Свет (пьеса)

Свет (пьеса)

Действие происходит в садоводстве на загородной даче, жилец которой недавно умер. Глазам зрителей предстают большая комната, занимающая две трети сцены, и малая комнатка, отделенная от большой как бы бревенчатой стенкой.

В глубине маленькой комнатки стоит кровать, застеленная пыльным покрывалом и кружевом, над кроватью висит ковер, к окну придвинут крохотный столик с пыльной вазой. Все старое, изношенное. В большой комнате на заднем плане стоят печь, телевизор, накрытый салфеткой, у стены, соседствующей с маленькой комнатой, боком стоит продавленный диван, висит старый отрывной календарь, под ним – сундук, видны дверь и сервант. В углу стоит кресло и лежат несколько собранных, но брошенных бельевых тюков, высится книжная стопка, ближе к зрителю располагается стол, в беспорядке расставлены стулья, и два из них находятся по краям. Зеркало на стене справа от зрителей занавешено.

Темно. Вся сцена изначально погружена во мрак.

Из окошка в маленькую комнатку неожиданно пробивается луч света. Луч шарит по стене, по кровати. Гаснет. Скрипит осторожно открываемая оконная створка. Внутрь комнатки просовывается темная фигура, аккуратно снимает вазу со столика и опускает ее на пол. «Давай, давай» – подгоняет ее голос снаружи.

Саня (шепотом): Какое «давай-давай»? Жилые дома кругом!

Он осторожно перебирается в комнатку. Одет он просто: тренировочные штаны и кофта, большая спортивная сумка через плечо.

Жора (появляясь в том же окне): Ты же говорил, что все выехали!

Свет фонаря пляшет по стенам, иногда «заглядывая» в зрительный зал.

Саня (крадучись подходя к двери в большую комнату): Это отсюда выехали, потому что померли, а с соседних хат, возможно, что нет.

Жора заползает в комнатку. На нем простые брюки и длиннополая брезентовая куртка. На шевелюре – вязаная шапочка. Сумка – поменьше размерами.

Жора: Какого черта ты тогда свистишь? Свистун!

Саня (направляя фонарь на подельника): А ты здесь видишь кого-то? Я – не вижу. Ты не трепись, ты работай.

Жора (наклоняясь): Ага, вслепую. Я здесь глаз себе обо что-нибудь выколю.

Саня: А ты наощупь, наощупь.

Жора (застыв): Блин, это же было в каком-то фильме!

Саня (роясь в тумбочке у кровати): Все когда-то было в каком-то фильме. Сейчас фильмов настряпано… (он шелестит бумагами) …обязательно что-то где-то было. Даже мы с тобой.

Жора: Бедновато тут.

Саня (лезет в шкаф у окна): Под кроватью посмотри.

Жора (присев и заглянув под кровать): Здесь ночной горшок!

Саня: Смотри, какая удача.

Жора (с обидой): Я тебе сейчас вломлю.

Саня: Ладно, тупая шутка, согласен. Здесь вон, простыни. Будешь брать?

Жора (с сомнением): Простыни? Не, я могу взять простыни, если они еще ничего. Мамке пойдет. Они там это… без пятен?

Саня (кидая сложенное белье приятелю): Нормальные, стиранные. Или вовсе новые. Я тебе тут в темноте за срок годности ничего не скажу. Дома посмотришь. В крайнем случае, на тряпки пойдут.

Жора (ворчливо, рассматривая простыни): У меня дома тряпок и так полно. Ладно, сгодится (уминает простыни в сумку).

Саня (оглядывая комнату): Мы же не у этого… не у царя Соломона. Здесь обычный старичок в последнее время жил. Так что не до жиру.

Жора: Здесь вообще ничего стоящего нет.

Саня (поводя фонариком): Значит, надо переходить во вторую комнату.

Жора: Ты только по окнам фонариком не свети.

Саня (открывая дверь во вторую, большую комнату): Не учи ученого.

Оба, оглядываясь, проникают в новое помещение, свет от фонарика падает то на телевизор, то на стены, то на бельевые тюки.

Жора (вздыхая): Голяк.

Саня: Какой голяк? А телик?

Жора (заглядывая под салфетку, покрывающую аппарат): Старье кинескопное. Он, возможно, даже не работает.

Саня (обыскивая ящички серванта): Почему?

Жора (раздражаясь): Потому что работающие вещи под салфетками не держат!

Саня: Ну, в сундуке посмотри!

Жора: Я и так вижу, что мы зря…

Не договорив, он все же приседает перед сундуком на колени. Слышится скрип крышки.

Саня: Ну, что там?

Жора (копаясь): Книги. Фото в рамках.

Саня: А у меня ‒ вон!

Обернувшись, он показывает приятелю серебряные вилки и ложки из серванта, подсвечивает их фонариком.

Жора: Ого! Это пополам!

Саня: Какое тебе пополам? Ищи лучше!

Жора (ворчливо, выкладывая книги и фотографии из сундука): Ищи, ага. Тут найдешь! У меня одни книги.

Саня: Может, редкие?

Он тайком от приятеля прячет в свою спортивную сумку несколько хрустальных вещиц и рюмок.

Жора (разглядывая книги): Даже если б редкие… Ты еще продай их у нас. У нас тут все завзятые эти… ну, которые книги любят!

Саня: Книголюбы?

Жора: Да, но по-иностранному! На языке вертится.

Саня: Букинисты?

Жора: Ну, почти. Только по-другому. (Копаясь). Опа!

Он достает со дна сундука небольшую шкатулку.

Саня (проявляя интерес, подшагивая к нему): Ну-ка, ну-ка.

Жора (отводя шкатулку из-под жадного взгляда подельника): Это, по-честному, мое.

Саня: Да понятно. Ты покажи.

Жора: Все тебе покажи.

Саня: А я посвечу.

Он поддергивает сумку, смещая ее за спину. В сумке звенит хрусталь.

Жора (услышав звон): Шакалишь?

Саня: Кто шакалит? В любом случае поделимся. Че мы, не люди что ли? Ты шкатулку давай…

Жора: А ты свети.

Саня: Свечу.

Свет от фонарика фиксируется на простенькой деревянной шкатулке в руках Жоры. Жора откидывает крышку. Взблескивают кольца и медали.

Саня: Ого-го!

Жора (вглядываясь и встряхивая шкатулку): два кольца, сережки золотые…

Саня (выхватывая бусы на черной нитке): Смотри! Ожерелье! Жемчуг!

Жора: И медали.

Саня (светя в шкатулку): «За отвагу», «За оборону Москвы»…

Жора: «Сорок лет Победы».

Саня: Каждая по косарю или по полтосу!

Жора: Точно?

Саня: Сам в городе на рынке видел!

Жора: А кольца?

Саня (морща лоб): Может, два косаря, может, три. В зависимости от веса.

Жора (протягивая шкатулку к Сане): Бусы положи.

Саня: Я потом.

Жора: Давай-давай. Сам же говоришь: делить будем.

Саня (неохотно возвращая жемчуг): Только по чесноку, да? Поровну. Жемчуг, он дешевый, я в подарок…

Жора убирает шкатулку в сумку. Саня приседает у бельевых тюков, возится с узлами. Узлы держатся.

Саня: Ну, навязали.

Жора: Может, уже пойдем?

Саня: А че недосмотренное оставлять? В такие тюки, знаешь, деньги прячут!

Жора: Кто?

Саня: Жильцы! Кто еще-то?

Жора (прохаживаясь по комнате): Так жилец умер.

Саня (наконец развязав узел): Вот он перед смертью и собрал все. Может, переезжать хотел. Может, предчувствовал.

Жора: И деньги спрятал?

Саня (вороша белье, полотенца, детские вещи): Знаешь, сколько у людей тараканов в голове? Бабку мою помнишь? Три года назад померла. Так перед смертью все носки себе вязала шерстяные. Свяжет одни, примерит, отложит в комод и давай новые вязать.

Жора (усаживаясь на лавку рядом с тюками): Зачем?

Саня (завязывая тюк обратно): Холодно, говорит, там.

Жора: Где?

Саня (сев рядом): А ты догадайся.

Он выключает фонарик. Какое-то время приятели сидят в темноте. Дом поскрипывает, от луны на стене проступает квадрат окна.

Саня: Двенадцать пар носков успела связать.

Жора: Много.

Саня: А обули в тапочки на босу ногу.

Жора (поднявшись): Ну, что, все?

Саня (посмотрев на оставшиеся тюки и связки книг): Да, пожалуй, не стоит совсем уж наглеть. Я думаю, вдруг кто из соседей это себе собрал? Старался, сгребал по кучам. Людишки здесь ушлые…

Жора: Как мы.

Саня: Не, мы ушлее.

Жора тянется к двери, но не успевает схватиться за ручку, как дверь распахивается перед ним, и на пороге замирает подсвеченная фонарем с улицы крупная женская фигура в длинном пуховике..

Стратова (фигура): Опа! Мы ‒ не первые! Вы, что ли, первые?

Жора заторможено кивает.

Стратова (заглядывая в комнату): Значит, мы вторые. Как знала, что надо было раньше выезжать. (Оборачивается, кричит назад) Даня, мы ‒ не первые!

Стратов (пока не видимый): Слышу.

Стратова: Так заходи! (Оглядывает Саню и Жору) А почему без света сидите?

Саня (ошарашенно): Так это… Зачем?

Жора: Чего свет жечь?

Стратова кивает.

Стратова: Ясно все с вами. Думали, что одни будете. Не стыдно?

Стратова включает свет. Одинокая лампочка загорается, освещая центр комнаты. Стратова проходит, расстегивает пуховик, опускается на стул за столом. Вытягивает ноги. Она ‒ крепкая, к сорока годам женщина, не лишенная красоты. Правда, красота эта умело подчеркнута косметикой, скрывающей возраст.

Стратова (оборачиваясь на Жору с Саней): Больше никого не было?

Она оценивает их вид, поджимая губы. Жора и Саня переглядываются. Застигнутые врасплох, они плохо соображают. Бежать, видимо, уже не самый хороший вариант. С другой стороны, и ловить их никто не собирается.

Саня: Никого. Пока.

Жора (пряча сумку за спину): А вы родственница?

Стратова (фыркая): Чья?

Жора: Ну… (показывает на комнату)

Стратова: А, нет. Здесь без нас обошлось. Мы не родственники. У нас свои каналы связи. Как нам сказали, что сеанс сегодня здесь будет, так мы сразу ноги в руки и сюда. Четыре часа в дороге. Но, видите, все равно вторые.

Она вздыхает, оглаживает столешницу. Входит Стратов, замечает стоящих Жору и Саню.

Стратов: Привет, молодежь.

Жора: Здрасьте.

Саня садится на лавку у стены и тянет Жору за собой.

Саня (с вызовом): Мы ‒ первые!

Стратов: Да вижу.

Он проходит к столу и выкладывает из принесенного пакета сок, бутылку ликера, сыр, батон в целлофановом пакете, два судка с салатами и несколько упаковок с колбасной нарезкой. Стратов невысок, лет ему за сорок, стрижка короткая, одет в куртку и джинсы. Его можно назвать уверенным в себе мужчиной. Вскрыв упаковку с колбасой и достав кусок батона, он быстро делает себе бутерброд.

Стратов (к Жоре и Сане): Подкрепиться хотите? (Жует, глядя на ребят).

Жора: Да мы как-то…

Стратова: Даня, может, натощак лучше?

Стратов (пожимая плечами): Может быть.

Стратова: Ты тоже пройдешь!

Стратов: Лида, это кому надо? Чья придурь? Я тебя отвез, а на большее не подписывался. Тебе надо ‒ вперед и с песней!

Стратова (обвинительно): Потому что ты ‒ не веришь!

Стратов (наливая в бумажный стаканчик сок): Что есть, то есть. Если я начну в такое верить, съезжай, прячься у родственников, хоронись в огородах. (Пьет) Придумали же ‒ ночное тестирование. Головы морочат.

Саня (Жоре, шепотом): Тестирование?

Трепалый (входя): О, здравствуйте!

Трепалый ‒ худой мужчина лет пятидесяти, обут в туфли, одет в брюки, в хорошую куртку, в вырез куртки выглядывает схваченный галстуком ворот рубашки. Человек он явно состоятельный, но не любящий выставлять богатство напоказ. Хотя одежду все же предпочитает от мировых брендов. Сидит на нем все замечательно.

Стратов (поворачивая голову): Здравствуйте. Третьим будете.

Трепалый (улыбаясь): Понял. Никто очередь уступить не хочет?

Он смотрит на ребят на лавке, безошибочно определив, что с ними возможен выгодный обмен.

Трепалый: Я тороплюсь. Хотелось бы побыстрее. Дела.

Стратова (готовя бутерброды): Дела? Ночью?

Трепалый (кивает): И ночью. (Он лезет за пазуху, в руке его появляется пухлый бумажник) В общем… (Он смотрит на Жору и Саню) Пять тысяч за очередь.

В пальцах его трепещет купюра.

Трепалый: Пять тысяч, парни. (Он чуть наклоняется к приятелям) Вы же первые, если я не ошибаюсь?

Жора: Ну, так-то…

Саня: Первые.

Трепалый (с улыбкой, показывающей белые ровные зубы): Значит, полноценный обмен. Так как, по рукам? Я думаю, вам деньги не помешают.

Саня: Десять тысяч! По пять каждому.

Трепалый смеется.

Трепалый (к Сане): Как тебя зовут?

Саня: Александр.

Трепалый: А меня ‒ Виктор Федорович. И знаешь, Александр, на мой взгляд, место в очереди на десять тысяч никак не тянет. Исключительно на пять. Не тот масштаб. Это чувствовать надо, что сколько стоит. У меня, например, вообще сейчас складывается ощущение, что и пять-то тысяч для очереди многовато. Как-то чересчур. Поэтому предложение истекает через три… два…

Саня (торопливо): Мы согласны!

Трепалый (Жоре): А ты?

Жора: Ну, да.

Трепалый (протягивая купюру): Значит, договорились.

Саня (убирая купюру в карман штанов): Ага. Без проблем.

Трепалый (оглядываясь): Мы как тут, по порядку сидим? Или кто как хочет?

Стратов: Без разницы.

Трепалый: Тогда я кресло займу. (Подает руку Стратову) Виктор Федорович.

Стратов (пожимая): Даниил Константинович. Из облцентра?

Трепалый (с улыбкой): Из города побольше. Бутерброды общие?

Стратова: Да берите уж.

Она отводит руки, открывая столешницу, покрытую газетой. Бутербродов много, с сыром и колбасой, кое-где присутствует зелень.

Трепалый (берет бутерброд): Очки нарабатываете?

Стратова: Вам бы тоже не мешало.

Трепалый: А я не особо верю. Мутная какая-то инициатива, не находите? Проверка на свет, тайком, не для всех.

Он жует.

Стратов: Но вы здесь.

Трепалый (кивая): И вы. Но я больше по интересу. Нельзя проходить мимо тенденций или как это… мимо трендов. Оседлаешь тренд, и ты впереди всех. Сопутствующие условия говорят о многом.

Стратов (задумчиво): Значит, мы не зря…

Трепалый: Это еще неизвестно. (Жует) Сочку нальете?

Стратов: Пожалуйста.

Наливает сок в один из бумажных стаканчиков, которые рядком расставила жена, подает собеседнику.

Стратова (оборачиваясь к Жоре и Сане): Ребята, может, вы все-таки перекусите?

Жора: Так это… можно.

Стратова: По бутерброду и сок.

Жора встает, берет по бутерброду себе и приятелю, ждет, пока Стратова разольет сок.

Трепалый (со стаканчиком обосновываясь в кресле): Долго еще ждать? Как там по времени?

Стратов: Я слышал, что в три. (Смотрит на часы на руке). Сейчас два тридцать три.

Трепалый: Что ж…

Жора передает бутерброд и стаканчик Сане, садится обратно сам. Дверь открывается. Входит женщина лет тридцати, ведя мальчика лет семи за руку. Женщина одета в плащ, мальчик ‒ в легкое пальто.

Почаева: Ого, сколько вас! Здравствуйте.

С ней нестройно здороваются. Трепалый смотрит с интересом. Стратов отставляет стул, предлагая женщине сесть.

Трепалый: Какая у нас компания…

Почаева: Я ‒ Вера. Мы не опоздали?

Стратова: Нет, Вера, вы не опоздали. Бутерброд?

Почаева: Нет, спасибо. (Присаживаясь перед сыном) Гриша, ты хочешь покушать?

Мальчик сонно мотает головой.

Почаева: Вон, сядь к ребятам.

Сняв с сына пальто, она легонько подталкивает мальчика к лавке. Мальчик садится на краю. Сама Почаева снимает плащ, вешает одежду на гвоздь и остается в темной юбке и светлой блузе. Она опускается на предложенный Стратовым стул.

Стратова тем временем собирает освободившиеся упаковки и мусор в пакет, передает мужу. Стратов выходит с пакетом наружу. Саня и Жора пьют сок. Трепалый осматривает обстановку, но то и дело взгляд его возвращается к последней гостье.

Почаева: А мастер уже здесь?

Трепалый: Мастер?

Почаева: Ну, тот кто будет вести тестирование. Уже пришел?

Стратова: Нет, пока только мы.

Трепалый (весело): А почему мастер?

Почаева не оборачивается. Она смотрит в лунное окно.

Почаева: Не знаю. Это должен быть особенный человек. Человек, умеющий и понимающий.

Трепалый: Насколько я знаю, он просто смотрит.

Стратова: Важно, не то, что смотрит, важно, куда смотрит.

Возвращается Стратов.

Стратов: Вот, принимайте еще гостей.

Входит женщина (Ошкарина) лет шестидесяти, грузная, полная, в темном пальто, за ней ‒ молодой человек лет двадцати пяти. Сходство черт выдает в нем родственника, сына, может быть, внука.

Ошкарина: Ну, здравствуйте!

Ей кто отвечает, кто нет.

Ошкарина (осматриваясь): Много вас что-то приперлось. Вы все надеетесь, что в вас свет есть? Огорчу: нет в вас света!

Трепалый (со смешком): Ну, вы уж сразу!

