Светлое Будущее

Глава 1

Светлое Будущее…

Посвящается Хелен. Норме. Джулии и Сэнди, и Джекки, и Джуди, и Марле, и Саре, и Джен, и Сьюзи, и Кортни, и Стейси.

1

Притворяться – сложно. Чтобы выглядеть более естественно надо вбить себе в голову, что ты понятия не имеешь, что происходит. Больше притворяйся – главное правило, которое я часто нарушаю. Да. Главные правила составлены не для идиотов.

Они что-то знают. Догадываются, что я так по-дуратски притворяюсь. Но я продолжаю показывать, что наша семья – обычней некуда, и что мне очень повезло сидеть с ними по вечерам и ужинать за одним столом.

У нас на кухне горит одна тусклая лампа. Я люблю эту лампу, потому что из-за нее они не видят, как мне жарко. Лампа придает мне уверенности, потому что я думаю, что темнота делает меня хорошей актрисой с задатками.

Мой отец смотрит на меня и говорит:

- Джина, подай пожалуйста хлеб.

Когда боишься, а я боюсь всегда, когда нахожусь с ними в комнате, не стоит смотреть прямо в глаза, будто ты ребенок, стоящий или лежащий перед педофилом. Я смотрю в свою тарелку и молча передаю ему хлебницу.

Мама на меня искоса поглядывает. Что она хочет этим взглядом сказать?

Насколько убедительным выглядит моё притворство? Вселенная, ответь мне.

С каждым новым днем всё идет наперекосяк, и мы все это чувствуем. Каждое очередное застолье становиться всё искусственнее. Говорим мы меньше, и посиделки проходят в неловкой тишине.

Еще пару месяцев назад, я была той еще идиоткой. Как же я теперь себя ненавижу. Может если бы тогда я включала свои мозги, то сейчас они ничего бы до сих пор не знали, и мы могли бы и дальше быть «счастливой семьей с самыми обычными заботами.» С обыкновенными семейными проблемами, что-то вроде: «Джин, тебе следует убраться у себя в комнате.», «Саймон, автобус уже подъезжает, ты должен успеть в школу.» Но, к сожалению, или к счастью, наш «спектакль» сыпется по кусочкам, и чем дольше мы делаем вид, что ничего не происходит, тем бессмысленнее все это…

- Джин, подай пожалуйста салат, - говорит мне отец.

Я молча передаю ему салат.

Мама делает замечание Саймону, потому, что тот не может снять кусок мяса с вилки и принимается сильно теребить его, пока он не плюхается обратно в тарелку.

Я быстро глянула на Саймона и думаю себе:

- Он – единственный в нашей семье непонимающий дурачок.

Он продолжает плохо себя вести. Он балуется и смеется, когда на его шкоду все-таки обращают внимание. Он сидит напротив матери, и у него хватает смелости дурачиться. Она делает ему замечания, а ему насрать. Неужели глупость придает тебе крутости? Саймон смотрит на это чудовище, выдающее себя за нашу мать, так, будто играет с ней в «поймай, если сможешь». Чертов авантюрист. Сделайте что-то с ним, прошу. Вселенная, помоги.

С мамой лучше не играться, если хочешь жить. Я слежу за тем, как она делает замечание Саймону, и мне становиться еще жарче. Всё ожидаю того момента, когда ей надоест продолжать этот спектакль, и она достанет свою лапу с острыми когтями и махом снесёт моему бедному брату голову.

Несмотря на это, иногда мне хочется оказаться на его месте и ничего не знать про наших родителей. Меньше знаешь – крепче спишь, а я спать не могу. Не получается. Не получается, потому что во мраке просыпается воображение. Ты пытаешься заснуть и параллельно представляешь, что твориться в доме, когда везде выключен свет. Чем эти двое занимаются? Слышишь дыхание у себя под дверью и гадаешь: когда же? Когда они ворвутся в комнату со своими паучьими лапами и клешнями, чтобы порвать тебя на части. Думая об этом, я не могу сомкнуть веки, но и встать с кровати тоже не могу, ведь они прекрасно всё слышат и могут часами стоять под моей дверью и прислушиваться, не двигаюсь ли я. Надо лежать бесшумно.

Моя комната – как мои пять пальцев. Первая доска, на которую ты обычно становишься, слезая с кровати, ужасно скрепит. Третья дощечка после первой, скрипит еще сильнее и прогибается. Начиная с восьмой доски, идет мягкий ковер, и ходить по нему можно без шума, только аккуратно до него дойди. В моей двери есть замочная скважина, и в ней, перед тем как отправиться спать, нужно обязательно, просто ОБЯЗАТЕЛЬНО оставлять ключ, иначе через нее тебя будет видно, и можно спокойно подглядывать.

Было такое, что моя тупая голова забыла напомнить мне о ключе, и я, закрыв двери, бросила его на тумбу у кровати. В итоге, на протяжении девяти часов, мне пришлось делать вид, что я крепко сплю. У меня затекли обе ноги, вся спина, шея и руки, но миссия была важнее. С того момента – золотое правило – не тупить. Но золотые правила существуют для «успешных» людей. Для тех, кто зарабатывает много денег и пишет книги о том, как не валять дурака и само развиваться. Я не такая.

Поначалу, когда я только узнала о том, что мои родители – никакие мне не родители, я постоянно уходила из-за стола раньше всех и шла в комнату. Говорила им, что у меня болит голова, потому что я долго сидела за компьютером. Говорила, что крутит живот, из-за того, что села ужинать, не помыв руки. Пару недель, без перерывов, у меня что-то болело. Каждый день. От мигрени до геморроя.

Когда я приходила домой со школы, мой отец спрашивал у меня:

- Как дела?

Правильный ответ – всё отлично.

Зная, что нужно сказать, я все равно трясусь и заикаюсь. Вселенная, помоги.

Я нуждалась в разговоре. Мне надо было усмирить свою психику. Сеанс психотерапии. Надо было поговорить в первую очередь с собой, и сказать себе наконец, что так дело дальше не пойдет. Следует держаться, чтобы выжить и съехать от родителей подальше. Я уже занимаюсь этим вопросом.

Скоро я сбегу от них. Я стану совершеннолетней и убегу. Я пропаду для них без вести. Меня никто не найдет. Я оставлю всё и всех. Найду новую работу, новых друзей. Скоро я скажу своим псевдо-родителям «Прощайте». Скажу «прощай» Саймону. Пусть остается с ними. Он глупый. Он – достаточно крутой, чтобы никого не бояться.

Желаю тебе всего наилучшего, Саймон. Пусть удача всегда будет с тобой.

Может он притворяется, как я? Может он – намного умнее, чем я думаю?

Я не знаю. Вселенная, скажи мне, что я знаю…

2

Спросите меня, что происходит. Давайте. Можете спросить меня, все ли со мной хорошо, здорова ли я. Я скажу – ДА.

На самом деле, спрашивать о здоровье надо у моих родителей. Как чувствуют себя эти монстры? Куда они дели моих настоящих маму и папу? Пусть вернут их обратно.

Вряд ли эти ублюдки нуждаются в осмотре врача. Это похоже скорее на подмену, на сон. На первый взгляд – всё, как всегда. Но вы присмотритесь. С каждым новым днем я всё больше задаюсь вопросом: как я, живя с этими существами столько лет, не замечала ничего такого. Я жила как ни в чем не бывало. Я ела на завтрак овсянку, брала портфель и шла к автобусу. По выходным я выходила на прогулки. Обнимала маму и говорила, что моя жизнь прекрасна. А что сейчас?

