ковбой, в черную кожу, Невзорова:

– Здравствуйте, господа! Леша, по первому ряду – панорамкой пройдись… Отлично! Теперь давай вот эти две – крупно… Ага, и эту ещё…

Лёша с большой, черной камерой на плече – точно из такой же по форме пушки и тоже с плеча подруга Арнольда Шварценеггера превращала в груду железных коробков многотонные фуры в как раз шедшем тогда и пользовавшимся огромной популярностью фильме “Коммандос”, – прыгал от одной указанной работы к другой.

– Та-ак, что тут ещё?.. – ну, и вот эту давай… Всё! Всем спасибо! Пока!

Смерч просвистел в обратном направлении, но уже опытная Люба успела обеими руками прихлопнуть к столу билеты… Побелевший и не заметивший, что от испуга перешел на латышский Бинде, что-то спросил у меня.

– Что-что?

– Чт-то эт-то было? – медленно вспоминая русский, перевел он свой вопрос.

– А-а… Да так, - один местный гангстер с телевидения…

– Ой! – пришла, наконец, в себя Люба – а я ведь собиралась у него автограф взять…

Без десяти одиннадцать у входа уже стояла приличная толпа. Бабушки-вахтеры суетились в холле. В одиннадцать люди заполнили галерею. Люба едва успевала отрывать билеты – перед “кассой” выстроился длинный “хвост”. Я подождал, пока основная его масса прошла на балюстраду и, выйдя на середину, обратился к народу:

Господа, я прошу минуту внимания! Сегодня Салон художественной фотографии с большим удовольствием представляет вам творчество выдающегося латышского фотохудожника Гунара Бинде. И удовольствие это тем более велико, что это – первая выставка мэтра нашей фотографии в Ленинграде. Гунар Бинде… – я начал перечислять международные регалии и звания “мэтра”. – Сегодня господин Бинде присутствует здесь – я сделал широкий жест рукой в его сторону и Бинде, рдея от удовольствия, закивал головой направо и налево – и вы можете купить афишу выставки с его автографом!

Последняя фраза была моей “импровизацией на ходу” – после расклейки по городу у нас оставалось ещё около ста афиш – не пропадать же добру! Толик с Виктором с изумлением уставились на меня.

– Рты закройте – муха влетит! – улыбаясь, бросил я им на ходу и, схватив рулон с афишами, положил его на стул рядом с Любой, шепнув ей:

– По два рубля.

Перед Бинде тут же выстроилась вторая очередь – за автографом.

За первый час прошло больше ста человек – не останавливающаяся ни на секунду Люба уже распечатала второй блок билетов. Я собрал компаньонов у “запасного выхода”:

– Может, пригласим его вечером в ресторан отметить успешное открытие?

Семейный Виктор от этой идеи сразу отказался, “благословив” на неё нас с Толиком. Мы же, поблагодарив его за выручку, отправили домой спать. Бинде поздно вечером должен был уезжать обратно, но идею праздничного ужина радостно поддержал. Я тоже поехал высыпаться, а по дороге – заказать где-нибудь столик на вечер. Толик остался развлекать “почетного гостя” – в пять часов я должен был его сменить, чтобы дать возможность съездить домой и переодеться к “торжественному вечеру”.

Уже на выходе из метро стоял нехороший дух – дух неприятностей. В пять часов я вошел в ДК – выспавшийся, выбритый и пахнущий одеколоном, – как когда-то Остап Бендер в клуб “Картонажник”.

Для “затравки” тут же обнаружилось, что пришпиленные мной утром с обеих сторон “раскладушки” афиши, сняты и унесены неизвестными поклонниками творчества Бинде. Толпа у входа в ДК нисколько не уменьшилась по сравнению с утром, битком было и на балюстраде. “Интересно, на сколько человек она рассчитана?” – мелькнула шальная мысль. Люба изнемогала от непосильного труда, её потерявшее правильные формы лицо, пошло красно-белыми пятнами. Заметив меня ещё на подходе, она явно обрадовалась и, выказав тигриный глазомер и расчет, вцепилась в мой рукав в тот единственный момент, когда это позволяли ширина её стола и скорость моего движения:

– Что мне делать с деньгами? Посмотрите!

Я зашел за стол с её стороны. Оба его ящика были набиты смятыми рублевыми бумажками – вот-вот они начнут сыпаться наружу. Ни Толика, ни Бинде поблизости не было – как оказалось, первый повез второго на экскурсию по городу. К пяти обещали вернуться. В подсобке я нашел большой полиэтиленовый пакет, выгреб в него всю наличность из стола, основательно утрамбовав, туго завязал сверху узлом из его собственных ручек и запихнул обратно в один из ящиков – второй, таким образом, оказался свободным.

– А ещё вахтеры внизу вход ограничили – сказала Люба тоном ябедничающего ребенка.

Я спустился вниз. Действительно, они теперь пропускали людей партиями по десять человек.

– Вы нам стекло выбили на входной двери! – запричитала вахтерша в ответ на мой вопрос.

– Простите, лично я выбил стекло? – уточнил я, вспомнив классическое – “Часовню тоже я развалил?”

– Вы, вы – ваши посетители!..

Я заглянул в кабинет директора – к счастью, она была ещё здесь.

– Можно?

– Валяйте!.. – она рылась в бумагах на столе и даже не глянула в мою сторону.

– Я насчет входа… – начал я и, не дождавшись приглашения, присел напротив. Директор продолжала изучать бумажки.

– Который вахтеры ограничили…

– Это не вахтеры, это я ограничила. Иначе они бы вообще входные двери нам разнесли.

Это звучало вполне логично. Вполне. Для женщины. Двери не вмещают толпу – следовательно, толпу надо уменьшить. Не помню, у кого я прочитал, что, если вы хотите добиться от кого-то принятия какого-то решения, надо преподнести ему это решение так, будто принял его он сам…

– Галина Петровна, ну-у… может быть можно решить проблему как-то иначе? Проблему дверей, я имею в виду… Ведь вы же тоже заинтересованы в большей проходимости…

– Знаете что?! – Впервые с начала разговора она подняла на меня глаза – Бога побойтесь – и так хорошо!

Однако, перед уходом все-таки распорядилась открыть вторую створку дверей.

Я – не ресторанный завсегдатай, поэтому заветного кабачка в городе у меня нет. Как и по каким признакам я выбрал небольшой ресторанчик в начале улицы Куйбышева, недалеко от особняка Кшесинской, честно – не помню. В зале, по форме напоминавшем коридор коммунальной квартиры, было шумно, накурено и неуютно. Однако, за столиком мы, как мне и обещали, оказались без посторонних.

Минут через десять к нам подскочила девушка в кокетливом передничке, с блокнотом и ручкой наперевес. Талия у девушки была как у балерины, всё, что выше – как у доярки. Декольте – как у французской королевы из фильма “Три мушкетера”… Толик продиктовал заказ, мы с Бинде сидели молча, чинно – как английские джентльмены.

Латышский маэстро, как оказалось, вовсе не брезговал русской водкой. Первый тост Толик поднял за нашего гостя. Второй – за наш общий успех…

– Горячее подавать?..

– Итальянская фигура! – заметил раскрасневшийся Бинде, подождав, пока официантка ушла за горячим. – Была бы хорошей моделью – Глаза его снова превратились в узкие щелочки…

Замелькали, растворяясь в темноте, огоньки последнего вагона. Только что прошел дождь – мы как раз “переждали” его в ресторане – и вокзальные фонари отражались в мокром асфальте перрона искрами салюта. Под раскаты этого салюта, слышные только нам, мы двинулись к метро – навстречу грядущей славе...

Женя Ежелин

– Каждый – сволочь, пока не докажет обратного!..

Женя Ежелин излагал мне свои взгляды на человечество. Мы шли через парк Победы. Под ногами хрустел посеревший снег. Мартовский ветер, бессильный против Жениной ветровки, отыгрывался на его рыжей “канадке”.

В середине девяностых население стояло на распутье. Одни шли налево – в бизнес. Другие направо – к голоду. Те, кто не могли налево и не хотели направо – были третьими и шли в обход. В агентства недвижимости. Мы с Женей были третьими – и обслуживали первых. Два дома на Московском проспекте были нашей целью – №206 и №208. Два самых “крутых” дома на Московском проспекте и в Московском районе. В одном из них хотел жить наш клиент.

Он платил тысячу – баксов, естественно. Строго говоря, клиент был мой. Но я был начинающим риэлтором, а Женя – старожилом. К тому же, одним из самых успешных в агентстве. Поэтому я предложил ему “войти в долю”.

– А как же – права человека? – спросила моя, неистребимая никакими реформами, гнилая интеллигентщина. – Презумпция невиновности, в конце-концов?

– Я не судья. Я вынужден думать о безопасности и самообороне.

– От кого?

– От человечества, – улыбнулся Женя. – Их много, а я один.

– Я, все-таки, предпочитаю наоборот – держать человека за приличного, пока он не докажет обратного.

Женя пожал плечами:

– Тоже возможная позиция. Но моя – безопасней. Мы пришли, кстати – он кивнул на отделанную мрамором парадную дверь. Выглядела она как ворота крепости.

– Хм!.. – я встал перед дверью в нерешительности. Женя осмотрел меня взглядом цыгана, оценивающего лошадь.

– Ну-ка, отойди, – сказал он и театрально поднял вверх руки – как хирург у операционного стола:

– Скальпель!

Затем склонился над кодовым замком – и через полминуты распахнул передо мной дверь.

– Прошу!

Мы шагнули в подьезд. Салатного цвета, с позолоченной отделкой стены. На потолке, на длинной ножке – большой плафон из молочного стекла. Милицейский пост перед лестницей с ковровой дорожкой.

– Лестница – жить хочется! – пробормотал Женя.

– К кому? – спросил мент и грозно поднялся из-за стола.

Женя улыбнулся ему, как лучшему другу. Когда Женя так улыбался, он становился похож на Антошку из мультика. Того самого, который “пошли копать картошку”. Грозный лейтенант сразу стал выглядеть глупо. И понял это – судя по изменившемуся выражению лица. С ним уже можно было “работать”. Женя протянул ему свою агентскую визитку и объяснил цель нашего визита.

– В этом подъезде остались только две коммуналки – сказал лейтенант. – Но к ним уже много агентов ходило.

Обе коммуналки были многонаселенные – больше десяти жильцов. Все они сразу же собирались вокруг нас в коридоре, как нак митинг. И Женя начинал работать. Перемежая наводящие вопросы с анекдотами и агентскими байками, он получал необходимую информацию. Через десять минут жильцы приглашали нас к себе на чай.

– На остальных дверях тот же код, – сказал Женя, направляясь к следующему подъезду.

– Брось ты! Солидные люди, не может быть, чтобы они были такими легкомы...

– Прошу! – дверь парадного гостеприимно распахнулась передо мной.

– Человечество тупо и лениво – шепнул он, когда мы вошли. – Ему проще заплатить менту, чем придумать разные коды на дверях.

Все повторилось – грозный лейтенант, “Антошка”, многонаселенная коммуналка (здесь – одна), братание с жильцами.

– Все семь квартир нерасселяемые, – подвел итог Женя на обратном пути. И уточнил: – На сегодняшний день. Но через несколько лет, когда цены вырастут...

Вечером я встретился с клиентом. Мы сидели в его машине, напротив тех самых двух домов.

– Смотрите, – сказал он, – вон, на втором этаже, справа... Вон, на четвертом... Это же все – голимые коммуналки. Купите этим людям квартиры. Купите им хорошие квартиры!

Я стал называть цены, умножать, складывать... Попытался объяснить, сколько будет стоить эта квартира, если сделать, как он предлагает. Клиент слушал, не перебивая. Я закончил и замолчал. Он тоже молчал. Потом сказал:

– Они обурели!

Через час мы с Женей встретились в кафе-мороженом, неподалеку, на Московском. Я пересказал ему разговор с клиентом. Женя слушал, потягивая кофе, рассеянно. Когда я закончил, он зевнул и, прикрывая ладонью рот, сказал:

– Что и требовалось доказать.

Проверка

Во время проверки Госгортехнадзора случилось страшное.

Даже – самое страшное: на участке Жени Бычкова у одного из лифтов не сработали ловители. Это такие клинья внутри направляющих кабины, которые должны раскрываться в экстренных случаях и предотвратить её свободное падение в шахту, например, при обрыве тросов. Кабина на этих клиньях виснет в шахте до прибытия механика. Конечно, если механик – не Женя Бычков, потому что дождаться его не смог бы не только пассажир, но и стальные ловители – заржавели бы к чертям собачьим, дожидаясь Женю, плюнули, да и отпустили кабину с пассажиром в свободный полет…

Бычков был бригадиром, механиком шестого разряда, одним из лучших на участке, но патологически ленивым. К тому же – выпивоха. Тучный, медлительный, всегда сонный – типичный меланхолик. Лифты, однако, знал до последнего винтика и по участку ходили легенды о его золотых руках и светлой голове.

Например, такая. Однажды на соседнем участке лифт встал так, что его долго не могли пустить обе бригады механиков. Проверяли всё – с тесторами и датчиками лазили от машинного отделения до приямка и обратно, никаких неисправностей, вроде, не было, - а лифт упрямо не хотел двигаться с места – совсем, как осел Шурика в фильме “Кавказская пленница”. И тогда начальник того участка позвонил начальнику нашего, Ринату Арифовичу, и попросил прислать Бычкова. Как последнюю надежду. Как наполеоновскую “старую гвардию”. Пришел, как обычно, сонный Женя, заглянул в машинное, что-то подергал на крыше кабины, затем сказал: “бабы, отвернитесь”! Расстегнул ширинку – и стал писать прямо на крышу. Потом залез в кабину, нажал кнопку – и лифт двинулся.

- Женя, что это было??? – закричали все хором.

- Да ерунда, контакты там “заросли”… - и пошел к себе в мастерскую. Досыпать.

Мы с инспектором шли в мою мастерскую составлять акт. Уходя с лифта, я успел шепнуть Бычкову, чтобы немедленно отремонтировал ловители и сидел у себя в мастерской, на связи. Несработавшие ловители – серьезней, пожалуй, не могло быть ничего. Это – система безопасности лифта, один из элементов блокировки… Остановка лифта до “особого распоряжения”, объяснительные начальству, поездка в инспекцию на сдачу экзамена по ТБ… Ну, и самое невинное в этих “кругах ада” – лишение “квартальной”. Шёл я молча рядом с инспектором и думал свою грустную думу.