Ошкарина (резко разворачиваясь в его сторону): А ты уж молчи! (машет на него рукой) Тебя насквозь видно!

Трепалый (с замерзшей улыбкой): Если видно, тогда, возможно, следует опасаться. Раз света нет…

Ошкарина: А чего мне бояться? Отбоялась уже! Всех вас скоро…

Она смыкает пальцы в кулак, показывая.

Стратова (равнодушно, предлагая ей бутерброд на ладони): Бутерброд?

Ошкарина (выдохнув): Коля, возьми бутерброд!

Молодой человек, подступив, берет бутерброд с ладони Стратовой.

Коля: Извините.

Не совсем понятно, за что он извиняется. За свою родственницу или просто проявляя вежливость. Он встает у занавешенного зеркала, откусывает бутерброд маленькими кусками, жует.

Стратов (Ошкариной): Вы садитесь.

Ошкарина: Добренький, да? Не спасет!

Почаева: Что вы такое говорите? Вам-то кто дал право судить? Вошли ‒ и сразу бросаетесь на людей.

Ошкарина: А что, не могу? Жизнь прожила! Ты с мое проживи сначала! Знаю я вас и прочих! Затихарятся, а как что, так спасения ищут. Хочется спастись, да? Звоночки звенят, первый всадник, второй, того и гляди геенна огненная, и как припекло, так все сразу, до чего дела не было, толпами.

Стратова: А вы?

Ошкарина: А я не для себя стараюсь. Вон (кивок на Колю), может, что толковое вырастет. Хотя та еще, прости Господи, бестолочь.

(Крестится).

Стратов: Вы садитесь.

Ошкарина: Стул для меня высок больно. Мне бы в кресло.

Трепалый (наклонившись): Здесь не богадельня. Не подают. Ваше место ‒ пятое.

Ошкарина: А и не страшно.

Она выворачивается из пальто, застревает рукой в рукаве.

Ошкарина: Коля, помоги уже!

Молодой человек словно оживает и помогает Ошкариной освободиться от верхней одежды. Он стоит, замерев с пальто в руках, пока Стратов не кивает ему на гвоздь рядом с плащом Почаевой.

Повесив пальто, Коля замирает у вешалки.

Ошкарина (оставшись в юбке и вязаной кофте): Я вон на диван пойду.

(Ложится на диван).

Трепалый: Не засните, очередь пропустите.

Ошкарина (приподняв голову): Изыди!

Трепалый (улыбаясь): Другого и не ждал.

Стратов (посмотрев на часы): Ну что, уже почти время.

Открывается дверь. Слышится: «Извините», затем в комнату вплывает круглая конструкция на длинном основании, обмотанная тканью. Обхвативший ее руками человек почти не виден. Человек опускает конструкцию на разлапистую ножку и идет здороваться со всеми. Возраст его определить сложно, ему может быть и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет. Лицо морщинистое, усатое, но вполне добродушное. Одежда его состоит из мятых брюк, рубашки и кургузого пиджачка.

Он обходит каждого, каждому подает руку и представляется.

Черкасов: Черкасов, Матвей Алексеевич… Черкасов. Черкасов, очень приятно. Черкасов. Матвей Алексеевич.

Последним в дверь заходит седой, высокий старик и садится на тюк с бельем. Его не замечают, все внимание присутствующих сосредоточено на Черкасове и его приборе. Черкасов тем временем добирается до дивана с Ошкариной.

Черкасов: Здравствуйте. Черкасов.

Ошкарина (садится): Что-то долго вы!

Черкасов (на мгновение словно уплывая в себя): Да нет, в графике. (Он оглядывается) Вы как, определили очередность?

Трепалый (поднимает руку): Я ‒ первый!

Стратова: Мы ‒ вторые!

Саня: А мы ‒ третьи.

Почаева: Я ‒ четвертая. А ребенка можно?

Черкасов (смотрит на нее): Можно.

Ошкарина: А я, значит, напоследок. Но то и лучше. У меня вон Колю проверить.

Старик на тюке: Тогда уж я ‒ последний.

Черкасов: Замечательно! Я только распакуюсь ‒ и начнем.

Трепалый: Раздеваться?

Черкасов: Нет-нет, что вы! Совершенно не обязательно. Но приготовиться можно. Для этого нужно очистить мысли, постараться ни о чем не думать. Забыть плохое, вспомнить хорошее. Но и без этого можно. Без этого все сработает.

Стратова: А долго…

Черкасов (хватая конструкцию): Нет-нет, десять-пятнадцать минут на каждого. Сегодня, видите, мало вас.

Трепалый (фыркая): И не мудрено. Черт-те какими путями достаешь информацию, потом, оказывается, что все происходит обязательно ночью, в доме, где недавно умер человек, сама процедура мутная.

Черкасов (смущенно улыбаясь): Такая уж процедура.

Он тащит конструкцию в маленькую комнату.

Стратов: Помочь?

Черкасов: Нет, спасибо. Чего уж, сам разве не смогу? Моя ж работа.

Шумно дыша, он затаскивает прибор в комнату, ставит в центр. Включает свет в комнатке. Повозившись с тесьмой, стаскивает с конструкции ткань. Становится видно, что вся конструкция состоит из большой, полуметрового диаметра, выпуклой линзы, установленной в железном круге и закрепленной на штанге. На штанге есть винты, Черкасов, регулируя их, приопускает или приподнимает линзу. Когда он заглядывает сквозь нее в зал, часть лица, глаз увеличиваются, показываются крупно.

Оглянувшись, Черкасов подхватывает стул, стоящий у окна, и устанавливает его за конструкцией, чтобы человек, проходящий тестирование, смотрел на зрителей.

Черкасов: Очень хорошо.

Он достает из-за пазухи свернутую в рулон общую тетрадь с зеленой обложкой, разворачивая ее, переходит к собравшимся, которые терпеливо ожидают его появления.

Черкасов (подходя к столу): Можно мне освободить краешек?

Стратов: Да, конечно!

Вместе с женой они сдвигают продукты, освобождая чуть ли не половину столешницы.

Стратова: Пожалуйста.

Черкасов благодарно кивает, оглядывает присутствующих, садится и разворачивает журнал, листает страницы к середине.

Черкасов: Мне нужно будет записать ваши данные. Кто первый?

Трепалый (поднимаясь): Я.

Черкасов: Фамилия, имя, отчество?

Трепалый (с ухмылкой): Это обязательно?

Черкасов (строго): У меня ‒ учет.

Трепалый (подходя): Это несколько старомодно ‒ ручкой в бумажку. Может, вам планшет подарить?

Черкасов: Не стоит. Так вернее. (Поднимает глаза на Трепалого). Я слушаю.

Трепалый: Трепалый, Виктор Федорович.

Черкасов (записывая): Год рождения?

Трепалый: Семидесятый. Шестое августа. (Бросает взгляд на Почаеву) Ориентацию сообщить?

Черкасов: Нет. Этого достаточно.

Трепалый: Адрес?

Черкасов (сворачивая тетрадь): Нет, этого тоже не нужно. Что ж, идемте, Виктор Федорович.

Трепалый (ставит на стол стаканчик, который до этого все держал в руке): Что, уже? (Оглядывается) А остальные?

Черкасов (встав у двери): По очереди. Время, Виктор Федорович.

Ошкарина (приподнимаясь): Нет в нем света!

Черкасов: Я посмотрю.

Ошкарина: Да вы хоть через микроскоп…

Трепалый (заходя в малую комнатку): Заткнись, дура!

Черкасов закрывает дверь.

С этого момента большая комната погружается в зыбкий полумрак, где люди больше похожи на силуэты. Маленькая комнатка, напротив, становится освещена.

Черкасов: Садитесь на стул, Виктор Федорович.

Трепалый: На стул? Пожалуйста! В чем, простите (усаживается) заключается процедура?

Черкасов регулирует линзу так, чтобы лицо Трепалого было напротив нее.

Черкасов (регулируя): Спину выпрямите, пожалуйста. Процедура заключается в том, что прибор во время сеанса показывает свет, который в вас имеется.

Трепалый (склонив голову): Ага. Что это за свет?

Черкасов: Внутренний свет. Если хотите, свет души.

Трепалый (барабаня пальцами по коленям): И зачем он?

Черкасов: Свет?

Трепалый: Да, зачем он, этот свет? Я понимаю, если болезнь. Рентген, магнитно-резонансный томограф. Можно выявить какую-то патологию, метастазы, варикоз, опасное сужение сосудов головного мозга. Это я понимаю. Если какое-то новое качество…

Черкасов (отойдя от линзы): Какое?

Трепалый: Телепатия, э-э… телекинез…

Черкасов: Нет. Я могу только сказать, сколько в вас света. Или, по-иному, добра.

Трепалый: Хорошо. Пусть так. Добра… И зачем это нужно? Не вам, а мне. Мне это нахрена?

Черкасов (жмет плечами): Для будущего.

Трепалый (хмыкая): Вот как? То есть, намечается?

Черкасов: Не могу сказать. Вы готовы, Виктор Федорович?

Трепалый: Запускайте.

Черкасов: Не надо ничего запускать. Все уже работает. Смотрите в линзу прямо перед собой.

Трепалый смотрит.

Трепалый: И что?

Черкасов: Вспомните что-нибудь, что вам близко.

Трепалый (с усмешкой): Вам что, всю подноготную?

Черкасов: Нет. Вспоминайте то, что считаете нужным.

Трепалый: Ладно.

Увеличенное лицо Трепалого смотрит в зал остановившимся взглядом.

Трепалый: Был у меня друг. Школьный еще. Звали его… Неважно, как звали, пусть будет Слава. Родители в семьдесят девятом переехали, и в четвертый класс я, получается, пошел в новую школу. Славка был тот еще глист.

Черкасов: Глист?

Трепалый (моргнув): Худой, в смысле. Но умный. Мы с ним в «Морской бой», в «Быков и коров», в «Точки»… Он меня учил. Обыгрывал, с-сука. Славное было время. Конец семидесятых, начало восьмидесятых. Золотое время. Все ушло. (Усмехается). После школы мы со Славкой двинули в Ленинград, он тогда еще был Ленинградом, переименовали в девяносто первом, кажется, когда мы уже были на пятом курсе. Ну, то есть, понятно, что мы оба поступили. Финансово-экономический институт! Не МГИМО, конечно… А потом началось! (Отворачивает голову к Черкасову, стоящему в стороне) Вы застали те времена?

Черкасов: Конечно.

Трепалый: И как вам жилось?

Черкасов: Мы же не обо мне. Вы вспоминайте, вспоминайте.

Трепалый (вновь заглядывая в линзу): Да, те времена… У меня до сих пор ощущение, будто меня обсыпали золотой пылью. Все искрится, все плывет, кружится…

Он умолкает. На губах его появляется улыбка, взгляд затуманивается. Правда, через несколько секунд лоб собирается в морщины.

Трепалый: Странно. Я, собственно, не о том хотел… Разве это имеет отношение? Я начну снова?

Черкасов: Пожалуйста. Но перед линзой многие говорят не то, что собираются.

Трепалый: Я о другом. Хотя те времена… Как лосось нерестится видели? Речка мелкая, а он вверх по течению, одни спины… Рыбы без башки. Вот мы тогда такие же были: баксы, баксы! У всех одни баксы были на уме. Изо дня в день ‒ найти миллион и свалить в Америку. Как жар. Как мечта. Гонка вверх по течению в Майами. А мы же экономисты, с-сука! Мы это как бы в понимающих кругах!

Он смеется.

Трепалый: Славка сразу скумекал, что торговля ‒ двигатель экономики и обогащения. А предложений ‒ в любой тогдашней газете. От гуманитарки до красной ртути, если понимаете, о чем я. Ну и, конечно, барахолки, рынки ‒ как грибы после дождя. Толпы желающих продать, толпы желающих купить, толпы желающих отнять плохо лежащее бабло что у первых, что у вторых. Мы сначала «паленку» продавали, на Садовой там стихийный рынок был, каждый со своим, а у нас были «завязки» с ушлыми ребятами, те спирт в гаражах разводили. Потом сигареты, шмотки. Потом Чубайс пообещал всем с три короба, каждому ‒ по ваучеру, а на ваучер ‒ золотые горы. Хотя Славка сразу сказал: «Разводилово». Но дальше добавил: «Наша тема».

У нас как-то сразу пошло разделение труда. Славка ‒ схемы, он в этом был мастак, так накрутит, что черт ногу сломит, но на выходе мы по-любому в прибыли. А я, значит, исполнение, крепкая деловая хватка, расширение узких мест и контроль доходов.

За два года мы хорошо приподнялись. Я себе даже «бээмвэху» пятую купил, и трех лет не было машинке. Недолго, жалко, отъездила.

(Вздыхает)

Но с большими деньгами в Петербурге без «крыши» нельзя. Нами стали интересоваться. Славка же «ложиться» под «братков» не хотел. Трупами становиться мы оба тоже не горели желанием. Ну и, распродав все, что можно, рванули обратно в родной город строить местную империю. Тут и ваучеры наши пригодились. Скупили мы акции трех городских предприятий…

(Морщится)

Конечно, пришлось и поделиться, и в акционеры человека из мэрии взять. Понятно, что нужна была своя сила. Я ЧОПом занялся, частным охранным, парней себе подбирал, Славка с городскими хозяйствами мутил.

Он не красавец был, но девки в нем что-то находили. Я завидовал тогда страшно. Спрашивал: в чем секрет, душишься чем-то? Там одно время тема с этими… афродизиаками, кажется, в тренде была. С ума сходили на них. Мужики пользовали «Коза ностра», «Виски», «Опиум». В курсе, нет?

Черкасов: Не столь важно.

Трепалый (кивая): Это точно. Потом как-то… (Смотрит в линзу остановившимся взглядом) Вроде и нечего делить было. Все на мази, бабло течет, одну фабрику мы закрыли, вместо нее автостоянку сделали с рынком, техникой начали торговать, компьютерами, не последними людьми стали, наезжать на нас наезжали, конечно, но мы со всем городским начальством были вась-вась, так что милиция доступно объясняла и местным, и заезжим, кто на какой жердочке сидит.

Черкасов: Еще две-три минуты.

Трепалый: Да, понимаю. Но я… Я не про то. Большие деньги, они мнительность развивают (крутит пальцем у головы). То тебе кажется, что бабла приходит меньше, чем обычно, то в любой задержке подозреваешь желание «кинуть» на это самое бабло. Да и зависть копится, точит. В общем… (вздыхает). Я-то свое бабло больше спускал. На телок, на рестораны, на мальдивы всякие. Это нормально. Жизнь одна.

А Славка копил.

(Обращается к Черкасову)

Вот куда он копил? На что надеялся? В Москве, что ли, дело хотел открыть? Или в депутаты податься? Копил как не в себя. Кладовка у него в квартире была, так он баксы в ней раскладывал по полочкам.

Черкасов: В линзу, пожалуйста.

Трепалый (смотрит в линзу): В линзу… Я был уверен, что он что-то задумал против меня. А Славка, несмотря на свою светлую голову, даже не представлял, что я могу… (Морщится, трет лицо руками). Оказалось, это просто. Был Славка, и нет Славки. Чуть ли не всем городом хоронили. Я обещал…

Черкасов: Достаточно.

Трепалый: Я обещал, что найду и покараю.

Черкасов (смотрит с интересом): Нашли?

Трепалый: Какого-то дурачка.

Черкасов: Понятно. Все, можете идти.

Трепалый: Уже? Я что-то не то… Вы меня простите, но я рассказал совершенную чушь. Я могу другое.

Черкасов (спуская линзу ниже): Не надо.

Трепалый: А результат?

Черкасов: Результат? Света в вас нет. Пойдемте.

Трепалый (продолжая сидеть и хмурясь): Как нет?

Черкасов (остановившись на полпути к двери): Нет. Отсветы родительской любви вижу, а в вас никакой любви нет.

Трепалый (ухмыльнувшись): Что, свет ‒ это любовь?

Черкасов: Несколько сложнее, но в целом… Да, любовь. Мне надо продолжать, Виктор Федорович. Вы меня задерживаете.

Трепалый (выставляя руку в останавливающем жесте): Нет, постойте. Мне нужны объяснения.

Черкасов (делает шаг навстречу): Какие?

Трепалый: Почему во мне нет света?

Черкасов (жмет плечами): Вам лучше знать, Виктор Федорович.

Трепалый (разворачиваясь вполоборота и хватая спинку пальцами): А то, что я жертвую, не считается? Полмиллиона на благотворительность! То, что я памятник Славке поставил, чуть ли не в полный рост, тоже не стоит благодарности? И я ‒ крещеный, между прочим. Или это тоже не имеет значения?

Черкасов: Но света-то все равно нет.

Трепалый (криво ухмыляясь): Это уже интересно. Мне этот свет нахрен, конечно, не сдался. Но обидно. Свет, добро, любовь. Все вы какими-то словами оперируете, которые ничего в жизни значат.

Черкасов: Вы кого-нибудь любите?

Трепалый (раскидывает руки): Э-э… Максим Алексеевич («Матвей» ‒ поправляет Черкасов), кого здесь любить? Телки на все готовы за бабло. Мне их любить? Если не чисто физически, конечно… Мне вот уже пятьдесят три, и что? Не первой свежести, да? Но любая про всю свою любовь забудет, чтобы отправиться со мной куда-нибудь в теплое место. На Багамы, на Сейшелы, на Маврикий или куда-то еще. Хороший подарок, один, два ужина, немного внимания, несколько комплиментов, даже врать не надо, что влюблен с первого взгляда.

Черкасов молчит, смотрит.

Трепалый: Время такое, не я. И добро. Что есть добро? Добро ‒ понятие растяжимое. Я что, раздать свои миллионы должен? Они кому-то добро принесут? Вот! (Показывает кукиш). Разругаются, рассорятся, чуть ли не поубивают друг друга за мои деньги и меня же и обвинят в том, что спровоцировал и в том, что мало дал! Думаете, не знаю? Знаю! (Мотает головой) Свет какой-то!

Черкасов (с тихой улыбкой): Так чего вы хотите?

Трепалый (хмуро): Что, совсем света нет?

Черкасов: Нет.

Трепалый: Тогда скажите, что делать.