Делать вид, что я не видела, как мама стояла посреди ночи в темноте и вся дергалась в конвульсиях, будто что-то выходило из нее наружу?

Думаете, я не слышала хриплые звуки, которые она издавала, выходя из подвала?

А отец?

Я была свидетелем того, как он тащил какого-то ребенка в подвал. Я слышала отчаянные крики. Еще я видела, как он что-то закапывал ночью у нас на заднем дворе. Сажал молоденькие саженцы.

Они специально это делают. Неужели думают, что я ничего не замечаю?

Как-то раз ночью, когда мне приспичило в туалет, я заметила мать. Она просто стояла в коридоре рядом с лестницей. Я быстро отступила назад, но, неаккуратным людям вроде меня лучше не делать ничего резко. Если бы не моя нога, которой я пнула ножку тумбочки, что стояла у стены, то все бы прошло, как надо. Моему мизинцу на правой ноге было, наверное, очень больно, учитывая, что на белом носке после той вылазки, появилась капелька крови. Но я боли не чувствовала. Все, что мне оставалось тогда делать –это быстро бежать обратно в комнату и запираться, но я осталась стоять на месте. Я не могла и шагу ступить. Поймите же! Меня сковал страх. А когда я «растаяла», было уже слишком поздно. Вселенная, спаси меня от смерти.

За углом раздались шаркающие шаги по ковру. Эта страшная тварь оказывается у меня за спиной. Она говорит спокойным маминым голосом:

- Джин, всё в порядке?

Всё у меня было ужасно. Я выглядела так, словно думала сейчас пойти прогуляться на улицу. Стояла, делая вид, что у меня расстройство парасомнического спектра, и я сама понятия не имею, что происходит. Были бы вы на моем месте...Строить из себя дуру – невероятно сложно. И когда ты видишь, что человек, с которым ты живешь под одной крышей, может ночами стоять и в ясном уме сторожить коридор, то выбиваешься из колеи окончательно.

«Джин, все в порядке?» - этот вопрос все еще звучал у меня в голове. Он летал где-то в воздухе.

«Не оборачивайся. Ни в коем случае не смотри назад. Просто иди. Ты ничего не видела» - твердила я себе. Полная глупость.

Прошло пять секунд или минут, и к тому времени, когда мать собиралась повторить свой вопрос еще раз, я осмелилась повернуться к ней лицом.

- Все нормально?

Худой, высокий силуэт в темноте. Взъерошенные волосы. Обычный ее голос. Голос настоящей матери. Именно таким голосом она всегда говорила «доброе утро», спрашивала «как прошли занятия в школе.» У меня тряслись колени. Я думала, что не смогу больше ступить и шагу, впрочем, мочевой пузырь был со мной не согласен.

- Все хорошо, мам – тихим голосом сказала я.

- Ты чего не спишь?

- Мне захотелось в туалет, - кажется мне удалось овладеть эмоциями.

- Что это был за стук?

Все это время, пока длился наш диалог, я прищуривалась. Хотела увидеть ее глаза, но все было тщетно. В темноте видно только силуэт в мешковатой пижаме. Или ночь слишком темная, или мое плохое зрение меня подводит.

- Ты меня слышишь? – говорит она и делает один шаг ближе.

В своем подсознании я говорю:

- Не показывай им, что ты боишься. Не отходи назад.

После этого, я тут же отхожу назад. Всегда так. Думаешь одно, делаешь другое. Когда тебе по-настоящему страшно, ты перестаешь быть хозяином своего тела.

- Ты дрожишь, Джин, - еще один шаг ко мне.

Мне хватает сил остаться на прежнем месте.

- Все нормально?

- Да, - говорю. – Все хорошо. Я просто хочу в туалет.

Мама отходит в сторону, позволяя мне пройти. Я поспешно прохожу ее и сбивчивым шагом, на слабых ногах, иду к лестнице.

Глаза, которые я не видела, толкают меня из темноты. Заставляют двигаться быстрее. Я слышу, как она начинает идти за мной. Главное не ускоряться. Главное сдержаться и не побежать.

- Все под контролем, - говорю себе шепотом.

Когда я возвращалась, коридор пустовал. Уже что-то. Я решила запереть двери на ключ.

Со следующей ночи ключ стал моим не золотым правилом. Ложишься спать – запирай дверь. При любых обстоятельствах. Мое НЕ ЗОЛОТОЕ правило.

Весь следующий день я была сама не своя. Еще бы… Мы встретились все за завтраком. Папа пил кофе. Саймон лил повидло на блинчики. Мама ставит перед моим носом тарелку с едой и с улыбкой поглядывает на меня. Я поднимаю глаза на нее, и грудь опять резко сжимается. «Умело ты делаешь вид, что все – как всегда» - думаю. Смотрит так, будто я только родилась. Будто я самое прекрасное создание на планете.

- Приятного аппетита, - говорит она.

Я отвечаю:

- Спасибо.

Второе правило: Играй. Играй всегда, когда находишься с ними в одной комнате. Делай вид, что ты трудолюбивая школьница, и что тебя волнует домашнее задание по математике. Надо притворяться, словно паста с фрикадельками на ужин вышла просто восхитительной. Надо говорить, что ты поиграешь с братом в саду, а после – сваришь ему обед, когда они уедут на работу.

Вы можете подумать, что мне привиделось, но я не слепая. Давайте, обвиняйте меня дальше. Скажите, что я злая и глупая. Но я не глупая. Вокруг меня все плохие. Вокруг – обман. Заговор. Все что-то знают. Они держат меня в неведении. Ведут себя так, будто ничего странного не делают, но всё это вызывает у меня беспокойство, и я не сошла с ума.

Ничего у тебя не выйдет, мам. Играй в этом спектакле сколько хочешь. Я знаю, что в тебе сидит нечто ужасное. Ты говоришь с отцом на дьявольском языке. Ты можешь издавать хрипящие и рычащие звуки. Ты дергаешься так, будто у тебя вылезают наружу кости. Иногда твоя кожа по вечерам темнеет, а глаза наливаются кровью. Кажется, это замечаю только я. Ты умеешь летать. Ты ползаешь по потолкам и стенам. Ты боишься солнечного света, потому что от него у тебя появляются на коже ожоги. Ты ненавидишь чеснок…

Мой отец затаскивает людей в подвал и убивает их. Потом он закапывает трупы во дворе. Один раз вечером Дэкстер, наша немецкая овчарка, не узнал отца и начал рычать на него. Отец вывел пса на улицу. Он пытался его успокоить, но Дэкстер сошел с ума. Гавкал. Прогонял врага с порога. В итоге, собака – на улице, посреди ночи, не в первый раз.

Я сильно прикусила губу, чтобы не закричать, когда увидела, что у отца в руках – двуручный топор. Он думал, что его никто не видит. Считал, что я – давно в своей комнате, сплю. Но я видела его. Он держал ручку топора одной рукой, а острие юлозил по полу. Грязный топор. Лезвие вымазано в какой-то жидкости. С ним, отец направился к подвалу, а я, пока его не было, помчала к себе в комнату.

Всю ночь я думаю о Дэкстере. Пес не первый раз спит на улице. Случалось, он будил меня среди ночи, тем, что скреб когтями мою дверь. Он скулил и просился в комнату. Когда я пускала его, пес прыгал на кровать и спал с краю. Он проделывал такое часто. Бедный Дэкстер. Его высовывают за дверь. Я всегда надеюсь, что с ним ничего не случиться. Он много раз убегал, гнался за какой-то собакой или кошкой пару кварталов, и потом нам звонили. Обуза. Якорь, мешающий нам спокойно отплыть и заниматься своими делами.