Ещё открывая дверь мастерской, я услышал, как в ней звонит телефон. Требовательно. Настойчиво. По-начальнически… “Уже долетела весточка” – подумал я на бегу от двери к столу.

- Ну что там, остановил??!!

Я покосился на стоявшего рядом инспектора – говорить на щекотливую тему приостановки эксплуатации лифта при нем было неудобно. Инспектор деликатно рассматривал стены и потолок мастерской.

- Только зашли, Ринат Арифович... Я перезвоню.

- Ну ладно, давай там… По обстоятельствам… - отозвался сообразительный начальник и повесил трубку.

Я положил трубку. Инспектор сразу перестал рассматривать интерьер и сказал:

- Ладно, давайте писать акт – и полез в портфель за бланком.

- Может, пообедаем? – предложил я, стараясь придать своему голосу самую невинную из всех доступных ему интонаций.

- Нет-нет, я спешу.

- Простите, как вас?..

- Сергей Владимирович.

- Сергей Владимирович, вы пока пишите, а я сбегаю, принесу чего-нибудь, тут рядом – и, не дав ему ответить, я пулей вылетел из мастерской…

Переговоры шли трудно, но стоявшая, словно в нетерпеливом ожидании с открытым горлышком бутылка “Московской”, существенно ускоряла их поворот в нужное русло. Помогала и любовно подобранная мной закуска – балычок холодного копчения, припасенный к проверке заранее (директор гастронома, грузовые лифты которого я обслуживал, был заинтересован во мне, пожалуй, больше, чем я в его деликатесах), рагу из баранины, два салата… Бутылка опустела едва на треть, а мы с инспектором уже перешли на “ты” и доверительно плакались в жилетки друг друга на жизнь – каждый на свою. Периодически позванивал Ринат Арифович, робко пытаясь что-то узнать.

- Я перезвоню – небрежно отмахивался я и бросал трубку.

Позвонил Женя, сонным, скучным голосом доложил о том, что всё сделано.

- Серр… еж… жа! – убеждал я инспектора – уж-же фсё работает! Хоч-шь, пойдем па-апрыгаем в лифте – ловители поймают нас обоих!

- Поодиночке? – поинтересовался вредный Сережа…

Беседа переходила в самую задушевную стадию. Я ещё успел вызвать Антонину - дежурного механика, сидевшую на пульте как раз под моей мастерской, - чтобы послать её в гастроном до его закрытия за “подкреплением”. Последнее, что ещё зафиксировалось в моем сознании, было то, что за окном темно…

Я медленно проснулся от настойчивых и длинных телефонных звонков.

- Ммм…. Да!

- Ну что скажешь?

Во рту была страшная засуха, я совершил нечеловеческое усилие, чтобы оторвать язык от верхнего нёба.

- Воощ-м, так, Иинат Аифович… У н-нас ост-танов-в-вленных нет!

Трубка долго молчала.

Потом издала тяжелый и долгий вздох.

- Ладно… Хоть так…

Я начал будить Сергея Владимировича.

Табула раса

1

Косметика на её лице может быть, может не быть - многим без косметики даже лучше.

А вот следы интеллекта на нем должны присутствовать обязательно. Впрочем, следы эти – тоже вещь коварная, и как косметика, бывает, маскирует дефекты внешности, так и они часто выполняют роль еловых веток, прикрывающих глубокую яму – ловушку для зверя. Смотришь – и ничего не понимаешь. Сплошная антинаука – следы, вроде, есть, а причин, их вызвавших, не наблюдается...

Поэтому, всем, прошедшим первый тур, предстоит ещё отсев во втором. О, этот второй тур – моё ноу-хау! Моя гордость! И главное – просто, как всё гениальное!

Дама со следами интеллекта на лице (то есть, прошедшая первый тур) запускается в комнату, как подопытная мышь – в барокамеру. Я вхожу в барокамеру следом - как гостеприимный хозяин, и начинаю наблюдать за мышью - как исследователь. Суть эксперимента: что первым привлечет внимание мыши в незнакомой обстановке. Поскольку мышь наша говорящая, она может выражать свой интерес вербально - в виде вопросов, или тактильно – в виде прикосновений. В зачет идет и то и другое.

Вопрос “а кто играет на пианино?” не считается. Он естественный: раз есть пианино, значит, кто-то должен на нем играть. Это как в театре ружье на стене. Продолжаем наблюдение. Любой вопрос по поводу гипсовой статуэтки с не то греческими, не то римскими юношей и девушкой – незачет. По поводу безделушек в стенке или самой стенки – незачет. Вообще, любого предмета в комнате - то же самое. А подсказки, между тем, предусмотрительно разбросаны вокруг... Пятница была первой, кто прошел второй тур. И последней – потому что вакантное место было единственным.

2

Познакомились мы в сберкассе. Когда подошла моя очередь, кассирша, кажется, в третий раз вернула ей неправильно заполненный бланк квитанции:

- Девушка, на стенде образец висит, заполняйте по нему внимательно!

- Ну, не могу я больше с этими цифирьками! Что же мне делать?! – взмолилась она.

- Ну, попросите кого-нибудь, что б вам заполнили – у меня очередь стоит, видите?..

Я глянул на “девушку”. Чуть за сорок, рыжеватая, короткая стрижка, минимум косметики. Фигура... В общем, хорошая фигура. Я решил, что “первый тур” она прошла.

- Если вы меня подождете, я вам помогу. – В нужные моменты у меня получается изображать добрую улыбку.

Мы знакомы уже часа два. Краткие биографии рассказаны, кофе выпито. В ожидании официанта, по её просьбе я предлагаю ей свою руку. Вернее – ладонь, по которой она сейчас прочтет мой приговор.

- Хм!.. – хмурится она и поднимает глаза, вопросительно уставившись на меня. – Несчастная любовь? Или что-то в этом роде?

Я улыбаюсь и медленно качаю головой:

- У меня амнезия. Поэтому, интересует меня только будущее.

- Бу-у-удущее... – нараспев повторяет она и возвращается к моей ладони. – А бу-у-удущее у нас... А в будущем у нас – опять любовь. И, кажется, последняя. Пардон, конечно – извиняющаяся улыбка. Что есть мол, то есть.

- Рыжеватая? С короткой стрижкой, карими глазами и умопомрачительной фигурой? Тогда согласен на последнюю!

Мы смеемся...

С некоторых пор я провожу такой социальный эксперимент: каждую женщину, с которой знакомлюсь и которая проходит во “второй тур”, на первом же свидании приглашаю в гости. И наблюдаю за реакцией. Просто из спортивного интереса. Пятница была четвертой по счету. И второй, которая не ушла сразу. И первой, которая согласилась.

- Не маньяк? – она посмотрела с сомнением.

- А что, похож?

- Да кто вас, маньяков, разберет!.. Ладно, пошли.

3

Осведомившись насчет пианино (это ты играешь?) и погладив ладонью гипсовых женщин (“какая прелесть!”), она наметанным глазом тут же выхватила книжные полки в дальнем углу комнаты и, потирая руки, направилась к ним – демонстративно закатив глаза, медленно, вкрадчиво... Предвкушая.

- У-у-у! Сколько здесь всякого, интересного!.. – мечтательно выдохнула она, сканируя полки взглядом. – Та-ак! Джойса я беру сразу! Ага?..

Я подошел тихонько и обхватил её сзади за талию.

- Подожди – Пятница разжала мои пальцы у себя на животе и, нахмурившись, отстранила меня рукой – при этом, не переставая изучать содержимое книжных полок. Так сбрасывают с коленей не вовремя запрыгнувшую кошку.

Я сел в кресло, закинув ногу на ногу - ждать.

- И Заболоцкого!.. И Гофмана!.. И... – она, наконец, повернулась от полок ко мне - и пока хватит! Ага?

- Скромненько. Но – со вкусом!

Пятница притворно улыбнулась и сделала шутливый книксен. Затем подошла к креслу, сняла мою левую ногу с правой и аккуратно села мне на колени.

- Теперь можно целоваться – сказала она серьезно, глядя мне в глаза...

- Эх, каждый раз ждешь чего-то волшебного и каждый раз оказывается как всегда!

Пятница лежала на спине, заложив руки за голову и мечтательно рассматривала люстру. Начинался обычный треп “после этого”.

- Извини, что не оправдал твоих ожиданий...

- Ну, не обижайся! – она придвинулась ко мне и лукаво заглянула в глаза снизу вверх. – Это я специально стервею. Мне было очень хорошо. Правда!

Она погладила меня по руке.

- Я знаю.

- Ну, ты наха-а-ал! – на этот раз её возмущение было, кажется, совершенно искренним. Она прыжком села на постели и уставилась на меня. – Самоуверенный нахал! Откуда это ты знаешь?

Я стал с интересом и демонстративно разглядывать её торс. Пятница прикрылась подушкой.

- Ну-у... Есть же некоторые признаки. Которые сымитировать трудно. Особенно, все сразу...

Пятница хихикнула смущенно и улеглась снова, положив подбородок мне на плечо. Видимо, ответ её удовлетворил.

- Мудрый дядечка... – протянула она, думая о чем-то своем.

– Мудрый дядечка, много у тебя было женщин?

- Я же уже говорил, у меня не было никого и ничего. Тебе дико повезло со мной – я “табула раса”.

Пятница приподнялась на локте и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

- А у меня всегда было очень много мужиков. И сейчас... Люблю я мужчин – призналась она, словно извиняясь.

- Я знаю – повторил я.

И добавил поспешно, притворно закрываясь рукой:

- Только не бей!..

4

- Хочишь, я тэбе одын важный вещь скажу, толко ты нэ абижайся.

Мы сидели на крыльце дома, стоявшего практически посередине склона большого холма, под Зеленогорском, и смотрели на плывущие внизу по заливу, видимо, последние в этом году, льдины.

- После смерти папы в этом доме не было ни одного мужчины. Это мой мир, только мой, в который я никого не пускаю... Не пускала. Я здесь иногда скрываюсь от злого мира. Когда он меня достает... Ты мне веришь?

Я посмортел ей в глаза:

- Спасибо за доверие. Постараюсь оправдать.

Наверное, это было похоже на немую сцену из “Ревизора”.

Наконец, Пятница придвинулась ко мне и, взяв под руку, тяжело вздохнула:

- Да уж. Постарайся...

- Какая у тебя голова, сколько в ней всего понапихано – процитировала она, водя указательным пальцем по моему лбу. – Как бы я хотела залезть в эту черепушку и устроить там хороший шмон!

- На предмет?

- На предмет твоего поведения.

- А какое у меня поведение? – Я улыбнулся. - Я себя хорошо веду.

- Ты себя ведешь так, будто идешь по минному полю – задумчиво произнесла Пятница, глядя мне в глаза.

Её способность формулировать коротко и ярко я уже успел заметить и оценить...

- Я же не мина...

Так принюхиваются, прежде, чем взять след, служебно-розыскные собаки.

- А-а-а! – осенило её вдруг – ты думаешь, что я мина?! - Она приблизила свое лицо вплотную к моему – ты думаешь, что я тоже мина?!..

Что ж... Все женщины немного телепаты, а некоторые из них – просто телепаты...

Но вслух я сказал:

- Ну-у, ты драматизируешь. Просто я интроверт.

Но Пятница уже взяла след и натянула поводок:

- Так-так-так-так... Амнезия!.. Табула раса!..

Мы по-прежнему сидели, упершись друг в друга лбами.

- Знаешь, что?..

Она, наконец, нашла то, что искала и начала лапами разрывать землю. Затем произнесла очень медленно, делая ударения на каждом слове:

– Воронки от мин - у тебя на лбу!

5

За городом и на незнакомом месте я проснулся раньше обычного. Выскользнул из объятий посапывающей Пятницы и, лишь засунув ноги в шлепанцы, в чем мать родила вышел из дома. В потусторонней тишине медленно падал снег и, казалось, было слышно, как он, шурша, опускается на землю. Ночной десант из тысяч маленьких парашютистов, фосфоресцирующих в темноте, незаметно брал нас в белый плен. Зрелище для рождественской открытки! Почему-то мне только сейчас пришла в голову мысль, как здорово, что дом стоит не в поселке, а на отшибе и вокруг – ни души. Чувствуешь себя Робинзоном на необитаемом острове. Но запас ночного тепла кончался – и становилось зябко без шкур...

Теплая шкура, словно с неба, мягко опустилась мне на плечи и тут же запахнулась вокруг тела.

- Здорово, правда? – Пятница обхватила меня сзади, спеленав одеялом.

- Нет слов! Я бессильно опускаю перо.

Мы постояли молча.

- Пошли в дом, Робинзон! Простудишься – шепнула она

Мурашки пробежали у меня по спине – и уже не от холода. С этими женщинами поверишь не только в ведьмовство...

Тот самый "Спартак"

Другие времена на дворе. С их наступлением герои прежнего, дорыночного времени, словно почувствовав свою ненужность, стали один за другим уходить. С начала 90-х годов начал медленно умирать баскетбольный “Спартак”. Такого уникального - не только спортивного, но и социального - явления, как “Спартак” эпохи Кондрашина, в нашей жизни скорее всего, больше уже не будет. А после потери главного дела своей жизни, Владимиру Петровичу больше нечего было делать на этой земле…

ПЕТРОВИЧ

Как всё-таки много в нашей жизни зависит от случая! Не выгони как-то в 1962 году учительница из класса 10-летнего Сашу Белова за плохое поведение – не встретил бы его в коридоре школы Владимир Кондрашин, пришедший туда, как обычно, отбирать ребят для спартаковской ДЮСШ, тренером которой он тогда работал. Не откажись в 1963 году знаменитый баскетболист Олег Мамонтов, работавший тренером ленинградского “Спартака” по совместительству, тренировать команду на постоянной основе, возможно, в историю баскетбола никогда не было бы вписано имя гениального тренера Владимира Кондрашина.

Тогда, в 63-м, Кондрашин проработал в “Спартаке” до конца сезона, а затем снова ушёл к своим мальчишкам. Ушёл, чтобы в “лабораторной тишине” готовить своё тайное и смертоносное для будущих соперников оружие под именем Александр Белов.

Они вернулись в “Спартак” через пять лет уже вместе, всерьёз и надолго. Кондрашин – почти на 25 лет, за которые он дважды завоёвывал с командой “золото” чемпионата страны, восемь раз – “серебро”, пять – “бронзу” и дважды – европейский Кубок Кубков. Белов – на 10 лет, чтобы успеть за этот срок стать одним из лучших центровых мира, принести сборной СССР своим броском в финальном матче первое в её истории олимпийское “золото” в Мюнхене-72 и, по-моцартовски ослепительно сверкнув, как истинный гений, стремительно сгореть в 26 лет от редчайшей, неизлечимой болезни.

