Свет вполоборота

Новорожденный

«И если в тебе нет этого «умри, но стань», то ты лишь скорбный гость на мрачной земле» — Вольфганг Гёте

Я видел, как сотни крошечных блёсток зароились в недрах этих бескрайних просторов, породив взрыв в перерыве своего танца. Вернее, этот «взрыв» стоило охарактеризовать как маленькую бесшумную вспышку. Тихую, лишённую своего первого крика.

Так зарождаются звёзды — так они умирают. Прекрасно, не проронив ни слова о сожалениях, они дают тьме поглотить себя без остатка.

К слову, я тоже был рождён подобным образом — в одно мгновение, за сотню вёрст отсюда. Влечённый невидимым потоком, я двигался вперёд, в сторону манящего мерцания умирающих звёзд.

Бесконечное пространство, жизнь, переходящая из одной точки в другую — это всё, что мне остаётся. В конце пути меня совершенно точно ждёт коллапсар, который, наконец, освободит меня от пут этой тягучей нити.

...Начиная со своего рождения, ты медленно, очень медленно умираешь. Свет внутри тебя постепенно теряет яркость, а сам ты сгораешь в собственном пламени. Моя жизнь пуста, нет ничего, о чём я мог бы сожалеть...

...Примерно так и выглядят чувства звёзд. Правда, понятия не имею, какой они должны быть формы.

Всё в порядке — я не знал лучшей жизни, а значит, не осталось ничего, что я мог бы пожелать.

На своей дороге я видел достаточное количество вождей и ведомых — таких разных, совершенно не похожих друг на друга звёзд. И спутанных общими обязанностями «созвездий», и свободных радикалов, проносящихся сквозь просторы до полного самосожжения. Что за внутренний порыв может двигать звёздами, позволяющий им преобразовывать мысли в чувства, а чувства — в движение, сложно представить. Должно быть, всё имеет корни в нашем собственном превосходстве: ведь во всей Вселенной не найти более совершенных существ, чем мы.

Ох, взгляните! Родилась ещё одна звезда, но, вот, даже не успев осмыслить происходящее, она тотчас поспешила в неизвестном направлении. Верх, низ, право, лево — всё это часть одного мира. Куда бы ты ни направился — пейзаж не изменит своих красок. Безмерно тоскливо.

— Эй, — загудел кто-то со стороны. — Эй, посторонись!

Я оглянулся и увидел стремительно приближающийся огонёк. Уверенно, не изменяя курса, она двигалась по своей траектории. Провернувшись несколько раз, я поспешил удалиться, но не успел — и мы столкнулись лбами, разлетевшись в противоположные стороны.

— Да что ж такое! — взмолилась она про себя. — А ты, старик, куда смотришь?!

Пострадавшая мерцала красновато-бурым оттенком — старая, до грани исчезновения, она, подражая молодому поколению, не отказывала себе в язвительных фразочках. Изнеможённая долгим путешествием, звезда всё равно упорно плыла вперёд.

— Куда ты держишь путь? — спросил я, преграждая движение.

Звезда сбавила темп и, практически не двигаясь с места, произнесла:

— Слыхал про «Солнечную систему»?

— Млечный Путь?

— Да-да, вот туда и направляюсь. Хочу увидеть это чудо вновь... перед смертью. Дотянуть бы хоть до точки прибытия, — она вновь судорожно замерцала.

— «Это чудо»?

— Бог мой, неужели не знаешь?! Ну что ж, заодно и дух переведу, — и она начала свой рассказ.

На каждом повороте я всё диву давался — какие, однако, странные существа эти «люди». У каждого с рождения по пять пальцев на одной руке, а у некоторых даже целых шесть! И это — не считая остальных трёх конечностей! Внимая её словам, я машинально взглянул на собственное тело, но не смог разглядеть его очертания.

Каждый день эти существа занимаются различными родами занятий — от добычи ископаемых до проектировки зданий и моделирования. Столько неслыханных ранее слов я узнал от незнакомки, что всех и не упомнить. С малку всех людей обучают алфавиту, грамоте и другим базовым знаниям, сопровождающим их на протяжении всей жизни. Мимолётное существование, у большинства не превышающее 70–80 лет, оказалось более содержательным, чем моё... Сколько?..

В этот самый миг я осознал, что не знаю, сколько лет прошло с моего рождения. Далеко не год, не два и даже не десяток (у людей действительно есть такая измерительная система). Жалкие 80 лет, если не меньше, — а столько всего человек смог сотворить, чего никогда не смогу сотворить я.