Я знаю, что тварь, сидящая в отце, убивает детей и закапывает их у нас во дворе. Он издевается над Дэкстером. Смотрит в окна так, будто высматривает кого-то. Сидит в засаде.

С понедельника по пятницу нам с Саймоном нужно ходить в школу. После завтрака приходит почтальон и передает отцу посылку. Я беру с дивана в гостиной портфель и смотрю, как папа перекидывается с посыльным парой словечек. Они смеются. Смеюсь и я. От того, что этот парнишка лет двадцати с дурацкими рыжими волосами и веснушками по всему лицу даже и не догадывается с каким человеком говорит. Скажи я ему, что мой папа пугает нашу овчарку по ночам и в двенадцать ночи ходит с большим топором наперевес, он бы решил, что я говорю глупости. Да. В его семье вряд ли случалось что-то подобное.

Он заносит нам письма два раза в неделю. В субботу почту принимаю я. Надо как-то сказать ему. Он передаст мне письмо от мистера Джоффа, моего лечащего врача, а я спрошу его, бывало ли у него в семье такое, что его мать или отец ведут себя чересчур странно. Бывало ли у него такое, что начинаешь боятся своих родных и думать, что они – и вовсе не те, кем кажутся.

Замечал ли он, что его мать безмятежно ходит ночью по дому, вместо того, чтобы спать?

Видел ли он, чтобы его отец закапывал в саду что-то массивное?

Чувствовал ли он, что его родители – это на самом деле бесы с потустороннего мира?

Ощущал ли он себя так, будто все вокруг враги?

Знает ли он, каково это - жить в страхе?

Каково это - жить взаперти?

Каково это - боятся за свою жизнь?

Каково это – не доверять людям?

Хотел ли он оставить все и сбежать?

Думал ли он о том, что он ненормальный, и что у него есть проблемы с семьей?

Когда увижу его в следующий раз, я спрошу его. Думаю, этот разговор будет полезен нам обоим. Я предоставлю ему материал для размышлений, а он поможет мне скинуть с себя лишнее и немного успокоится.

Пожалуйста, не считайте меня дурочкой. Не смейтесь с меня. Вокруг меня и так враги. Я просто хочу, чтобы все это кончилось. Я живу в страхе. Всё, чего я желаю, это чтобы меня кто-то поддержал. Сказал, что все хорошо, и что у меня все получиться. Я - ранимый человек. Доктор Джофф говорит мне это постоянно. Он говорит мне, чтобы я нашла друзей, которые будут спасать меня от одиночества.

Я – не враг общества. Я пытаюсь казаться нормальной. Я разговариваю сама с собой. Мне так легче. Я хочу, чтобы почтальон понял меня, или хотя бы попытался понять. Мне тяжело тащить свою паранойю на плечах. Я хочу небольшой разгрузки.

Почтальон и мой папа опять смеются и жмут друг другу руку. Я стою с портфелем в руках и наблюдаю за ними.

Саймон берет свой портфель, и мы собираемся в школу. Мы идем по дорожке к автобусной остановке, и папа кричит нам вслед:

- Хорошего вам дня, ребята!

- Хорошего вам дня………

Только вечером я обратила внимание на то, что Дэкстер куда-то пропал и до ночи так и не вернулся.

3

Хэнк любит бисквитное печенье. Он окунает его в горячее молоко. Также Хэнк любит смотреть сериалы, которые показывают либо рано утром, либо поздней ночью. Он – водитель школьного автобуса. Он считает свою работу отвратительной, но всегда готов бороться с проблемами. Он – хороший водитель. У него плохое зрение, и он носит массивную оправу с толстыми линзами. Они не мешают ему быть хорошим водителем.

Как-то раз, пару месяцев назад я сказала ему, что думаю о своих родителях. Хэнк проявил большую заинтересованность, и когда в автобусе было мало детей, и я сидела на первом сидении, он поведал мне о своей двоюродной сестре, которая лежит в психбольнице.

Хелен, или же Норма, я точно не помню, как он ее назвал, находиться в больнице уже два года. У нее шизофрения, и она думает, что ее хотят убить голоса в голове. Джулия часто впадает в истерику, поэтому за ней постоянно кто-то присматривает. Она сидит в комнате, оббитой белыми мягкими матрасами. Ее кормят три раза в день и дают есть только ложкой. С острыми предметами Сэнди не дружит.

Хэнк как-то рассказывал мне, что его двоюродная сестра Джекки, однажды не выдержала и, чтобы не слышать голоса в своей голове, взяла вилку и со всей силы ткнула ею пару раз в уши. Ее забрала скорая. Теперь Джуди глухая на левое ухо, но голоса все еще с ней.

Бедная Марла, а ведь ей всего восемнадцать.

Хэнк каждый раз, когда мы с ним видимся в автобусе, желает мне хорошего дня и говорит, чтобы я искала друзей.

- Не вешай нос, - любимая фраза Хэнка. – Старайся не думать о плохом, - говорит он.

Его жизнь полна различными увлечениями. Он говорит, что жить следует на всю катушку.

За те одиннадцать лет, что я езжу в школу, я узнала, что Хэнк играет на гитаре. Еще он хорошо играет в шахматы, а по вечерам зависает в боулинг-клубе.

Хэнк знает, что я регулярно посещаю врача. Он поддерживает меня, и говорит, чтобы я не волновалась просто так. Я ему благодарна, но он вряд ли когда-нибудь окажется на моем месте. Он не живет с монстрами в одном доме. Иногда мне кажется, что единственный, кому я могу свободно рассказывать о своих мыслях – это доктор Джофф. Он с первого знакомства дал понять, что он – друг и, рассказывая ему обо всем, я таким образом делаю себе только легче. Так оно и есть. Я бываю у него по субботам.

Чаще всего меня завозит к нему мой ненастоящий отец. Иногда – ненастоящая мать. Ехать в клинику не так уж и долго, и когда мы наконец встречаемся, мне сразу становиться спокойно. Джофф умеет искренне улыбаться и быстро находить общий язык. В первый день он пригласил меня в свой кабинет и угостил чаем с конфетами. Он сказал, чтобы я рассказывала ему о своих чувствах. Поначалу я не говорила ему о том, что плохо сплю, о том, что иногда меня мучают головные боли. Я считала, что ему вряд ли нужно знать о том, что мне бывает становиться тревожно, из-за чего возникают проблемы с дыханием.

Так или иначе, у меня плохо выходит притворятся.

Однажды он пристально посмотрел на меня и произнес что-то вроде:

- Ты мне не доверяешь.

На что я ему возразила.

- Доверяла бы – рассказала бы все.

Мне становиться жарко, и щеки пылают. Он улыбается. Он уже давно знал, что я жульничаю.

После этого случая, я признаюсь, что часто не могу уснуть. Я говорю, что мне страшно.

- Почему тебе страшно? – спрашивает он.

- Мне страшно, потому что я боюсь темноты.

Да, я знаю, что я последняя кретинка на свете, но что мне еще было поделать? Мои родители сидят все это время за дверью. Возможно они подслушивают наши с Джоффом разговоры. Мне становиться тяжело дышать, как только врач говорит позвать к нему в кабинет родителей. Я подхожу к двери и трясущимися руками открываю их. Отец или же мать, заходят в кабинет, и Джофф говорит теперь уже с ними.

Я не знаю, о чем они болтают. Джофф не знает, что делает. Или же наоборот -прекрасно знает? Он что-то советует им. Он выписывает лекарства. Поначалу я отказывалась их пить, но совсем скоро существо, сидящее в отце, заикнулось о больнице, после чего мне пришлось пить всё, что давали.