“Спартак” и Кондрашин – явления вообще, в своём роде, уникальные. Я не знаю, есть ли второй случай в спортивной истории, когда бы тренер формировал команду из игроков, которых он же готовил ещё в детской спортивной школе. В 68-м, когда над “Спартаком” был поднят “флаг адмирала Кондрашина”, я только “заболевал”, поэтому никакого другого тренера в любимой команде уже не видел. И казалось мне в моей детской наивности, что Петрович просто всегда был там, рядом с площадкой, где стояла линейка таких же, как в нашем школьном спортзале, кресел, на которых сидели игроки и тренеры. И, естественно, всегда и будет там…

Думаю, что если бы я, придя в один прекрасный день в “Юбилейный” или включив телевизор, увидел на тренерском месте кого-то другого, то почувствовал себя примерно так же, как если бы придя домой, вместо родителей увидел чужих людей. Все эти годы Кондрашин был символом “Спартака”, его талисманом, его ангелом–хранителем. И его создателем. Состав команды тогда, в конце 60-х, процентов на семьдесят состоял из ребят, которых он готовил в ДЮСШ (“детско-юношеская спортивная школа” – даже не знаю, сохранилась ли сейчас эта аббревиатура) и привёл с собой в команду мастеров.

Это потом уже, через несколько лет, начали появляться иногородние. Но и они стали мастерами только пройдя “кондрашинские университеты”. Много ли, например, придя в “Спартак”, умел в баскетболе, ставший со временем любимцем “Юбилейного”, Миша Силантьев (или – просто “Миша”), извлечённый Петровичем то ли из псковских, то ли из новгородских лесов?Так и строилась команда – кирпичик к кирпичику. С любовью. Потому и стала легендой.

Для Кондрашина “Спартак” был не просто местом работы. Это вообще не было работой. Это было то, для чего он жил. Он был из тех счастливчиков, которым не надо ломать голову над “вечным вопросом”, ибо смысл жизни для них предельно ясен.

Тренером он был от Бога. Перечень побед и наград, завоёванных “Спартаком” и сборной под его руководством, говорит сам за себя. Но дело не только в перечне. Неоднократно он являл просто зримые доказательства своей тренерской гениальности. Буквально в народный эпос вошло его умение вовремя брать и с иррациональной эффективностью использовать тайм-ауты. Сколько решающих побед на последних секундах принесли эти его знаменитые “минуты”! “Золото” “Спартака” в чемпионате СССР 75-го. Олимпийское “золото” сборной в Мюнхене в 72-м – первое в её истории.

Те знаменитые “три секунды” вообще могли бы войти в методички всех тренеров мира. Как-то, в одном из интервью уже через много лет после этих Игр, Кондрашина спросили, почему он тогда доверил выбрасывать мяч из-под щита именно Ивану Едешко. “А мы, когда к Олимпиаде готовились, часто в гандбол на тренировках играли – ответил Петрович. – Так я тогда ещё заметил, что у Вани очень хлёсткий бросок”…

Тогда, в Мюнхене, непобедимые до тех пор американцы, впервые узнали о Кондрашине. С тех пор они, произнося его имя, неизменно прибавляли перед ним слово “великий”. Родоначальники баскетбола знали толк в этой игре. И знали, что говорили. Разве тот, кто впервые победил американскую команду может не быть великим?

Болельщики его боготворили. Когда во время предматчевой разминки он выходил из подтрибунных помещений, зал, сдержанно, как театр во время антракта, гудящий, вдруг взрывался аплодисментами. Словно именно этого момента и ждал. Помню, эти аплодисменты каждый раз заставали меня врасплох и я, зная, что они означают, начинал торопливо искать глазами знакомую, невысокого роста фигуру, в неизменном тёмном костюме с ладно сидящим, приталенным пиджаком.

А Петрович не спеша, обходя по периметру вокруг площадки, шёл к скамейке “Спартака”. Однажды я был свидетелем того, как эта народная любовь получила вербальное выражение. Когда диктор “Юбилейного” закончил объявление составов, после слов “Заслуженный тренер СССР Владимир Петрович Кондрашин”, чей-то голос на трибуне, выждав паузу, пока стихнут аплодисменты, в наступившей относительной тишине, подчёркнуто внятно произнёс: “Владимир Петрович, мы вас любим!” И после дуновения улыбки, пробежавшей по трибунам, дворец взорвался одобрительными аплодисментами.

Мемориальная доска на доме, в котором он жил, на углу Пушкинской и Невского, тоже выражение этой любви и признания заслуг человека, создавшего по сути, целое социально-культурное явление городской жизни 70-80-х, именуемое “баскетбольный “Спартак”.

«СПАРТАК»

«Как это было, как совпало»...

Это был феномен и объяснить этот феномен сегодняшнему «поколению пепси» очень трудно. Если вообще возможно. Во всяком случае, это был не только и, если угодно, не столько баскетбол. Нельзя сравнить это и с нынешней популярностью «Зенита». Потому что слово «популярность» тут тоже не подходит. Пожалуй, я бы употребил термин «мировоззрение».

Баскетбольный «Спартак» был мировоззрением целого поколения 70-80-х годов ХХ века. Причём, не только ленинградцев. Москвич Василий Аксёнов, сам «исповедовавший» это мировоззрение и посвятивший ему свой чудный «Рассказ о баскетбольной команде, играющей в баскетбол», описывает в нём, как встречали «Спартак» в 1971-м в Тбилиси, где игрался дополнительный матч за 1-е место с ЦСКА.

Как же получилось, что создавая баскетбольную команду, Кондрашин создал нечто гораздо большее? Мне кажется, большую роль здесь играли особенности истории Ленинграда и связанного с ней менталитета ленинградцев. Столичный статус города, потерянный им, к тому же – по историческим меркам – совсем недавно, прочно сидел в сознании его жителей, был, если угодно, частью их генофонда.

Вполне естественно, поэтому, что отношение прошлой столицы к столице нынешней чем-то напоминало отношения двух соперничающих между собой женщин. Кроме того, сюда примешивалась и изрядная доля политического диссидентства, всегда отличавшего жителей «колыбели революции». Думаю, не будет слишком большим преувеличением, если сказать, что ЦСКА, как самая успешная из московских команд, которая, по словам Василия Аксёнова, «немного раздражала своей очевидной непобедимостью», в сознании ленинградцев в каком-то смысле была олицетворением казавшегося столь же непобедимым режима.

И вдруг появляется замечательный тренер и создаёт замечательную «баскетбольную команду, играющую в баскетбол», которая вплотную приблизила возможность победы над непобедимыми. «Невозможное стало возможным»... Потом, во времена «перестройки», когда «Спартак» уже не мог составить реальной конкуренции армейцам, появился великолепный каунасский «Жальгирис».

И в Литве в конце 80-х, и в Эстонии в 1991-м — последнем году «советской Прибалтики», — когда чемпионом СССР стал таллинский «Калев», баскетбол был концентрированной формой противостояния режиму. Разница, может быть, была лишь в том, что прибалты в годы «гласности» уже ясно сознавали это, а ленинградцы в период «застоя» скорее, чувствовали подсознательно. Но в 1987-м году, когда один из туров чемпионата проводился в Ленинграде, во время матча ЦСКА — «Жальгирис» переполненный «Юбилейный» готов был обрушиться от неистового: «Жаль-ги-рис!»...

Как-то недавно, Андрей Макеев, игравший в том «Спартаке» 70-х, в одном из интервью сказал, имея в виду «Спартак» сегодняшний: «Разве можно за этот „Спартак“ болеть? Его можно смотреть, как и „Динамо“ СПб, — смотреть на хорошую игру, на хороших игроков. Даже хочется смотреть. Но болеть — это совсем другое. За нас болели, а нынче — смотрят... Разница тут существенная...»

Сказано точно. На каких весах взвесить приобретения и потери нашего спорта с наступлением эры профессионалов? Контрактная система, с одной стороны, устранила тот правовой беспредел, который был свойственен нашему любительскому спорту. Игрока теперь нельзя, скажем, просто призвать в армию с «прохождением службы» в ЦСКА. С другой стороны, исчезло нечто неосязаемое, нематериальное, но очень важное, что как раз и давало право болельщикам считать свою команду родной. Ведь болеть можно лишь за команду, которая не только своя, но и родная.

А разве могут быть родными игроки, приехавшие в команду работать и заключившие контракты на определённый срок?.. «Команда молодости нашей» — это ведь не только об игроках, это и о болельщиках. Баскетбольный «Спартак» 70-х был «командой молодости» моего поколения, моей командой, в которой мне был родным чуть ли не кровно почти каждый игрок.

Пять лет подряд эта команда брала «серебро» чемпионата страны и каждый раз проигрывала «золото» ЦСКА. В 71-м, в решающем матче в «нейтральном» (армейцам надо было разве что на Луне играть, и уж точно — не в Советском Союзе, чтобы поле для них действительно было нейтрально) Тбилиси, ЦСКА выиграл последним броском за три секунды до сирены. Город, затаив дыхание, терпеливо ждал ещё три года. Ждал и верил. В чемпионате страны остались лишь два клуба — «Спартак» и ЦСКА. «Мы» и «они». Остальных как будто не существовало.

В последний день марта 75-го — свершилось! «Культовая» кондрашинская «минута» за шесть секунд до сирены, затем бросок Сергея Кузнецова, и «мы» — чемпионы!

«СПАРТАК» — ЦСКА

Тот матч, если рассматривать его в исторической перспективе, завершил определённый этап противостояния двух команд, являвшихся на тот момент, лидерами советского баскетбола. Этап этот начался с 1971-го года, с той самой дополнительной игры в Тбилиси, когда «Спартак» впервые обозначил свою готовность к борьбе с армейцами за «золото». Следующие три года соперничество этих двух клубов стало главным сюжетом чемпионатов.

Каждый раз команда Кондрашина в итоговой таблице отставала от ЦСКА на одно — два очка. Эта гонка держала в напряжении, как держит классический детектив. И как в детективе, чем дальше, тем отчётливее вырисовывается личность убийцы, так с каждым годом всё яснее становилось, что «Спартак» в конце-концов, победит. Это было предопределено законами жанра. И бросок Сергея Кузнецова в 75-м был всего лишь, моментом истины, завершившим и перевернувшим страницу баскетбольной истории.

Словно выполнив свою историческую миссию, «Спартак» начал после этого постепенно спускаться с пьедестала. Страна менялась. Центр политической активности в ней всё больше смещался в сторону Прибалтики. И лидером баскетбольной «оппозиции» с начала 80-х постепенно становится литовский «Жальгирис». «Спартак» сможет повторить своё восхождение ещё раз в 1992-м, став чемпионом уже другой страны. Но резонанс той победы даже близко не мог сравниться с тем, что творилось в городе после победы 75-го...

Спартаковцы-участники того матча до сих пор собираются вместе каждый год 31-го марта, в свой «день победы». Мне даже немного жаль ветеранов ЦСКА — они становились чемпионами СССР 23 раза! Какую из этих побед отмечать? Праздник, повторяемый ежедневно, становится будничным, привычным, затёртым... Матчи с ЦСКА всегда были событием в городе, причём, не только для болельщиков. Невольно этот болельщицкий ажиотаж втягивал в свою орбиту и людей «незаинтересованных». Наверное, что-то похожее было в Москве в 1935-м, во время проведения первого в СССР международного шахматного турнира. Тогда это назвали «шахматной лихорадкой»...

Обычно я покупал билеты на баскетбол перед началом игры, приходя за пол-часа или час до матча. Но на ЦСКА билеты надо было покупать за неделю. За 3-4 дня до игры все «мужские» разговоры уже сводились исключительно к ней. Женщины недоумённо пожимали плечами — мол, с ума сошли эти мужики — и... тоже попадали под интригу предстоящего события. Наконец, за день-два до него, в этот водоворот втягивались местное телевидение и газеты. Ленинград жил предвкушением...

Честно говоря, я не думаю, что спартаковцы относились к этим матчам так же, как их болельщики. Для них, скорее всего, это была только игра. Пусть и очень важная, с главным соперником в борьбе за «золото», но — игра. Впрочем, все эти матчи отличались исключительной ожесточённостью, как всегда бывает, когда играют «вечно вторые» с «вечно первыми».

Но для города, как уже говорилось вначале, это был не просто баскетбол. Ощущалось это скорее всего, на подсознательном, даже — генетическом уровне, но победа над ЦСКА воспринималась, если угодно, как победа добра над злом, как торжество справедливости. К остальным командам ленинградцы относились вполне доброжелательно. Это была, своего рода, солидарность, союз «маленьких» против «большого». Как в детстве во дворе...

«ЮБИЛЕЙНЫЙ»

Приглушённый, «театральный» гул зала, звуки шлепков мяча и скрипа кроссовок о линолеум площадки, колоритная фигура Игоря Владимирова, тогдашнего главного режиссера театра Ленсовета, напротив в ложе. Говорят, в дни матчей в театре отменялись репетиции... И камерная, чуть ли не домашняя, атмосфера разминки. Всё это составляло ритуал посещения «Юбилейного». Я давно не хожу на баскетбол.

Шурик

Шурик был моим троюродным братом по маминой линии. Вообще-то, его имя было Саша, Александр, а фамилия – Кнопп. Но даже его родная мама всегда называла его “Шурик”. И вообще, я не помню, чтобы кто-нибудь при мне хоть раз назвал его “Саша”…

Мы редко виделись – он жил сначала в Одессе, потом в Москве, потом снова в Одессе, а я – всю жизнь в Питере. Пожалуй, количество наших встреч с ним укладывается в понятие “несколько”. Раза два он приезжал и останавливался у нас, два или три раза я был в Одессе. Мы с ним были действительно “дальними” родственниками – и не потому, что жили далеко друг от друга… Пожалуй, только когда я приезжал в Одессу в отпуск или он - в Питер на гастроли,только тогда мы и возникали в жизни друг друга. Так что, “десятая вода на киселе” – это было про нас сказано.

Кем был Шурик? Он был скрипачом. Хотя, нет – сначала он был одесситом, и только после – скрипачом. Дело в том, что одессит – это не только прописка, это - профессия и для того, чтобы ею овладеть, мало родиться в Одессе. Как говорят математики – это условие необходимое, но недостаточное.