Черкасов: От вас зависит. В себя загляните, найдите что-нибудь. В себе. Идемте.

Трепалый (поднимаясь): Это что, какая-то программа будет? Разделение на светлых и темных? Не сейчас, понятно, а в будущем. Одним ‒ все, другим ‒ ничего. Сколько до нее осталось?

Черкасов: Не могу сказать.

Они выходят в большую комнату. Вспыхивает свет, все в комнате оживает. Гриша, сын Почаевой, играет в игру на телефоне. Саня шепчет что-то на ухо Жоре. Стратов с интересом читает газету, на которой разложены бутерброды. Стратова пьет ликер из рюмки. Почаева дремлет, уперев в стол локоть и положив ладонь под щеку. Ошкарина, сидя на диване, расчесывает седые волосы. Ее взрослый сын, Коля, покачивается у вешалки. Старик, зашедший последним, со странной улыбкой смотрит на собравшихся.

Черкасов: Вот и мы!

Стратова (спрашивает у Трепалова): Ну как?

Трепалый: Не слишком хорошо.

Черкасов: Это личная информация. Кто хочет, поделится.

Он подсаживается с журналом за стол, что-то пишет.

Ошкарина (с дивана): Да нет в нем света! Что я, не вижу? Ни граммочки нет. Бог его знает, зачем он вообще пришел.

Старик (с тюка): Заблудшая душа.

Трепалый: А вы-то, вы-то все? Вы-то на что надеетесь? Думаете, что у вас кладези света этого самого?

Ошкарина (фыркая): Да уж побольше, чем у тебя!

Трепалый: И зачем тебе свет, ведьма?

Ошкарина (хохотнув): А ты и не знаешь, да? Думаешь, что после смерти распределение будет? Кого в рай, кого в ад? (Откладывает расческу) Так поздно! И трех лет не пройдет, как все, в ком свет есть, останутся жить на Земле, а те, в ком его нет или будет недостаточно, развоплотятся в прах и не возродятся больше!

Стратов (с сомнением): Вы уверены?

Стратова одергивает его за рукав.

Ошкарина: Так мне сказали.

Трепалый (с усмешкой): Кто?

Ошкарина: А тебе не понять. Видение мне было.

Почаева (сонно): Гриша, ты как?

Гриша: Нормально. Не отвлекай, мам.

Стратов (обращаясь к Черкасову, который закончил писать): Это верно? Про три года?

Черкасов: Не могу сказать. Кто следующий?

Стратова: Я.

Черкасов: Имя? Фамилия?

Трепалый (снова устраиваясь в кресле): Вот и посмотрим, у кого сколько света.

Стратова (поворачивая к нему голову): У вас же дела.

Трепалый (взмахнув рукой): О, те дела потерпят. Тут вон какое представление! Тем более, очередь, смотрю, короткая. В полтора часа уложится.

Черкасов (к Стратовой): Женщина, пожалуйста…

Стратова: Ой, извините! (Диктует, заглядывая в тетрадь) Стратова, Лидия Петровна. Год рождения ‒ восемьдесят пятый, тринадцатое апреля.

Черкасов: Хорошо.

Он пытается закрыть тетрадь, но Стратова не дает.

Стратова: Еще мужа моего запишите.

Черкасов: Вдвоем пойдете?

Стратова (кивает): Да, но по очереди.

Стратов: Лида! Куда мне?

Стратова: Давай-давай! Это не просто так! Вон, на хозяина жизни посмотри (кивает на задумчивого, ушедшего в себя Трепалова).

Стратов (оглянувшись): А если во мне тоже света не будет?

Стратова: Разведемся. Шучу.

Стратов: Я серьезно.

Стратова (посмотрев на мужа): Не знаю. Куда торопиться раньше времени? Может, и так живут. Без света.

Ошкарина (с дивана): Без света не живут. Без света думают, что живут, а только гадят. И всем остальным гадят, и себе. (Зовет сына) Коля, иди сюда!

Коля не реагирует.

Ошкарина: Коля!

Коля стоит, глядя в пустоту.

Ошкарина (грозно): Я знаю, что ты слышишь!

Старик на тюках протягивает руку и щиплет Колю за ногу. Коля вздрагивает и деревянной походкой идет к дивану.

Трепалый: О, как все запущено!

Черкасов (открывая тетрадь, Стратову): Так что, вы решились?

Стратов (жмет плечами): Если это необходимо…

Черкасов: Это по желанию.

Стратов: Ладно. Стратов Даниил Константинович. Восемьдесят четвертый, двадцатое октября.

Черкасов пишет. Коля встает у дивана. Ошкарина усаживает его, расстегивает ему джинсовую курточку, освобождает руки из рукавов. Лицо у Коли пустое. Гриша вздергивается с лавки с воплем: «Йес! Девяностый уровень прошел!».

Почаева (задремавшая, вскидывается): Что, Гриша?

Гриша: Ничего, мам.

Черкасов (захлопывая журнал): Ну, вот. Прошу в комнатку.

Он поднимается. Стратова и Стратов готовятся пройти за ним.

Саня: А мы можем это… уйти?

Черкасов (поворачивается к нему): Вам не интересно?

Саня: Не, ну так-то…

Черкасов: Страшно?

Жора: Не страшно. Просто ‒ смысл?

Черкасов (улыбаясь): Узнать, есть ли смысл во всем остальном, чем вам, молодой человек, не смысл?

Жора: Что, вот так вот и скажете?

Ошкарина (складывая джинсовую курточку): Вот же молодежь пошла! Все им расскажи, в кашицу пережуй… Голова-то вам на что?

Почаева (сонно): Голова ‒ предмет темный и исследованию не подлежит.

Жора: Это тоже где-то было, да?

Стратова: «Формула любви».

Жора: Во-во! Я такие вещи помню.

Ошкарина (фыркнув): Помнит он! Все вы безголовые, как один. Всех вас надо в ежовые рукавицы. И лупить.

Трепалый (саркастично): Какой свет в словах, какой свет!

Ошкарина: Кто бы говорил!

Черкасов и Стратовы заходят в маленькую комнатку. В большой комнате гаснет свет. Разговоры там стихают. Какое-то время слышится только, как Гриша играет на телефоне. Тени людей сидят неподвижно. Один Трепалый, встав с кресла, делает гимнастику.

Черкасов (в маленькой комнатке): Что ж, кто первый?

Стратова: Наверное, я.

Черкасов: Садитесь.

Стратова садится на стул.

Стратов: Я могу пока на кровать?..

Черкасов: Да, пожалуйста.

Черкасов регулирует линзу под рост женщины. Волнение Стратовой видно по тому, как беспокойны ее пальцы, которые то оглаживают брюки, то тискают сами себя.

Стратова: Что делать?

Черкасов фиксирует линзу напротив ее лица. Стратова глядит сквозь нее с испуганным ожиданием.

Черкасов: Ничего. Просто говорите, что вам важно.

Стратова (кивает): Словно интервью, да? Как в камеру?

Стратов (с кровати): Не волнуйся.

Стратова: Я знаю. Когда начинать?

Черкасов: Мы уже начали. Смотрите прямо в линзу.

Стратова: Говорить? (Черкасов молчит) Надо же о чем-то существенном, да? У тут ведь поди знай… (Она стискивает щеки, потом опускает руки) Я просто не понимаю других людей! Они все как будто поражены порчей!

Стратов: Лида…

Черкасов (строго): Не мешайте!

Стратова: Я раньше не понимала… Как так можно жить? Мы с Даней были как-то в Турции. Уже года четыре назад. Небольшой отель, то ли три, то ли четыре звезды, не самый шикарный, словом. Но ‒ шведский стол. Целые развалы овощей, фруктов, каких-то пирожков, каких-то салатов…

(кривит губы)

Мне до сих пор стыдно, понимаете, как мы там отжирались! За две недели я прибавила два килограмма! Как с цепи. Жру и жру, и глаза разбегаются. И того хочется, и этого. А куда? Стыдно сказать, даже в номер что-то уволакивали.

Стратов (кивая, с улыбкой): Было.

Черкасов (прикладывая палец к губам): Даниил Константинович…

Стратов жестами показывает, что все понял.

Стратова (закрывает глаза): И все вокруг ‒ тоже, как будто в последний день. А на следующий день ‒ снова последний день. Без остановки. Это все от вседозволенности. Нас воспитали, нас выучили, в нас вбили, что мы ‒ все, а вокруг нас ‒ никого и ничего. А раз мы все, то это все надо в себя. Или себе. Чтобы никому.

Черкасов: Смотрите в линзу, пожалуйста.

Стратова кивает, но открывает глаза с задержкой. Ей, видимо, необходимо время собраться, чтобы продолжить говорить.

Стратова: Здесь очень просто. Когда я поняла, во что я превращаюсь… именно во что, потому что разума, сознательности во мне становилось все меньше… Я сказала Дане, что так дальше нельзя. Мы должны измениться. Мы должны ограничить себя в том, что на самом деле не является тем, что нам нужно. Мы должны стать разумнее, стать добрее, стать рациональнее, если хотите. И это словно приподняло меня над всеми. Как будто я взошла на гору и увидела всю ненужную человеческую, абсолютно бессмысленную суету у подножья. Мне, честно, в первый момент захотелось кричать: Люди! Люди, посмотрите на себя! Что вы с собой творите? Что вы творите вокруг? А потом я поняла: бесполезно. Кто не вырастил, не открыл нового себя, ничего не услышит.

(Стратова усмехается, несколько секунд молчит).

Стратова: Очень было сложно. В первое время «крышу» сносило. Все вокруг жалуются, все чем-то недовольны, все ищут причину своих бед на стороне. Вроде и хочется проявить участие, но как проявить, если ты видишь, что человек виноват во всем сам?

Помните, в «Собачьем сердце»? Про разруху в головах? Каждый должен лупить себя по затылку.

Черкасов: Помню. Но не важно. Дальше, пожалуйста.

Стратова (заглядывая в линзу, словно высматривая что-то вдали): На самом деле они не обучаемы. Большинство. Я про большинство. Оно не изменится, оно не увидит того прекрасного, что идет миру на смену. Когда я прохожу мимо людей, сбившихся в толпу, на тротуаре, на перекрестке, в магазинах, торговых центрах, я словно скольжу сквозь пену. Сквозь мусор. Словно сквозь прошлое. Их уже нет. Представляете? Они есть, они еще дышат, хотят чего-то мелкого, погружены в какие-то свои пустые заботы, наполняют свои глупые жизни глупым смыслом, но я их уже не вижу. То есть, вижу, но как бы объяснить… Это уже не мое, не мой мир, уходящий, отживший свое.

(Вздыхает)

Мне, честно, тяжело с ними общаться. Иногда просто хочется, чтобы человек исчез. А она стоит, лупает глазенками… Шум, информационный шум, а не человек. Трудно не сорваться. Знаете, что сдерживает? Ощущение, что все это скоро кончится. Изменится. Что все эти люди растают, будто снег.

Черкасов: Чем же вы заняты?

Стратова (повернув к нему голову): Это важно?

Черкасов: Это просто вопрос. В линзу, пожалуйста.

Стратова: Я веду просветительский блог. Эзотерический. О будущем. О том, как к нему готовиться. Какими быть. Ведь все вокруг ‒ доброта и любовь, правильно? Надо только уметь их видеть. Люди совершенно не понимают, что их беды ‒ это беды, пока на них сфокусировано их внимание. Их душа. Что все, что случается с ними, ‒ это испытание, которое необходимо принять как часть замысла, исполняемого в их отношении.

Черкасов: А вы?

Стратова: Я? Что ‒ я?

Черкасов: Вы любите людей?

Стратов (с кровати): Оторваться от блога своего не может! Видеоуроки, послания, общение. Я меньше…

Черкасов (Стратову): Не вы. Лидия Петровна…

Стратов: Могила!

Стратова: Я…

Она с напряжением смотрит в линзу, рот у нее приоткрывается, на шее проступают жилы.

Стратова (заторможено): Я делаю все правильно. Как иначе? Если по другому, то это не жизнь. Понятно, что рамки, но именно они дают подлинную свободу. Я добровольно отказалась… Я помогаю, чем только могу.

Черкасов: Значит…

Стратова (кричит): Я стараюсь! Я стараюсь изо дня в день, вы слышите? Вы знаете, чего мне это стоит?

Черкасов: Спасибо.

Стратова (моргает): Как? Почему «спасибо»?

Черкасов: Все, сеанс закончен.

Стратова: Но я не сказала… Вы не дали мне… Я понимаю, что еще не до конца прошла свой путь…

Черкасов (отворачивая линзу): Лидия Петровна, пожалуйста, освободите стул Даниилу Константиновичу.

Стратова (неуверенно поднимаясь): А свет? Простите, но результат?

Черкасов: Вы посидите пока (отводит Стратову к кровати). Я скажу вам позже. Вместе с Даниилом Константиновичем.

Стратова: Но я…

Стратов (усаживая ее вместо себя): Лида, нам скажут обоим.

Стратова (взволнованно): Это значит, что нет?

Черкасов (регулируя линзу перед Стратовым): Потерпите немного, я все скажу.

Стратова: Я видела там лампочку, на внутренней стороне. Она не зажглась. Если бы во мне был свет…

Черкасов (оставляя Стратова один на один с линзой, подходит к Стратовой): Лидия Петровна, я все вам скажу в свое время.

Стратова (шепотом): Неужели я зря…

Стратов тем временем с интересом осматривает подставку и железный круг с линзой.

Стратов: Да, тут есть лампочка.

Черкасов (подходя): Не трогайте, пожалуйста.

Стратов: Но она не подсоединена.

Стратова (шепотом): Не подсоединена.

Черкасов снова регулирует линзу.

Черкасов: Вы готовы, Даниил Константинович?

Стратов (со смешком): Да пожалуйста. Я не верю в это все.

Черкасов: Спину прямее.

Стратов выпрямляется.

Черкасов: Все. Прошу.

Стратов: Что?

Черкасов: Говорите.

Стратов: Что говорить?

Черкасов: Что хотите. Постарайтесь очистить голову.

Стратов: Да?

Черкасов (кивая): Да. И смотрите в линзу.

Стратов: Поток мысли?

Черкасов: Пожалуйста.

Стратов (поерзав): Ну, если вы так просите… Ерунда это все. Люди есть люди. В них все перемешано. Казалось бы, такая простая вещь, а находятся неверующие, все пытаются свет высмотреть. Или тьму. Нет, я согласен, попадаются экземпляры… Есть страстотерпцы, есть маньяки. Блаженные, юродивые, душегубы, неврастеники, садисты. Но, в основном, люди ‒ это просто люди. Они одновременно и плохие, и хорошие. Понимаете? Одновременно! Если уж в метафизику… Мы сами себе и бог, и дьявол. В нас идет непрекращающаяся борьба двух начал. Извините, любой поступок можно повернуть и так, и этак. Любое слово. Даже альтруизм можно объявить эгоизмом в крайней степени. И так оно и есть! Ведь что это такое ‒ человек не может успокоиться, пока всем не поможет? Получается, он этим в первую очередь себе помогает, понимаете? Себе! Жить без этого не умеет! А вы говорите ‒ альтруизм!

Черкасов: Я слушаю.

Стратов (кивая): Слушайте! Все эти поиски, все это желание обрести, ощутить, приблизиться… (Он смотрит в линзу, словно видит какую-то завораживающую картину) Но на самом деле это же профанация.

Стратова (возмущенно): Даня!

Стратов (оборачивается): Лида! Ты же знаешь это лучше меня! Сколько тебе поступило пожертвований? Миллиона четыре за год?

Стратова: Даня! Разве это главное?

Черкасов: В линзу, пожалуйста. Лидия Петровна, у вас было время высказаться.

Стратова: Но так же…

Черкасов: Тссс.

Стратова (тихо): Так же нельзя.

Черкасов: Продолжайте, Даниил Константинович.

Стратов (вновь глядит в линзу): Вы вот, типа, свет в людях ищете. А зачем искать? Он там есть. И тьма есть. Но все борются, чтобы свет победил. А это как? Не понимаю совсем. Есть у вас две руки, правая и левая. И вы вдруг: левая-то рука ‒ вредная. Долой ее!

Пожалуйста, давайте всем руки рубить! Компания по искоренению зла. Левые руки ‒ под топор. Прекрасно! Что получается? Сообщество неполноценных людей получается, понимаете? Однорукие, ущербные люди, лишенные баланса и ума. Так и со светом. А еще можно левое полушарие от правого отделять.

Человеку свойственна двойственная природа сознания, мироощущения, бытия. Ее никуда не спрячешь. Он весь из этого состоит.

Или вот любовь… (оборачивается к Черкасову) Я еще могу?

Черкасов: Да. Я слушаю.

Стратов: Любовь. Она ведь тоже двойственна. Кого-то возвышает, кого-то погружает во мрак. Ею можно одарить, ее можно отнять. Она и грязная, и чистая. А все почему? Потому что напрямую связана с ее выразителем, с ее творцом и пользователем. С человеком, который сам и грязен, и чист в своих помыслах.

И потом: невозможно любить двадцать четыре часа в сутки. Во-первых, человеческий мозг на такое не рассчитан. Он просто эмоционально выгорит. Во-вторых, для этого нужна ресурсная база, круглосуточная энергетическая подпитка. А в-третьих, это все равно от охлаждения чувств не спасет, потому что всякий процесс, связанный с человеком, подвержен влиянию самой жуткой штуки в нашем мире ‒ времени. Любовь киснет, меняется, утрачивает вкус и новизну.

Любил ли я Лидку, например? Любил. Мы вместе тринадцать лет. Но это уже привычка. А сколько было той любви? Год, может, два. Еще года три имелся взаимный интерес, влечение, угасающее, правда. А дальше ‒ все.

Стратова: Даня…

Стратов: Что?

Стратова: Это правда?

Стратов: Да.

Стратова прижимает ладони к лицу и сидит так дальше, не отнимая.

Стратов (не оборачиваясь): Лид, ну правда же! Возможно, нам надо было детьми обзавестись. Но то одно, то другое. Одни поиски себя, денег, комфорта сколько времени сожрали! А дети с деньгами и комфортом редко рифмуются. Мы как-то… не срифмовали. Нет, мы ‒ крепкая семья, друг за друга и прочее. Только это, скорее, то же удобство, и психологическое, и физическое. Мы все стараемся влезть в какие-то рамки, где нам будет просто уютно. Все так поступают, по большому-то счету, уверяю тебя. Все! Какая уж тут любовь? Одни компромиссы.