Они специально не убивают меня. Делают все, чтобы их не узнали. Зачем? Для чего? Я и так обо всем прекрасно догадываюсь. Они имитируют заботу. Притворяются, что переживают. Все это конечно же чушь. А если вы вдруг начали считать их идеальными родителями, я вам напомню: моя мать ползает по потолку и говорит на непонятном языке; мой отец заманивает людей в подвал и убивает их, а потом закапывает трупы во дворе. Вот они – настоящие герои. Родители, которых я заслужила.

На нашей сегодняшней встрече Джофф спрашивает:

- Почему ты отказывалась принимать таблетки, Джин?

Я молчу. В голове пусто. Нечего сказать.

- Ты думала, что они тебе навредят?

Так и есть.

- Нет, - еле слышно отвечаю я.

- Так или иначе, теперь ты пьешь таблетки?

- Пью.

- Не пропускаешь прием?

- Нет.

В наших сеансах присутствует молчание. Иногда он что-то записывает. Бывает внимательно смотрит на меня, изучает. Я поняла, что не умею смотреть так, как смотрит он. Я боюсь чужих глаз. Зато, я успела полностью ознакомиться с его кабинетом. Я нашла глазами всё, даже самые незаметные детали. Я знаю, что у него на столе плюшевая собачка, и у нее нету правого глаза. Я заметила, что в баночке с ручками и карандашами, лежит розовая точилка с треснувшим лезвием. На стене за доктором есть пятно. На небольшой люстре собралась пыль и паутина. На трюмо, что стоит в углу, не хватает одной ручки у дверцы.

Я не смотрю Джоффу в глаза. Я часто зацикливаюсь на какой-то одной вещи и летаю в облаках. Мои мысли иногда невозможно направить в одно русло.

- Джин, тебе нравиться эта плюшевая собачка? – спрашивает меня Джофф.

Я не слышу его.

- Джин? Можешь взять ее.

- Нет, что вы, - говорю. – Мне не нужны игрушки.

Джофф – настоящий врач, профессионал своего дела. Он обладает даром видеть человека насквозь. Бывает он спросит меня о чем-то, а я думаю, что нет никакого смысла ему отвечать. Он и так знает. Он пристально смотрит на меня. Он редко что-то пишет.

- Как сегодня школа? – спрашивает он.

Я отвечаю ему, что мне скучно там находиться. Мне не интересно учить школьные предметы. Для меня в школе все искусственное, все лишь кажется настоящим. Учитель желает нам доброго утра, хотя ненавидит нас, ненавидит свою работу. Дети спрашивают друг у друга «как дела?». Все, чего я хочу, это избавиться от подобных разговоров. Не надо притворяться, будто вам и вправду интересно. Лучше ненавидьте меня. Показывайте свою искреннюю ненависть и отвращение. Мне будет не так тошно от этого.

- Ты злишься, когда с тобой разговаривают в школе? – спрашивает Джофф.

- Иногда, - отвечаю я.

- Как ты думаешь, в твоей жизни есть по-настоящему хорошие люди?

Я отвечаю не сразу, потому что заметила, что ноготь на большом пальце Джоффа весь синий. Он мог ударить по нему молотком, или случайно прищемить дверью. От такого удара ноготь может полностью слезть.

- В твоей жизни есть и хорошие люди, правда?

Есть. В моей жизни есть по-настоящему хорошие люди. Хэнк. Он искренний человек. Он хороший не только потому что он любит есть бисквитное печенье с молоком и смотреть сериалы. Он верит мне. Он простой, не гордый. Он не думает, что в мире все сделано так, как хочет этого только он. Хэнк – водитель автобуса. Он не любит свою работу, но зря.

Я верю Джоффу. Кажется, он меня понимает. Он – врач. Общение с людьми входит в его компетенцию. Он – единственный, кто правда знает, что мне нужно, для того, чтобы наконец избавиться от надоедливых болей в голове и страха, мешающего спать.

- У тебя ж есть люди, которым ты можешь доверять? – говорит Джофф.

Я киваю головой.

- Отлично, - он улыбается. – Хорошо же, когда есть те, на которых ты можешь положиться?

- Наверное.

Все-таки я думаю, что его синий ноготь ненадолго задержится на своем месте. Он слезет. Он уже начинает потихоньку слазить. Могу представить только, как это больно.

- Джин, ты же веришь мне? Мы с тобой друзья, так?

- Вам очень больно? – спрашиваю я.

Он знает, что я имею введу его синий ноготь.

- После такого удара он может и слезть у вас, - говорю.

- Да. Скорее всего он слезет.

- Чем вы его так ударили?

- Прихлопнул его шухлядкой, когда собирался на работу сегодня утром.

Не молоток и не дверь.

- В подобные моменты я проклинаю все на свете, - говорю я.

- Все так делают, - говорит Джофф. – Иным место в больнице, - он смеется.

Я вспоминаю о двоюродной сестре Хэнка, вспоминаю, как ее звали – Сара. Она сидит в психушке с шизофренией. У нее голоса в голове. У нее поврежденное левое ухо. Ей нельзя давать острые предметы.

- Ее зовут то ли Сара, то ли Джен, у нее шизофрения.

Джофф внимательно меня слушает. Я боюсь, что такой диагноз может быть и у меня. Я говорю доктору обо всем, ничего не скрывая, так, как он и просил.

- Я боюсь, что у меня тоже может быть что-то подобное.

- Джин, я тебя уверяю, что с тобой все нормально.

Его слова многое для меня значат. Он сказал это только для того, чтобы меня немного успокоить, но все равно. Он надеется на лучшее.

«Надейся на лучшее» - так говорит мне все время Хэнк.

- Не бойся, слышишь? Тебе не стоит волноваться, - говорит Джофф.

Шизофрения – это ад. Проще умереть.

- Была бы у меня шизофрения, - говорю я Джоффу, - я бы не смогла жить на этом свете. Я бы убила себя.

- Все у тебя хорошо.

Что-то давит на меня. Мы спокойно сидим у него в кабинете, но я плохо себя чувствую. Голову сжимают тиски. С нами в комнате находиться кто-то третий.

Джофф поспешно встает и протягивает мне стакан с водой. Он открывает окно.

- Свежий воздух никому не повредит, - произносит он.

Я делаю глоток воды, смотрю на него снизу-вверх и спрашиваю:

- Я могу вам доверять, доктор?

- Конечно, Джин.

- Вы просили, чтобы я вам не врала. Могу я верить в то, что вы мне тоже не врете все это время?

- Я говорю только правду.

Молчание.

Я ощутила прилив смелости и смотрю прямо ему в глаза на протяжении одной минуты. Он – ненормальный. Либо он самый хороший человек на свете, либо у него талант выдавать свое вранье за чистейшую правду.

Я выпиваю стакан воды и говорю ему:

- Я думаю, что мои родители – это на самом деле не мои родители.

4

Мой брат Саймон заявляет мне, что у него в комнате очень жарко. Мы как раз сели на последние места в автобусе. Саймон говорит, что по вечерам ему нечем дышать, и что он просит маму оставлять двери открытыми.

Сейчас на часах восемь утра. Ночью прошел сильный дождь, и на дорогах – куча желтой воды. Осень. Заморозки в конце октября – это неудивительно. Тем не менее, Саймон говорит, что он спит без одеяла.

Я прикасаюсь к его лбу.

- Ты заболел, - говорю.

Он качает головой.

- В комнате очень душно.

Его двери почти всегда полностью открыты, и кровать стоит так, что, как не ляг, не смотреть на темный коридор не получиться. Он боится этой темноты, однако жара сильнее страха.

- Мне бывает страшно, - говорит он тихо.

