Свет в конце апреля

Глава 1

В этом году апрель выдался холодным и до противного зябким, словно призраки зимних морозов всё ещё витали в воздухе. Утренняя служба в церкви Святого Мартина прошла при полупустых скамьях. Большинство прихожан предпочли остаться дома и согреваться у тёплых каминов. Отец Кларенс сегодня был даже рад столь малолюдному началу дня. По крайней мере, никто из людей не видел, как сегодня дрожат его пальцы, перебирающие янтарные чётки.

Сквозняк слегка всколыхнул пламя свечей, двинув его назад, в сторону тёмных ниш боковых приделов. Всего лишь сквозняк, но от его небольшого порыва на душе возникло лёгкое волнение. Сегодня очень важный день. День, когда предстоит повернуть время вспять, провожая человека в последний путь.

В отличие от святого отца, Вит, молодой послушник, был спокоен. Он видел чувства своего наставника, но до конца их не осознавал. Разве это утро чем-то отличалось от других? Ответ пришёл довольно скоро.

— Благослови вас, Господи, — произнёс священник, отпуская последних старушек, и повернулся к алтарю.

Вит в это время уже собирал облачения. Парень бесшумно перемещался по церковному залу, но его присутствие всё равно чувствовалось кожей. Слишком много в нём было неуёмной энергии, ревности к вере и вопросов в глазах, когда наставник и ученик оставались наедине. Ему нужно было молчать и слушать. Вит слушал. Но молчал неправильно.

— Сегодня ты поедешь со мной, — произнёс отец Кларенс, не оборачиваясь.

Вит замер. Его последний шаг эхом отдался хлопком по каменному полу.

– В… поместье? – немного замявшись, спросил юноша.

– Родные господина фон Рюквертса хотят проводить его как христианина, – голос священника оставался бесстрастным. Или, по крайней мере, пытался казаться таковым. – Исповедь, соборование, прощание. Он дал на это согласие. Один я не успею, поэтому понадобится твоя помощь.

– Но я ведь никогда не присутствовал при смерти грешника, – Вит, наоборот, немного встрепенулся.

– Откуда ты знаешь, что он грешник? – святой отец теперь уже посмотрел на послушника. В голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Впрочем, все мы грешники… Особенно те, у кого есть много денег и мало времени подумать о собственной душе.

Фон Рюквертс был человеком известным. Можно сказать, даже легендарным по меркам небольшого городишки, где и развернулись эти события. Он происходил из старой аристократии. Оставался последним из них. И в народе о нём отзывались либо с благоговением, либо с полупрозрачными намёками на истинное отношение. Если что-то и имелось, то правдиво простой люд не решался высказываться. Ещё бы, он был богат, властен, красив и беспощаден. Толика этого осталась даже сейчас. Когда возраст его перевалил за девяносто, и время, когда придёт его срок, неумолимо приблизилось к отмеренному часу. Все знали – этот апрель наверняка будет для него последним.

Некоторое время спустя отец Кларенс и Вит вышли из церкви под холодную колкую морось. Автомобиль священника, столь же старый, что вполне мог приходиться родственником фон Рюквертсу, двинулся вперёд, перед этим тяжело кашлянув, словно древний ворон. И всё же он был готов к полёту.

Послушник сел на заднее сиденье и прижал к груди требник. Мысли в голове не хотели успокаиваться. Что он может услышать сегодня? Ведь раньше смерть он видел только в книгах. Смерть торжественную, с надеждой и явлением ангелов. Но наставник… В его голосе, когда он говорил обо всём, не было ни намёка ни на торжественность, ни на надежду. Только смирение.

Ехать было недолго. Городок являлся совсем небольшим, и до его восточной окраины, где, соседствуя с вековыми деревьями, наверняка видевшими и основателя аристократического рода, стояло поместье фон Рюквертса. Добраться до него – сущий пустяк. И всё-таки Вит задал вопрос.

– Отец, мы… успеем?

– Успеем, – бросив на своего ученика взгляд через зеркало заднего вида, ответил священник. – Он… он слишком упрям, чтобы умереть раньше.

Большая часть дальнейшего пути проходила в молчании. Вит смотрел на своё веснушчатое лицо в стекле и мыслил о чём-то своём. Под взглядом с другой стороны неспешно проплывали улицы. Когда-то в этом столь родном захолустье происходили разные истории, но сейчас, в этот холодный месяц, оно застыло в особенно задумчивой серости.