Стратов склоняет голову на грудь, смотрит куда-то вниз, на колени, на обувь.

Черкасов: Понимаю.

Стратов (оживая): Я вот ничего плохого за всю жизнь никому не сделал. Ну, старался. Могу я думать, что в рай попаду? Могу. И надеюсь. Хоть и не верю, что рай есть. Это что-то иррациональное, высшее. Но тут вы со своим прибамбасом. Прекрасно! Расставились, измерили, оценили, вывалили вердикт, как истину в последней инстанции, на бедную голову пришедшего. На мою голову. Есть свет, нет света. И что? Если нет, то мне из шкуры лезть? Так подскажите, куда! Элементарная же вещь ‒ направить!

Черкасов: А смысл?

Стратов (горячась): Вы направьте, направьте! Разве сложно? А дальше мы сами!

Черкасов: Сеанс окончен.

Стратов: И что?

Черкасов: Все.

Стратова отнимает ладони от лица. Щеки у нее влажные, глаза мокрые. Она скупыми движениями отирает щеки.

Стратова: Можно идти?

Черкасов (вытирая линзу тряпочкой): Да.

Стратов: А свет? Как же свет?

Стратова (зло): Нужен он тебе, Даня?

Стратов (поднимается со стула): Лида, ты чего? Я что, что-то не то сказал? Я ведь правду…

Стратова: Значит… (у нее перехватывает горло) Любви, значит, уже нет?

Стратов: Лид, ну почему? Мы же совместно… Мы живем, время проводим, семья все-таки, а не не пойми что.

Стратова: А любовь?

Стратов (вздохнув): Да люблю я тебя. Только меньше, чем раньше. Ну, бывает так. Это правда, правда. Ты вечно в своем этом… Я лишним себя чувствую. Твой блог теперь твоя жизнь, путь, свет, бог знает, что еще, а я ‒ так, приложение. Скажи, что нет, Лида? Ну, оправдайся!

Стратова (поворачиваясь к Черкасову, занявшемуся регулировкой линзы): Так что с нашим светом?

Черкасов: Я поведу итоги, когда проверю всех.

Стратова: Вы серьезно? А этому… который перед нами, вы сразу сказали.

Стратов: Да, кстати.

Черкасов: Хорошо. Действительно. Что-то я… Извините. Если коротко, (он поворачивает голову к Стратовой) нет (и к Стратову) и нет.

Стратова (эхом): Нет.

Черкасов: Пояснения ‒ позже. Хотите, можете дождаться окончания сеансов. Извините, мало времени.

Стратова (все еще впечатленная): Нет.

Стратов: То есть, можно идти?

Черкасов (показывая на дверь): Да, пожалуйста.

Стратов (увлекая жену): Пошли. Нет света и нет. Нужен он! Ты можешь также вести блог и без света.

Стратова (поворачиваясь): Но как же…

Стратов: А что изменилось, Лида? Ничего. Тебе просто сказали что-то. Какой-то непонятный человек сказал. Правду, неправду, поди пойми. Ты в себя веришь? Вот и верь. Это самое главное.

Черкасов: Выходите, пожалуйста.

Стратов: Уже!

Он использует жену как таран. Стратова не сопротивляется, но идет заторможено. Они выходят в большую комнату, которая сразу освещается и оживает. Маленькая комнатка, наоборот, гаснет. Черкасов выходит вслед за ними.

Черкасов: Простите, небольшой перерыв на пять минут.

Он исчезает в ведущих на улицу дверях.

Саня (пихая друга в бок): Может, и нам?

Жора: Так наша же очередь! Мы ‒ следующие!

Саня: И чего?

Жора: Ну, узнаем. Ну, есть ли в нас…

Саня фыркает.

Стратова садится обратно к столу. Лицо у нее тусклое. Стратов наливает ей ликера в бумажный стаканчик.

Стратов: Выпей, Лида.

Стратова пьет. Почаева, подняв голову, смотрит на нее, потом, поворачиваясь, ищет взглядом сына.

Почаева: Гриша, ты как?

Гриша (все еще играя в телефон): Я здесь, мам.

Ошкарина (с дивана, Стратовой): Что, не задалось со светом?

Стратова (со стаканчиком у губ мотает головой): Света нет.

Ошкарина: Поздно вы спохватились! Как прижмет, так все сразу свет ищут. А не там. И не тот!

Стратова: Да что вы знаете!

Стратов: Там лампочка отсоединена.

Трепалый (с изумлением): Так там лампочка!

Стратов: Да.

Трепалый: А я думал ‒ механизм куда загадочней.

Стратов: Почему?

Трепалый: Потому что свет, душа. И вдруг ‒ приземленная лампочка. Как-то разочаровывает.

Стратов: Не подсоединена же.

Трепалый: Может, потому и света нет?

Стратов (кивает на Саню с Жорой): У молодежи посмотрим. Со светом они, без света, горит у них лампочка…

Саня (вскакивая): А мы-то че? Свет вообще не наше. Я даже лампочки подъездные не выкручивал.

Стратов: Я и говорю, парень, посмотрим.

Саня садится.

Трепалый (подходя к столу, к Стратову, с усмешкой): Значит, вас тоже прокатили?

Он садится, подтянув свободный стул.

Стратова: Вам-то какое дело?

Трепалый: Интересно. Я ‒ понятно. Про меня как-то всем все понятно. По одежде, что ли, судят? Но вы-то?

Стратова (кивая на дверь): Этот потом все расскажет.

Стратов (откусывая от бутерброда): Там у него кроме лампочки… (Качает головой) Интересная штука! Говоришь не то, что хочешь, а что само из тебя льется.

Стратова (мрачно): Так понятно, Даня, у кого что…

Стратов (морщась): Лида, мало ли что я там наболтал? Люди меняются, их взгляды меняются.

Трепалый: Про «само льется» я тоже заметил.

Почаева: Что ‒ льется?

Ошкарина: А нечистоты. Вся подноготная, как есть, под свет и всплывает.

Старик (с тюка): Не грязь, а то, что на душе у человека. Страхи, болячки, беспокойства. Все, что накопилось.

Стратова (Ошкариной): Вам, судя по всему, свет тоже не грозит.

Ошкарина (тяжело поднимаясь и опираясь на Колю, который сидит неподвижно): А я знаю. Я уж тоже делов наделала, не приведи Господь. Затирать грехи поздно, отмаливать ‒ бессмысленно, исправлять ‒ не перед кем.

Стратова: Тогда зачем вы здесь?

Ошкарина добирается до стола. Осматривает бутерброды и наполненные соком и пустые стаканчики. Выбирает один.

Ошкарина (кивая на то ли на сына, то ли на внука): Вот мой свет.

Стратова: Проверить его хотите?

Трепалый: Что там проверять? Парень явно не от мира сего!

Ошкарина (возвращаясь обратно на диван): Ты говори, говори, недолго тебе осталось. Колю я поздно родила, он и уродился у меня «солнечным мальчиком». До пяти лет как-то и не видно было, что он весь в себе. Тихий был, ласковый. Ну, задумчивый. Зато никакого беспокойства. Дурное позже, в школе уже, проявилось.

Почаева: Что с ним?

Ошкарина (оглаживая Колю): Аутизм. Говорят, Аспергер какой-то. Все видит, все понимает, но почти не говорит. Мира для него нет. Одна я есть.

Стратов (глядя на Колю): М-да.

Ошкарина: Уж надеюсь, весь свет в нем.

Трепалый: Там перед линзой-то говорить надо.

Ошкарина (огрызаясь): А он скажет, скажет!

Трепалый (поворачиваясь к Почаевой): А вы тоже с сыном, значит?

Почаева: Не с кем было оставить. Ну, то есть, там… Сложно объяснить. Да и он у меня ‒ сова. Это я ‒ жаворонок. (Зевает, прикрывая рот ладонью) А так я просто узнать.

Стратов: Это о чем?

Почаева: Ну, если вообще свет в нашей жизни.

Ошкарина: Есть! Я скажу, он всегда под самым твоим носом. Только мы предпочитаем не замечать. А того чаще, еще и отпихиваем от себя. Вы вот, наверное, все думаете, где в вас свет? А он вокруг. Он в тех, с кем вы близки, кого любите. (Приобнимает Колю). Он через них к вам стекается.

Стратов (оборачиваясь): Молодежь, а вы чего скажете?

Саня (встрепенувшись под направленными на него взглядами): Ну, мы что? Мы как все. Там это… не больно?

Трепалый (хохотнув): Не больно!

Жора (хмуро): По выходящим не скажешь.

Трепалый: Это, парень, другое.

Почаева (задумчиво): Знаете, чего не понимаю? Простите, что вот так… Но просто… Если есть светлые люди, вряд ли они счастливы.

Стратова: Почему это?

Почаева: Ну, в них свет, много света, а вокруг ‒ мы.

Трепалый: Верно подмечено.

Стратов: А что мы? Все вокруг разве плохие люди? Даже если в нас нет света, то мы стараемся его обрести. По крайней мере, никто из нас не торопится на темную сторону. Кровь младенцев не пьем, сатану не призываем, живем, как умеем.

Стратова: Даня, кстати, прав. Вот почему во мне света нет? (Смотрит на сидящих). Я что, убила кого-то? (Трепалый усмехается на этом месте). Гадость кому-то сделала? По молодости, впрочем, может быть. Была гадость. Ирке Игумновой позавидовала, но то в школе, в восьмом классе, там вряд ли кто всерьез может за себя в этом возрасте отвечать. Странно, да? Всплыло вдруг. Страсти шекспировские, дурь в голове такая, что хоть отряд психотерапевтов высылай. Сейчас думаю, а я ли это была? Посторонняя какая-то девушка, и общего с ней у меня только воспоминания. Только ведь и там все обошлось. Записочки, тайное свидание, безобидный розыгрыш, в сущности. Но Вовка потом и со мной не стал встречаться, с Ольгой Старохватовой шуры-муры начал водить. И я узнавала: все хорошо у Ирки сейчас, замужем, двое детей, в Крым да в Турцию чуть ли не каждый год…

Старик: Выглядит, как оправдание.

Стратова: Я не оправдываюсь. Было так было. Но больше-то… И повинилась я потом. Ну, бывает, совру где-то по мелочи. Но людям-то я по-настоящему помогаю! Заходят ко мне в блог, в чат… Потухшие, отчаявшиеся, выгоревшие люди заходят. Безумные. А прощаются, знаете, какие? Воспрянувшие, желающие жить. С искрой, с огнем в глазах! Им всего-то нужно ‒ выслушать и сказать несколько ободряющих слов!

Трепалый (лукаво): За денежку помогаете?

Стратова (яростно): Нет! И никогда об этом не думала!

Ошкарина: Вранье как есть!

Стратова (машет на нее рукой): А вам веры нет! Вы всех одной субстанцией мажете! Вы-то сами кому-нибудь помогли?

Ошкарина: Было дело, да мало. Плохого больше.

Стратова: Вот и молчите!

Стратов: Люди добровольно жертвуют. От сердца. И по десять, и по пятьдесят, бывает, рублей. Лида никогда не просит. В последнее время от рекламодателей много приходит.

Стратова: Что здесь зазорного? Ничего! И я не вру никому, ничего дурного не советую! Говорю: смотри в себя, слушай сердце. Люди и сами это знают, но им нужен кто-то, кто просто разделит их проблемы и беды. Вот и все.

(в зал)

А он мне ‒ света в вас нет!

Почаева (все так же задумчиво): Я вот все думаю, почему светлые люди так редко встречаются? Их же должно быть видно. Их должно быть много. Но нет. То ли прячутся, то ли еще что.

Ошкарина: Светлые ‒ это святые, деточка. Где ты сейчас святых видела? У всех одно на уме: деньги, деньги, деньги!

Трепалый (насмешливо): А это плохо, да?

Ошкарина: А ты сам себе скажи! В костюмчике! Хозяин жизни! Видала я таких! Муж был такой! И где он сейчас?

Трепалый: Наверное, в земле.

Ошкарина (кивая): Правильно. А был богатый, богаче, наверное, тебя. Нет, ты ему не ровня. Он такими фондами ворочал! Но сердечко раз вздернуло, другой, и ничего уже не стало нужно, ни денег, ни баб, которых он тайком от меня в гостиницы водил. Зло я, конечно, с ним поступила, не надо было…

Стратова: Как поступили?

Ошкарина: Дело это прошлое, все вам расскажи. Нет уж, дорогие мои, это я для Бога прихраню, при Нем покаюсь, при Нем прощения попрошу. А вы судите да рядите себе, только это вам и остается.

Почаева: А светлый человек, он, наверное, никому и отказать не может. Светлый же, всех любит. Вот на нем все и ездят. Там помоги, здесь посвети. А он потихоньку истирается. Было в нем много света, как в глубоком колодце, черпай ‒ не вычерпаешь. Только люди ‒ существа с бездонной жадностью, и со временем в каждом светлом человеке света становилось все меньше и меньше. Кто-нибудь последний лучик себе прикарманил, может, и не нуждаясь в нем, а человек умер.

Стратов: Вам бы сказки писать.

Почаева: А я писательница. Детская. Еще менеджер по продаже фурнитуры и бог знает чего еще. Также учитель, также репетитор, иногда ‒ курьер, иногда ‒ клинер, это по-модному, то есть, уборщица, а по субботам ‒ сиделка. Откликаюсь, если позовут, на любую посильную работу.

Трепалый: Я могу позвать.

Стратова фыркает. Почаева морщится.

Почаева: Виктор… Извините, забыла ваше отчество.

Трепалый: Федорович.

Почаева (устало глядя на него): Вы чего хотите?

Трепалый: Вас!

Почаева: Меня?

Трепалый: Откровенно, да? Чересчур откровенно? Вам нужны деньги, мне нужны вы. Вы мне понравились. Предлагаю сделку. Очередь я вот у ребят купил (кивает на Саню с Жорой), они довольны.

Почаева (смотрит на него внимательно): Вы хотите меня купить? Как товар?

Трепалый (с усмешкой): Ну, света во мне нет, поэтому я могу не стесняться. Все вокруг ‒ товар. Вещи, люди, чувства. Вы можете, конечно, сказать, что это не так…

Почаева (качнув головой): Это не так.

Трепалый: Но в глубине души, допустим, скажи я вам, что заплачу за уикэнд у меня в коттедже миллион, вы приметесь прикидывать, куда его потратите. Это нормально, это честно.

Ошкарина: Не слушай его, потеряешь больше.

Трепалый: Тебя, что ли, слушать? Ты и так всех дерьмом измазала, старуха. Думаешь, в сыне твоем дерьма нет?

Ошкарина (поднимаясь, воинственно): Ты Колю моего не трожь!

Трепалый: С убогими не воюю.

Ошкарина (чуть не плача): Ах, ты, тварь! В тебе же ничего… Ничего! (голос ее дрожит) Чего ж вас всех, подлых, к свету-то тянет? Выполз, явился! Света ему! Какое ты право имеешь? Какое ты имеешь право? Чтоб тебя также приложило, как мужа моего! Подыхать будешь, все мимо пройдут. Ни один не повернется!

Трепалый (кривясь): Ты заткнись.

Ошкарина: Сам!

Слов ей не хватает, она тяжело садится у безучастного Коли. Стратова идет к ней, садится рядом.

Стратова: Вы его не слушайте.

Ошкарина неловко машет рукой, вытирает слезы.

Ошкарина (тихо плача): Что он может?

Стратова (успокаивая): Так и не слушайте его!

Ошкарина: Я не слушаю. Я уж наслушалась. А все равно больно. Но ничего, ничего! Недолго ему осталось!

Трепалый: Я все же помоложе буду!

Он оглядывается на остальных, подмигивает Сане с Жорой, без ответной, впрочем, реакции, и картинно наливает себе ликера в стаканчик.

Стратов: Да, тяжело без света.

Трепалый (возвращаясь в кресло): Какие вы все нежные! Как будто в ботаническом саду растете! Чуть что ‒ ай, ой, почему нас обижают! Да потому что жизнь есть естественный отбор! Сильный ‒ выживает, слабый ‒ загибается. А свет вообще никакой роли, кроме вредной, не играет!

Почаева (оборачиваясь на него): Вы не правы. Светлые люди двигают мир.

Трепалый (хохотнув): Куда? Куда они его двигают? Я так понимаю, то место, та задница, в которой мир сейчас находится, это их трудами?.. Тогда они ‒ замечательные слепые люди! (пьет из стаканчика).

Стратов: Но живем мы лучше, чем, скажем, сто или двести лет назад.

Трепалый: Думаешь, из-за светлых людей? Нет! Есть понятие такое, прогресс называется. Только он не светлыми людьми обеспечивается, а обычными бизнесменами, как я. Мы вкладываем деньги и просто хотим большей эффективности каждого вложенного рубля. Понятно?

Почаева: А светлые люди?

Трепалый: Ну, насколько я в курсе, светлых людей в обществе никогда не переваривали. Что Христа, что его последователей, что иных, укоряющих остальных своей светостью. Светость ‒ это я сейчас придумал. По-моему, здорово звучит. Светость, хе-хе. В общем, кого на виселицу, кого на крест, кого на костер. Могу сказать, почему. Потому что люди не выносят тех, кто говорит им, что живут они неправильно, что жить надо иначе, мол, темные они, темные… Никому не нравится ломать себя для того, чтобы исполнить прихоть какого-то сумасшедшего.

Почаева: Вы не правы. Каждый должен стремиться быть лучше.

Трепалый: Конечно. Но не через колено.

Почаева: И здесь вы не правы. Вы субъективны. Вам кажется, что иначе, как вы, жить нельзя.

Трепалый: О, да! А как можно? По свечке в каждом углу? Всем все раздать, остаться в нижнем белье? Каждому пряник ‒ и по головке? Ничего не получится, милая! А знаешь, почему? Чтобы жить иначе, нужны возможности жить иначе. А какие у нас здесь возможности жить иначе? Манна небесная не падает, кисельных берегов что-то днем с огнем… Палку в землю воткнешь, палкой и останется. Значит, что? Значит, все зависит от того, какие способности имеешь и какие усилия прикладываешь. А свет, он совсем не про это.