Ему страшно из-за того, что наш телевизор работает 24/7. Саймон всегда сидит в гостиной, или по крайней мере, шляется где-то рядом, пока другие заняты своими делами. Я без понятия, что он видит на экране, что он мог увидеть.

- Ты боишься, потому что смотришь всякую хрень по ящику.

- Нет, - возражает он. – Я не смотрю телевизор. Я его не смотрю.

Конечно…

- Я его не смотрю. Это – чистейшая правда.

Чистейших правд в мире, к сожалению, или к счастью, не так уж и много. Чистейшая правда это то, что Саймон идиот. Его возраст – не оправдание.

Он идиот, не потому что смотрит телевизор, а потому что все время жалуется и ищет виноватых. Он плачется, потому что ему страшно. Врет, что страшно не из-за телевизора.

Каждый раз, общаясь с ним, я все чаще и чаще задаюсь вопросом: он и вправду до сих пор не понимает, что его мамаша – дьявол? Он не догадывается о том, что его папаша – маньяк?

У Саймона бывают приступы бешенства. По вечерам он громко смеется, а потом еще громче плачет, потому что отец может сильно вмазать ему по жопе. В такие моменты я смотрю на папу, и у меня в глубине появляется маленький огонек надежды. Я начинаю безнадежно верить, что это нечто на самом деле и есть мой настоящий отец. Саймон громко плачет, а я не могу сдержать улыбку. Я даже раньше встаю из-за стола и бегу просмеяться в ванную.

Саймон нервирует всех нас. Мать постоянно делает ему замечания. Отец без лишних разговоров сразу приступает к дисциплине, а я стараюсь на Саймона вообще не реагировать. Иногда получается плохо.

Саймон это наше общее семейное проклятье. Он – то, что нас всех объединяет, делает похожими. Он любит всех, его – никто. Вот она. Еще одна чистейшая правда. О ней ему лучше не рассказывать. Сам поймет, когда станет старше. Когда он станет старше, меня, я надеюсь, рядом уже давно не будет.

Иногда за ужином я смотрю, как он играется с едой, и думаю, кем этот идиот станет в будущем. Он мог бы выступать в цирке. Он может рекламировать разный мусор, звоня людям по телефону, втюхивая ненужное дерьмо. На такую работу специально набирают надоедливых. Думаю, мой брат отлично впишется в их команду.

- Не рассыпай еду, - говорит ему мать.

- Это не я. Она сама.

- Ты будешь ее потом убирать.

Да. А как же? Саймон ее будет убирать. Это ЧИСТЕЙШАЯ ложь. Чище любой чистейшей правды.

- Перестань так делать, иначе уйдешь из-за стола, - не останавливается мать.

- Положи вилку, или я дам тебе по жопе, - приказывает папа.

Саймон боится такого грубого тона. Но проблема Саймона заключается еще и в том, что он не в состоянии взять и запомнить угрозу раз и на всегда. Надо ли вам говорить, что произошло потом? Здесь нет никакой интриги. Через тридцать секунд мы продолжаем ужинать в сопровождении его громкого плача. Он стоит и ревет, потому что садиться очень больно. Задница, наверное, горит адским пламенем.

Я внимательно наблюдаю за родителями. Смотрю, как они кладут еду себе в рот. Что там скрывается? Что сидит у них внутри? Кто поедает эту пищу?

- Подай соль, Джин, - обращается ко мне отец, не реагируя на плач Саймона.

Когда он протягивает вперед руку, я замечаю, что под его пальцами очень много земли. Копался в огороде. Такое бывает.

- Джин, подай пожалуйста соевый соус.

Спросите меня, кем он работает. Я не смогу вам ответить, потому что не знаю. Смутно помню, как он говорил о каких-то заказах. То ли он продавал фруктовые саженцы, то ли кустики помидоров. У него грязная работа.

- Джин, возле тебя стоит хлебница.

Он привык копаться в земле.

- Джин, дай пожалуйста масло.

Моя мать работает бухгалтером. Наверное, это работа мечты.

Одна мысль мешает мне расслабиться и думать о чем-то более приятном: Дэкстер оказался на улице пару дней назад и до сих пор не объявился.

- Мне страшно не из-за телевизора, - убеждает меня Саймон.

- А из-за чего тогда?

- Я вижу в темноте какие-то движения, - говорит он. – Кто-то ходит ночью в коридоре.

Должна признать, его слова впервые вызвали у меня какую-то эмоцию. Неприятный холодок по телу.

- Иногда, когда я не могу долго уснуть, - продолжает Саймон, - я замечаю, как в темноте что-то шевелиться, Джин. Это что-то большое, - мой брат на секунду запинается, а потом продолжает. – Меня пугает то, как оно передвигается. У него резкие движения. Его глючит. Что-то гуляет по коридору и останавливается возле моей открытой двери.

- Оно тебя видит?

- Я не знаю. В темноте я вижу, что у него длинная шея и маленькая головка. Еще у него худые руки и достают до пола. Оно громко дышит и хрипит, - Саймон показывает, как именно оно хрипит.

Звуки очень сильно похожи на хрипы нашей любимой мамочки.

- Я не вижу его глаз, но оно стоит рядом с моей дверью и, наверное, смотрит на меня. Я этого боюсь.

- И что ты делаешь, когда оно так стоит?

- Я плачу…

- Надо притворится, что ты ничего не замечаешь. Надо вести себя так, будто ты спишь, - говорю я ему. – Главное не двигаться.

- Я сказал маме о этом чудовище.

Это было ошибкой.

- Она говорит, чтобы я не боялся, потому что чудовищ не существует. А папа сказал мне, чтобы я встал и врезал ему со всей своей силы.

- Никогда так не делай.

- Папа обозвал меня слабым. Он сказал, что я трус. Я не трус.

Если то, существо, что он видел правда существует, то это его мама. Пока это не стало чистейшей правдой.

Тем временем наш автобус паркуется на школьной остановке. Дети хватают свои рюкзаки и подходят к раздвижным дверям. Пока мы не вышли, я крепко хватаю своего брата за плечи и, смотря прямо ему в глаза, говорю:

- Закрывай свои двери и никогда, запомни, НИКОГДА не вставай с кровати.

Звучит звонок на урок.

5

Мне неприятно находиться в классе. Здесь тесно, все парты заняты. Затхлый воздух. Я не могу сосредоточиться на задании. Приходиться с собой разговаривать, пытаться отогнать ненужные в данный момент мысли. Однако, в голову лезет весь мусор. Сначала я думаю о Норме-Джекки-Сьюзен. Я вспоминаю слова доктора Джоффа, и у меня потеют ладони. Я откладываю на секунду ручку.

«Кортни повредила себе ухо зубцами вилки» - звучит у меня в голове. «Она просто невменяема.»

Я смотрю на тоненький стержень карандаша, на заточенный гриф. Смотрю на острый металлический кончик ручки, вымазанный синими чернилами.

«Стэйси не дружит с острыми предметами. Голоса у нее в голове желают ей смерти.»

Я начинаю вырисовывать детальный образ того чудовища, что видит по ночам Саймон. Я представляю, какие у него длинные руки, и какая длинная шея. Я отчетливо вижу, как оно подходит к распахнутой двери и просто смотрит, не проявляя агрессию. Оно следит за тем, как мой бедный младший брат тихонько всхлипывает, укутавшись в одеяло. Я даже начинаю слышать, как это создание, стоя у меня за спиной, спрашивает:

- Всё в порядке, Джин?

Оно отрывисто дышит, смотрит на меня сверху-вниз и говорит:

- Джин, почему ты встала с постели? Тебе не хорошо?