Из мыслей под стать окружающему виду Вита вдруг выдернули прозвучавшие слова отца Кларенса.

– Послушай, сын мой… Мы с тобой должны будем слушать. Облегчить его душу. Не судить. Что бы ни сказал сегодня фон Рюквертс, это будет оставаться только между ним и Господом.

– А что если… душа не захочет открыться? – пронеслось в мыслях, но вслух послушник высказываться не стал. Его взгляд медленно перебрался со стекла на затылок наставника.

Этот человек, к которому они сейчас едут, всю свою жизнь шёл по головам. Никому доподлинно неизвестно, скольких он затоптал в землю, сколько всего за свой век совершил. Исповедь ведь даже для самого законченного грешника должна быть путём к свету. Тяжесть грехов в прощении вознесётся вверх, и из исповедальни человек выйдет практически невесомым, поворачиваясь к свету. И даже если этот свет жжёт, нельзя от него отвернуться.

Но если кто-то не желает этого? Если он настолько сросся со своей внутренней тьмой, что расстаться со своими грехами для него будет всё равно, что лишиться руки. От мыслей пальцы сильнее сжали обложку требника. Юноша знал, что исповедаться будут не ему, но правду… Правду ему хотелось бы услышать.

Поместье в скором времени показалось в пределах взора. На фоне небольших домов, облицованных декоративным камнем, возвышался мрачный особняк, своим размером больше напоминающий замок. Тёмно-серые стены будто врастали в землю. Узкие окна темнотой созерцали приближение гостей, а на крыше в паре мест всё ещё лежали былые пятна почти истаявшего снега. Над главным же входом возвышался козырёк, поддерживаемый двумя уже потрёпанными от времени статуями атлантов. Отдельные их части изрядно облупились, но даже сквозь века сила была незыблема. Хотя сейчас их главной чертой была равнодушная усталость, словно у старых слуг.

Автомобиль оставили неподалёку, не став загонять его на территорию участка. Каменистая дорожка и без того была заставлена немалым количеством машин. Гостей в доме явно было много. Отец Кларенс забрал повидавший виды тёмно-коричневый саквояж, где в аккуратных отделениях лежало всё необходимое для прощания ­­– флакон с освящённым елеем в кожаном мешочке, свечи в жестяных подсвечниках, белая скатерть для создания на прикроватном столике небольшого алтаря, епитрахиль, поручи и его собственный молитвослов. Ко всем этим вещам он относился с особым почтением, поэтому пока что Виту в руки их не давал. Так что юноша в своих руках сжимал собственный требник, будто сейчас он остался единственной вещью в этом мире. Утреннее привычное и даже немного рутинное спокойствие стремительно улетучилось.

У ворот священника и послушника встретила женщина лет пятидесяти в строгом тёмном платье, ярко контрастирующим с очень бледным, будто даже не совсем живым лицом. Дополняли его глубокие тени под глазами и крайне мрачный взгляд. Экономка фон Рюквертса. Кажется, её звали Фрида. Пару раз Вит видел её на службах. И что тогда, что сейчас её спина оставалась идеально прямой, как у человека, который старается поддерживать контроль даже в моменты, когда от него не остаётся и следа.

– Отец Кларенс, – тихо поприветствовала она, слегка наклонив голову. Священник ответил ей кивком. – Господин ещё в сознании, но ему становится хуже. Доктор сказал, что… Он вряд ли переживёт эту ночь.

– Мы успеем, – спокойно, но твёрдо успокоил её святой отец.

Она спорить не стала и сопроводила прибывших в поместье. Узкая дорожка, обрамлённая фигурно остриженными кустарниками и крупными булыжниками, вела прямиком к главному входу. И чем ближе становилась тяжёлая дубовая дверь, тем более нервно молодой человек поглядывал в тёмные окна, где сквозь просветы в непроницаемых шторах мелькали огни ламп и человеческие тени.

– Не дрейфь, Вит, – спокойно обратился к нему священник. – Камни не кусаются, – подметив, как взгляд юноши пал на отдалённо возвышающуюся плиту, добавил отец Кларенс.

– Но вот те, кто обитают в них… – едва слышно промолвил Вит, имя в виду то ли мертвецов, то ли тех, чьи силуэты проглядываются в доме. Его наставник предпочёл промолчать, а экономка… Вряд ли она даже сумела понять, что именно там бормочет молодой служка.