Чувства, что я испытываю в этот момент, не стоит сравнивать с людской завистью. Нет, это — абсолютное восхищение. Я никогда не переживал ничего подобного, но отчего-то мне хотелось считать именно так.

Несмотря на то, что жизнь человека похожа на огненный всполох, вероятно, приятно знать, сколько лет прошло со дня твоего рождения. В их календаре (как сказала незнакомка, его используют для фиксирования важных дат и счёта времени) даже отмечен день, посвящённый этому событию, и у каждого человека он свой. «Какая непозволительная роскошь», — нарочито восхитился тогда я. Но я на самом деле так считал.

— У них, представляешь, ещё и имена есть! — накренившись, словно в полудрёме, продолжила звезда.

Имя! Имя... Как же мне захотелось, чтобы кто-то окликнул меня по имени.

— Придумай мне имя! — воскликнул я, бросившись в её сторону.

Возможно, мне показалось, но незнакомка тускло замигала, словно в знак одобрения.

— Раз у тебя нет имени, которым ты можешь похвастаться — нареки себя сам. Так ты точно изменишь судьбу, уготованную Богом.

— Искра... Искра! Да, пусть моё имя будет звучать именно так, — я радостно закружился.

— На свете столько разных имён, а ты выбрал это, — хмыкнула незнакомка. За её старческим бормотанием скрывался бунтарский дух, хранившийся в когда-то молодом теле.

Я резко остановился, рассыпав искорки в разные стороны, и поспешил спросить:

— А... ведают ли сами люди о нас?

— Ох, — затрещала она, — конечно, ведают. Некоторые даже приписывают звёздам пророческое значение: якобы, успеешь загадать желание на падающую звезду — оно непременно сбудется. Другие — Богом одарённые люди — ищут в нас вдохновение для своих шедевров, что не один век проживут в сердцах людей.

Я был слеп и шёпотом, стараясь не затронуть магию момента, спросил:

— А что такое «Бог»? Творец всего сущего?

— Скорее, спасительная соломинка для утопающего...

Незнакомка затрещала ещё громче и, распадаясь на искорки, грустно улыбнулась.

— Ну вот, не успела, — и растворилась в синеватой мгле.

Я закружился вокруг места, где только что парила звезда, но от той и грамма не осталось — всё сгорело дотла.

Не видя себя, я бросился в сторону, в которую она направлялась.

«Я осуществлю твою мечту. Я донесу угасающую искорку тебя до места, что ты хотела увидеть».

До этого я, не знавший радости и горя, бесцельно плыл по бесконечному пространству, но теперь всё иначе. Это далеко не чистое любопытство и не обычное желание — нечто большее... Чувство, что не дано понять тем, кто родился человеком.

Должно быть, из-за долгого и изнурительного путешествия свет, что я источал, малость потускнел. Я немного сбавил темп, но не остановил движения. Перед моими глазами возникло нечто совершенно невообразимое.

В самом центре, ограждённый планетами, словно стражниками, парил сияющий шар, изрешечённый огненными бороздами. А недалеко от него виднелась крошечная, в сравнительном размере, голубая планета. Озеленённые континенты, пластом развалившиеся на поверхности этих бездонных океанов — всё это теперь казалось мне таким дорогим.

Так вот почему её так тянуло сюда...

Но вдруг что-то внутри меня странно содрогнулось. Непередаваемая боль и жар разлились по всему существу, заставляя меня поддаться манящему потоку. Свет, что я источал, становился всё ярче, я чувствовал, как постепенно сгораю в нём.

Тьма уже почти поглотила меня, но мне не было страшно. Я готовился к этому, а теперь могу с уверенностью добавить: я был рад побывать здесь. Конечно, ведь где, как не здесь, я мог быть?

«Успеешь загадать желание на падающую звезду — оно непременно сбудется...»?

Хорошо. Если моя смерть может затронуть души людей и внести веру в их сердца — это дарует мне покой.

Подслушанные чувства

Ах, как оно прекрасно, моё Солнце! Эти жгучие карие глаза и тонкая щербинка между белоснежных зубов.

Но особенно очаровательно оно в предрассветный час, когда, подтянувшись к витому горизонту, приоткрывает сонные очи и закуривает первую сигарету. Дым, сначала тонкой струйкой, обвивает всё небо, словно ленточка на подарочной упаковке, и после мгновенно распадается. Ручаюсь, это самый чистый во всём мире дым!

Наконец и я приоткрываю синие лепестки, смущённо оглядывая его единственным глазом.

— Эта ночь казалась такой долгой! Я очень рад снова увидеть Вас! — восторженно вскрикиваю я, широко раскинув лепестки.