Чтобы точно передать его облик, не прибегая к большому количеству прилагательных, я просто скажу, что фигурой он был – вылитый Карлссон, каким его обычно рисуют в мультфильмах и детских книжках, а лицом был похож на поэта Пушкина, только без бакенбардов. А ещё у Шурика были очень грустные глаза, которые уже после пяти минут общения с ним, казались какими-то неуместными, потому что он был – само жизнелюбие и остроумие. Что-то отвлекло, видимо, Создателя в тот момент…

И вот, после того, как Шурик стал одесситом, он закончил одесскую консерваторию по классу альта и получил вторую профессию. После этого он стал вести себя странно. Он не пошел работать в какой-нибудь оркестр или в театр или – ну, где ещё могут работать скрипачи? Шурик стал работать “у Воронцова”. Воронцов – бывший бессарабский генерал-губернатор, живший в Одессе. У него ещё поэт Пушкин саранчу считал – ну, вы наверняка помните эту историю.

Те, кто живет в Одессе или был там, знает, что в самом центре города Воронцову теперь стоит памятник, а вокруг памятника – парк его имени. Вот в этот парк и ходил работать Шурик, а так же ещё многие представители творческой интеллигенции, называвшие себя “свободными художниками”. Это в Одессе называется “пойти к Воронцову”. Каждое утро Шурик брал свою большую, черную, кудрявую собаку, такую же добрую и упитанную, как её хозяин, скрипку – и шёл в парк “к Воронцову”. Идти, собственно, было недалеко – они с мамой жили рядом с парком. Да, ещё он непременно брал с собой шляпу, даже если было жарко, потому что шляпа, так же, как и скрипка, была его рабочим инструментом.

Шурик становился на перевернутый вверх дном ящик, служивший ему сценой, брал в руки скрипку и начинал играть. Шляпа, превращенная в кассу, лежала перед ним на траве. Собака ложилась рядом, сбоку от “сцены” и слушала, как играет хозяин. В парке было всегда много народа и он неплохо зарабатывал. Тут же, по соседству, трудились художники – его друзья. Портрет Шурика работы одного из них (карандаш, бумага), по имени Мотя Вайсберг, висел на почетном месте в его комнате.

Шурик говорил, что Мотя необычайно талантлив и с удовольствием рассказывал, как этот парень поставил на место какого-то столичного сноба, зашедшего в парк и осматривавшего произведения местных мастеров живописи с видом мэтра, проверяющего контрольные учеников. Напротив Мотиных работ сноб остановился, рассматривая их внимательнее остальных. Потом сказал, указывая на одну из них:

- Можно мне взять этот рисунок?

- Нет. Его можно купить.

- Я вам дам свой на выбор – давайте обменяемся?

- Но мне не нужен ваш…

Портрет Шурика, висевший у него в комнате, был, действительно, хорош.

Вы, наверное, считаете, что Шурик был плохим музыкантом, раз не работал в театре или в оркестре? Вы ошибаетесь – он был очень хорошим музыкантом и история, которую я сейчас расскажу, доказывает это.

Как-то раз, во время одного из его концертов “у Воронцова”, к нему подошел средних лет человек и, бросив какие-то деньги в “кассу”, начал разговор “за жизнь”. Шурик очень любил поговорить “за жизнь”, это, собственно, было то, зачем он ходил “к Воронцову” – ну, кроме заработка, конечно. Времена были веселые – начало 90-х. Поговорить было о чем.

Человек оказался главным режиссером московского театра у Никитских ворот Марком Розовским. Он ставил у себя в театре спектакль “Гамбринус” по рассказу Куприна и искал артиста на роль Сашки-скрипача. Кто-то сказал ему, что “у Воронцова” каждый день играет на скрипке очень колоритный человек. И хорошо играет.

Шурик согласился не сразу. Он очень ценил свою независимость, и имя знаменитого режиссера или название популярного столичного театра не действовали на него, как дудка на кобру. И все-таки, Розовскому удалось его уговорить…

Я не видел этого спектакля, но в 96-м или 97-м году театр у Никитских привез в Петербург “Песни нашего двора”. Из Одессы, чтобы повидаться с Шуриком, приехала к нам его мама и мы все вместе пошли в Мюзик-холл, в помещении которого игрался спектакль. На сцене был воспроизведен дворик – вполне типичный, но в то же время “космополитичный”, таким мог быть двор в любом городе – в Одессе, в Москве или в Днепропетровске. В разных его углах стояли три музыканта – гитарист, скрипач (Шурик) и флейтист, а в середине – худенькая, маленькая девушка, которая пела…

Ах, как она пела!..

Друзья, купите папиросы!

Подходи, пехота и матросы!

Подходите, пожалейте,

Сироту меня согрейте!

Посмотрите, ноги мои босы…

Плакала флейта, вторила ей шурикина скрипка, и я уверен, будь его пес рядом – и он начал бы подвывать, подняв морду!.. Но артисты, не давая зрителям прийти в себя, тут же “меняли пластинку” и сцена, казалось, начинала прыгать от бешеного ритма, как картинка телевизора от помех на линии:

Купите бублички,

Горячи бублички,

Гоните рублички

Да поскорей!

И в ночь ненастную

Меня, несчастную,

Торговку частную

Ты пожалей!

Никогда бы не подумал, что банальный дворовый шансон, - “презренный, низкий жанр”, - может так звучать и вызывать такие эмоции!..

У Марка Розовского Шурик работал довольно долго – лет шесть или семь. Чем он занимался потом, я точно не знаю. По слухам он ещё некоторое время играл на альте в “Виртуозах Москвы” у Спивакова, потом вернулся домой, в Одессу. “У Воронцова” он уже больше не работал – он, как вы, наверное, уже поняли, был очень хорошим музыкантом, а очень хороших музыкантов работа, как правило, находит сама. Кажется, после его возвращения в Одессу, мы ещё один или два раза говорили по телефону…

А потом я узнал, что Шурик умер. Это было в 2005-м году. Отчего – я так и не узнал, мама его умерла за год или два до него, а больше родных в Одессе у меня нет...

Однажды я увидел по телевизору, как Марк Розовский, говоря о спектакле “Гамбринус”, рассказал о том, как он нашел артиста на главную роль. Оказалось, он помнил все детали их встречи. Даже про собаку не забыл.

А совсем недавно я нашел в интернете интервью с известным украинским художником Матвеем Вайсбергом. Он теперь живет в Киеве, имеет уже очень много персональных выставок и, кажется, даже возглавляет какое-то художественное объединение или группу… Вот отрывок из этого интервью:

— Музыканты, комедианты — это сквозные образы в ваших работах. Откуда они?

— Из жизни. Музыкант — это Александр Кнопп, Сашка–скрипач, с которым я в Одессе познакомился. Он окончил школу Столярского, Одесскую консерваторию, начинал вместе с Башметом. Но в 87–м году так звезды стали над кишлаком, в котором мы оказались одновременно, а имя этому кишлаку было Одесса, что я, рисуя с папочкой на улице, увидел играющего скрипача. И с тех пор музыканта я всегда писал с него. С Александра Кноппа. Я понял тогда, как эта музыка рождается из ничего. Потом мы долго дружили. Действительно, много лет прошло... Он умер в прошлом году.

Как я познакомился с Зиданом

Осень 2006-го. Мы с приятелем идем по улице Писарева и обсуждаем удаление с поля Зидана в финале недавнего чемпионата мира – главная тема в мужских компаниях в те дни. Я сравнил его с удалением Бекхэма в 98-м и горячо защищал обоих удаленных. Оба стали жертвами провокаций, а мое отношение к провокаторам, тем, кто бьет исподтишка, сформировали еще в детстве мои главные «воспитатели» – улица и двор. В 98-м, после удаления Бекхэма, я объявил Диего Симеоне «своим личным врагом», с тех пор каждое поражение его «Атлетико» для меня – маленький праздник...

Ответ Зидана на провокацию сразу же сделал его самым узнаваемым футболистом даже среди людей, далеких от футбола: он подошел к обидчику и как бык протаранил его головой в грудь...

Мы уже свернули было в Алексеевский сад, чтобы скостить путь до Английского проспекта, но на входе были остановлены маленькой, не больше десяти сантиметров высотой, злющей собачкой, с огромными, «брежневскими» бровями, которые закрывали не только глаза, но и почти всю ее мордочку.

Ругаясь не по размеру громко, пес бросался нам под ноги, как Александр Матросов – на амбразуру, отбегал на несколько шагов – и снова бросался. Казалось невероятным, как в таком крошечном объеме умещается столько злости!

Тихо подошла его хозяйка, телосложением – полная противоположность своему питомцу. Постояла молча, любуясь. Затем взяла пса на руки (тот стал вырываться и заматерился еще пуще) и, глядя на него с нежностью, сказала гордо:

– Его зовут «Зидан».

Полнолуние

Сразу после обеденного перерыва у Коли Забегина забарахлил мобильник. Он хотел позвонить Витьке, напомнить ему про завтрашнюю рыбалку, о которой они сговаривались ещё во вторник. И, набрав номер, услышал его всегдашнее:

- Вас слушают!

Так его приятель отвечал на телефонные звонки абсолютно всем – ему, шефу, клиентам. Даже ребенку. Забегин про себя удивлялся: ведь видит же на дисплее, кто звонит. И всё равно – “Вас слушают”! Ладно бы - заказчикам, но ведь и жене! Чудила!

- Вить привет! Ты про завтра не забыл? Суббота, однако! Ты как?

- Вас слушают! – повторила трубка сакраментальную фразу, уже с требовательными и нетерпеливыми нотками.

- Аллоо, Вить… - осторожно переспросил Коля, оторвал трубку от уха и, озадаченно посмотрев, зачем-то дунул на неё.

- Гад!-гад!-гад!.. – обиженно запричитал мобильник – и отключился.

Забегин сунул его обратно в карман и стал звонить по городскому.

***

В самом конце дня вырубился его рабочий компьютер. Это уже была катастрофа – вся сводная таблица результатов месячных исследований, которую он составлял с самого утра, накрылась! У него уже дымилась голова – и вот теперь всё надо начинать сначала. Забыл сохранить, долб…б!

Надо было сообщать шефу. Страшно, но надо. Забегин вышел в коридор и осторожно приоткрыл соседнюю дверь.

- Алло! Валерий Андреич! – кричал шеф, прижимая к уху мобильник. – Да что такое! – сказал он трубке и посмотрел на неё точно так же, как Забегин днём на свою. – Алло!!!

Чёрт знает что! – выругался шеф и, захлопнув крышку мобильника, швырнул его на стол.

- Гад! – огрызнулась трубка, ударившись о дорогое красное дерево и предупредительно юркнула под стопку документов.

Что-то нехорошее, словно неясная тень, метнувшаяся мимо, когда заходишь в подъезд, промелькнуло в Колином сознании.

- Тебе чего? –уставился шеф на Забегина, как будто впервые его видел.

- Комп грохнулся, Борис Васильич – произнес он таким тоном, каким дети обычно говорят “я больше не буду”. И опустив голову на грудь, словно на плаху, покорно подставил шею.

- Не сохранил?! – шеф всегда всё схватывал на лету, чем постоянно восхищал Забегина.

- Ммм-а – мотнул Коля головой, будто проверяя, на месте ли ещё она.

- Да ладно, не парься, Забегин! – вдруг повеселел шеф. – В понедельничек, со свежей головой!... Смотри только, в выходные не пей много!

***

Машина встала точно на пол-пути к дому. Прямо посреди дороги. И единственной реакцией Колиного “Форда” на все его манипуляции с педалями и рычагом передач, был звук плевка – такой недвусмысленный и отчетливый, что Забегин явственно почувствовал брызги на лице. Снова будто мелькнула чья-то тень в Колиной голове, как часом раньше в кабинете шефа, и теперь уже, похоже, не убежала, спряталась где-то поблизости и наблюдает. Чувство неясной тревоги, как от пристального взгляда в спину, постепенно нарастало. Медленно проведя ладонью по лицу, словно собирая слюну, как делали это супермены в голливудских блокбастерах перед тем, как нанести нокаутирующий прямой правой, Коля, тем не менее, не обнаружил никаких следов плевка. Оставалось только одно – вызывать техпомощь. Он привычно опустил руку в левый карман куртки, нащупывая мобильник, - и тут же вспомнил про “гада”.

- Сам ты гад! – вырвалось у него.

Коля вышел из машины и стал просить помощи. Что удивляло его больше всего, - никто из проезжавших не обращал на него внимания. Он стоял посреди центральной улицы города, перегородив дорогу, но никто из проезжавших мимо, не кричал ему ругательств, не крутил пальцем у виска. Притормаживали, поравнявшись с его машиной, и терпеливо и аккуратно объезжали. На его “СОС” скоро откликнулся молодой парень и, выслушав Колины объяснения, вызвал техпомощь по своему мобильному.

***

Душевное спокойствие и безмятежный драйв предвкушения предстоящих выходных улетучились безвозвратно. От метро до дома Забегин шёл, сопровождаемый неотрывным, тяжелым взглядом, сверлившим ему – он ощущал это почти физически – дырку в затылке. Он несколько раз оглядывался на ходу – и не замечал ничего подозрительного или необычного. Как всегда деловито шли мимо пешеходы, мигал своими разноцветными глазами светофор на перекрестке, командуя транспортом, на пятачке у метро происходила обычная торговая суета. Всё было как всегда. И только у самого его дома сбившиеся в кучу несколько бездомных собак, задрав морды, дружно исполняли какую-то разноголосую хоровую кантату. Коля остановился и непроизвольно тоже поднял глаза к небу в поиске источника собачьего вдохновения. Оранжево-желтая, абсолютно круглая, похожая на медную пятикопеечную монету из его уже далекого детства, и неестественно, непропорционально огромная, висела там луна. Он судорожно передернул плечами – не то от крепчавшего мороза, не то от зыбкости, непредсказуемости и тревожности бытия…

***

Оба ключа плавно и беспрепятственно повернулись в своих замках и входная дверь гостеприимно впустила его в собственную квартиру. “Без скрипа” – почему-то подумал Забегин. Выключатель издал привычный, булькающий звук, зажигая свет в прихожей. Коля украдкой, как будто скрывая от себя самого, глянул в зеркало. Показалось, что от душевного беспорядка его отражение колышется, словно в воде, но, все-таки, он поймал себя на мысли, что “уже легче”.