Почаева (дремля): В чем-то вы, наверное, правы.

Трепалый (удобней устраивается в кресле): Во всем! Всюду прав. А если я скажу: два миллиона?

Почаева (вскидывая голову): Что?

Трепалый: Два миллиона за ночь!

Почаева: Вы в своем уме?

Стратов: Виктор Федорович…

Трепалый: А что?

Почаева: Совесть поимейте.

Ошкарина (с хохотом): У него, совесть-то? У него все деньгами измеряется! А что не измеряется, к тому он все равно хочет ценник прилепить. Ирод, как есть!

Трепалый: Оглянись, ведьма. Да и всем остальным не мешало бы. Любовь ‒ продается. Да-да. Любая жизнь, моя, твоя, еще чья-то, имеет свою цену. Всегда разную, ставка, видимо, плавающая, и скрытые коэффициенты, но тем не менее… Искусство ‒ продается, уважение, известность, талант ‒ сплошь и рядом. Здоровье ‒ пожалуйста. Что еще из нематериального? Все, все имеет денежное выражение.

Стратова: А душа?

Трепалый хохочет.

Трепалый: Тут примеров ‒ море. Люди загоняют свои души всякой нечисти ‒ за милую душу. А, хорошо сказал, да? Один из самых затертых сюжетов в литературе. Душу продают за знание, за любовь, за родных. За деньги! Швыряются направо и налево, как комками грязи или дерьма. Фауст, Мельмот-скиталец, Дориан Грей, Чартков, Маргарита…

Почаева: Маргарита?

Трепалый (кивает): Ага. С радостью прислуживала Сатане, чтобы только спасти своего возлюбленного. И не говорите, что это во благо. Как бы считается, что любой договор с дьяволом ‒ уже потеря души.

Стратов: Изучали, получается, вопрос?

Трепалый: Интересовался.

Жора (с лавки): А еще «Мертвые души». Там тоже души покупались. Их этот, Чичиков, собирал!

Трепалый: Во, парень в курсе. Не то, что за живыми, за мертвыми душами охотились.

Почаева: Там другой контекст.

Саня бьет друга локтем в бок.

Саня: Понял?

Трепалый: А какая разница? Вера, три миллиона. Последняя цена. Это даже больше, чем вы стоите.

Почаева, повернувшись всем телом, долго смотрит на Трепалого. Тот улыбается.

Почаева: Вы слишком хорошо о себе думаете.

Трепалый: Конечно.

Почаева: А просто пригласить на кофе?

Трепалый: Это этап приценки. Кто сколько с кого может взять. Мужчина оценивает достоинства. Женщина оценивает состоятельность. Я же вам сразу назвал цену. Нет, я могу и кофе, и ужин, и цветы…

Почаева (поворачиваясь обратно к столу): Забудьте.

Трепалый (откидываясь в кресле): А и ладно! Было бы предложено. Именно поэтому светлый человек и вымер.

Стратов: Почему «поэтому»?

Трепалый: Прагматизма боится. Сдохну, но не украду. Сдохну, но не предам. Сдохну, но не пересплю. Из-за незначительного эпизода в жизни ‒ сдохнуть. Как будто дальше жизни не будет.

Стратов: Виктор, простите… А вот дружба? Дружба продается?

Трепалый (взяв паузу): Еще как!

Но после этого вопроса желание говорить у него пропадает, и он время от времени цедит ликер из стаканчика. Стратова возвращается за стол, собирает мусор, складывает в пакет.

Появляется Черкасов.

Черкасов: Простите. Задержался. (Оглядывает сидящих) Ну, кто следующий?

Саня: Мы, вообще-то.

Черкасов (выуживая журнал): Замечательно!

Он садится на место, которое занимал Трепалый, разворачивает журнал, Стратов заглядывает через его руку.

Стратов: Что-то у вас тут прочерков много.

Черкасов (вздыхая): Да. Прочерков ‒ много.

Заглядывает в журнал и Почаева.

Почаева: А я три плюсика вижу. Это свет в людях?

Черкасов: Все вам расскажи. (Поворачивается) Ребята, подойдите.

Саня и Жора подходят к столу, смотрят Черкасову через плечо.

Саня: А что нужно?

Черкасов: Имя, фамилия.

Саня: И все?

Черкасов: Дата рождения. Кто первый?

Саня: Ну, давайте я. Александр Голубев, шестое сентября две тыщи второго.

Черкасов (записывая): Отчество?

Саня: Леонидович.

Черкасов: Дальше.

Саня толкает Жору. В сумке Жоры что-то брякает.

Жора (ощупывая сумку): Ну… Георгий Андреевич я. Шпелев. Двадцать девятое октября две тысячи второго года.

Черкасов пишет.

Трепалый (с кресла): Посмотрим-посмотрим.

Черкасов (оборачиваясь к Почаевой): Потом вы?

Почаева: Я.

Гриша: Мам, можно я пока посплю?

Ложится на лавку.

Почаева: Поспи.

Черкасов (пряча журнал и поднимаясь): Ну, что ж, молодые люди, прошу!

Он идет в маленькую комнату, Саня и Жорой идут за ним.

Ошкарина (когда они проходят мимо): В них тоже света нет!

Трепалый: Вам-то откуда знать?

Свет в большой комнате гаснет. Вздыхает Почаева. Чем-то шуршит Стратова. Стратов смотрит в телефон. Ошкарина поднимает сына, чтобы прилечь («Коля, дай мне место»). Потом все успокаивается.

Вспыхивает свет в маленькой комнате.

Черкасов (показывая на кровать): Один ‒ сюда, один ‒ на стул.

Он проходит к линзе, останавливается и ждет, когда Саня с Жорой в коротких репликах, подталкивая друг друга, решат, кто где будет находиться.

Черкасов (торопя): Ребята…

Саня: Ну, я, я ‒ первый.

Он садится, осматривает кольцо, трогает линзу, даже лижет ее языком.

Черкасов (раздраженно): Молодой человек!

Саня: Так а что?

Черкасов (доставая платок из кармана): Это тонко настроенный прибор. Его не надо трогать.

Саня: Понял.

Черкасов: Сядьте и смотрите.

Саня: Куда?

Черкасов (протирая линзу): Вперед. Очистите голову.

Саня: Она так-то чистая.

Черкасов: От посторонних мыслей. Думайте о том, что важно.

Саня: А! Я это… Богатым хочу быть!

Черкасов (регулируя линзу): Сейчас. Подождите.

Саня: Смотреть в линзу?

Черкасов: Да.

Саня несколько секунд строит рожи.

Черкасов (отходя в сторону): Все. Можно.

Саня (кричит в линзу): Богатым хочу быть!

Черкасов морщится.

Черкасов: Молодой человек, это не машина желаний.

Саня (озадаченно моргая): Тогда ‒ что?

Черкасов: Говорите, что на душе.

Саня: Без проблем!

Несколько секунд он смотрит через линзу в зал.

Черкасов: Пожалуйста.

Саня (сглотнув): Ну, понятно. Вы тут все ‒ свет, свет. А людям жрать нечего! А другие ‒ как сыр в масле! Какой тут свет? Ни работы, ни шиша. Предлагают все какую-то ерунду, давай, типа, Саня, всю жизнь на чужого дядю… В телевизор смотришь, думаешь: ну, суки, ну откуда у вас такие деньги? Людям, людям отдайте! Чтобы всем поровну. А они яхты себе, виллы…

(зло скалится)

Почему так? Одним ‒ все? Другим ‒ ничего? Типа, одним ‒ деньги, а другим ‒ что в остатке, ну, типа, совесть, непротивление, пустые карманы, свет. А те и рады. Да вам много чего досталось! А мы носом в землю и пашем, пашем! Мать у меня от зари до зари… Сестра, как умная, в город умотала…

А я матери сразу сказал: хрен! Не хочу за гроши. И на дядю не хочу. Я сам по себе. В поисках бабла. Мать, конечно, злится. Ей все хочется, чтобы я тоже, как она… Мол, она из сил выбивается, пока я груши околачиваю. Но она же, дура, не понимает! Мне-то какой смысл в такой жизни? Она злится, но кормит, конечно. А куда денется? Знает, что если что, я тоже в город из нашего болота свалю. А может вообще в Европу. Вот где люди как люди! Вот где жизнь! Никто ни от кого ничего не требует, все живут по кайфу, без проблем, без напряга этого нашего.

В жизни же что важно? Чтобы никто на тебя не давил, а ты жил как хотел. Тогда не жизнь, а радость. Как в Европе. Как в Америке. Ну не парятся там люди! Плывут по течению, а им пособия, гранты всякие, зарплаты бешеные. У нас же только сволочи не парятся. Наворуют, нахапают, сядут в кресла депутатские и давай простым людям жизнь своими распоряжениями портить.

(кивает в линзу, его трясет от злости)

Они все мне должны! Все. Все. Они мне жизнь невыносимой делают, значит, я имею право на ответ!

Черкасов: Какой ответ?

Саня: А любой! Понятно, что за ними сила. Значит, и я не остановлюсь! Много о себе думают! Твари! Только такие люди, как я, мы всегда придем за свои деньгами. Пусть знают и ждут!

(Смеется)

Вот Жорик думает, что он мне друг. А он ‒ пассажир. Попутчик!

Жора: Саня!

Черкасов (Жоре): Тсс!

Саня: Жорик вообще рохля. Я его из жалости с собой беру. Ничего не может, ничего не умеет. Все ему покажи, все ему объясни. Сейчас-то уже нормально шарится, а поначалу: ой, да я не могу, ой, чужое!

Его вокруг пальца обвести…

Жора: Саня, ты чего?

Черкасов: Достаточно.

Саня (моргает): Чего достаточно? (Поворачивается) Мы уже закончили, что ли? Я только во вкус вошел. Эта… политическая программа у меня сложилась! Хоть сейчас с ней в Думу! Не, в народ! Взять все ‒ и поделить!

Жора: Это из кино про Шарикова.

Саня: И что? Неправда что ли?

Черкасов (касаясь Саниного плеча): Можете уже уступить место.

Саня (оглядываясь): Жорке-то? Жорка ж лох! Чего он вам скажет? Тугодум он. Просидит здесь сиднем.

Черкасов: Таковы правила, молодой человек.

Саня (недовольно): Правила!

Он поднимается. Потом наклоняется, смотрит в линзу, словно хочет найти там то, что видел совсем недавно.

Саня: Так что с богатством-то?

Черкасов: Простите?

Саня (уступая место хмурящемуся Жоре): Ну, так-то я богатство загадал. Будет, нет? Вы только не врите.

Черкасов: К сожалению, света в вас нет, молодой человек.

Он поправляет линзу перед Жорой.

Саня: Да бог с ним, со светом! Я его и не хочу! Дался он! Вы же говорили, что внутри… Ну, чего хочется…

Черкасов: Вы сядьте, сядьте. Я только по свету.

Саня (фыркая): Всего лишь! А по богатству что, кто-то другой ходит?

Черкасов: Я не знаю.

Саня (забираясь на кровать): Фигня какая-то.

Жора тем временем устраивается на стуле.

Черкасов: Сумку…

Жора: Что?

Черкасов: Сумку уберите. Можете спустить в ноги.

Саня: Я могу подержать.

Жора: Ага!

Спускает сумку к ножкам стула.

Черкасов (регулируя линзу): Готовы?

Жора: А о чем говорить?

Черкасов: О чем душа болит. Слышали своего приятеля? Только голову очистите. И спину, спину, молодой человек.

Жора: Что?

Черкасов: Не сутультесь. Выпрямите спину. Смотрите прямо в линзу, в центр.

Жора (выпрямляясь): Так?

Черкасов: Да.

Жора: Уже могу?

Черкасов кивает.

Саня: Давай, Жорик, выдай, что накопил. Самую нутрянку!

Черкасов смотрил на него с укором. Жора не оборачивается.

Жора (смотрит в линзу): Тяжело… Как-то неправильно все. Хочется жить правильно, а как, не знаешь. То есть, нет, я знаю! Но это трудно. Нужно как-то себя… в себе… А там такой ком всего! Почему жить правильно всегда трудно? Почему так? Почему нельзя сделать так, чтобы правильно было легко? (Вздыхает)

Вот отец… Ушел, бросил маму со мной, едва я только родился. Потому что бросить легко. Пусть неправильно, но легко. А остаться ‒ тяжело. Это же о себе забыть, посвятить себя семье, мне.

(Усмехается)

Но имя он мне дал. Георгий. В честь Георгия-Победоносца. Только я читал про него, про Георгия этого. Думал, он был воин, а он был великомученик. Император Диоклетиан мучил его семь дней, а на восьмой ‒ казнил. Значит, мне что, тоже мучиться, если я как бы перенимаю?..

Жора умолкает, морщит лоб.

Черкасов: Время еще есть.

Жора: Я вот думал недавно… Зачем жить так? Зачем вообще жить? Прошлым летом, знаете, пошел в лес, сказал, что по грибы, в сам присмотрел березку там… Вообще мрак был, ни денег, ни работы, жалость к себе брала такая… (смотрит в линзу) Ну а что? Никому не нужен. На всей Земле обо мне никто и не вспомнит, если я исчезну. Ну, мама разве что, может быть, когда проспится. Повод у нее будет железный по полной забуриться, похороны там, проводы, неделю гулять можно…

(улыбается в линзу, жмет плечами)

Не решился я. Близко был, веревочку с собой прихватил… Стою так под березкой, ветка висит, ветерок. Прикидываю, как веревку перекинуть, как с нижней ветки с узлом на шее прыгнуть. Потом думаю: а если не найдут меня вовсе? Буду висеть тут, гнить. Раскачиваться. Вроде и жить тошно, а умирать таким образом… В общем, вернулся я домой и напился. Жутко напился, чертей видел, с каким-то толстым придурком беседовал, потом в лопухах блевал…

Саня: Помню! Это ты, значит, тогда чуть не повесился?

Жора (не обращая внимания): А все живут как не живут. На пенсии живут, на пособия, на случайные приработки. Огородами, ягодами, где что прибрать, что плохо лежит, себе в хозяйство. Слово есть, очень меткое слово… Неприкаянные. Да, люди неприкаянные, сами по себе, как в тумане. И вся жизнь… А я (кричит) не хочу так! Не хочу. Только как иначе? Нет же никакой возможности иначе…

Я бы хотел, хотел. Но все ж пьют, значит, и я… Все воруют, значит, и я…

Черкасов: Достаточно.

Жора: Да, я понимаю.

Он встает со стула, поднимает сумку.

Саня (соскакивая с кровати): Да ты философ!

Жора: Я ‒ лох.

Саня: Ну, это я так, чтобы ты клювом не щелкал. А ты щелкаешь. (Он стукает приятеля кулаком в плечо, Жора не отвечает). Ничего, скоро заживем!

Он встряхивает Жорину сумку, тот отводит ее в сторону. Черкасов осматривает кольцо с линзой.

Жора (оборачиваясь к нему): Все?

Черкасов (кивая): Да, молодые люди.

Саня: А свет? Свет в Жорке есть?

Черкасов: В вас нет. А в вашем приятеле ‒ слабенький. Лампочка чуть-чуть, но поморгала.

Саня: Врете! Я не видел.

Черкасов: Я видел. Все, на выход, ребята.

Саня: Э! Откуда в Жорке свет? Он же вешаться хотел! А вы вообще видели, какой он буйный, когда в умат?

Черкасов (подталкивая ребят к дверям): Время, молодые люди, время.

Саня (вяло сопротивляясь): Не, ну как это? Жора вообще тюлень.

Жора: Пошли, пошли.

Все втроем выходят в большую комнату. В маленькой гаснет свет. Зато вспыхивает в большой. Становится видно, что Ошкарина лежит на диване, Коля стоит рядом, Гриша, сын Почаевой, спит на лавке, старик все также сидит на бельевом тюке, Почаева дремлет, положив голову на руки, Трепалый, откинувшись, смотрит в потолок, Стратов доливает сок в стаканчики. Стратовой нет.

Черкасов: Ну, принимайте молодых людей обратно.

Саня садится на лавку, грубовато подвинув спящего мальчика. Жора устраивается на стуле с краю от стола.

Трепалый (оживляясь): Ну, что, есть свет, нет?

Черкасов (показывая на Жору): Вот в нем, немного. Но мало все-таки.

Трепалый: Серьезно?

Он с интересом разглядывает Жору.

Саня: Он вешаться хотел!

Стратов (угощая Жору соком): Не поэтому же? Я в том смысле, что какой свет от мыслей о самоубийстве?

Жора жмет плечами, принимает стаканчик.

Черкасов: Не так уж и важно, почему в человеке есть свет. Важно, что он есть. (Касается плеча дремлющей Почаевой) Извините, вы готовы?

Почаева (поднимая голову): Что?

Черкасов: Ваша очередь.

Он садится на свободный стул рядом, достает и раскрывает журнал. Почаева оглядывается на сына.

Почаева (обращаясь к Стратову): Последите за ним?

Трепалый: Я могу последить!

Почаева: Спасибо, не стоит. (Стратову) Посмотрите?

Стратов: Конечно. Но знайте, света во мне нет.

Почаева: Я думаю, он все-таки есть.

Черкасов: Нет, но…

Стратов (с усмешкой): Я пригляжу без всяких «но».

Черкасов (Почаевой): Итак, имя, фамилия, дата рождения.

Почаева: Почаева, Вероника Ивановна, девятнадцатого мая девяносто первого.

Черкасов записывает.

Входит Стратова с телефоном у уха.

Стратова (в телефон): Да, Ирочка, да. Все получится! У таких, как мы, всегда все получается. Надо только верить в себя. Взвесь все и поступай так, как подсказывает тебе сердце. Света тебе, Ирочка, света и любви. Ну, все, все. Да, конечно. Спасибо. Ничего страшного. Как я могу отказать человеку, который нуждается в помощи? Все, все. Я, честно, и не спала. Так что не надо извиняться. Ну, все, пока. (Выключает телефон, смотрит на мужа, на Черкасова) Вот так. Света, говорите, нет.