Это существо работает бухгалтером, если вы вдруг забыли.

Ха-ха! Вот он! Это я называю пиком моих странных мыслей. Это пик моей тревоги. Кто-то третий у меня в голове, кто-то, чей голос не кажется мне незнакомым, говорит:

- Если ты сейчас не успокоишься, то потеряешь сознание. На тебя смотрят люди, Джин.

Я слышу этот голос, но ничего не могу с собой поделать. Тем временем, образ одного чудовища пропадает, и я вижу другое. По темному коридору тяжело ступает отец. Его ботинки стучат по полу так, будто весят, как полностью наполненные водой ведра. Глухой звук, заставляющий твою челюсть невольно стучать, даже когда тебе жарко. Отец продвигается по коридору, оставляя на ковре кровавые следы подошв. Его руки вымазаны чем-то черным и вязким. Он держит двуручный топор. Его лезвие ярко поблескивает из-за света, бросаемого луной. Он видит меня. Его глаза скрыты, но я знаю, что он идет именно ко мне, и я знаю, что у него в руках – топор, способный спокойно расколоть череп, как грецкий орех. Чертов Джек Торренс.

Я хочу убежать от него, но сразу же вспоминаю, что сижу в аудитории, и что перед моим лицом лежит недоделанный тест. Я замечаю учителя, который стоит над моей головой. Когда я смотрю на него, он хватает листок и кладет его в пачку других. Тест я так и недоделала.

Остаток урока я сижу и тупо пялюсь на стенку. Время от времени поглядываю на часы, всегда удачно улавливая тот момент, когда секундная стрелка проходит цифру «12». И тут, внезапно, кто-то третий:

- Смотри, Джин.

Я осматриваю класс, но ничего необычного не вижу.

- Куда смотреть? - спрашиваю шепотом.

- Тебя сегодня забирают со школы…

Я поворачиваю голову к окну и замечаю, что рядом с автобусной остановкой стоит отец. На нем темно-зеленая толстовка, на голове –капюшон. Он смотрит на меня исподлобья и злостно ухмыляется. Его неотъемлемая часть, его лучший друг – тяжелый топор – он перевесил его через плечо.

Я так напряжена, что забываю дышать. Я наблюдаю за ним, а он, не моргая, - за мной. Мои ладони вспотели настолько, что я непроизвольно роняю ручку, а когда подхватываю ее, она снова выскальзывает. Отец, этот маньяк и псих, этот поехавший на всю голову Джек Торренс, махает мне свободной рукой, и в этот же момент раздается звонок.

К тому моменту, как я подошла к остановке, чтобы сесть в автобус, отца нету. Нигде вокруг не было и намека на его присутствие.

Я еду, прислонившись лбом к холодному стеклу и попутно проклинаю Джоффа. Этот черт очень хорошо притворяется. Он не все мне говорит. Просил быть честной, а сам о честности не думает. Врет так, будто это два пальца обоссать. Чертов Холден Колфилд. Дьявол, способный всех обдурить, показывая обворожительную улыбочку.

- Что ты думаешь об этом? – спрашиваю.

- Думаю, что Джофф – идиот.

- Я полностью согласна.

Чувствую себя дурой. Оказывается, притворяться ей – в разы сложнее, чем быть, не догадываясь.

В четыре часа я уже подхожу к яркой вывеске, на которой написано: «Не пропусти свою остановку. Мы тебя ждем.» Я захожу в кофейню и молча, ни с кем не здороваясь, захожу за прилавок.

Помню, как однажды, шеф сказал мне, что работать здесь даже лучше, чем приходить, как обычный посетитель. Он рассказывал мне, как сам работал в кофейне при своем отце, когда это маленькое местечко еще ему самому не принадлежало. Шеф говорит, что обслуживал клиентов на протяжении пятнадцати лет, и заработка здесь ему хватало.

Лозунг нашего начальника:

«Лишь кретины желают много, по-настоящему счастливый и умный человек довольствуется малым.»

Думаю, с этой фразы этого дебила и стоило бы мне вам представить. Но, тем не менее, несмотря на то, что я не считаю его умным, готова признать, что часть правды в его словах все-таки присутствует. Работая при нем уже два года, я смогла кое-что подсобрать. Я храню это «кое-что» у себя в шкафу. Я положила это в такое место, куда никто, кроме меня не подумает заглянуть. Я надеюсь, что на первое время этих денег мне хватит. А потом, придется поверить мудрым словам нашего любимого босса, если я не найду другую работу. Может деньги – и вправду не делают людей счастливыми? Я готова даже поверить в Бога, если окажется так, что настоящее счастье за свои страдания не купишь.

Мой рабочий день заканчивается в восемь вечера. Приходит сменщик, и я устремляюсь в кладовую. Там, я бросаю фартук и дурацкую синюю шапочку в свой ящик и ставлю подпись в трудовом журнале.

- Так держать, Джин. Еще один бессмысленный день прожит.

Я оглядываюсь. Никого.

- Неужели ты думаешь, что сможешь жить самостоятельно? Неужели хватит сил не сдаваться?

Я снова смотрю по сторонам, и вижу Диану – уборщицу. Она постоянно смеется, всегда оптимистична, думает, что жизнь – сказка, и, по-моему, правда верит, что отлично здесь устроилась. Одним словом… - Диана. Она вечно донимает меня своими вопросами.

- Ты что-то мне сказала? – переспрашиваю я.

- Спрашиваю, как у тебя дела, Джин? – улыбка в тридцать два зуба.

- Все, как обычно.

- Это ведь хорошо, правда?

- Ага, - я достаю свой плащ и сумку.

- Шефа сегодня не было, да?

- Я его не видела.

- У тебя очень красивый плащ. Дашь мне как-нибудь его померять?

- Нет.

- Жалко…

Снова говорит кто-то третий:

- Ее надо убить... Она дура.

- Не надо никого убивать, - возражаю я.

- Кого убивать? – Диана выпучила глаза и смотрит на меня.

- Никого не надо убивать!

Неуверенно кивает.

- Уходи отсюда. Я не могу больше это терпеть, - говорит третий.

- Я сама решаю!

- С тобой все в порядке? – Диана больше не улыбается.

- Надо идти домой, - кидаю я и, толкнув ее в плечо, ухожу прочь.

На улице уже совсем темно. Машин мало. Дорогу еле-еле освещают желтые фонари. Я складываю руки у себя на груди, сжимаю плечи и быстро иду вдоль дороги. Джека Торренса поблизости нету, что позволяет мне немного расслабиться и распрямить плечи.

Я шагаю вдоль дороги, прохожу один парк за другим, прохожу небольшое озеро и думаю, что ожидает меня сейчас дома. Вдруг моим псевдо-родителям надоело жить в этом спектакле? Может Саймон успел рассказать им, как я сегодня утром отговаривала его вставать и играть по их правилам? Может они уже окончательно убедились в том, что наши «доверительные» отношения давно превратились в труху? Вдруг они уже сегодня переходят к действию? Я могу заснуть и не проснуться.

Это меня сильно настораживает. Я понятия не имею, почему сегодня? Почему я сейчас думаю об этом? Что-то, или кто-то подсказывало мне. Обращалось напрямик к моей бедной голове, к моим страдающим мозгам, предупреждало, что времени у меня осталось мало.

С чего я так уверена, что смогу убежать и жить на это самое «кое-что»?

Я быстро шагаю вдоль дороги по тротуару и говорю себе:

- Хватит об этом думать! Надо быть осторожной. Учитывать худшее. Если я убегу, я буду благодарна самому господу Богу.