Поместье фон Рюквертса встречало их мрачным готическим видом. Крайне высокие потолки, тёмные дубовые панели, перемешивающиеся с камнем. Тяжёлые бархатные шторы, едва ли способные пропускать свет. Портреты строгих мужчин, облачённых в военные мундиры, и женщин с презрительными, надменными взглядами. Предки. На гостей все они смотрели холодно и будто вопрошали, готовясь вернуться из своих времён: «Что это вы здесь делаете? Это всё ещё наш дом».

Но, конечно, сейчас это был отнюдь не старый дом, наполненный мнимыми призраками, а обитель человека, готовящегося вот-вот встретить свой финал. Перебивая тяжёлый аромат старого дерева, воска и чьего-то довольно едкого парфюма, в воздухе намертво застыл резкий запах лекарств.

В просторной гостиной в это время находилось немало людей. Взгляд Вита приметил врача Вольфганга, что-то не очень уверенно говорящего высокой сухощавой женщине, чьи волосы были затянуты в тугой пучок. Её лицо Вит, как он сам помнил, не встречал. Юноша рискнул предположить, что это дочь фон Рюквертса. Рядом с ней стоял мужчина с довольно крупным покрасневшим лицом. Несколько гостей, одетых будто сразу на похороны, сидели за длинным обеденным столом. За ними пыталась ухаживать молодая горничная, вечно нервно поправляющая передник. Её послушник знал. Тоже видел в церкви. Как и старика-садовника, громогласно общающегося с одним из гостей. Пожилой мужчина по имени Стефан, как рассказывал отец Кларенс, застал ещё его наставника, отца Карла, а ещё, если слухи не врут, служил тут ещё при отце фон Рюквертса.

– Я ж его молодым помню, - басил, хрипя, садовник. – Только-толь здесь сад стал обхаживать ещё мальком. И помнится мне был он тогда прям весь в отца своего. Колючий, гордый. Тогда моста ещё не было, который на Кляйнхайм ведёт. И разлилась у нас в апреле река. Там худая какая-то переправа была, так её потоком снесло к чёртовой матери. А с той стороны ребятишки застряли. Упрямец не побоялся. Надулся и попёр через эту кипень. За собой ведь, сучок, вывел двоих или троих тогда… Не помню уже. Пришёл синющий весь. Только материл всех, кто подходил, и зубы скалил… - старик помолчал несколько секунд, будто ожидая чего-то от своего собеседника. Мужчина с пышными усами, стоящий напротив, виновато потупил взор. – Беспощадный говоришь… Не умел человек жить по-другому… А внутри… Никто не спрашивал, что у него было.

Он завершил свою мысль, а затем разговор перетёк на тему роз. Ярких алых, будто окрашенных кровью, роз. Священник с послушником вошли в комнату. Кто-то заметил их и поприветствовал, кто-то вовсе не обратил внимания. Казалось, что их появление не изменило ровным счётом ничего.

Кроме, пожалуй, одного человека. Высокая женщина с тугим пучком сразу повернула голову в сторону прибывших людей. Она отставила на стол бокал с водой, кивнула доктору Вольфгангу, а затем, как привыкла, бесшумно, будто стремясь не потревожить даже пылинки, оседающие на портретах, направилась к ним.

– Отец Кларенс, спасибо, что приехали, – произнесла она сухим, слегка надтреснутым голосом.

– Маргарет, это наша работа, – священник коротко кивнул. – Как Зигфрид себя чувствует?

Нечасто приходилось слышать, чтобы этого человека называли просто по имени. Особенно от отца Кларенса. Аристократическая фамилия фон Рюквертс внушала страх и трепет. Одни её боготворили, другие проклинали. А сейчас, всё ещё держа в своих руках весь авторитет старинного рода, за ней проявлялся обычный человек. Тот, чьё время уже не повернуть вспять.

– Он ещё в сознании. Говорит мало, но всё ещё старается раздавать приказы, – она печально улыбнулась, опустив взгляд, а затем повернулась в сторону гостиной и всего находящегося в ней народа. – Доктор говорит, что ему осталось недолго. Что сердце может встать в любой момент. Они… – протянула она, явно имея в виду всех прибывших гостей. – Все пришли попрощаться. А мне кажется, что больше всего ему бы хотелось тишины прямо сейчас.