Молчит. Его Преподобие, должно быть, очень занято согреванием целого мира — конечно, ему нет дела до единственного цветка.

Поддавшись искушению, я сладко подтянулся, подставляя листья солнечным лучам.

И всё же — грех мне жаловаться! Ведь толика его благословенного тепла достаётся и мне, прогревая до самых корней.

Моё Солнце! Как же Вы далеки от меня.

Нет! Не так!

Как же я далёк от Вас, Извечное Светило!

— Ах, знаете ли, что мне снилось этой ночью? — заговорил я, колыхаясь от волнения. — Мне снились тайны целого мира, представляете? Оказалось, наш мир до невозможного огромен и не ограничивается этим витым забором с золотыми шишками... Мне кажется, я даже слышал биение сердца, скрывающегося в центре Земли — до чего же странный гул!

...Снова молчит, лишь робко скользя взглядом по крышам домов.

Вот наконец запели птицы, врываясь в небесный чертог. Кажется, не найдёшь больше счастливчиков, что так смело могли приблизиться к Солнцу, да так высоко, что при одном взгляде на них кружится голова!

Ах, знал бы кто, как сильно я завидую птицам! Не будь я прикован к земле, я бы тотчас взорвался к небу. Может, хотя бы так моё Солнце заметило бы меня?

Б-з-з! Б-з-з!

— Вот же чудак! Даже птицам до Солнца далеко, — забрезжал кто-то со стороны. Я повернулся, как вдруг в мой яркий глаз впились чьи-то лапки. Опустившись на край моих синих лепестков, трудолюбивая пчёлка принялась перебирать образовавшийся нектар.

Поморщившись, я переспросил:

— Даже им? Но ведь они взлетают так высоко!

— А солнце ещё выше! — недовольно прогудела пчела, прежде чем добавить: — Старайся больше, с каждым разом ты производишь всё меньше и меньше нектара!

— Никто не молодеет. Всем нам один сезон остался.

— Как знать, — заскрежетала она в ответ и перелетела на следующий цветок с яркой красной головкой, но неухоженными стеблями, разросшимися по бардюрам.

Хм! Притворяется благородным маком, а на деле — обычный сорняк! Моё Солнце уж точно никогда бы не взглянуло на такое — да тот, видимо, не особо и горюет — растёт себе в тени, не стремясь к чему-то большему.

Ну разве можно так жить?

Благородные цветы всегда стремятся к солнцу!

Ой! Его Преподобие взглянуло на меня, но до чего же его взгляд обжигает! Всё внутри меня сжалось сладкой болью. Воды! Воды! Хотя бы каплей одарите мои иссохшие корни.

Я заметался из стороны в сторону. Неужели я умру вот так, от своей же любви?

Отведя взгляд карих глаз в сторону, моё Солнце враз выдохнуло накопившийся в лёгких дым и тут же скрылось в его парах.

Влажный воздух защекотал мой стебель — близился дождевой фронт. Ах, как же Его Преподобие великолепно!

Ожерелье небес каплями рассыпалось на крыши домов, задерживалось на прозрачных паутинках и, просачиваясь в щели, изнурённой земли. В воздухе витал свежий, бодрящий аромат.

Дождь, дождь, дождь. Он идёт слишком долго!

Неужели Его Преподобие спит?

Дождь всё усиливался, вбивая прекрасные лепестки цветов в чёрную грязь, а моё Солнце всё никак не хотело открывать глаз!

Поглядите! Розоватый закат уже пылал у кромки. Ну же! Позвольте мне хотя бы перед сном увидеть моё Солнце!

Плотная завеса облаков немного растворилась в сумеречном небе.

Ах, вот, вот оно! Уже скрывается за горизонтом!

— Доброй ночи, Ваше Преподобие! Я буду ждать нашей новой встречи! — я слабо взмахнул на прощание своим грязным помятым лепестком.

— Нет ему до нас дела... Ты и сам сможешь выжить, — забившись под разбитый шифер, мрачно подытожил тот теневой сорняк.

— Замолчи! Пока ты будешь гнить в земле, я — буду взирать на небо!

Игнорируя недоумка, я мечтательно взглянул на пылающую макушку. Странное чувство, однако, эта любовь. Как бы сильно оно не обжигало, ему хочется верить.

Сжавшись, я собрал лепестками последние капли тепла, как слезинки, сорвавшиеся с глаз Его Преподобия — так я пережидал не одну холодную ночь.