У меня защемило сердце, когда до меня наконец дошло, что эту дурашку Диану я могла видеть в последний раз, так же, как и этого идиота-шефа.

- Успокойся, Джин, - говорит мне мой воображаемый друг. – Тебе не стоит волноваться.

- Почему не стоит?

- Смерть близко, Джин. Ты медленно к ней подходишь… Она идет навстречу…

6

Когда я прихожу домой, все спокойно сидят за столом. Они ждали меня. 10 минут, 15?.. Не важно. Эти двое уже ко всему готовы. Они провожают меня глазами, не вставая со стульев. Смотрят, как я разуваюсь и кладу сумку на пол, рядом с подстилкой пропавшего Дэкстера.

Они улыбаются. Они рады, потому что я – дурочка, и ни о чем не подозреваю. Но мой воображаемый друг меня предупредил. Я, не говоря ни слова, прохожу в кухню и сажусь на свое место. По центру стола стоит большая тарелка. По ее краям – тушеная спаржа, а по центру – жареный кролик, посыпанный специями. Это знак. Если я и дальше буду продолжать притворяться дурочкой, то буду выглядеть именно так, как этот кролик.

Мама подходит ко мне и накладывает еду. Я смотрю на отца. Он ест, уставившись в сторону. У Саймона в руках две вилки. Одной держит кусок мяса, другой – сдирает шкурку.

Этот глупый пацан не в состоянии даже подмигнуть мне. Моя мама накладывает мне еду, а я умоляю Саймона поднять голову и глянуть на меня.

«Что все это значит? Ты маленький засранец. Что ты успел им рассказать? Они расспрашивали тебя?»

Саймон ничего не слышит и не понимает. Или делает вид, что не понимает.

Стрелки часов на кухне перестали тикать, поэтому я не знаю, сколько минут сижу так и всё изучаю. У меня в тарелке – большой кусок мяса. Рядом – пюре и спаржа. Еда не отравлена. Не надо об этом думать.

- Ты должна поесть, - говорит мне голос.

Рядом с моей тарелкой – две ложки. Чайная и столовая. Я поднимаю глаза на мать, и ее лицо такое умиротворённое, словно она спустилась с небес.

- Бери ложку, - подсказывает мой моя голова.

Я так и делаю, и псевдо-мать говорит мне:

- Приятного аппетита.

Мы сидим в тишине и едим. Я кладу кусок мяса в рот, и больше съесть не могу.

- Посмотри на их лица, - говорит мне мой друг. – Ты только глянь. Надо что-то делать.

Надо ему не отвечать. За мной наблюдают. Я в последний раз посмотрела на Саймона. Безнадежно.

После третьей ложки картошки я решаю остановится. Организм дает последнее предупреждение. Если съем еще немного, вся еда снова окажется в тарелке, только в менее приятном виде.

Отставляю тарелку и говорю:

- Болит живот.

- Ты, наверное, устала, Джин? – спрашивает отец. – Можешь идти отдыхать.

Не дождешься, урод.

Я ему улыбаюсь и говорю:

- Хорошо.

Встаю из-за стола и направляюсь к лестнице.

- Спасибо за ужин, мам.

Я просто так не сдамся. Я все знаю, твари.

- Джин, - останавливает меня голос матери. – Мы гордимся тобой.

Это она. Фраза, ударившая меня прямиком в живот. Кулак, начавший свой путь от желудка и проехавшийся по ребрам.

- Спокойной ночи, - говорю я и убегаю.

Да, именно убегаю. Я бегу и спотыкаюсь о ступеньки. Ноги кто-то успел накачать лидокаином. Я запираюсь в своей комнате, ОБЯЗАТЕЛЬНО оставляю ключ в замочной скважине и выключаю свет.

Сейчас – главное успокоиться. Все пройдет. Я хватаю со шкафа бейсбольную биту. Под подушкой, на случай совсем уж ближнего боя, я держу вилку. Она под подушкой уже пару месяцев. Я прячу ее от матери. На моем айпеде включен фонарик. Я четко вижу перед собой подсвеченную дверь. Я сижу на кровати, поджав ноги под себя. У меня в руках бейсбольная бита.

Все мысли о Саймоне, о той твари, что он видел. Он окажется полным идиотом, если этой ночью с ним случиться что-то плохое. Я сделала свое дело. Я сказала ему о том, что нужно притворяться спящим, чтобы тебя не разорвали на части.

Что может совершить эта херня с длинной шеей и руками?

- Она вспарывает тебе живот, - шепчет мне на ухо кто-то третий. – Ты еще успеваешь схватиться за свои теплые кишки. Можешь ощутить запах собственных внутренностей. Она может, - говорит голос, - разбить голову, как сырое яйцо. Еще хуже, - говорит голос, - отделить голову от тела. Тогда ты еще некоторое время будешь видеть и ощущать невероятную боль.

Я сделала свое дело. Я сказала ему, что нужно показаться спящим. Дальше пусть действует сам. Придурок. Мой бедный младший брат.

Я крепче сжимаю биту, подбадриваю себя. На часах – полночь. Они скоро должны ломиться… Скоро все случиться. Еще немного. Вот-вот… Сейчас. Сейчас…

То же самое я говорю в два ночи, в три. Никого не слышно. Я сижу уже не так уверенно. Бейсбольная бита лежит рядом. В руках – айпед. Я пишу:

Если вы это читаете, меня нет в живых… Или я просто могла потерять айпед… Или я случайно отослала этот текст тебе. Если ты это читаешь, знай, я – не сумасшедшая. Возможно, совсем скоро, сразу после того, как я это напишу, мне предстоит убить тех тварей, что пытались казаться моими любящими родителями. Если вы это читаете, не верьте никому. Если кто-то будет говорить, что я сошла с ума, это полная чушь. ЧИСТЕЙШАЯ ПРАВДА. Я храню свои деньги в комоде, рядом с вещами. Если вы это читаете, знайте, я держалась достойно и делала все, чтобы выжить. Не думала, что скажу это, но я люблю своего брата Саймона, несмотря на то, что он придурок, и что ему восемь лет. Я переживаю за него… Пожелайте мне удачи. Пока.

Я слышу шаркающие шаги по ковру. Это не отец со своим «Here’s Johnny», и меня это радует. Сейчас пол четвертого утра, я снова крепко сжимаю биту. У меня под дверью стоит, или лежит, или летает мать. Мы оба ожидаем в полной тишине и темноте. Она стоит с другой стороны. В коридоре. Если очень хорошо прислушаться, можно услышать ее дыхание.

«Давай, тварь. Я готова» - говорю. «Только дернись. Я покажу вам, что единственный монстр, которого в этом доме надо бояться – это Джин. У меня есть бейсбольная бита, у меня есть вилка.»

Ничего не происходит. На йпеде - пол седьмого утра. У меня затекли ноги, но глаз я так и не сомкнула. Я выключаю фонарик. Смотрю на ручку двери. Замочная скважина закрыта. Я сосредоточена. Я не веду себя, как дура.

К семи утра, ручка двери тихонько, медленно опускается вниз. Я подрываюсь с места. Что-то кусает меня за задницу. Я проворачиваю в руках биту и подхожу к двери.

Скрип… Ручка резко щелкает, возвращаясь на прежнее место. Шаркающие шаги по ковру. Тишина.

Это была первая ступенька. Пошла она в жопу. Пусть сгорит к херам!

- Как ты себя чувствуешь, Джин? – спрашивает голос.

- Не язви, - отвечаю я.

Я умудрилась громко пёрднуть, скрываясь в кустах.

- Выписала себе приговор, - продолжает он.

- Пошел. Нахрен.