– Мы постараемся сделать всё, что в ваших силах, Маргарет, – спокойно произнёс священник.

– Я знаю, - она вновь повернулась к церковным служителям. – Но… Вы же знаете моего отца. Сегодня утром я спросила его об исповеди. Он сказал «да», и я сразу позвонила вам. Хотя в жизни он ни у кого не попросил прощения. Думаю, он думал, что даже Господь ему что-нибудь должен.

Молчаливым кивком она попросила проследовать за ней. Широкая лестница из тёмного дерева повела их на второй этаж. Под поскрипывание ступеней она продолжила говорить неизменно монотонным голосом, будто её история повторялась бесчисленное количество раз.

– Вы наверняка думаете, что он был жесток… Он был. Но не всегда. Когда мне было двенадцать, я тяжело заболела. Тогда здесь всё было не очень хорошо, и в больнице просто разводили руками. А отец взял и поехал в столицу. Переполошил там всех своих знакомых, и за ночь привёз сюда врача. Угробил на это кучу денег, а потом я его спросила, мол, зачем. Он лишь отмахнулся холодно. Сказал, что не хочет на похороны тратиться, - она сделала паузу, а затем продолжила. – А когда в сорок восьмом, после войны, здесь всё было совсем плохо, он привёз в поместье несколько семей, чьи дома оказались разрушены. Не из милосердия, конечно. Ему просто не хотелось, чтобы поля зарастали. А ведь ему до сих пор на рождество письма присылают.

Коридор второго этажа был длинным и тёмным, освещаемым лишь парой настенных бра. Его заполнял почти удушливый запах лекарств.

– Он всегда говорил, что слабость – это роскошь. И то, её могут позволить себе лишь бедные. Свою он никому пытался не показывать. Думал, что никто этого никогда не видел… Я видела. Когда моя мать умирала, он сидел с ней, у её постели, каждую ночь. И ни разу не встал, пока она не закрыла глаза.

Маргарет остановилась перед тяжёлой двустворчатой дверью. Её рука замерла на ручке.

– Многие помнят его чудовищем, но мы… Те, кто знает его достаточно долго, знаем его другим. Он не святой, отец Кларенс, но он наш. И мне хотелось бы, чтобы вы с вашим помощником позволили ему уйти сегодня человеком, а не образом из разговоров.

Она толкнула дверь, пропуская людей в полумрачную комнату. Внутри стоял тяжёлый воздух, в котором смешивались запах лекарств и старого тела. У широкой кровати, обтирая лоб лежащему старику, сидела молодая служанка. Совсем юная, лет шестнадцати. Руки с влажной тряпицей слегка подрагивали.

Зигфрид фон Рюквертс в нынешнем положении вовсе не походил на себя. Хоть глаза его всё ещё поблёскивали и смотрели с лёгкой насмешкой, некогда мощная фигура оказалась сжата под воздействием девяноста лет.

Отец Кларенс сделал шаг вперёд, на ходу раскрывая саквояж. Вит зашёл в комнату следом.

– Можешь идти, дитя, – кивнул отче служанке. Девушка поклонилась и выскользнула за дверь. -- Господин фон Рюквертс, мы прибыли, как вы и просили, – обратился священник к старику.

– Отец Кларенс, - зазвучал из полумрака хрипящий голос. – Наконец вы приехали. Я уж думал, мне придётся лично к вам идти.

– Ни в коем случае, Зигфрид. Я здесь. Сейчас мы всё подготовим, – старик лишь усмехнулся.

Святой отец порылся в саквояже, вытаскивая на столик все необходимые принадлежности, но тут из-за стены раздался голос доктора.

– Отец Кларенс, на минуту! Маргарет крайне просит.

Священник нахмурился, вдохнул, а затем обратился к послушнику.

– Вит, подготовь алтарь. Я сейчас.

Дверь закрылась. Шаги двинулись по коридору. В тишине комнаты осталось только тяжёлое дыхание старика. Юноша наклонился к прикроватному столику, бережно застеленному белой скатертью, дабы сделать всё необходимое, но тут зазвучал голос фон Рюквертса.

– Твой ученик делает успехи, Карл…

Вит замер. Он хотел поправить, сказать, что его приняли за другого, уже почившего человека, но язык не послушался.