- Х…ня какая-то! – сказал Коля своему плавающему отражению и попытался улыбнуться. Обнаженная девица на календаре тоже привычно улыбалась. Он перевёл взгляд с неё пониже, на таблицу с числами и днями недели и, увидев рядом с числом “13” черный кружок, обозначавший полную фазу луны, сказал бесстыжей бабе:

- Тринадцатое, пятница. – И снова судорожно повёл плечами…

Холодильник распахнулся, как скатерть-самобранка, приветливо приглашая “отведать, что бог послал”. Бог, как всегда, был щедр – к трапезе Забегин относился трепетно и толк в ней знал. Трехсотпятидесятилитровая камера всегда была заполнена под завязку. Как всегда, когда нервничал и когда открывал холодильник, Коля почувствовал приступ “острой пищевой недостаточности”. Он быстро почистил несколько картофелин и поставил кипятиться на огонь. Стол, тем временем, быстро заполнялся тарелками, блюдами и приборами… Через пол-часа сытый Забегин почти вернул себе душевное равновесие.

***

Экран телевизора потух без предупреждения, оборвав на полуслове ведущего “Новостей”. Одновременно с ним погас свет. В квартире стало темно и тихо. Коля вышел в прихожую и, нащупав автомат, на всякий случай пощелкал выключателем. Выключатель щелкал, но свет не зажигал. Забегин подошел к окну – дом был абсолютно чёрным, его очертания едва просматривались в вечерней темноте. Он обратил внимание, что во дворе не горит ни один фонарь, ни одна лампочка. Оконные проемы чернели, словно глазные впадины сложенных пирамидой черепов. Но главное, что поразило Колю – абсолютная будничность, на фоне которой всё это происходило. Весь дом сидел без света, но во дворе было всё, как обычно. Он различал фигурки людей, торопливо шедших с работы. Некоторые заходили в подъезды его дома. Забегин, придерживая дверь, выглянул на лестницу. Здесь тоже всё было тихо – никто, как обычно бывает в таких случаях, не выходил из квартир, не спрашивал соседей в чем дело, не искал свечки или фонарика. По обрывкам фраз и разговоров, доносившимся из квартир, Коля понял, что соседи заняты своими обычными, повседневными делами. Он вернулся в квартиру и закрыл дверь. Нарастало чувство невероятности, иррациональности происходящего. Мелькнула было успокоительная мысль, что всё это – сон. Вспомнилось, невесть почему:

"Попробуем заснуть под пятницу, под пятницу, под пятницу"…

Но остававшийся ещё трезвым рассудок, безжалостно отмёл спасительную соломинку. На рассудок, впрочем, по Колиным ощущениям, долго рассчитывать было тоже уже нельзя.

- Что ж это происходит, граждане?! – почти по-Булгаковски сказал Забегин, только чтоб услышать какой-нибудь звук – пусть хоть собственного голоса. Чтобы как-то унять бившую его дрожь, он сел в кресло. Посидел несколько секунд – и снял трубку телефона.

- У-ууууу!... понимающе пропела трубка. Это не успокоило.

***

Дрожь не унималась, даже наоборот, - становилась всё сильнее. Стали коченеть пальцы рук и ног.

- Так вон оно, что!... – подумал Забегин. – Ну, что ж, теперь, по крайней мере, всё ясно. Жалко, конечно – даже до сороковника не дотянул…

Вдруг, словно и впрямь проснувшись, Коля вскочил с кресла и, подбежав к батареям отопления, схватился за них обеими руками, как утопающий за спасательный круг. Холод металла обжег даже не руки, и без того закоченевшие, а сознание. Он бросился в ванную и резко повернул оба крана смесителя.

- Ф-рррр! – презрительно сказал смеситель – и смолк.

Забегин как-то сразу обмяк…

***

Он снова стал одеваться, причем, во всё самое теплое. Вместо обычных носков надел шерстяные, вместо перчаток - меховые рукавицы, в которых ездил только на рыбалку. Свитер, дубленка вместо куртки… По привычке нажал на кнопку вызова лифта, тут же отдернул руку и стал спускаться пешком. В квартирах и на лестнице всё было по-прежнему тихо и умиротворенно. Из-за дверей доносились голоса без малейших признаков тревоги или возбуждения, один раз послышался даже женский смех…

Спокойно и буднично – если не считать полной темноты - было и во дворе. Правда, едва выйдя из подъезда, Коля сразу почувствовал, что за то время, что он пробыл дома, сильно похолодало. Мимо него спешили последние, возвращавшиеся с работы, пешеходы. Какая-то женщина неподалеку выгуливала собаку. Из соседнего двора доносились характерные звуки глухих хлопков – кто-то выколачивал ковер.

"Этого не может быть! – невольно снова процитировав классика, прошептал Забегин. – Так не бывает!"...

От внезапно поразившей его мысли он почувствовал, что начинает потеть, несмотря на страшный мороз. Медленно, боясь увидеть то, о чём подумал и, зная уже наверняка, что увидит это, Коля перевёл взгляд на небо. Всё тот же огромный и совершенно круглый лунный диск висел перед ним, как абажур люстры. Забегин было вздохнул с облегчением, но тут же в ужасе вздрогнул:

Оранжево-желтый абажур гас прямо на глазах, постепенно растворяясь в черноте неба.

Явь

На теплоходе были какие-то разборки со стрельбой, так что те пассажиры, что не попали под горячую руку гангстерам, едва ступив на твердую землю и открытое пространство порта, спешили поскорее унести ноги. Ужас был позади. Вот только пересечь сейчас прозрачное здание морского вокзала, а там – свобода и безопасность…

Женщина, шедшая передо мной, полезла в сумочку и повернулась. В медленно поднимавшейся руке был пистолет. Кажется, я заметил его первым – и остановился. Шедшие сзади, ругаясь, спотыкались об меня. Она целилась в кого-то за моей спиной. Я бросился на пол. Послышались женские крики, визг... Выстрел. И за ним – тишина.

Как в раю.

Я боязливо поднял глаза – изящная женская туфелька остановилась в нескольких сантиметрах от моего лица. Странно, все-таки, работают человеческие психика и мозг – в эти последние мгновения жизни почему-то подумалось, что туфли наверняка из дорогого бутика… Черная дырка ствола почти уперлась мне в лоб, словно продолжение указательного пальца – этого!.. Зажмурившись, ожидал выстрела, радуясь легкой смерти. Раздался громкий, но как будто далекий, хлопок – вроде отдаленной канонады...

Как обычно бывает в таких случаях, проснувшись, испытываешь огромное облегчение. Несколько секунд лежал неподвижно, радуясь словно вновь подаренной жизни. Но едва попытался повернуться, был, словно насекомое булавкой, пригвожден к подушке резкой болью в затылке. Чей-то очень ласковый голос, певуче растягивая слова, произнес надо мной:

- Это ничего, это скоро пройдет. Не надо суетиться – привыкай к обретенному покою!

И снова, как там, на полу морского вокзала, я боязливо и осторожно поднял глаза. На этот раз туфли перед моим лицом были какие-то... не модные, странные. Белые, с большими бантами на месте шнуровок – кажется, в дворянские времена в таких танцевали на балах. И только тут я заметил, что и подушка, и постель, и все вокруг меня белое и какое-то… пушистое.

На душе было хорошо и спокойно.

Как в раю.

К девчонкам, в гости

Школьные уроки физкультуры...

Большой спортзал, занимающий почти весь первый этаж типового здания школы, с двумя раздевалками с противоположных его сторон – для девочек и мальчиков. Не знаю, о чем говорили девчонки, пока переодевались и готовились к уроку, а мы, мальчишки, говорили о девчонках – о чем же ещё могут говорить семиклассники в мужской компании? Оживленные и заинтересованные дискуссии о женской психологии, физиологии и отношениях полов, порой, приводили к спонтанным, типа “эврика”, коллективным поступкам. Так, однажды, в самый разгар обсуждения, кто-то бросил боевой клич:

— Айда в женскую раздевалку!

Тихонько выходим и гуськом, на цыпочках, как галлы – к Риму, через спортзал, крадемся к цели. Военные хитрости отпирают ворота крепостей и женских раздевалок: подойдя к запретной двери, просто вежливо стучим в нее – точно так же, как это делает наш учитель физкультуры, давая сигнал к началу урока. В приоткрывшуюся щель высовывается любопытная физиономия Ирки Чесноковой. Тут же могучим порывом мы распахиваем дверь. Бедная Ирка, вцепившаяся в её створку мертвой хваткой, вылетает наружу, а толпа пацанов проходит «сквозь строй» своих одноклассниц под их отчаянный визг и топот собственных ног. Мы закрываем головы от сыплющихся на нас ударов кулаков, портфелей, и даже швабры.

В противоположную дверь вылетаем на лестницу, взбегаем на второй этаж, с гиками, топотом и хохотом проносимся по длинному, прямому коридору мимо учительской, из которой вспугнутой птичьей стайкой выпорхнули несколько кудахтающих, хлопочущих крыльями, училок, снова по лестнице, и – вниз, в свою раздевалку, завершая славный рейд по вражеским тылам.

И лишь здесь, отдышавшись и придя в себя, я с грустью подумал, что, уворачиваясь и укрывая голову от ударов, так ничего и не увидел там, «в тылах». Не до того было!

Осторожно, двери закрываются!

В молодости был у меня приятель – виртуоз пикапа. С девушками знакомился – как семечки лузгал.

— Смотри, - говорил он мне где-нибудь на улице - хочешь, щас во-о-он с той познакомлюсь?

Он подходил к девушке – и дальше, как бы внимательно я не смотрел, понять ничего не мог. Это было то же самое, что слушать англичанина, зная английский на уровне школы. Всё время хочется попросить говорить помедленнее.

Я не мог расчленить его поведение на отдельные приемы: вот подошел, вот заговорил, вот что-то начал рассказывать, вот она отвечает... Нет!

Вот подошел – и вот уже записывает телефончик! Всё слитно. Одним движением.

Ну, что говорить – виртуоз!

У нас даже игра такая была – он на выбор знакомился. На мой, естественно, выбор.

— Выбирай любую – говорил он мне и делал царственный жест рукой, словно дарил пол-царства.

Я выбирал. Придирчиво, долго выбирал.

Чтоб горжетка норковая на одном плече этак небрежно, сапоги выше колготок, прическа “Байконур”, очки дымчатые, походка от бедра...

— Давай, - говорил я наконец – во-о-он с той!

Он снисходительно улыбался:

— Ладно, смотри внимательно.

И опять: он подошел, она удивилась, он улыбнулся, она тоже – и он возвращается с “телефончиком”.

— Учись, пока я жив!

Нет, научиться этому невозможно. Ну, ведь нельзя научиться писать музыку, как Моцарт!

***

После дембеля я стал восстанавливаться в институте, в котором учился до армии. Потребовалась характеристика. Пришлось ехать снова к месту службы, слава Богу, недалеко – я служил в Эстонии. Нашел командира дивизиона – пришлось к нему даже домой идти. В общем, дал он мне характеристику сугубо положительную, словно и не отправлял меня дважды на “губу”, чаем угостил, и поехал я обратно на шестичасовом поезде Таллин – Ленинград. В сидячем вагоне – это где кресла такие, как в междугородных автобусах.

От Тапы шесть часов ехать. Еду, а рядом девушка сидит, тетрадку листает. Заглянул – похоже на конспект. Ну, ясен пень – июнь, время сессии... И вот, добрых пол-пути меня всё сомнения терзали – как же с ней познакомиться? Очень я был стеснительным в молодости, а впрочем, и сейчас ещё... Так и ехали – сидим рядом, я терзаюсь, она листает. Наконец, я собрался с духом, и – как в прорубь:

— Сессия?

Участливо так спросил. Она мгновенно оторвалась от конспекта (“ну, дождалась, слава Богу!”):

— Ага!

Дальше всё пошло легко и непринужденно. Мы весело болтали до самого Ленинграда, потом болтали в метро... На “техноложке” мне надо было пересаживаться. Но вовремя я об этом не подумал. Когда двери открылись, я спросил:

— Выходите?

— Нет...

И я не уложился в те несколько секунд, что мне были отведены на размышление. Растерялся. И не нашел ничего лучшего, чем сказать:

— Ну... Тогда пока?..

Надо было видеть выражение её лица!

Сука

Ситуация была отчаянно глупой – выйдя по команде из строя и что-то там выслушав от Чижикова, я отказался становиться обратно.

Не помню уже, в чем там у нас было дело, но только на приказ «встать в строй!» я молча продолжал стоять. Встать в строй в той ситуации означало согласиться с тем, что он сказал. Что именно он сказал, я не помню, говорю же, но в целом, выходило, что я говно. Чижиков повторил приказ несколько раз, всё больше выходя из себя, до тех пор, пока я, наконец, не ответил устало и совсем не по уставу:

— Да пошел ты...

Повернулся и пошел сам – по направлению к казарме...

Чижиков был ефрейтором и, кажется, в тот раз замещал командира отделения, потому что вообще-то должности у него никакой не было. Призывался он с Украины, из какого-то села, был черняв и не то, чтобы толст, но дороден и с совершенно бабьей, широченной, как у украинской крестьянки, задницей. Может, в мать пошел. В столовой, за столом, он, поднося ложку ко рту, каждый раз вытягивал губы в трубочку, как сопло, и с шумом всасывал содержимое. При этом дико выкатывал зрачки, которые и так были слегка на выкате. Определяющим в наших отношениях была, конечно, не его лычка, а то, что он призвался на пол-года раньше меня.

— Стоя-аааа-ть!!!

Я шел себе.

— Твою мать!.. – Дул сильный ветер – прямо в лицо – и я слишком поздно услышал тяжелые, переваливающиеся чижиковы шаги за спиной. Повернувшись, я буквально подставил лицо под тяжелый, крестьянский кулак. Удар пришелся вскользь и упал я, скорее от того, что поскользнулся. Поднимаясь, почувствовал вкус крови – левый уголок губы здорово саднил. Мой вид видимо, убедил его в том, что я в состоянии «грогги».

— Встать в строй! – повторил он, тяжело дыша.

Нагнув низко голову, я сделал резкий шаг вперед и боднул его в грудь – точно так, как учил меня в сушилке младший сержант Мухаметзянов. Мы с ним иногда запирались там после отбоя и пили спирт, который я тащил со своей радиотехнической батареи – разбавленный, конечно. Мелькнули в воздухе руки – и я повалился на ефрейтора сверху, стараясь сделать «стальной зажим» правой рукой – как в школе, когда боролся на переменах с Колькой Климовым.