Я медленно ступаю на ковер и становлюсь у двери. Мои ноги накачаны лидокаином.

В семь утра уже светло. Я ложусь вздремнуть. Ставлю будильник на десять. Просыпаться в субботу поздно – не преступление.

- Спи в пол глаза.

- Отстань от меня!

Я просыпаюсь от громко динамика в айпеде. Музыка бьет прямо в левое ухо. Боль невыносимая. Это ужасно.

О нашей с мамой игре в прятки я вспомнила, когда уже стояла в коридоре. Бита была у меня в руке. Расставаться с ней не входило в список моих ближайших дел. Я смотрю на распахнутые двери в комнату Саймона. Я заглядываю внутрь и вижу не заправленную постель.

Снизу – громкие стуки. Спустившись вниз, я замечаю мать. Она стоит ко мне спиной и бьет по деревянной дощечке. На часах десять утра, и я понятия не имею, что она здесь делает. Может быть ее начальник умер. Может просто попал в аварию. Может у них в здании фирмы случился пожар.

Мама стоит и дубасит отбивным молотком по деревянной дощечке. На кухне Саймона нету. Я тихо прохожу мимо кухни в гостиную. Два кресла и диван у телевизора пустуют.

- Саймона уже здесь нет, - говорит мне мой воображаемый друг.

- Что значит «уже нет»? Ты спятил?

- Да. Ты спятила, Джин.

- Нет. Отвали.

Я заглядываю за диван, смотрю в шкафу, в прихожей, но Саймона нигде нет.

- Он мертв, Джин. Ты будешь следующей, - говорит мне мой воображаемый друг. – Если ты не убежишь, то сдохнешь, - говорит мне друг. – Ты подохнешь, также как и твоя дурная собака, - уверяет меня мой друг.

А мне ведь некуда бежать. Я не могу оставить Саймона.

У меня в руке бейсбольная бита. В левом кармане я храню вилку.

Кто-то шепчет мне из подвала. Я вижу, что он открыт. Надо просто поднять люк. Кто-то шепчет мне и просит о помощи.

Я верю в дьявола. Ад – это еще одна чистая правда. Сатана сильнее Бога. Не надо быть умным, чтобы это понять. Два чудовища живут со мной в одном доме. Мы едим вместе…Они спокойно существуют, и им за это ничего не грозит. Дьявол шепчет мне открыть люк и спуститься в подвал.

- Тебя просят помочь, Джин, - говорит он.

Я уже стою рядом. Я протягиваю руку к люку.

- Давай, Джин. Открой его и спустись вниз, - говорит мне мой воображаемый друг.

Внизу горят светодиодные фонарики. Слева и справа – деревянные полки, забитые картонными коробками с ненужным хламом.

Вот оно. Место преступления. Здесь не раз проливалась кровь.

Я смотрю себе под ноги и вижу свое отражение на полу. Все вымыто до блеска. Моя физиономия внизу улыбается и машет рукой.

- Все хорошо, Джин, - говорю я себе.

В подвале пахнет гнилью. Я замечаю, как возле светодиодных лампочек летают десятки зеленых мух.

- Ты очень близко, Джин, - подбадривает меня голос.

Я следую за мухами, и они пищат мне об опасности. Они говорят мне, что любят есть дерьмо. Рассказывают, какое оно вкусное. Как оно пахнет.

Я заворачиваю за угол и вижу Дэкстера. Его шерсть вся в крови. Вокруг пасти сидит рой зеленых мух. Мухи обсели глаза. Они сидят так, и мне кажется, что мой Дэкстер мне улыбается. Рой жужжит и двигается по пасти, а я вижу радостную улыбочку и светящиеся глаза. Они говорят мне, что, когда Дэкстера убивали, он был по-настоящему счастлив.

Бедный Дэкстер. Он весь в крови и воняет. Вокруг этого места, где он прилег отдохнуть, размазано что-то жидкое и красное.

- Джин, что ты здесь делаешь?

Я оборачиваюсь и вижу мать. У нее в руке отбивной молоток.

- Ты сделала это с Дэкстером? – спрашиваю я, указывая на пол.

- Дэкстер плохо себя ведет. Он убежал.

- Это не оправдание! – почти вскрикиваю я.

Она делает пару шагов на встречу. У нее в руке отбивной молоток.

Я поднимаю свою бейсбольную биту и говорю:

- Не подходи ко мне, слышишь?

Ее лицо, как лицо школьника в упор не понимающего, что такое алгебра. Она смотрит на меня так, будто я сама сатана в девичьем обличии. Я – сам дьявол. Но мы все прекрасно и так знаем, кто на плохой стороне.

- Не подходи ко мне! – кричу. – Где Саймон? Куда вы его дели?

- Саймона здесь нет, слышишь? – у нее в руке молоток. Она продолжает подходить ближе.

- Что вы оба с ним сделали?! Вы убили его? Вы убили Дэкстера!

- Мы никого не убивали.

Идите вы оба к черту. Вот они – бесы. Я вам так просто не дамся.

- Еще шаг… - предупреждаю я.

- Я позвоню доктору Джоффу, слышишь? Не волнуйся. Он приедет сюда, и вы пого…

Удар…

Кончик биты пришелся как раз в правый глаз. Она падает на землю, роняя молоток, а я выметаюсь с подвала.

Я сжимаю свое оружие. Ожидаю внезапного нападения «Here’s Johnny». Я выбегаю на улицу. В одной пижаме. Яркое солнце слепит глаза.

В машине, что стоит у подъездной дорожки, сидит отец. Я устремляюсь прочь. Бегу с голыми ногами по асфальту. Бегу по дворам. Пытаюсь забежать туда, где машина не проедет. Я слышу шум мотора. Я знаю, что он едет за мной. В моей руке есть бита.

- Ты не убежишь, Джин, - говорит мне голос. – Ты не сможешь. Лучше сдайся сразу, пока не натворила чего-нибудь по хуже.

- Уйди! – кричу я вслух и перепрыгиваю через соседский забор.

У меня еще есть силы бежать. У меня с собой оружие. В кармане пижамных штанов – вилка.

Я слышу вой сирен. Даже не одной, а двух. Я ускоряюсь. Бегу навстречу светлому будущему. Светлое будущее. Оно почти здесь. Выбегаю на другую улицу и ловлю проезжающую на скорости машину.

В следующую секунду – треск лобового стекла, и я уже лежу на дороге. Я не могу дышать. Я задыхаюсь. Голос у меня в голове говорит:

- Спокойной ночи…

Они держат меня взаперти. Каждый день меня навещает доктор Джофф, но я с ним больше не вожусь. Он предал меня, этот Холден Колфилд. Хрен я ему что скажу. Пошел он к черту. Пусть идут к черту и все остальные.

Теперь меня все считают ненормальной. Я прошу вас… найдите кто-нибудь мой айпед, прочитайте сообщение.

Знайте, я сделала все возможное. Я держалась молодцом, как настоящий воин. Моя жизнь ад. Прощай светлое будущее.

Я кричу всем. Говорю, чтобы убили этих тварей. Они не мои родители. Они чудовища. Когда я их вижу, то начинаю кричать. Я не понимаю – почему? Почему никто кроме меня не видит?

Голос в голове…голос в голове…он со мной. Теперь я его плохо слышу. Мое ухо…Я очень плохо слышу этот голос. Мой воображаемый друг…

Прощайте все… Не забывайте. Помните… что я говорила насчет всех их… Не верьте никому. Они пытаются выставить меня психом и убийцей. Они говорят, что я сошла с ума. Но, Богом клянусь, я не совала вилку себе в ухо.

Я. Этого. Не. Делала.