Вот в ночном небе засиял тонкий острый серп. Появившись из-за рассеивающихся облаков, Госпожа Луна вскинула тонкую руку. Сквозь её жемчужно-белые пальцы просочилась вереница мерцающих звёзд.

— Так хотелось остаться здесь подольше, — тихо прогудел я. Ночь никогда не нуждалась в громких словах, даже в молчании своём я был ею услышан.

По округе разлился тихий, успокаивающий шум — это Луна завела свою колыбель.

В этот момент у моего подножия пробился крошечный цветок, подставляющий головку к голубоватому свету Луны, так же мечтательно глядящий на неё своим единственным глазом. Он такой же обожатель, но другой, должно быть более доступной и менее почитаемой Госпожи.

— Лишь благодаря ей мы видим сладкие сны и погружаемся в свои мечтания! — протянул съёжившийся под моим стеблем цветок.

— Какой же ты чудак! Ты просто не видел тепла моего Солнца! — уверенно воскликнул я, оттолкнув от себя поселенца.

— Я и в холоде готов быть рядом с ней, — с законченным разговором его цветочная головка снова поникла.

Продрогнув под холодным лунным светом, я обессиленно приник к земле. Дождь помог мне пережить засуху, но погубил в холодную ночь. Смогу ли я протянуть до рассвета? Нет, живительные силы стремительно покидают меня, а слабый, сладковатый запах перебивается мхом и сыростью.

— Уже уходишь? — цветок у моего подножия потянул головку вверх.

— Пора, мой друг, пора, — слабо улыбнулся я, уронив с головы жухлый лепесток.

— Благородные цветы так легко умирают. Мне тоже скоро уходить...

Я мельком взглянул на его ослабшие лепестки. Такой маленький и хрупкий, в обмен на тепло Солнца он решил предать свою жизнь излюбленной Луне. После встречи с ним даже не знаю, кто во имя любви отдал больше — я или он?

Должно быть, я просто сделал недостаточно.

Солнце... Я бы обязательно рассказал Вам о красоте следующего утра, если бы увидел его!

...Но рядом была лишь холодная Госпожа Луна. Играя на звёздной арфе, она пела мне колыбель, словно старалась усыпить раньше, чем мне суждено было умереть.

Как жаль, что Солнце не увидит этого.

В поисках Хотару

«Дзынь-дзынь» — разливалось в полуночной темноте.

Плакучая ива склоняла изнемождённые ветви ближе к реке, словно желая взглянуть на рябь своего отражения — не слишком ли стара она стала, не пора ли умирать?

«Дзынь-дзынь» — рассмеялся тэмари в последний раз, выпрыгнув из хлипких рук.

Домики с заострённой крышей один за другим тушили свои огоньки, возвращая власть лунному свету. Но лишь одна тусклая свеча, мерцающая под хлопчатой тканью, не могла погасить своего пламени. Кто же дожидается его возвращения?

«Дзынь-дзынь» — разошёлся в этот раз колокольчик фурин, отчаянно взывая к потерявшейся душе.

Ступив тяжёлым шагом в траву росистых слез, он пробудил стаю светлячков. Те, сладко забрезжив плотными крылышками, вспорхнули вверх, разжигая огонь, скрывавшийся в маленьких телах. Мальчишка замер от удивления, переводя взгляд то на ночное небо, то на горсть светляков, рассыпавшихся по лужайке, — уж не эти огоньки называют «падшими душами»?

Ребёнок тут же яростно затопал, перебегая с одной стороны на другую, не давая ленивым насекомым вновь осесть на землю. Стук крошечных гэта раздавался по округе, как топот неупокоенного призрака — должно быть, дюжина детишек, рассказывающих друг другу байки на ночь, сейчас дрожит от ужаса: кто же станет следующей жертвой несчастной невесты? Но вот через мгновение в комнату зайдёт пожилая женщина с покрывалом на лице. Желая проучить несмышлёных детей, она проворчит под нос бурлящую по округе фразу:

— Куда ты подевался, любимый?

А те, повизгивая от ужаса, забьются под утеплённые футоны.

А вот у самой кромки неба забурлил дым последней выкуренной сигареты. — Для кого-то эта ночь будет особенно длинной.

Интересно, как все эти большие чувства скрываются в этих маленьких телах?

— Хотару! — тихо, но уверенно произнёс девичий голосок. Макушка чёрных волос замелькала за высокими столбами ворот.

Стук гэта по каменной плитке становился всё громче и отчётливее.

— Хотару, где же ты?..

Его зовут, он должен вернуться домой.

Но весь мир в одночасье перестал быть прежним — гул рокочущих жизней стих, а голубая луна, склонившаяся к кромке горизонта, в тот же миг наострила свой поблёкший серп.