Растаскивало нас всё отделение.

На следующее утро меня вызвал замполит дивизиона.

— Что у вас с Чижиковым произошло вчера?

— Ничего, товарищ подполковник.

— А кто вам разбил губу?

— Сама разбилась. Поскользнулся на крыльце и ударился об угол ступеньки.

Он молчал. Я ждал. Наконец, видимо, сопоставив все известные ему факты, он сказал:

— У Чижикова забинтована рука. У вас разбита губа. Всё совпадает!

— Ничего не совпадает, товарищ подполковник. У него левая рука забинтована, а у меня губа разбита тоже слева.

Он опять замолчал – озадаченно. Потом не слишком уверенно предположил:

— А если он вас левой рукой – он сделал движение своей левой рукой в мою сторону и остановил кулак у меня перед губами, стараясь «смоделировать» удар - в левую сторону лица?

— Неудобно, товарищ подполковник – улыбнулся я. — И неестественно.

— Да, неудобно – согласился он. Снова помолчал, обдумывая что-то. — А Чижиков чем руку повредил?

— Не могу знать, товарищ подполковник. Так вы у него спросите!

— Спросим.

Он выглянул в коридор:

— Дневальный!.. Позвоните на стартовую батарею, вызовите ко мне ефрейтора Чижикова. — А вы идите пока, - повернулся он ко мне - но будьте поблизости. Придет Чижиков – я вас вызову...

С запыхавшимся Чижиковым мы столкнулись прямо в дверях казармы.

— Настучал уже? – его черненькие глазки беспокойно бегали.

Я постарался изобразить самую широкую улыбку, какую только позволяла разбитая губа:

— Естественно!

— Ну, гад!.. – бросил он и, кряхтя, стал поднимать свои ягодицы по лестнице – тяжелая работа!

Минут через десять позвали и меня.

— Ладно – сказал замполит. - Пожмите друг другу руки.

Мы пожали.

***

— Что у тебя с Чижиковым случилось? – спросил Мухаметзянов. Мы с ним, как обычно, заперлись в сушилке после отбоя.

— А!.. – я махнул рукой. – Сука он...

— Сука! – согласился Мухаметзянов, доливая в столовские аллюминиевые кружки воду из фляги. – Ну, х… с ним. Давай!

Мы выпили залпом. Как я ни старался, спирт попал-таки на рану. Губа саднила.

Рада

Рана на ощупь казалась неглубокой царапиной, но крови было много. По этой причине он сразу не смог наказать собаку - пришлось зажимать рану, пытаясь одной рукой искать в ящике какие-нибудь перевязочные средства. Наконец, голова была кое-как перевязана и можно было приступить к воспитательному процессу.

— Вылазь! - строго скомандовал он, услышав озабоченное кряхтение из-под стола.

— У-у-м-м-м-м!

— Я кому сказал?

— У-у-у-а-ай!

Кот, усевшись посреди комнаты, глядел нагло - издевался.

Два раскрытых до формы идеальных окружностей, испуганных глаза, тревожно, не моргая следили за каждым его движением из-под скатерти. Нос, ставший подвижным, словно хобот, непрерывно работал на всос и явственно чуял запах керосина, которым пахло дело.

«Никогда не зовите собаку, чтобы её наказать» - вспомнил он. Сейчас эта мудрость была явно лишней - псина и сама не дура, зови-не зови. Он вдруг представил её состояние в этот момент под столом, чуть ли не собственной грудной клеткой почувствовав, как сжимаясь от страха, бешено колотится сердце... Посмотрел на часы - восемь. Так-и-так время подъема...

— Ладно, - сказал уже другим, примирительным тоном, - вылезай, пошли гулять.

Под столом моментально всё стихло, затем из-под скатерти вслед за носом и глазами, вылезла голова. Голова слегка склонилась набок и уставилась на него, как на неопознанный летающий объект - удивленно и недоверчиво. «Знаю мол, твои приемчики, не дура». Магическое слово «гулять» звучало соблазнительно, но призывало к бдительности, как сосиска, политая касторкой.

— Пошли, пошли - повторил он уже почти ласково, направляясь в прихожую и звеня поводком. Рада с шумом вылетела из своего укрытия и подбежала, радостно виляя обрубком хвоста и прыгая вокруг него, пытаясь дотянуться до лица и лизнуть. Собаки чутко улавливают интонацию голоса хозяина, но сейчас дело было не в этом. Рада знала, что когда её зовут ласково, - никаких неприятностей с ней не случится. Он сам приучил её к этому.

«Обманете собаку один раз - в следующий она вам не поверит и не послушается» - было написано в одной умной книжке по собаковоспитанию. Логично - решил он, вспомнив, как в детстве в подобной ситуации, убегая от бабушки, стал жертвой её коварства...

На дворе, как всегда, было зябко, темно и промозгло. Это не зависело от времени года или суток и даже солнечная погода могла лишь немного смягчить то впечатление, которое производил сам вид окружающей местности - по-сути, заасфальтированный пустырь, заставленный монотонными до тошноты, геометрически правильными рядами пятиэтажек, по-пролетарски незатейливых, как «лесенки» Маяковского. Грязно-серое снежно-водяное месиво внизу заставляло перед каждым шагом, словно перед посадкой вертолета в тундре, тщательно выбирать место, чтобы поставить ногу. Улица в этот час была ещё совершенно темна и почти пустынна - редкие темные силуэты прохожих, словно призраки в фильмах Дэвида Линча, внезапно выплывали в колеблющемся свете фонарей и тут же проваливались в небытие.

Рада как ни в чем не бывало, весело бежала впереди, то и дело останавливаясь и принюхиваясь к чахлым рядам кустиков на обочине тротуара. То, что когда-то в младенчестве было хвостом, а теперь стало «барометром настроения», показывало полную безоблачность и безмятежность.

Небось, уже забыла все свои страхи - обидчиво подумал он. Не наказал вовремя...

Совершенно неожиданно для него самого, душу медленно, ползуче стало заполнять неудовлетворенное чувство мести. Одно дело, когда кусает посторонняя собака, а тут - своя...

Всё было, как всегда. Под утро Рада процокала по паркету к кровати и выжидательно замерла, уставившись на спящего хозяина. Затем, поскольку тот не проявлял никаких признаков внимания, стала тихонько поскуливать. Это был ритуал - никогда она не залезала на кровать или диван, не попросив разрешения, если там был он. Не открывая глаз, он сонно пробормотал:

— Ну залезай, залезай" - и перевернулся на другой бок.

Псина, сразу шумно и радостно задышав, запрыгнула на постель, повертевшись, плюхнулась поперек его ног, и кажется, тут же заснула. Потерпев минут десять, он решил освободить ноги от прижавшей их двадцатипятикилограммовой туши, и попытался осторожно поднять собаку и переложить её рядом, но в параллельном вытянутым ногам направлении. Рада глухо зарычала во сне, явно не собираясь никуда двигаться. А когда он повторил попытку уже настойчивее, неожиданным и молниеносным броском головы, как кобра, цапанула зубами за первое, что подвернулось. Подвернулся его висок... И вот теперь эта тварь, пережив и переждав несколько неприятных минут под столом, весело трусит, обнюхивая кусты на предмет чужих, свежих какашек и беззаботно помахивая своим огрызком хвоста.

— Обижаться на собаку, всё равно, что на ребенка, недостойно - уговаривал его рассудок.

— Да пошёл ты!... - досадливо отмахивалась душа.

В таком "раздвоении" и вернулся домой. Рада привычно застыла в прихожей, ожидая, пока он разденется. Это тоже был ритуал - она знала, что прежде, чем зайти в комнату, надо пройти процедуру мытья лап. Процедура эта, ввиду крошечности хрущевской прихожей, была обставлена весьма замысловато. Он заходил в туалет и садился на унитаз, ставя перед собой на полу таз с водой и открыв настежь дверь, а собака вставала напротив. При этом передние её лапы находились у таза, а задние располагались уже в прихожей - совместный санузел советской хрущевки был рассчитан максимум, на таксу, но никак не на боксера... Так он мыл ей передние лапы, затем, по команде Рада сама поворачивалась на 180 градусов и, пока мылись задние, терпеливо и равнодушно рассматривала потолок прихожей.

Сейчас с передними уже было покончено, но он не торопился командовать «кругом». Обида не отпускала, причем, теперь к обиде на животное примешивалась и злость на себя - он, сорокалетний мужик, как ребенок, обижается на собаку и ничего не может с этим сделать! Рада с любопытством, не мигая, смотрела ему прямо в глаза, взгляд её был невинен и светел, как у Мадонны Литы с картины Леонардо. Он медленно поднял руку и, указывая на свою забинтованную голову, произнес прокурорским голосом:

— Кто это сделал?

Ему показалось, что выражение радиного «лица» несколько изменилось...

— Кто?! - повторил он ещё суровее.

И тут на его глазах взгляд собаки из наивно-невинного за какое-то мгновение превратился в жалкий и молящий. Она медленно опустила голову и, сделав шаг вперед, тихо уткнулась затылком в его колени.

Любопытный котяра, конечно же оказавшийся тут как тут, нагло глядя прямо в глаза хозяина, раскрыл до отказа пасть и, словно булгаковский Кот-Бегемот, явственно и громко произнес:

— Ха-а-а!

Впрочем, может, ему это только показалось.

Аудиенция

По дороге Вася купил пачку дорогого, элитного чая и бутылку шампанского. Войдя в знакомое, серое здание налоговой инспекции, он сразу прошел в туалет на первом этаже и заперся в кабинке. Вытащил из сумки чай и медленно, аккуратно отогнул края целлофана. Достал из кармана перочинный нож и так же аккуратно провел лезвием от правого до левого клапана пачки. Затем, ловко выудив двумя пальцами из бумажника заранее припасенную там новенькую тысячную купюру, осторожненько, словно нитку в игольное ушко, стал засовывать её в только что проделанную прорезь. Когда купюра полностью скрылась в пачке, сложил обратно края целлофана с остатками клея и, прижав большим пальцем, несколько раз провел по ним вверх-вниз. Осмотрев пачку со всех сторон, удовлетворенно констатировал:

— Как будто так и было!

У кабинета не было ни одного человека. Он посмотрел на часы – без пяти двенадцать, ему назначено на двенадцать – и несмело приоткрыл дверь. Завадская что-то писала за своим столом. Другая инспекторша, за столом у окна, говорила по телефону – вполголоса, прикрывая рукой трубку – наверное, что-то личное.

— Можно?

— Угу – сказала Татьяна Леонидовна, стрельнув глазами по Васиной физиономии в дверном проеме, - и тут же забыв про него, вернулась к своей писанине. Вася прошел к столу и сел на приготовленный с его внешней стороны стул для таких, как он. Положил сумку на колени и, расстегнув молнию, достал и поставил на стол чай и шампанское.

— Это вам презентик, Татьяна Леонидовна.

Завадская даже глаз не подняла, продолжая писать. Вторая инспекторша уже закончила телефонный разговор и смотрела на ритуал подношения, как кассир смотрит на деньги – сцена привычная. Вася подождал несколько секунд.

— Гхмм… - начал он наконец, так и не дождавшись к себе внимания. – Татьяна Леонидовна, вы коробочку с чаем когда открывать будете, – осторожней, она с сюрпризом…

Но, видно, Завадская была так увлечена своим делом, что перестала реагировать на внешние раздражители. Её соседка с демонстративным равнодушием рассматривала что-то в лежавшем перед ней журнале. Вася заерзал на стуле – кажется, он здесь лишний. Помолчали ещё пару минут. Пауза, как пишут театральные критики, становилась тягостной.

— Татьяна Леонидовна – пошел Вася на вторую попытку – вы меня поняли? Аккуратно с коробочкой…

Завадская перестала писать, медленно подняла голову и посмотрела на Васю так, словно собиралась превратить его в жабу:

— Да поняла, поняла – не дура!

И, отодвинув в сторону свои бумаги, уже совсем другим, усталым тоном:

— Давайте декларацию.

Выставка

В 1988-м году мы с Толиком решили открыть свой бизнес.

Это была не торговая точка, не мастерская по пошиву джинсов «Levi Strauss & Со» и даже не нефтяная компания – это был «Салон Художественной Фотографии»”.

Специализация дела понятна из названия, а механизм извлечения прибавочной стоимости был следующим: мы заключали договор с каким-нибудь «дважды народным, трижды лауреатным» мастером, устраивали выставку его работ «по рублю за билет», из этих рублей оплачивали аренду зала, расплачивались с автором, кассирами и… и, собственно, всё остальное и должно было составлять нашу прибавочную стоимость по-Марксу.

Всё это был, пока что, лишь замысел, который предстояло реализовать. Но тогда, двадцать лет назад, мы были уверены, что самое главное в нашем предприятии – это идея. Реализация же её казалась делом техники, которой, естественно, нам – хо-хо - не занимать. Были мы молоды, энергия била через край, жизнь впереди казалась широким шоссе, теряющимся в безоблачной дали, и, сняв следующим утром трубку телефона, я намеревался сделать первый – широкий и уверенный – шаг по этому шоссе. Я стал обзванивать по телефонному справочнику все дома и дворцы культуры тогда ещё Ленинграда.

Цифры, обозначавшие стоимость аренды, которые я услышал после первых звонков, несколько остудили мой энтузиазм. Коварные арендодатели хотели непременно получать фиксированные суммы, что решительно противоречило моему принципу: “только в процентах!”. Наконец, когда я уже совсем было приуныл, директор очередного ДК смешным, страшно трескучим голосом, сообщил:

— Мы с вас будем брать десять процентов.

— Даром! – положив трубку, произнес я шепотом, словно боясь спугнуть удачу...

Лето в тот год стояло жаркое, асфальт мостовой нагревался так, что сжигал к чертям собачьим подошвы ботинок и своими испарениями заставлял вспомнить о каком-нибудь из тогда ещё многих доступных советскому человеку отечественных морей. Но бизнес есть бизнес, ему наплевать на лето, на жару - он не ждал. Задыхаясь и обливаясь потом, мы носились по городу в лихорадочном поиске «крыши» …

Нет-нет, «крышей» было совсем не то, о чем вы подумали – этих «крыш» тогда ещё вообще не существовало, как и полноценного частного бизнеса. «Крышей» мы называли юридическое оформление нашего предприятия, которое позволило бы ему существовать официально. Поиск этой крыши и привел нас, в конце концов, к Виктору.