– Знаешь, мне надо за жизнь хоть раз высказаться… Сядь, Карл… Говорил же, что ни в жизни перед господом не покаюсь, но напоследок хотя бы с тобой я буду честен.

Вит присел на стул возле кровати. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, даже старик слышит. Взгляд его направлялся куда-то в сторону узоров на потолке и даже не думал поворачиваться на парнишку.

– Наверное, ты думаешь, что я забыл, но нет… Мне помнится каждая моя подлость. Каждая дрянь, которую я сотворил, - он замолчал на секунду, будто набирал воздух, а затем продолжил. – Три года назад один журналист начал копать под мою фабрику. Я нашёл работника, который стучал ему. Выгнал. Разорил к дьяволу, затаскав до безумия по судам. У него семья тогда голодать начала. И я больше не видел их с женой с сыном. Даже думать не хочу, какую тёмную ночь я им устроил.

Голос фон Рюквертса начал слабеть, но он не останавливался, двигаясь дальше, в обратном порядке своей жизни.

– А лет пятнадцать назад помнишь новость, как весь Клянхайм остался без работы? Это я устроил закат тамошним предприятиям. Меня стали выдавливать, и я выдавил их первым. В лепёшку. Мне было плевать на людей… Серые тогда времена были. Как сегодняшний день. А до того… Я убил человека. Мой товарищ решил открыть свой завод неподалёку. Конкурент. Я дал взятку. У него забрали лицензию. Я с ним так больше и не говорил. А потом узнал, что он так и не оправился. Спился. Когда он умер, я даже на похороны не пришёл. Испугался, – голос дрогнул. Фон Рюквертс прикрыл глаза. – Трус я, Карл. Всегда был трусом.

Вит хотел что-то сказать, но не выдавил ни единого слова.

– Когда дочь моя в первый раз собиралась замуж, их помолка не состоялась. Из-за меня. Она узнала и так меня и не простила, – слова стали хрипеть, будто Зигфрид медленно уходил в себя, как в колодец. – Они любили друг друга, но мне он не нравился. Бедный. Не родовитый. Я пригрозил ему и его семье тогда серьёзными проблемами. Он ушёл. Но я сделал это ради неё. Правда, - он посмотрел на послушника. – Правда, Карл? Ты же знаешь.

– Конечно, – только и прошептал Вит.

– А в юности я влюбился в одну девушку, – старик улыбнулся почти детской улыбкой. – Стащил у отца часы ради подарка на красивом рассвете. Они так и остались у неё. А она вышла за другого. Я так и не признался отцу. Он тогда никого не наказал. Сказал, что сам потерял. И тоже тогда был апрель, чёрт возьми. А дальше… Не помню. Только темнота.

Фон Рюквертс лежал, закрыв глаза. Только шевелил губами.

– Вот и всё, Карл. Вот и правда, как обещал когда-то.

В этот момент скрипнула дверь. Вернулся отец Кларенс. За ним в коридоре показались силуэты Маргарет, и ещё нескольких людей.

– Простите, Зигфрид. Я готов… - произнёс священник.

– Уже всё, – шепнул Вит, тяжело сглотнув. – Он исповедался.

– Сын мой, – обратился к старику святой отец. – Вы раскаялись в грехах своих?

– Раскаялся? Мне уже не о чем жалеть. Я жил так, как считал нужным. Ради них и ради себя. Жаль только, что меня так и будут считать чудовищем. А я просто был собой, – и добавил тихо, почти что ласково. – И я не жалею ни об одном дне.

Маргарет тихо всхлипнула. Подошла ближе и опустилась на колени возле кровати.

– Папа…

– Прости… - он слабо сжал её руку. – За всё прости, - она покачала головой и прижала его ладонь к щеке.

Стоящий позади Стефан опустил голову. Кто-то отвёл взгляд, кто-то обронил слезу. Вит почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Дыхание старика стало тише, но ровнее. В нём больше не было упрямства, не было слёз. Пройдясь в обратном направлении своей жизни, он мог наконец отпустить её в кругу тех, кто знал его разным – и человеком, и чудовищем.

Его грудь поднялась в последний раз и замерла. В комнате повисла тишина. Сквозь шторы пробилась небольшая полоска света от солнечных лучей, будто напоминая, что даже после самой мрачной и бездушной тьмы всегда настанет новый рассвет.