Черкасов: А если начистоту?

Стратова смотрит на него некоторое время со странным выражением неверия, внутренней борьбы.

Стратова: Честно? Надоела эта дура хуже горькой редьки. Была бы проблема! Решила уйти от мужа ‒ так уходи! Почему я это советовать должна? Вернее, не так. Ирочке, видите ли, хочется, чтобы это решение было не ее, а мое. Чтобы это я, значит, была инициатором расставания. Я ей говорю: это твой выбор. А она: но я правильно поступаю? А я откуда знаю, что у нее за ситуация? Муж виноват или она ‒ дура? Или это их совместное, так сказать, творчество? Нужна мне эта ответственность? Нет, поддержка ‒ это пожалуйста, это сколько угодно, но чтобы меня потом и она, и муж ее обвиняли в том, что я добивалась их расставания… Нет, это без меня!

Трепалый: Ха-ха! Все равно обвинят.

Черкасов: Вот и ответ.

Стратова (морщась): Какой ответ? Что за ответ? По поводу света ответ? Это вы по поводу света?

Черкасов: А вы как думаете?

Стратова (выдохнув): Ничего не думаю. Вы мне объясните!

Черкасов (кивнув): Хорошо. Но позже. Вероника Ивановна…

Почаева: Уже идти?

Черкасов: Да. За мной. (встает, оглядывает собравшихся) Чудные вы люди! Ой-богу, дивлюсь!

Трепалый: Вы, наверное, всем так говорите.

Черкасов (кивает): Говорю. Из раза в раз говорю. Потому что ничего не меняется.

Он первым идет к двери в маленькую комнату.

Ошкарина (глядя на Почаеву): В ней тоже света нет!

Черкасов: Не стоит говорить так раньше времени.

Почаева (Ошкариной): А нет так и нет. Думаете, страшно?

Трепалый (вытягивая шею): И многих вы обслужили, Матвей Алексеевич?

Черкасов (взявшись за дверную ручку): Наверное, человек пятьсот за все время, как я состою при аппарате.

Трепалый: Многостаночник!

Стратова: И все без света?

Черкасов: Ну почему? Бывало. Извините. Большего сказать не могу.

Он открывает дверь и ждет, пока в комнатку шагнет Почаева. В большой комнате гаснет свет. Слышится реплика Трепалого: «Какие мы загадочные!». Черкасов щелкает выключателем, освещается маленькая комната. Почаева от вида линзы вздрагивает.

Почаева: Я, наверное… Простите.

Черкасов (закрывая дверь и подвигая Почаеву к стулу): Вы уже здесь. Поверьте, ничего страшного не случится.

Почаева (обняв себя за плечи): Конечно, ничего страшного. Вы мне скажете, что я смертельно больна.

Черкасов (удивленно): Почему?

Почаева: Отсутствие света ‒ разве это не смертельно?

Черкасов: Люди же как-то живут. Поверьте, дело вовсе не в том, есть свет или нет. Дело в том, хотите ли вы, чтобы он в вас был.

Почаева (оглядываясь и подшагивая к стулу): Каждый хочет.

Черкасов: Увы.

Он встает у прибора и дожидается, когда Почаева устроится на стуле. Потом принимается регулировать штангу, чуть опуская линзу.

Черкасов (объясняя): Без света жить очень удобно. Потому что свет накладывает ограничения. И он не потому накладывает, что чего-то требует, а потому, что в этом его суть. Быть добрым одновременно означает не быть злым. Ограничение? Определенно. И еще какое! Быть честным означает не врать в первую очередь самому себе. А знаете, как это сложно? Люди в большинстве своем живут в реальности, которую построили из этой лжи. Они убеждают себя, что их любят, когда их не любят, что им говорят правду, когда их потчуют оправданиями, и называют обычную ложь ложью во спасение. Люди врут себе, какие они хорошие, поступая не самым лучшим образом. Отделываются от проблем, обещая себе, что разберутся с ними завтра, через день, через год…

Без света на все это можно наплевать, не мучиться, не переживать, не терзаться угрызениями совести.

Почаева: Я понимаю.

Черкасов (выпрямляясь): Видите? Так и живут.

Почаева: Это все условия окружения. Мы просто вынуждены существовать в таких условиях, когда свет, скорее, не помогает тебе в жизни, а препятствует.

Черкасов (улыбается): А какой был бы смысл, простите, если жить со светом было б легко?

Почаева: А почему это должно быть обязательно трудно?

Черкасов: А это не трудно.

Почаева (с сомнением): Да?

Черкасов: Да.

Он встает позади Почаевой, чуть поворачивает ей голову, чтобы она смотрела прямо в линзу.

Черкасов: Это все страх. Это внутренний голос. Он говорит: мне страшно, я не хочу отказываться от привычных мне вещей и смыслов, не хочу по-другому воспринимать все происходящее со мной.

Почаева: Вы не правы.

Черкасов: Возможно. (отходит в сторону) Все, говорите.

Почаева: О чем?

Черкасов: О том, что вас волнует. Вдохните, выдохните, очистите разум. Слова придут сами.

Почаева (с усмешкой): Это мне знакомо. Я же писательница.

Черкасов: Тем более. Пожалуйста, можно. Смотрите только в линзу.

Почаева: Хорошо.

Она складывает руки на коленях, потом поправляет волосы. Лицо ее застывает. Легкая складка пролегает между бровями.

Почаева: На самом деле, я здесь случайно. В том смысле… Здесь, наверное, все целенаправленно ищут свет, да? Даже эти молодые ребята, так? Я же, собственно, за духовным развитием, за просветлением гонюсь. Тоже, конечно, в какой-то мере… Я на многие эзотерические каналы подписана, на одном по большому секрету дали этот адрес. Нет, я признаю, что ехать ночью загород в поисках откровения, какого-то послания в наши времена ‒ глупость несусветная. Только заметьте, несусветная ‒ это снова про свет. Свет и свет. Все же это судьба, я думаю.

(вздыхает)

А Гришу не с кем оставить было. Ломанулась, получается, олениха с олененком… Но если разобраться, если докопаться до настоящего мотива… Я думаю, мы неправильно живем. Не так. И это внутреннее несогласие заставляет нас делать то, о чем в ином случае мы даже помыслить не можем. Эта неправильность едва чувствуется, она плохо осязаема, но она свербит и не дает покоя. Знаете, как у принцессы на горошине. Десять перин, но дурацкая горошина гонит сон прочь.

Поэтому я здесь.

Почаева умолкает.

Черкасов: Еще.

Почаева: Про свет, да? Я лучше… Хочется, в сущности, простой жизни. Это в начале, когда тебе пятнадцать, семнадцать, непременно нужны: принц, поездки по миру, приключения, любовь до гроба, брызги страсти… Увы, мне уже за тридцать, и я понимаю, что это просто издержки периода взросления. Принцы ‒ один на миллион. Он и достается-то ‒ одной из миллиона. Лотерея с ничтожной долей вероятности. Поездки ‒ Турция и Египет. И что? Жарко, арабы эти… Единственное, делать ничего не надо. Но это быстро надоедает. Со скуки делаются самые страшные вещи в мире. Самые глупые глупости. Со временем как-то понимаешь, что жизнь, как ты ее представляла в юности, в пубертатном возрасте… Она не такая. В сущности, и слава богу, конечно. Иначе полчеловечества, да-да, не меньше, скончалось бы от разочарования.

Жалко, что жизнь не такая, какой должна быть. Если вдуматься… Если действительно серьезно размышлять, то моя жизнь, да и жизнь подавляющего большинства людей, наверное, это самая настоящая временная петля, где из раза в раз с незначительными вариациями повторяется один и тот же день, прибавляя к твоему возрасту прожитые сутки. Время года, в каком месте неба висит солнце, снег идет или дождь ‒ все это фон, не имеющий никакого значения. Жизнь это: будильник, душ, завтрак, работа, обед, работа, ужин, сон. У кого-то, конечно, не так. Например, обед, секс, тусовка, танцы, секс, сон. Или же: готовка, ребенок, телевизор, ребенок, ребенок, сон. Какие бы ни были составляющие, насколько успешен не был бы человек, повторяемость в его жизни неизменна. И я чувствую, понимаете, чувствую, что это неправильно!

Почаева умолкает.

Черкасов: Можно еще немного.

Почаева: Куда? Зачем еще? (смотрит вниз, на руки, потом поднимает взгляд к линзе) Я дважды выходила замуж, а Гриша появился от третьего… Собственно, вся эта эзотерика, все эти поиски… Я сначала детские сказки писала, добрые, глупые, где все ясно-понятно, лисы ‒ хитрые, волки ‒ хищные, зайцы ‒ храбрые, маленький лесной народ эльфов живет среди них и борется со злым Хозяином Леса. Потом пыталась писать детективы, как Устинова, Донцова, Полякова, Маринина… Несть им числа. Потом потянуло на «чернуху». И вот когда пишешь, когда сам выстраиваешь путь герою, приходит понимание этой дурацкой временной петли. Все одно и то же, одно и то же.

А хочется счастья. Простите, но именно счастья. У него есть простое определение. Не думать о квартплате, об электричестве, об отоплении, о продуктах, одежде и обуви, о том, что все это надо купить, о том, что ты должна ходить на работу, где-то спать, что-то есть, выбросить из головы мысли, как бы чего не случилось с сыном, чтобы он не заболел, не поранился, не обиделся, не плакал, не переживать о том, что худого может случиться с родными или с соседями, городом, страной, всем миром.

Не иметь тревожного состояния, понимаете? Убрать всю эту жуть из жизни, терзающую нас изо дня в день. Вот счастье.

Черкасов: Что же вам мешает?

Почаева смотрит на него, потом начинает смеяться.

Почаева: А ничего не мешает! Конечно! Все способствует и помогает! И все, что творится вокруг, и цены, и люди. Вы как будто с Луны, честное слово. Мир сходит с ума, а вы мне: что вам мешает?

Черкасов (вздохнув): Понятно.

Почаева (глядя в линзу): Знаете, когда люди говорят вот как вы… Ну, как будто я глупая, не вижу очевидного, не могу собраться и сделать с их точки зрения очень простые, на полтычка буквально, вещи, то они очень высокого мнения о себе и глубоко презирают всех остальных. Вы поживите как я, как эта вот женщина с аутичным сыном… Вы поймете, что эти ваши очень простые вещи ‒ невозможны, не работают в нашем мире. Ваш свет, он слишком много требует от нас.

Черкасов: Спасибо.

Почаева: Легко спросить через губу: где ваш свет? А я вам в ответ скажу: если бы вас все время, как на поводке, держали на том, что вы каждый день должны думать, как накормить ребенка и рассчитаться по долгам, то могу поспорить, что ни о каком свете вы бы сейчас не стали даже заикаться!

Черкасов (подходя к линзе): Думаю, достаточно.

Почаева: Я думала, что здесь… (качает головой) Простите. Я ехала за помощью, вдруг, думала, подскажут, объяснят, как жить. Но это я так…

Черкасов (грустно): Я всего лишь проверяю на свет.

Почаева: И что? Он есть у меня?

Черкасов: Немного. Он завязан на материнской любви. Вы также зависимы от сына, как и он от вас.

Почаева (вставая): Это плохо?

Черкасов: Нет. Но этого мало. Вы же видели, что лампочка не загорелась.

Почаева: А должна была?

Черкасов: Когда света достаточно, она загорается. Идемте.

Черкасов шагает к двери.

Почаева: То есть, все?

Черкасов (кивая): Да, ваш сеанс закончен.

Почаева (задумчиво): Я, кажется, видела там, в линзе… Не то, чтобы ясно… У моих родителей дом был, желтенький такой, отец красил… Его видела.

Черкасов (берясь за дверную ручку): Может, вам съездить к ним?

Почаева: Вот разберусь с делами… Тогда обязательно. Я давно уже хочу.

Черкасов: Да, разберитесь.

Он щелкает выключателем. Свет в маленькой комнатке гаснет. С открывающейся дверью вспыхивает свет в большой комнате. Бутербродов на столе осталось всего два. Стратов катает бумажный стаканчик. Стратова что-то изучает в телефоне. Жора и Саня стоят у двери. Старик с тюка перекрывает им проход. Ошкарина, сидя на диване, массирует ноги. Гриша спит. Коля стоит, как раньше. Трепалый читает какую-то книжку, взятую из стопки рядом с креслом.

Почаева: Я ‒ все.

Трепалый (закладывая страницу пальцем): Чем порадуете, Верочка?

Почаева (усаживаясь за столом): Радовать нечем. Света нет.

Трепалый: А вот это жаль. Это снижает вашу цену.

Стратова (Трепалому): Все ерничаете? Не надоело? У человека, может быть, трагедия…

Почаева: Нет, никакой трагедии, просто глупость это все. Как будто от того, есть во мне свет или нет, что-то изменится. Ну, есть свет, и что? Плясать? Показывать язык? Страшно гордиться? А нет ‒ так все, в монастырь? В вериги?

Саня: Куда?

Почаева: Не куда, а во что. Цепи такие железные.

Саня: Зачем в цепи-то сразу?

Почаева: Вот и я о том. Свет, свет… Мне интересно: в этом, что, какой-то сакральный смысл видят? Почему именно на свет проверяют?

Она смотрит на Черкасова, который разглядывает всех собравшихся с каким-то благостным, блаженным выражением лица.

Черкасов (уловив взгляд Почаевой): Я не знаю.

Почаева: А что вы знаете?

Черкасов: Что свет есть. Мы сейчас сделаем перерыв. Устал я. Простите, можно? (наклонившись к столу, он берет бутерброд) Извините, десять минут. Мне надо продышаться.

Черкасов идет к двери из дома.

Саня: А мы можем уже?

Черкасов (разглядывая их с бутербродом в руке): Это пожалуйста. Но разве вам не интересен конец?

Саня: Так мы вроде все слышали.

Черкасов (улыбаясь): Не все.

Старик отходит в сторону, Черкасов выходит, Саня и Жора, переглянувшись, садятся обратно на лавку.

Жора: Не, так-то интересно.

Саня: Сто пудов, этому мужику башлять придется. Типа, хотите, чтобы тьмы не было, значит, раскошеливайтесь. А он, типа, пропишет, где надо. Я такое разводило на раз чую. Он, типа, за свет!

Жора: А чего ночью?

Саня (почесав лоб): Ну, понятно, только для продвинутых! И охмурять легче, типа, таинственная атмосфера.

Трепалый: Ну, чуйка у тебя, может, и есть, парень. Я тоже думаю, что нас облагодетельствуют персональными инструкциями, как взбодрить в себе свет.

Ошкарина: Тебя бодри, не бодри, ты все равно для меня, считай, что труп.

Стратов (Ошкариной): Что вы к нему цепляетесь? Ну, без света человек. Так и я без света, и Лида, и вы сами.

Трепалый (Ошкариной): Она вон, на сына надеется. Что он ее, старую, на закорках в рай потащит.

Ошкарина (яростно): Не нужен мне рай, мерзавец! И Колю моего не трогай!

Трепалый: Но ты же меня трогаешь.

Ошкарина сопит, не находя слов. Потом размашисто крестит Трепалого.

Ошкарина: На тебе!

Трепалый (шутливо корчась в кресле): Ай, ай, жжется! Что ж ты без предупреждения! Да еще широко, размашисто! От всей гнилой души! Так же нельзя!

Ошкарина: Изыди!

Трепалый громко смеется.

Трепалый: Ну в самом деле!

Просыпается, садится, трет глаза Гриша. Обеспокоенно смотрит по сторонам.

Гриша: Мама! Мам!

Почаева (пересаживается из-за стола на лавку к сыну): Я здесь, здесь.

Гриша: Мы уже едем домой?

Почаева: Еще полчасика, сынок.

Гриша (хлопая себя по штанам): А где мой телефон?

Саня (подавая мобильник): На, шкет, не теряй. (Почаевой) Выпал у него из кармана, я и подобрал, чтобы не наступили.

Почаева (кивает): Спасибо.

Трепалый (наклоняясь к Грише с кресла): Парень, а хочешь съездить загород?

Гриша морщится, включает телефон.

Грише: Не, я лучше дома.

Почаева (Трепалому): Вы в своем уме? Что вы предлагаете?

Трепалый: Это я предлагаю вам. Ну, и ему заодно. Вы же без ребенка, как я понимаю, никуда не поедете?

Почаева: Нет.

Трепалый: Видите? Значит, подход правильный. У меня телевизор, интернет, игровая приставка…

Гриша (оживляясь): Какая?

Трепалый: «Плейстейшен», кажется. Последней модели. Но я редко играю. Хочешь, подарю?

Гриша (посмотрев на маму): Хочу!

Трепалый: Тогда тебе придется уговорить свою маму поехать ко мне вдвоем.

Почаева (пристально глядя на Трепалого): Вам что, не с кем больше проводить время? Или денег девать некуда?

Трепалый (с улыбкой): У меня есть свободный фонд, предназначенный как раз для того, если вдруг мне захочется чего-то неожиданного.

Почаева: А я, значит, неожиданность?

Трепалый (кивая): Приключение.

Ошкарина: Женщина, вы-то куда во тьму? Не видите что ли, чего ему нужно?

Стратова (вздохнув): Всем мужикам нужно одно. И только малому проценту ‒ другое.

Жора: А что ‒ другое?

Трепалый: Я тоже теряюсь. Нет, у меня есть версия, но она, скажем так, нетрадиционная.

Саня (со смешком): Нетрадиционная? Типа, эта… альтернативная?

Стратов: Колись, Лида. Что второе? Деньги? Наследник?

Стратова: О, господи, любовь, Даня, второе ‒ это любовь. Вот как я для тебя была, я надеюсь.

Стратов: Я и сейчас…

Стратова: Не ври!

Трепалый: Тю! Любовь? Всего-то?

Жора: А что первое тогда?

Саня: Не тупи, Жорик. Первое ‒ это что всегда. Ну, со Светкой позавчера… Это вот оно самое. Без любви.

Почаева (морщась): Давайте не при детях.

Трепалый: Да, парни. Взрослая тема.

Саня: Тысяча ‒ и мы молчим.

Трепалый смеется.