Виктор был очень хрупким человеком лет сорока, при первом же взгляде на которого я сразу вспомнил знаменитое «теловычитание» академика Ландау - невысоким, с густыми, курчавыми волосами и приятным, негромким баритончиком, который, независимо от того, о чем говорил его хозяин, всегда звучал слегка иронично.

Работал он заместителем директора ДК «Красный Выборжец». При первом же посещении этого очага культуры тайная надежда использовать его, как площадку для выставок, до того теплившаяся во мне, моментально исчезла - устраивать здесь выставку означало обречь на верную смерть ещё не родившееся дело. ДК принадлежал одноименному заводу и его, с позволения сказать, интерьеры, казалось, были продолжением заводских цехов. Но сам Виктор мог быть полезен и ему сходу было предложено «войти в дело» и взять на себя всю юридическую и бухгалтерскую часть работы.

Однако, сначала необходимо было найти юридическую форму нашего существования, с целью чего мы и пришли одним прекрасным вечером к нему в ДК с революционным названием. Виктор провел нас через то, что гордо называлось «концертным залом», отпер почти незаметную дверь сбоку от сцены – и мы вошли в помещение, размеры и высота которого живо вызвали во мне ассоциацию с дворницкой из «Двенадцати стульев», в которой произошла историческая встреча Остапа с Кисой Воробьяниновым.

— Это гримерная – пояснил он, видимо, заметив выражение моего лица. Фраза, в сочетании с вышеописанной мной окружающей средой, произвела должное впечатление.

Мы кое-как расселись и наш новый компаньон стал листать какую-то брошюрку с очень длинным, кажется, в три строчки, названием, смысл которого сводился к перечню форм

народного творчества при государственных учреждениях культуры. Обсуждение было недолгим. После зачитанного нам перечня, мы с Толиком, неискушенные в юридических тонкостях, единогласно передали нашему третьему полномочия в принятии окончательного решения, тем более, что это теперь входило и в круг его должностных обязанностей. Виктор сразу доказал свою деловитость и через два дня вручил нам с Толиком новенькие «корочки» с подписями и печатями.

Мы стали фирмой!

Пора было подумать о первой выставке.

Здесь у меня уже давно существовали некоторые идеи и даже больше – целая концепция. Недаром в институте одним из любимых моих предметов была «политэкономия капитализма» – хоть рыночной экономики, как таковой, тогда ещё не существовало, но её главный девиз: «спрос рождает предложение» был крепко усвоен мной с младых ногтей. А что могло пользоваться наибольшим спросом в стране, где ещё два года назад, «секса не было»?

На телевидении для ведущего любой программы – от литературно-художественной до политического ток-шоу – считалось дурным тоном хоть каким-нибудь краем не задеть эту тему. В легендарном «Пятом Колесе» благообразного вида седые профессора от искусствоведения азартно спорили о разнице между эротикой и порнографией – естественно, с привлечением наглядных пособий. Писатели и публицисты всех мастей и калибров, даже те, кто в жизни не писал ни о чем, кроме трудовых будней, срочно переквалифицировались под угрозой голодной смерти.

Только что вышел указ Горбачева «Об оскорблении общественной нравственности» …

Всё это в целом позволяло сформулировать общественное отношение к вопросу как «нельзя, но очень хочется». Итак, в обществе родился спрос – и спрос большой. Я был готов обеспечить его предложением.

Первой выставкой – выставкой-открытием предприятия – мы, по моим расчетам, должны были «выстрелить» - и не просто выстрелить, а желательно, как из пушки. Чтобы сразу обратить на себя внимание. Чтоб запомниться. Кандидат для такого выстрела у меня был намечен уже давно. Латвийский мэтр Гунар Бинде подходил для этого просто идеально: известное, громкое имя, соответствующая специализация. Но как нам, простым смертным, выйти на этого небожителя? И тут я совершил первую ошибку, вполне, впрочем, объяснимую.

Рожденный и проживший всю жизнь в стране, где не было и не могло быть не только секса, но и любого проявления частной инициативы, я просто не мог себе представить, что существуют какие-то другие варианты решения каких бы то ни было проблем, кроме обращения к «официальным лицам». Кстати, то, как быстро наш «бизнес» ломал и менял мою психологию, само по себе – интересная история…

Итак, я прибыл в столицу Советской Латвии город Ригу и чуть ли не прямо с вокзала, лишь заскочив к нашим знакомым, Ларисе с Владиком, оставить вещи, отправился в Союз фотохудожников Латвии.

Меня встретил довольно хмурого вида, полный человек лет шестидесяти, никак не представившийся. «Много вас тут ходит»… - словно читалось в его взгляде. Мои «души прекрасные порывы» о том, как я уважаю Гунара Бинде и как с самого рождения мечтаю устроить его выставку в Ленинграде, были прерваны на полуслове:

— Вы толжны пу-тдете заключать тог-говор через нас и зап-платить нам пять-десятт процентов от фыр-ручки!

От такого поворота дела я в первый момент лишился дара речи. Когда же обрел его снова, то неожиданно для самого себя тоже заговорил с прибалтийским акцентом:

— Спасип-бо, мы патум-маем… - И вышел на свежий воздух. В Риге было так же жарко, как и в Ленинграде. Солнце с безоблачного неба нагло смеялось мне в глаза. Мною вдруг овладела веселая злость.

— Обойдемся без сопливых! – сказал я, переходя снова на чистый родной язык.

Я ещё не знал, как найду Бинде, но уже точно знал, что найду его. Наглый и жадный толстяк из Союза с лицом ресторанного вышибалы ничего не получит! А пока что, можно было воспользоваться возможностью немного освежиться. В Юрмале – курортном городке под Ригой, - жил мамин дальний родственник с семьей, у которого мы часто гостили летом. Через сорок минут он уже обнимал меня на пороге своего дома.

При доме был огромный участок с несколькими постройками, которые все сдавались на лето постоянным клиентам, приезжавшим каждый год. Среди них, между прочим, была семья известного московского конферансье Олега Милявского. В десяти минутах ходьбы был залив и пляж с мельчайшим, почти белым, как манная крупа, песочком. Вечером все дачники вместе с хозяевами обычно чаевничали на веранде. Отдых и приятное общество, таким образом, были мне обеспечены – дела подождут до завтра…

Утром я пошел думать – то есть, просто гулять по Юрмале. Городок я знал довольно хорошо, он ничем не напоминал европейскую провинцию, скорее – советский курорт, только чуть более «бомондизированный», что-то вроде нашего Зеленогорска. В самом центре – каменные двух-трехэтажные дома, а дальше – деревянное зодчество частников. Сосредоточенно глядя себе под ноги, я перебирал возможные варианты поиска. «Вся-то Рига – каких-нибудь полмиллиона человек – думал я, - и вот я уже тут и Бинде тут, среди этих пятисот тысяч!..

В этот момент я поднял глаза – впервые, наверное, с начала прогулки, - потому что чуть не протаранил железобетонное основание уличного фонаря.Прямо перед моим лицом, на этом самом фонаре, висела афиша на латышском языке. Я, мягко говоря, не полиглот, но и латышский – не хинди, моих лингвистических познаний вполне хватило, чтобы прочитать на нем слова «Гунар Бинде».

Видимо, тот, кто вешал эту афишу (а в том, что повешена она была специально для меня, я – хотите верьте, хотите нет, - не сомневался), был не слишком высокого мнения о моей сообразительности, и для пущей надежности поместил на неё одну из самых известных фотографий маэстро – одну из его «визиток». В самом низу мелким шрифтом был напечатан адрес выставки. И во второй раз с начала «дела» я заговорил сам с собой шепотом: «Бывают странные сближенья» …

Выставка была – то, что надо!

В смысле – то, что нам надо. Особого ажиотажа не было, я чувствовал себя почетным посетителем и мои шаги эхом отражались от стен. Эх, не здесь ей надо было висеть, не здесь… Последней висела фотография самого Бинде с перечислением всех его званий и регалий. Под регалиями был какой-то номер телефона и несколько слов – но уже по-латышски. Я разбудил билетершу у входа:

— Это телефон Бинде?

— Нет, это телефон этого зала.

— А телефон Бинде можно узнать?

— А вы, собственно, кто?

Я с готовностью полез в карман и гордо раскрыл перед ней «корочки», изготовленные Витей несколько дней назад:

— Мы хотели бы показать эту выставку в Ленинграде.

Тётка смерила меня подозрительным взглядом – прикидывала, наверное, тяну ли я на директора салона, как было указано в документе. Но, видимо, фейс-контроль был мною успешно пройден – она, кряхтя, полезла куда-то под стол и вылезла обратно с большой записной книжкой-блокнотом.

— Записывайте!..

— Ало? – с ударением на первом слоге отозвались на том конце.

— Здравствуйте – ответил я, стесняясь своего русского языка. – Меня зовут… – я представился, назвал свою высокую должность согласно заветной книжечке, лежащей в кармане джинсов, объяснил, что, собственно, мне надо и, выпалив всю эту информацию на одном выдохе, затаился в ожидании ответа, как в ожидании удара.

— Щас пошлёт! – успела мелькнуть мысль.

— Нууу… Можно поговорить… - неопределенно ответил Бинде на очень приличном русском. – Можете приехать ко мне в мастерскую? К шести часам?

Он ещё спрашивает!

Без пятнадцати шесть я начал наматывать круги вокруг дома – позвонить в дверь мастерской надо было, по моим расчетам, ровно в шесть, чтобы сразу зарекомендовать себя пунктуальным и обязательным человеком. Наконец, решающий миг настал. Мне открыл невысокий, сильно лысеющий человек лет под шестьдесят, с аккуратной, «художественной» бородкой, круглым лицом и носом-«бульбой».

На «бульбе» были очки в большой, красивой оправе, на лице – радушная улыбка, превращавшая его глаза в две узкие щелочки. Он сделал широкий жест, приглашая меня войти.

Мы вошли в очень просторную комнату, почти без мебели, посередине которой стоял большой стол, кажется – самодельный, заваленный всякой всячиной. Мне сразу вспомнились фотографии Йожефа Судека, сделанные им в своей мастерской – на них был точно такой же заваленный стол. Бинде опустился в глубокое, низкое кресло у стола. Я, несмотря на предложенный мне стул, остался стоять.

Сразу же выяснилось, что юрмальскую выставку мы не сможем привезти в Ленинград:

— У меня её уже купил Союз Композиторов – сказал Бинде и, не дав мне времени расстроиться, добавил: - Но я могу подготовить что-нибудь специально для вас…

Переговоры шли недолго – мэтр оказался весьма сговорчивым человеком. К тому же, ему, наверное, все-таки, льстило, что это будет его первая выставка в Ленинграде. Я периодически делал пометки в блокноте для будущего договора. Лишь в пункте о вознаграждении возникли поначалу разногласия – Бинде хотел получить слишком высокий процент от выручки. Я же с самого начала рассчитывал здесь на двадцать пять процентов – «и ни центом больше»!

Тогда я решил зайти с другой стороны:

— А сколько, если не секрет, вы должны получить с дзинтарской выставки?

— Тысячу – гордо сказал он.

— Но двадцать пять процентов у нас – это будет гораздо большая сумма…

— Сколько примерно?

— За две тысячи я ручаюсь.

Бинде не смог скрыть удивления:

— Так много?!..

Наслаждаясь произведенным эффектом, я предложил покровительственным тоном мецената:

— Мы можем записать тут: «двадцать пять процентов, но не менее двух тысяч рублей» – так вас устроит?..

Он, удовлетворенно кивнув, снова сделал глаза-щелочки, а я сделал очередную пометку в блокноте. Через месяц Бинде был готов предоставить нам сто уже оформленных, готовых к выставке работ. Как пишут дети в сочинениях – «усталые, но довольные мы возвращались домой».

Месяц прошел в бумажной канители. Витя готовил договора - с Бинде и дворцом культуры на аренду зала, я периодически звонил в Ригу, интересуясь как идут дела и общался с бывшей замдиректора ДК – властной, жесткой женщиной, которая за это время уже успела пересесть в кресло бывшего придурковатого директора. Необходимо было заранее наметить дату открытия выставки и дать информацию в газеты и на телевидение. Толик был, в основном, «на подхвате» – если я что-то не успевал.

Наконец, Бинде доложил о готовности и дата открытия была назначена. На этот раз в Ригу за выставкой поехал Толик, прихватив с собой готовый текст договора с «маэстро», а я начал «рекламную кампанию». С прессой было проще – редакции всех городских газет находились в одном здании Лениздата, на Фонтанке. В «Вечерку» статью о Бинде и о предстоящей выставке я написал сам, в «Смену» и «Ленинградскую правду» зашел и дал информацию. Везде эта новость вызывала ажиотаж – узнавая о тематике работ, труженики пера, в особенности – девушки, засыпали меня вопросами…

Виктор договорился с художником своего ДК об уличной рекламной «раскладушке» и заказал в типографии афиши… Я решил вопрос с кассирами – брать их с улицы, по понятным причинам, не хотелось, поэтому я предложил поработать на выставке знакомой, Любе, с которой мы когда-то, в моем производственном прошлом, вместе работали. В её порядочности я был уверен. Она же предложила вторым кассиром свою дочь.

Что касается телевидения, то в день открытия я собирался вызвать гремевшие тогда на всю страну «Шестьсот секунд» с Невзоровым. Его самого и его программу лично я терпеть не мог, но, как говорил ещё Дейл Карнеги – «когда я ловлю рыбу, я думаю о том, что любит рыба, а не о том, что люблю я»…

Толика я встретил на вокзале – он привез два аккуратно сколоченных в форме чемоданов фанерных ящика и мы вместе доставили их в ДК и заперли в подсобке. «Эх – мечтательно думал я, высокомерно поглядывая на окружавших нас пассажиров, когда мы везли их в метро – знали бы вы, какая «бомба» лежит рядом с вами, в этих чемоданах!» …

Оставалось нанести последние штрихи. Накануне открытия я зашел в свой бывший alma mater – институт, который заканчивал лет за шесть до того и завербовал двух студентов – в ближайшую ночь нам - под моим руководством – предстояло, испытывая священный трепет, развешивать работы «великого Гуру».

Бинде неожиданно позвонил и сказал, что хочет приехать на открытие и мы с Толиком договорились о «торжественной встрече».