Больше ни одна душа не томилась над горящим фитильком, не раскладывала карт и не выкуривала последней сигареты, задерживая в лёгких сладкий дым. Поток жизни иссяк, лишь ветер, сквозняком перебегающий по щелям заброшенных домов, был свидетелем этого странного чувства.

Мальчик замер и посмотрел на свои ладони — сильные мужские руки, исчерченные синеватыми венами... где по коже, у маленького шрама, скользил крошечный светлячок.

...Интересно, как давно это было?...

Что мы будем делать, если все звёзды исчезнут?

Я нашёл эту записку однажды во время дежурства на западной стороне кладбища. Она была завернута внутрь белого шёлкового платка с вышитыми инициалами. Мне следовало бы выбросить её, или хотя бы просто пройти мимо.

Но моя работа часто заставляла меня вторгаться в дела мёртвых.

Или это было моё собственное желание?

***

27 июля 1904 года

Шёл восемнадцатый день со дня твоей смерти. И знаешь, я не горюю. Честнее будет сказать, что без твоего существования я чувствую легкость — не пёрышка, листа бумаги. Проведёшь кончиком пальца по безобидной странице — и порежешься.

Многие обвиняли меня в неспособности понимать суть вещей, как и ты когда-то.

Представляешь, эти люди говорят мне, что тебя нет. Но я-то знаю, что сейчас ты обязательно стоишь за моей спиной, с любопытством заглядывая через плечо.

Да-да, Фэллон, я знаю, что сейчас ты здесь — с отрезанным языком и бывалыми амбициями.

И даже если вдруг у моих слов нет свидетеля, то и стыдиться мне нечего. Без них не найдётся никого, кто был бы вправе меня осудить.

За восемнадцать дней произошло немногое. Например, распустились цветы шиповника. Да, тот самый куст у заброшенной каменоломни.

Как и тогда — ровно шесть штук.

Я совершенно не удивился бы, если последнюю, седьмую цветочную голову оборвала ты. На протяжении всей жизни ты имела привычку контролировать всё и вся.

Но я не думаю, что мир рухнул бы, если этот цветок остался цвести среди своих сородичей. Ты никогда не думала об этом?

Я справляюсь на отлично. Иногда даже забываю, что тебя больше нет в живых.

И мне не интересны причины. Возможно, даже явившись мне во сне, ты никогда не осмелилась бы сказать правду. И, вероятно, не только мне.

Твои родители себе места не находят, но тебе, наверное, всё равно?

Тогда лучше будет упомянуть Кристофера. Со дня твоей смерти он совсем перестал есть и пить — исхудал так, что кожей натянуло рёбра.

Хм... Тебе всё ещё наплевать? Наплевать даже на собственную собаку?

О, ты улыбнулась. По крайней мере, так представил я. Зная тебя, ты бы обязательно засмеялась мне в лицо, если бы узнала о моих словах.

Как там твоё тело? Или блуждающие души окончательно теряют свои тела?

Интересно мне: переродись ты обратно в человека, нашла бы свой старый труп? Забрала бы себе череп на память, как «особый экземпляр»?

Твоя мать выбросила «коллекцию T-L-K-M», зная, как сильно они были важны для тебя. Да ты, наверное, уже знаешь об этом?

Тимми, Леон, Краус и, самый маленький, череп Мэгги — твоей единственной кошки. Глядя на них, ты вспоминала те времена, когда они были живы, и ни разу не упомянула день их кончины.

Как бы тогда ты говорила о черепе, в некой жизни принадлежащем тебе? Ты бы тоже относила себя к животным?

Настоящий пример для подражания, не признанный общественностью. И, о боже, из-за чего? Из-за той холодной отстранённости, которую ты проявляла в отношении других?

Звёзды излучают сияние, но никогда и никому не позволят коснуться их. Я видел тебя такой же — маленькой, самой далёкой звездой, когда кажется, что протянув руку, сможешь дотронуться, но между вами — сотни и сотни километров.

И это была не стена, которой ты закрылась от других, — это была наша собственная неспособность тебя понять.

И я прошу у тебя прощения за это.

Говоря об этом. Сегодня прекрасная ночь — с неба падали звезды.

Но что бы мы сделали, если бы все звёзды исчезли?..

***

Записка обрывалась на полуслове, словно кто-то в спешке разорвал её пополам.

А ниже виднелась приписка, выведенная кусочком угля:

— Mon cher, они исчезли не по нашей вине.

Но живым уже не должно быть до этого дела.