Трепалый: Ну ты ушлый!

Саня (улыбаясь): Так а че? Свет вон, у Жорика, а у меня только на себя надежда. Не сторможу, так в люди выбьюсь.

Жора: Да нет у меня ничего!

Трепалый (Сане): Был бы у тебя ум, парень, ты бы понимал, что все оно, конечно, можно измерить в деньгах, только за что-то можно и в морду получить. Так сказать, не в денежном, а в натуральном выражении.

Саня (стушевавшись): Да я в шутку.

Почаева (Трепалому): Значит, три миллиона?

Трепалый: На два дня.

Почаева: Три миллиона?

Трепалый: Так как я вижу заинтересованность, то есть соблазн объявить, что уже два с половиной. Или два. Так сказать, спрос увеличивается, предложение уменьшается. Но я сдержу обещание. Три.

Почаева: Без извращений.

Трепалый (фыркнув): Условия?

Почаева (кивая): Да.

Ошкарина: Господи, как вам не стыдно-то!

Трепалый: Чего стыдно-то? Естественный интерес. (вздыхает) Возраст уже извращения не позволяет, Верочка. Мы больше по старинке, традиционно. Но! (поднимает палец) В любой момент, когда мне захочется.

Почаева: Но не при Грише.

Трепалый: Само собой.

Почаева (наклоняясь к сыну): Ну что, Гриша, съездим к дяде?

Гриша (отвлекаясь от телефона): Это же я тебя должен уговаривать!

Почаева (улыбаясь): Ну, уговаривай.

Гриша (трясет мать за рукав): Поехали, а? У него ‒ приставка! Ну, мам!

Почаева: Хорошо.

Трепалый (отклоняясь на спинку кресла): Вот и замечательно! Только сначала этого агента света дослушаем и поедем.

Стратова (оглянувшись на Трепалого и на Почаеву): Конечно, какой тут свет! Люди выбирают иное.

Почаева (возвращаясь за стол): Вы же ничего не знаете.

Стратова: Я вижу. Я могла бы вам помочь.

Почаева: В чем?

Стратова: В поисках.

Почаева: Думаете, я чего-то ищу?

Стратов (вполголоса): А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой.

Почаева (поворачивая к нему голову): Нет, я ничего не ищу. Вы думаете, я здесь ради света? А его здесь что, раздают? Что-то не заметно. Я вообще здесь, если хотите, от безысходности, от того, что я не знаю, зачем живу.

Стратова: Значит, ищете смысл.

Почаева: В том-то и дело… Какой смысл может быть в нашей жизни? Дети, разве что. (хмыкает) Но они вырастут. Будут ли они нам благодарны? У них будет своя жизнь, только такая же точно, что и у нас, единственное, может, с некоторыми незначительными нюансами. Вам разве не видно, что мы, все человечество, изо дня в день бежим по кругу? Нам даже морковку на ниточке не подвесили, нам достаточно, что мы вообразили ее в голове!

Стратова: Значит, вам нужно успокоить голову.

Почаева (с сомнением): Уверены, что проблема в моей голове, а не в том, что творится вокруг?

Стратова: Знаете, Вера, есть мнение, что мир вокруг есть отражение нашего внутреннего мира.

Почаева: Я это знаю.

Трепалый: А я нет. Что, действительно? Этому есть подтверждения?

Встав с кресла, он подсаживается на один из стульев, перемещается поближе к Почаевой.

Стратова: Конечно. Например, у вас плохое настроение. Что творится вокруг? Если солнце светит, то, конечно, печет как оглашенное. Если идет дождь, то гнусный и противный. Ветер вечно в лицо, скотина такая. Люди все как на подбор попадаются уроды. Лифты застревают, молоко киснет, ключи теряются, всюду грязь, в квартире ‒ бардак, любые новости раздражают до зубовного скрежета.

Но стоит вашему настроению измениться…

Почаева: И солнце замечательное, и все улыбаются, и проблемы не стоят выеденного яйца. Примерно так.

Стратова (кивая): Именно. Хорошо, что вы это осознаете.

Почаева: Вопрос не в осознании.

Трепалый: А я думаю, фигня это все. Мне, например, в Америку хочется. Только в каком бы я настроении не был, в Америку я просто так не попаду. Есть некоторые нелады с нашими и американскими законами. И как быть?

Стратова: Отпустить желание.

Трепалый: Чего? Опустить?

Стратова: Отпустить, перестать о нем думать.

Трепалый (смеется): Какое оригинальное решение всех проблем! Типа, закрыл глаза, прижал ладошку (показывает), и проблемы нет. Спрятался. Нет, я как бы понимал, что люди, которые собираются по ночам, не совсем адекватные, но чтобы настолько!..

Стратова: Просто ваше желание все время работает звоночком у вас в голове.

Трепалый: И что?

Стратова: И отравляет вам жизнь.

Трепалый: А может, как раз стимулирует? Есть, например, такое понятие, как скарфинг. Не практиковали?

Стратова: Нет.

Трепалый: Я поясню…

Стратова: Не надо. Самоудушение во время… Я знаю. Но я бы с вами поработала! Вы ‒ явный деструктор.

Трепалый: Кто?

Стратова: Разрушитель. Не верите ни во что хорошее, и это неверие распространяете вокруг себя.

Трепалый: Это всего лишь трезвый взгляд на жизнь. И если вы начнете со мной работать, скорее, я вас обращу в свою веру, чем вы ‒ в свою.

Стратова: И какая же у вас вера?

Трепалый: Очень простая: живи в свое удовольствие. Плюй на условности. Все условности придуманы для того, чтобы не дать тебе жить в свое удовольствие. Они сдерживают людей от того, что в них сидит.

Стратов: От тьмы?

Ошкарина: И правильно!

Трепалый (посмотрев на Ошкарину): Нет. От животного. Человек ‒ это животное, только выучившееся ходить на двух ногах и изобревшее кучу смысловых конструкций, призванных скрыть его настоящую природу и возвысить в собственных глазах. Я ‒ не животное. Я ‒ венец! А посмотришь ‒ какой ты венец? В лучшем случае так, существо, не понятно, зачем существующее. Верочка, кстати, права про бессмысленность жизни вообще, в этом я ее поддерживаю. Смысл, он в удовольствиях.

Стратов: А в старости?

Трепалый: В смысле?

Стратов: В старости ‒ какие удовольствия?

Трепалый: А тут уже помогает скарфинг.

Почаева (морщась): Ну зачем вы? Все вам нужно опошлить и извратить! Все в одну сторону.

Ошкарина: Природа у него такая!

Трепалый: На себя посмотри! Чем занимаешься? Кто нам твердит попкой, какие мы все нехорошие? Это что, как-то склоняет к свету? Думаю, что наоборот. Или это в старости такие удовольствия?

Ошкарина сердито машет рукой. Входит Черкасов.

Черкасов (оглядывая сидящих): Ну, что последний сеанс и общее собрание? (достает журнал, поворачивается к Ошкариной) Как вас записать?

Ошкарина (встав с дивана): Не меня. Колю моего.

Тащит за рукав сына к столу. Коля идет безучастно, только губы на его лице нет-нет и недовольно гнутся.

Черкасов (раскрыв журнал на весу): Как же записать молодого человека?

Ошкарина: Ошкарин, Николай Олегович.

Черкасов: Дата рождения?

Ошкарина: Третье декабря девяносто восьмого.

Черкасов: Записал.

Трепалый: Он хоть два слова-то перед линзой связать сможет?

Ошкарина (срываясь на крик): Не беспокойся! Он светлый, мальчик-то мой! Вам всем до него!.. Пусть он необычный, но он все книжки, все сам… Всю душу я в него вложила! Вы-то в кого вложили хоть часть себя, своей жизни, своего счастья? А? Все в себя, как в прорву. Потому и света в вас нет. Свет, он для всех, а не внутрь! А я все в него! Все в него! (треплет сына за рукав) И пусть я тоже… я тоже, но Коленька мой, он ‒ сам свет.

Черкасов (кивнув): Проверим. Пойдемте.

Ошкарина: Я поведу его.

Черкасов: Конечно.

Они втроем идут к маленькой комнате. Все смотрят им вслед. Старик, стоящий у двери, делает несколько шагов в направлении уходящих, но, словно чем-то внезапно озадачившись, останавливается у дивана.

Свет в большой комнате гаснет, в маленькой зажигается.

Черкасов: Проходите.

Ошкарина: Не стой, Коля, иди сюда (тащит сына к стулу) Садись.

Коля: Не-е-е.

Ошкарина (усаживая сына на стул): Садись, садись, Коленька. Это не страшно. Это как кино.

Черкасов: В линзу.

Ошкарина: Да, в линзу смотри. Смотри в линзу, Коленька.

Коля упрямо отворачивается.

Черкасов (подстраивая высоту линзы): Если не будешь смотреть в линзу, ничего не получится.

Ошкарина: Сейчас.

Она пытается заключить лицо сына в ладони и направить его в сторону линзы. Коля отворачивает голову в другую сторону. Лицо его принимает плаксивое выражение.

Коля: Не-е-е. Не-е-е.

Ошкарина (гладит его по волосам): Коленька, это всего на пять минут. Пять минут. И смотри в линзочку. Там интересно. Там все крупное.

Коля (неожиданно выпрямляясь): Там ‒ Бог?

Черкасов: Не совсем. Там ‒ ты.

Коля: Я?

Он улыбается, как будто ему на полном серьезе сказали какую-то глупость, о которой даже не подозревают.

Черкасов: Все здесь смотрят в себя.

Коля (улыбаясь): Я же здесь. Как я могу быть там?

Черкасов: А ты приглядись, приглядись.

Ошкарина: Приглядись, Коленька.

Черкасов (Ошкариной): Вы не стойте, сядьте вон на кровать.

Ошкарина: Да-да.

Она садится на кровать. Кровать скрипит пружинами. Ошкарина держится за кроватную спинку.

Черкасов: Пожалуйста, молодой человек.

Коля молчит. С легкой улыбкой он смотрит в линзу.

Ошкарина: Коля, не молчи!

Черкасов: Тише, пожалуйста.

Проходит несколько секунд. Ошкарина делает движение, открывает рот, но осекается. Черкасов ждет.

Коля (неожиданно): Если бы я был Бог… Я бы бил людей, наверное. Бил, бил, бил. Не до смертоубийства, но так, чтобы все время помнили. Чтобы не забывали, что я есть. Я над ними. Я слежу. Бил бы, не потому что Бог, а потому, что люди этого заслуживают. Боль помогает им понять, что можно, а что нельзя. Меня так учили. Что больно, то нельзя, что не больно, то можно. Я бы больно бил.

Коля умолкает, опускает голову, его интересует складочка на брюках, он щиплет ее пальцами.

Ошкарина: Коленька, что же ты… Ты же светлый мальчик.

Коля поднимает голову и хитро улыбается, как нашкодивший сорванец, которому совсем не стыдно за свою проделку. Потом снова опускает голову.

Черкасов: Можно еще.

Коля что-то бормочет в нос. Постепенно голос его становится сильнее, слышатся бессвязные слова.

Коля: Все хотят… Где покой?.. Глупые… Потом жалел…

Черкасов: В линзу, Николай.

Коля изгибает шею, словно вслушивается, выпрямляет спину, лицо его застывает напротив линзы.

Коля: Люди умеют слышать только себя. Даже когда они слушают другого человека, они оценивают, как чужие слова звучат в их голове, насколько этот звук им приятен или неприятен. Они не слышат чужие голоса, они слышат звуковые волны, звенящие в их костях и ушных раковинах. Понимаете? Они не слышат! Не хотят слышать! Слушают звуки, а не человека. И из-за этого делают друг другу больно. Потому что когда ты не слышишь, что нужно тому, кто рядом, ты способен причинить лишь боль. Она может быть маленькая, а может быть большая, но она обязательно есть. Поэтому людей нужно бить.

Это необходимо.

Ошкарина: Коля, твой папа давно пожалел об этом.

Черкасов качает на ее слова головой.

Коля: Боль заставляет остановиться. Заставляет задуматься: то ли я делаю, так ли я делаю? Бог просто обязан бить людей, чтобы они его услышали! Он бьет. Я бы тоже бил, если был бы Бог.

Черкасов: И что Бог хочет им сказать?

Коля: Не слышат! Не слышат!

Черкасов: Что не слышат?

Коля: Он говорит им… говорит им… Он говорит: я буду бить вас, пока вы глухи к таким же людям, как и вы. Я буду…

Черкасов: Достаточно.

Коля: Не-е.

Он зажимает уши ладонями и зажмуривается. Каблуки его ботинок колотят об пол. Потом взгляд его, полный боли, устремляется прямо в линзу.

Коля: Люди должны понять, зачем их бьют. Ничего не делается просто так. Это не жестокость, нет, не жестокость. Чтобы получить огонь, надо провести спичкой по специальной стороне спичечного коробка, высечь искру, поймать солнце, ударить камень о камень. С людьми также. Чтобы получить свет, надо, чтобы людям было больно. Тогда люди задумаются о том, в чем причина боли и где этот свет спрятан. Он внутри. Да-да, он внутри. Только бить нужно сильнее, сильнее! И когда они смогут… когда вместе… когда поймут…

Коля словно задыхается, краснеет, улыбка прорезает его рот.

Коля: Поймут…

Черкасов: Все?

Коля молчит.

Ошкарина (горько): Ох, сынок, сынок. На тебя одного надежда была. А ты? Всю жизнь из-за тебя…

Коля (качая головой): Не-не-не.

Ошкарина: Да! (сползает с кровати) Бил тебя папка, да? А ты его слушал? Слушал? (треплет сына) Его ж твое молчание бесило! Твой взгляд в пол бесил. Будто и не отец он тебе, а так, посторонний человек. Разве это хорошо? Я, как дура, на защиту бросалась. Все твое брала на себя. А ты ‒ бить, бить. Может, тебя сильнее бить надо было?

Коля отклоняется от матери.

Черкасов: Спокойнее.

Ошкарина (замахиваясь на сына): Вымотал меня всю!

Коля: Не-е.

Ошкарина (хватает его за рукав): Пошли!

Черкасов: В Николае есть свет. Его, правда, немного…

Ошкарина: Я не заметила. (тянет Колю, Коля упирается, шепчет: «Не-не-не») Вот, посмотрите на него! То идти не хотел, а теперь уходить не хочет! Где тут свет? Вы слышали? Я каждую его прихоть, и так к нему, и так, кормлю, одеваю, книжки ему… А он бить всех призывает! Это свет? Не понимают его, видите ли! А как его понять, когда он одно «Не» свое талдычит? Не-не-не.

Коля: Не.

Черкасов: Возможно, он проецирует свои ощущения на весь мир.

Ошкарина: Нечего проецировать!

Она поднимает сына рывком, тот встает с плаксивым лицом, но уже не валится обратно, застывает изломанной фигурой.

Черкасов: Все?

Ошкарина: А чего еще?

Черкасов (несколько секунд смотрит на нее): Да, наверное, все. Простите. Мы можем пройти обратно.

Ошкарина: Может, вы с ним что-то сделаете?

Черкасов: С Николаем? Не могу. (Улыбается). Не умею.

Ошкарина: Понятно.

Она тянет сына к двери. Черкасов следует за ними и, выходя, выключает в маленькой комнате свет.

Появление Ошкариной, Коли и Черкасова в большой комнате встречают возгласами. Вспыхнувший свет показывает приобнявшего Почаеву Трепалого, Стратову, что-то набирающую в телефоне, пьющего Стратова, Саня и Жора о чем-то неслышно переговариваются, старик все также стоит у дивана.

Трепалый: Ура единственному свету в нашем темном царстве!

Саня всхохатывает, вскидывает руки. Стратова поворачивает голову. Стратов приветствует появившихся из комнатки поднятием бумажного стаканчика.

Ошкарина со злым лицом усаживает Колю на диван.

Черкасов (оглядывая всех): Ну, кажется, все.

Стратова: Так что, нашли светлого человека?

Черкасов: Нет, света и в Николае немного.

Трепалый: Меньше, чем у парня? (кивает на Жору)

Черкасов: Чуть меньше.

Ошкарина (закрывая сына собой от чужих глаз): И не страшно. Не страшно! У него хоть немного есть! А у вас и того нету! Он еще свое наберет!

Стратов (вздохнув): Жаль.

Трепалый: Ну, значит, все мы здесь без света. Как говорится, кина не будет, электричество кончилось. Предлагаю не делать из этого трагедию. Все мы люди взрослые и понимаем, что свет, видимо, штука редкая и кому попало его не дают. Хотя, думаю, и среди нас есть люди стоящие.

Стратова: Вы про себя?

Трепалый: Я про Верочку. (снова приобнимает Почаеву) Про себя я и так все знаю. Ну, не судьба так не судьба. Изначально к свету не тянулся. Но уж писатели, писательницы вроде Верочки, они ж вроде как носители как раз светлого начала, властительницы дум… Уж ей бы могло перепасть.

Почаева: Мне бы не свет, а намек на то, как выбраться из мышеловки.

Черкасов: Я выйду на пять минут, потом всем желающим все объясню.

Стратов: Покурить?

Черкасов (ослабляя ворот рубашки): Душно.

Почаева: А мне холодно. Все-таки осень, хоть и ранняя. В доме нетоплено.

Черкасов: Все равно душно.

Он выходит. Старик вскидывает руку, пытаясь его позвать, но словно забывает это сделать.

Старик: Как же это?

Он оглядывает комнату, чему-то улыбаясь. Словно узнает. Руки его водят по воздуху. Остальные не обращают на старика внимания.

Стратова (выключив телефон): Если начистоту, то, думаю, из всех вас я больше всего достойна света.

Ошкарина: С чего бы?

Трепалый: Наверное, из-за как бы помощи страждущим.

Стратова: Не как бы, а именно что помощи.

Ошкарина: Что-то я не уверена. Кто знает, помогла ты людям или нет?

Стратова включает телефон, несколько раз перелистывает экраны пальцем.

Стратова (поворачивает осветившийся экран телефона в сторону Ошкариной): Вот, пожалуйста. Люди мне сами пишут. (Поворачивает телефон к Трепалому). Пожалуйста, благодарят.