В общем, всё складывалось так легко и здорово, что даже самим не верилось и, как пишут в плохих романах, – «ничто не предвещало беды»…

Выставочный зал, строго говоря, не являлся залом – это была ограниченная балюстрадой, галерея на втором этаже дворца культуры, на которую с двух сторон холла первого этажа вели полувинтовые лестницы. Студенты явились, как и договаривались, к закрытию ДК. Я извлек из подсобки ящики с фотографиями, аккуратно поднял крышку первого, лишь прихваченную мебельными гвоздями. Развернули пергамент, в который были заботливо укутаны все работы… Бинде не подвел – каждая работа была в картонном паспарту темно-коричневого цвета, с окошком - выглядело всё это вполне презентабельно.

— Да-а, я чувствую, выставка будет пользоваться популярностью… задумчиво произнес студент, достав верхнюю фотографию.

— А то!

Работа пошла. Я, стоя на стремянке, развешивал работы вдоль единственной стены балкона-галереи в два ряда – первый на уровне человеческого роста, второй – сразу над ним с небольшим промежутком, в шахматном порядке. Студенты «подносили снаряды». Однако, часа через два «снарядов» стало не хватать... Я посмотрел на ребят – они явно скисли. Всё делалось подчеркнуто медленно, как при замедленном показе в кино.

— В чем дело?

— Надоело… - лениво процедил парень.

Я сел на стремянку. Ситуевина складывалась хреновая – в восемь утра нам надо встречать на вокзале Бинде, к его приезду всё должно быть готово, а одному мне не успеть. Но и эти двое уже не помощники. Выхода не было.

— Свободны! – скомандовал я с «высоты своего положения».

Было около двенадцати – звонить по телефону у приличных людей в такое время не принято. И, хотя я нескромно причислял себя к приличным людям, но другого выхода не было. Я зашел в канцелярию, где безмятежно посапывала на кушетке дежурившая ночью бабушка.

— Простите, можно позвонить?

— А? – бабуля, с неожиданной для её возраста легкостью, одним прыжком села на кушетке, словно Ольга Корбут – на бревне.

— Позвонить можно?

— Да вы что, с ума сошли?! – от возмущения её лицо стало так раздуваться, что на нем разгладились морщины – вы что спать-то не даете?!

— Простите, а вы – кто? – процитировал я уже где-то слышанный вопрос.

— Сторож я! – невежливо ответила она. – Сторож! Понятно?

— Непонятно! – сказал я и, не дождавшись разрешения, самовольно поднял трубку стоящего на столе телефона. – Если вы сторож, то должны сторожить, а не спать! Не найдя возражений на столь логичный довод, старушка, обиженно сопя, наблюдала, как я набираю номер.

Толика я уже разбудил. Узнав о происшедшем, он долго молчал, потом тихо произнес:

— Какой позор!..

Решили, что встречать Бинде поедет он один, а я буду тут «биться» с фотографиями. Приехать ко мне он всё равно не мог – с Канонерки, где он жил, автобусы в это время уже не ходили. Можно было попробовать позвать на помощь Виктора, хотя и он жил в Веселом поселке – тоже «ближний свет»!

— Спокойно! – прикрикнул я на открывшую было рот старушку – ещё один звонок – и я до утра больше вас не побеспокою. И даже не скажу директору, что вы спите на дежурстве.

— Кхех! Юные бизьнесьмены! – сказал, выслушав меня, Виктор. – Ладно, сейчас попробую поймать машину.

— Давай, Вить! – повеселел я – за счет заведения.

— С моей женой сам будешь объясняться – бросил он напоследок. – Объяснишь ей, куда я еду в ночь глухую. Если сможешь, конечно…

Трубка коротко загудела.

— Спокойной ночи! – с иезуитской улыбкой сказал я бабуле.

Через час кто-то требовательно забарабанил в стекло входной двери на первом этаже. Я бросился вниз открывать. Виктор зашел, держа в руках огромное, в половину человеческого роста, завернутое в холст, нечто.

— Раскладушку рекламную вчера забрал у художника – заодно захватил…

Толик с Бинде приехали, как мы и ожидали, около девяти. К этому моменту у нас висело работ восемьдесят. Мы, извинившись, объяснили «маэстро», что произошла маленькая накладка, но выставка всё равно откроется вовремя.

В десять должен был пожаловать господин Невзоров со своей бандой. Открытие – в одиннадцать.

Остававшиеся работы мы «добивали» вчетвером – сам «маэстро», сбросив на стул пальто и пиджак, включился в работу, ещё раз подтвердив свою репутацию «очень простого мужика».

Через час, на волне неслыханного трудового энтузиазма, мы финишировали – и я побежал к метро устанавливать «раскладушку». От метро к ДК вела стометровая дорожка – реклама, по моему разумению, должна была стоять в её начале, на обочине. Развернув «раскладушку», я с изумлением обнаружил нарисованного на ней какого-то мужика в берете. Текст в верхней части сообщал о фотовыставке Бинде. Я присмотрелся к портрету – пожалуй, бородка немного похожа...

— Витя! – закричал я прямо из холла, задрав голову к балюстраде, – а кто это на «раскладушке»?

Виктор на втором этаже устанавливал торцевые стенды у обоих выходов с галереи.

— Бердяев – коротко бросил он, не отрываясь от дела.

Меня начинала пробивать предстартовая лихорадка.

— Витя! – я старался, чтобы мой голос звучал как можно ласковее – Витя, а при чем тут Бердяев?

Продолжая бороться со стендом, он так же спокойно ответил:

— Художник что-то объяснял, но я не запомнил. Я – завхоз, Гриша! – он, наконец, оторвался от стенда и повернулся ко мне – завхоз, а не философ!

— Где афиши? – устало спросил я.

— Вон, на стуле…

Я вытащил из рулона одну афишу и развернул - обнаженная девица с букетиком цветов сидела на стуле у какой-то выщербленной стены.

Подойдет!

— Кнопки есть?..

Вернувшись к «раскладушке», у которой уже толпилось с десяток человек, я пришпилил девицу поверх мужика в берете, оставив открытым текст вверху и одновременно торопливо отвечая на вопросы будущих зрителей.

Наконец, всё было готово. Мы расслабились и, как солдаты после боя, просто получали удовольствие оттого, что всё закончилось благополучно и можно, наконец, передохнуть. Одну из лестниц, ведущих на выставку, мы перетянули поперек веревочкой с табличкой «Входа нет». С другой стороны балюстрады стоял простой фанерный стол с двумя внутренними ящиками под крышкой, за которым сидела Люба с билетами. Шутки, воспоминания о трудностях прошедшей ночи, которые уже позади…

Внезапно что-то черное пролетело мимо стола кассира – Люба в ужасе отпрянула назад, а воздушным потоком со стола сдуло билеты. И уже с противоположного конца галереи послышался хорошо поставленный, командный голос затянутого с ног до головы, словно техасский ковбой, в черную кожу, Невзорова:

— Здравствуйте, господа! Леша, по первому ряду – панорамкой пройдись… Отлично! Теперь давай вот эти две – крупно… Ага, и эту ещё…

Лёша с большой, черной камерой на плече – точно из такой же по форме пушки и тоже с плеча подруга Арнольда Шварценеггера превращала в груду железных коробков многотонные фуры в как раз шедшем тогда и пользовавшимся огромной популярностью фильме «Коммандос», – прыгал от одной указанной работы к другой.

— Та-ак, что тут ещё?.. - ну, и вот эту давай… Всё! Всем спасибо! Пока!

Смерч просвистел в обратном направлении, но уже опытная Люба успела обеими руками прихлопнуть к столу билеты… Побелевший и не заметивший, что от испуга перешел на латышский Бинде, что-то спросил у меня.

— Что-что?

— Чт-то эт-то было? – медленно вспоминая русский, перевел он свой вопрос.

— А-а… Да так, - один местный гангстер с телевидения…

— Ой! – пришла, наконец, в себя Люба – а я ведь собиралась у него автограф взять…

Без десяти одиннадцать у входа уже стояла приличная толпа.

Бабушки-вахтеры суетились в холле. В одиннадцать люди заполнили галерею. Люба едва успевала отрывать билеты – перед «кассой» выстроился длинный «хвост». Я подождал, пока основная его масса прошла на балюстраду и, выйдя на середину, обратился к народу:

— Господа, я прошу минуту внимания!

Сегодня Салон художественной фотографии с большим удовольствием представляет вам творчество выдающегося латышского фотохудожника Гунара Бинде. И удовольствие это тем более велико, что это – первая выставка мэтра нашей фотографии в Ленинграде. Гунар Бинде… - я начал перечислять международные регалии и звания «мэтра». – Сегодня господин Бинде присутствует здесь – я сделал широкий жест рукой в его сторону и Бинде, рдея от удовольствия, закивал головой направо и налево – и вы можете купить афишу выставки с его автографом!

Последняя фраза была моей «импровизацией на ходу» – после расклейки по городу у нас оставалось ещё около ста афиш – не пропадать же добру! Толик с Виктором с изумлением уставились на меня.

— Рты закройте – муха влетит! – улыбаясь, бросил я им на ходу и, схватив рулон с афишами, положил его на стул рядом с Любой, шепнув ей:

— По два рубля.

Перед Бинде тут же выстроилась вторая очередь – за автографом.

За первый час прошло больше ста человек – не останавливающаяся ни на секунду Люба уже распечатала второй блок билетов. Я собрал компаньонов у запасного выхода:

— Может, пригласим его вечером в ресторан отметить успешное открытие?

Семейный Виктор от этой идеи сразу отказался, благословив на неё нас с Толиком. Мы же, поблагодарив его за выручку, отправили домой спать. Бинде поздно вечером должен был уезжать обратно, но идею праздничного ужина радостно поддержал. Я тоже поехал высыпаться, а по дороге – заказать где-нибудь столик на вечер. Толик остался развлекать почетного гостя – в пять часов я должен был его сменить, чтобы дать возможность съездить домой и переодеться к «торжественному вечеру».

В пять часов я вошел в ДК - выспавшийся, выбритый и пахнущий одеколоном, - как когда-то Остап Бендер в клуб «Картонажник». Уже на выходе из метро стоял нехороший дух - дух неприятностей.

Для «затравки» тут же обнаружилось, что пришпиленные мной утром с обеих сторон «раскладушки» афиши, сняты и унесены неизвестными поклонниками творчества Бинде. Толпа у входа в ДК нисколько не уменьшилась по сравнению с утром, битком было и на балюстраде. «Интересно, на сколько человек она рассчитана?» – мелькнула шальная мысль. Люба изнемогала от непосильного труда, её потерявшее правильные формы лицо, пошло красно-белыми пятнами. Заметив меня ещё на подходе, она явно обрадовалась и, выказав тигриный глазомер и расчет, вцепилась в мой рукав в тот единственный момент, когда это позволяли ширина её стола и скорость моего движения:

— Григорий Борисович, что мне делать с деньгами? Посмотрите!

Я зашел за стол с её стороны. Оба его ящика были набиты смятыми рублевыми бумажками – вот-вот они начнут сыпаться наружу. Ни Толика ни Бинде поблизости не было – как оказалось, первый повез второго на экскурсию по городу. К пяти обещали вернуться. В подсобке я нашел большой полиэтиленовый пакет, выгреб в него всю наличность из стола, основательно утрамбовав, туго завязал сверху узлом из его собственных ручек и запихнул обратно в один из ящиков – второй, таким образом, оказался свободным.

— А ещё вахтеры внизу вход ограничили – сказала Люба тоном ябедничающего ребенка.

Я спустился вниз. Действительно, они теперь пропускали людей партиями по десять человек.

— Вы нам стекло выбили на входной двери! – запричитала вахтерша в ответ на мой вопрос.

— Простите, лично я выбил стекло? – уточнил я, вспомнив классическое – “Часовню тоже я развалил?»

— Вы, вы – ваши посетители!..

Я заглянул в кабинет директора - к счастью, она была ещё здесь.

— Можно?

— Валяйте!.. – она рылась в бумагах на столе и даже не глянула в мою сторону.

— Я насчет входа… - начал я и, не дождавшись приглашения, присел напротив. Директор продолжала изучать бумажки. — Который вахтеры ограничили…

— Это не вахтеры, это я ограничила. Иначе они бы вообще входные двери нам разнесли.

Это звучало вполне логично. Вполне. Для женщины. Двери не вмещают толпу – следовательно, толпу надо уменьшить. Не помню у кого я прочитал, что, если вы хотите добиться от кого-то принятия какого-то решения, надо преподнести ему это решение так, будто принял его он сам…

— Галина Петровна, ну-у… может быть можно решить проблему как-то иначе? Проблему дверей, я имею в виду… Ведь вы же тоже заинтересованы в большей проходимости…

— Знаете что?! – Впервые с начала разговора она подняла на меня глаза – Бога побойтесь – и так хорошо!

Однако, перед уходом все-таки распорядилась открыть вторую створку дверей...

Я – не ресторанный завсегдатай, поэтому заветного кабачка в городе у меня нет. Как и по каким признакам я выбрал небольшой ресторанчик в начале улицы Куйбышева, недалеко от особняка Кшесинской, честно – не помню. В зале, по форме напоминавшем коридор коммунальной квартиры, было шумно, накурено и неуютно. Однако, за столиком мы, как мне и обещали, оказались без посторонних.

Минут через десять к нам подскочила девушка в кокетливом передничке, с блокнотом и ручкой наперевес. Талия у девушки была как у балерины, всё, что выше – как у доярки. Декольте – как у французской королевы из фильма «Три мушкетера» …

Толик продиктовал заказ, мы с Бинде сидели молча, чинно – как английские джентльмены.

Латышский маэстро, как оказалось, вовсе не брезговал русской водкой. Первый тост Толик поднял за нашего гостя. Второй – за наш общий успех…

— Горячее подавать?..

— Итальянская фигура! - заметил раскрасневшийся Бинде, подождав, пока официантка ушла за горячим. - Была бы хорошей моделью – Глаза его снова превратились в узкие щелочки…

— А вот скажите – не сдержал любопытства Толик, когда она подошла со счетом, – это общая форма одежды для официантов в вашем заведении или только… ммм… - он на мгновение замялся, подыскивая более корректную формулировку – …кому фигура позволяет?

Девушка прыснула, зажав рот рукой – и убежала…

Замелькали, растворяясь в темноте, огоньки последнего вагона. Только что прошел дождь – мы как раз переждали его в ресторане – и вокзальные фонари отражались в мокром асфальте перрона искрами салюта.

Под раскаты этого салюта, слышные только нам, мы двинулись к метро – навстречу грядущей славе...