Почаева щурится на экран. Трепалый несколько секунд смотрит в телефон, стиснув руку Стратовой в своей.

Трепалый (читает): «Лида, вы лучшая!», «Лидочка, мое сердце вновь поет!», «Лидия, благодарю за советы», «Дарю вам добро!», «Не знаю, что бы я без вас делала! Спасибо вам большое!». (Хмыкает) Какой-то клуб по благодарностям.

Стратова (выдергивая руку): Потому что я им помогаю! Реально помогаю!

Ошкарина: Ха! А света нет.

Стратова: Это-то и странно. Ничего не делаешь ‒ сидишь без света. Помогаешь изо всех сил ‒ опять мимо, света нет!

Трепалый: Может, мужик нас дурит?

Стратов: А смысл?

Почаева: Ради удовольствия?

Стратов: Таскать линзу по ночам ‒ удовольствие сомнительное.

Жора: Тем более, что все мы сами… Ну, не из-под палки… Получается, кому больше надо?

Трепалый: Светлячки на свет?

Саня: Темнячки. (фыркает)

Трепалый вскидывает ладонь, Саня хлопает по ней своей ладонью.

Трепалый: Красиво сказал!

Почаева: Я бы написала про это хорошую сказку.

Трепалый: А напиши!

Стратов: Про луч света в темном царстве уже писали.

Ошкарина: Ой, не тешьте себя иллюзиями про светлячков. Никакие вы не светлячки. Много чести.

Стратова: А кто?

Ошкарина (вздыхая): Так все про вас ясно. Как и про меня. Заплутавшие люди, вот вы кто. Думали, к свету выйдете, а оно так не бывает, чтобы сразу ‒ и к свету. Много чего накрутили в душе темного. Так вот и бродите впотьмах, лбами бьетесь…

Трепалый: Да-да. Вот сейчас товарищ вернется и все нам расскажет, в каких мы впотьмах и чем бьемся.

Гриша (с лавки): Мам, мы уже едем? А то я уже сплю.

Почаева: Да, еще пять минут.

Трепалый (кивая Сане с Жорой): Посмотрите там нашего… Чего он? Может, тоже потерялся. Впотьмах.

Жора: Сейчас.

Саня: Сумку-то оставь.

Жора: Ага, разбежался.

Жора выходит. Николай начинает раскачиваться на диване, Ошкарина шикает и бьет его по плечу. Слышится: «Не-не-не». Стратов встает и ходит по центру комнаты, разминая спину и руки.

Саня (наклоняясь к Стратовой): А попить осталось чего?

Стратова: Нет.

Почаева отводит руку Трепалого, которая явно пытается от плеча спуститься ниже.

Трепалый: Ну, Верочка!

Почаева: Кажется, вы рано начали, Виктор.

Стукает дверь. Появляется Жора, за ним следует Черкасов.

Черкасов: Вижу, вам не терпится.

Трепалый: А как же! Интересно же послушать, что вы всем нам скажете. Объясните, в чем мы не правы, укажете путь. Мы все и пойдем.

Черкасов: Куда? К свету?

Трепалый: А куда еще?

Жора: Я домой пойду.

Трепалый (смеется): А вот это разумно! Куда разумней нашего сборища!

Черкасов (вздыхая): Ну, что ж, давайте. Если можно, я в центре стола сяду.

Стратова: Пожалуйста.

Почаева, Трепалый, Стратова двигают стулья, освобождая место Черкасову. Черкасов садится на стул Стратова.

Черкасов (оглядывая всех): Вы бы тоже все сели. Молодые люди (обращается к Сане с Жорой), будьте добры.

Саня: Мы с краю, ага?

Жора выковыривает табурет из тюков, подставляет к углу стола.

Черкасов (машет рукой Ошкариной): Вы тоже, пожалуйста.

Ошкарина: С Колей?

Черкасов: Конечно.

Старик: А я?

Его никто не слышит.

Все рассаживаются. С одной стороны от Черкасова ‒ Стратовы, Саня и Жора. С другой ‒ Почаева, Трепалый, Ошкарина с сыном. Покачивая головой, старик садится на лавочку рядом с Гришей.

Черкасов (доставая журнал): Все готовы?

Ему нестройно отвечают. Только Коля мотает головой, выдавая свое «Не-не-не». Это смешно. Все смеются. Ошкарина притягивает сына к себе. Коля умолкает.

Черкасов (раскрывает журнал): Итак, я по очереди…

Трепалый (наклоняясь к столу и повернув голову направо и налево, насмешливо): Это у нас, похоже, тайная вечеря.

Стратов: Людей маловато.

Ошкарина (Трепалому): Но ты на своем месте.

Трепалый: Это каком?

Ошкарина: Иудином!

Трепалый: Вообще не в тему. Римлян, кажется, за порогом нет. Предавать я уважаемого мастера не собираюсь. Хотя он мне, признаюсь, не особо симпатичен. Ищет он свой свет ‒ и пусть ищет!

Черкасов: Не отвлекайтесь, пожалуйста.

Он шелестит журналом. Все ждут.

Черкасов (оглядывая сидящих): Вам действительно всем нужен свет?

Стратов: Хотя бы пояснения, почему в нас его нет.

Черкасов (кивая): Хорошо. Пойдем по очереди?

Трепалый (отклоняется и скрещивает руки на груди): А давайте!

Черкасов: Итак, Трепалый Виктор Федорович. (Он несколько секунд молчит, словно подбирая слова, смотрит в журнал) Ваша беда, Виктор Федорович в том, что вы давно уже выбрали иную сторону.

Трепалый гогочет.

Трепалый (наклоняясь и заглядывая Черкасову в лицо): Так это и так известно. Я сам тебе рассказал. Ты мне скажи уж тогда, зачем я здесь.

Несколько секунд Черкасов и Трепалый смотрят друг другу в глаза.

Черкасов (не отводя взгляда): Пожалуйста. Любопытство. Полет мотылька на свет. Там стекло, граница, а вам хочется.

Трепалый: Ерунда! Я добрых дел сделал ‒ этим (кивает на остальных) чапать и чапать!

Черкасов: Каких?

Трепалый (загибает пальцы): Дорога на Климовку ‒ раз. Детские площадки, целых три, между прочим, ‒ два. Памятник ‒ три. А по мелочи, знаете, сколько еще добра наберется? Дедку недавно «пятихатку» подал? Подал. Наглость на шиномонтажке ребятам простил? Простил. Домработнице в положение вошел? Вошел. Отпустил, бедную, в краткосрочный отпуск. Это только что помню. А! Вот! Пожалуйста! Долг отсрочил! Ни процент не увеличил, никакие другие условия не выдвигал. Скажешь, не доброе дело?

Черкасов: Нет.

Трепалый: А что, надо было совсем простить?

Черкасов: Я думаю, Виктор Федорович, что во всех ваших добрых, как вы называете, делах присутствует изрядная доля личной выгоды. Поэтому в добрые их определить можно с большой натяжкой, условно. А еще мне кажется, что вы здесь хотели посмотреть, много ли светлых людей соберется, и вам радостно от того, что их нет.

Трепалый: Не то, чтобы радостно… Но не одинок ‒ это да, это да. (Щурится) Но если бы я захотел… Чтобы свет…

Ошкарина: В монастырь! Вот там тебе самое место!

Черкасов: Как вариант. (Смотрит на Трепалого) Но вы же не хотите.

Трепалый (смеясь): Не хочу! Чего я там потерял? Просто так спросил. Вдруг есть способ… ну, проплатить, оказаться впереди очереди из претендентов…

Черкасов качает головой.

Трепалый: Да как хотите.

Улыбка на его лице застывает в гримасу. Она не то чтобы злая, скорее, болезненная, больная.

Черкасов (найдя запись в журнале пальцем): Следующая ‒ Стратова, Лидия Петровна. По вам.

Стратова (подвигаясь): Да, мне как раз очень интересно. Вы уж очень безапелляционно. Я хочу, чтобы вы объяснили.

Черкасов: Я объясню. (Стучит пальцем по бумаге). Вы вроде бы правильное дело делаете, возможно, нужное…

Стратова: Сто процентов!

Черкасов: Но что вы испытываете к тому, что делаете?

Стратова: Я помогаю…

Черкасов (поднимая ладонь в останавливающем жесте): Дайте договорить. (Он выдерживает паузу, чтобы убедиться, что его поняли). Я боюсь, Лидия Петровна, вы помогаете не потому, что это ваше внутреннее убеждение, а потому, что вынуждены.

Стратова фыркает, Стратов стискивает ее плечо.

Стратов: Лида.

Черкасов (глядя в зал): Я сейчас не о денежной нужде говорю. Я говорю о том, что вы узнали, что нужно сделать то-то и то-то, чтобы получить то-то и то-то. И взялись. А деньги ‒ уже второе. Понимаете?

Стратова: Но я же все равно помогаю!

Черкасов: А света нет.

Саня: Я не понял, а что жен… Лидия Петровна получить-то хотела? Если не деньги.

Ошкарина: Спасение! Спасение получить хотела! Как и этот вот! (кивает на Трепалого) Хоть и отнекивается.

Трепалый: А ты не хочешь!

Ошкарина (усмехаясь): Я прекрасно знаю свои прегрешения. Не заслужила. У меня одна мысль была. Сына все думала спасти. Только он…

Ошкарина треплет сына, потом обнимает.

Коля (словно во сне): Бить не надо. Не-не-не.

Ошкарина: Не бью, не бью я тебя.

Целует сына в лоб.

Стратова (обеспокоенно): Значит, мы говорим о спасении?

Черкасов (вздыхает): Мы говорим о свете.

Стратова: Но в свете ‒ спасение?

Черкасов: В свете ‒ свет. Я проясню. (Смотрит на Стратову) Лидия, когда вы пытались помочь, вы дарили всего лишь слова. Иногда и этого достаточно, любого доброго слова иногда достаточно. Но действовали вы не повелению души, а потому что так надо, так необходимо, пусть эти соображения и имели некий метафизический смысл. Вы сами сказали в линзу, что большинство людей никуда не годятся, что вы выше, лучше, что вы знаете, про спасение, а они ‒ нет. Что они глупы и необучаемы. Разве это свет?

Стратова: Но я помогала…

Черкасов: Вы утверждались за счет них. Вы богатели за счет них. Вы-то знали, как жить, а они не знали от глупости своей. Разве не так?

Стратова: Но если они… (Шумно выдыхает) Да бесили они меня! Помогите, Лидочка! Избавьте! Спасите! Посоветуйте! А что бы не подумать об этом собственной головой? Ведь все в их руках! Я им что ли до кашицы разжевать должна? Тем более, что каждый второй не хочет что-то делать, а хочет слышать, какой он или она молодец, а все остальные ‒ уроды! Только это!

Черкасов (смотрит на Стратову): А вы и рады в этом помочь.

Стратова закрывает лицо ладонями, трет его, отнимает ладони.

Стратова: Так если им только это и надо! Они же совершенно не представляют, что жить семьей ‒ это труд, что любить ‒ это труд, что жить вообще ‒ это труд! В первую очередь, над собой.

Черкасов (кивнув): Правильно. Вы все правильно понимаете. Но, получается, сами идете по легкому пути. Не помогаете, а обманываете. Не любите, а притворяетесь. Потому, простите, и света нет.

Стратова: Да идите вы! (отворачивается) Зря я… (встает) Вы вообще ничего не понимаете! Какой свет вы измеряете? Свет ли? Я для себя стараюсь, если они тупые? (обращается к мужу) Даня, ты идешь?

Стратов: Лид, подожди чуть-чуть.

Стратова: Чего? Ах, да, ты же хочешь узнать, почему в тебе света нет! Так тебе скажут! Тряпка ты, вот и все. В тряпке света нет, только грязь и пыль. Не понятно только, как я эту тряпку подобрала!

Стратов (морщась): Лид, ну чего ты? Это ты потому, что я в линзу наговорил?

Стратова: А ты ничего нового не сказал!

Она выходит из дома.

Трепалый: Это называется: «Сорвалась».

Черкасов: Люди часто воображают себя тем, кем на самом деле не являются. В силу разных причин, но такое встречается довольно часто. Бывает. Мы отвлеклись. Стратов Даниил Константинович.

Стратов: Я.

Саня: Как на уроке!

Черкасов: Даниил Константинович, вы понимаете, почему в вас света нет?

Стратов: Предполагаю.

Черкасов: Вы ‒ неплохой человек. Но, как мне представляется, разуверившийся. Во всем. В любви. В людях. В самом себе. Плывете по жизни как по течению. Мимо. Мимо.

Стратов: Это плохо?

Черкасов (пожимая плечами): Я же говорю, вы неплохой человек. Но, возможно, синонимом этому слову служит другое слово. Никакой. Не горький, не сладкий, не умный, не глупый. Пресный.

Трепалый: Золотая середина.

Черкасов: Или ноль.

Стратов (мрачно, тихо): Так вы подскажите.

Черкасов (со вздохом): Как все это любят! Самое странное, что вы ведь и так знаете, что делать, Даниил Константинович. Только вам не хочется. Это надо немаленькие душевные усилия произвести. Горы внутри себя свернуть. А на мой совет вы всегда можете изобрести тысячу отговорок и не делать ничего. Что я, например, не знаю всех обстоятельств. Не был в вашей шкуре. Не испытал того, что вы испытали. Вообще не имею представления о вашей жизни и вашей сложной психологической организации, обязанностях и извивах взаимоотношений в семейном кругу. Даже возьмись вы рьяно следовать моему совету, а такое тоже возможно, искомого вы, увы, не обретете. Только повторите участь жены. Поверьте, нельзя следовать чему-то без внутреннего побуждения к этому. Внутреннего, а не внешнего. Свет, он рождается внутри человека, а так как это свет, то его невозможно удержать в себе, как в клетке, и его дарят всем. Дарят, понимаете? Дарят! Он ‒ светит! Он для всех! Вы вырастили в себе этот свет?

Стратов: Нет.

Черкасов: Простите, что грубо. Но ответ такой. Пока вы не поймете, что дуализм дуализмом, а выбирать приходится всегда какую-то одну сторону, пока не поймете душой, какой вы, боюсь, никакие советы вам не помогут.

Трепалый (похлопав): Это было сильно. По самому безобидному человеку взяли и прошлись. Вы как его жена совсем. То-то он затюканный.

Черкасов (хмуро): Не вижу сходства.

Трепалый: А я вижу. Она тоже свысока. Вы все дураки! Могли бы сами! В общем, хрен вам, а не спасение.

Черкасов: Лидия Петровна, извините, на дух не переносит своих клиентов.

Стратов: А вы?

Черкасов (улыбается): А я вас всех люблю. Только не могу быть снисходительным. Я всего лишь смотрю на свет. Хотите честно? Мне от вас больно.

Трепалый: Какой вы нежный, Матвей Алексеевич!

Почаева: Что ж, я все поняла. Меня можете пропустить. (Она поворачивается к Трепалому) Виктор Федорович, поехали?

Трепалый: Верочка, осталось немного! Не убегут от вас мои три миллиона. Интересно же!

Черкасов (заглядывает журнал): Александр Леонидович Голубев.

Саня: Здесь я.

Черкасов: Вы злы на всех. Вы считаете всех виноватыми в той жизни, которой живете. И поэтому думаете, что имеете право поступать со всеми вокруг так, как они, по вашему мнению, того заслуживают.

Саня: Так че? Правильно же.

Черкасов: Что правильно?

Саня (кивает на Трепалого): Вон, Виктор Федорович сказал: живи для себя, в свое удовольствие.

Черкасов: Да, Виктор Федорович именно так сказал. Только света у вас с таким целеполаганием не будет. Свет ‒ не для себя…

Саня (фыркает): Да не вперся он! Я тут послушал, послушал, все его, типа, очень сильно хотят, а посмотришь: все от него шарахаются, как будто от ковида недавнего! Были бы от него маски, в масках ходили бы! Чур меня, чур! Я вот обычных людей много видел, злых тоже, а тех, из кого свет, что-то даже издалека…

Черкасов: Вы уверены?

Саня (оглядываясь на сидящих): Свет же для всех, да? Значит, и для меня. А что, мне кто-то хоть раз помог? По-настоящему? Поделился последним?

Жора: А я?

Саня (морщась): Ты ‒ кореш. У корешей всегда так. Я про какого-нибудь прохожего, случайного чувака…

Черкасов: А родители?

Саня: Это вы пальцем в небо! Отец умер. Утонул спьяну. С мамашей мы грыземся каждый день. Че-то света от нее я не ощущаю. Она вообще на своей волне. Как начнет про то, чтобы я о своей жизни думал, так все, туши свет.

Черкасов: Жаль.

Саня: Ну, что есть.

Черкасов: Тогда, Александр Леонидович, если вы позволите, перейдем к вашему приятелю.

Саня: Без проблем.

Черкасов (заглядывая в журнал): Шпелев, Георгий Андреевич.

Жора кивает.

Черкасов: С вами, Георгий, особо. Вам страшно. Вы и могли бы в свет, но почему-то боитесь.

Жора: Ничего я не боюсь!

Черкасов: Боитесь. Отличным от всех быть боитесь. Поступать иначе боитесь. Живете так, как не хотите. О другой жизни мечтаете, а боитесь.

Стратов (мрачно): Здесь, вообще-то, все о другой жизни мечтают.

Трепалый: Кроме меня.

Черкасов: Мечтают многие, а явная возможность есть у Георгия Андреевича. Ему бы немного смелости.

Саня: И что, засветит?

Черкасов: Да.

Саня: Я бы посмотрел. Это че, сразу будет видно? Сияние, искры? Как елка на Новый Год?

Жора: Я так не хочу!

Трепалый хохочет.

Стратов: Осенять окрестности будет. Как благодать.

Ошкарина: Ну, понесло!

Черкасов (улыбаясь): Не знаю. Вряд ли. Все вы как-то превратно… Просто, оказавшись поблизости, вы это почувствуете.

Саня: Что почувствуем?

Черкасов: Свет.

Саня (привстает, изумляясь): То есть, свет еще и невидимый?

Стратов: Что-то мне совсем ничего не понятно стало. Мы ради чего здесь ночью-то собрались? Ладно, если ради спасения. Но чтобы послушать, какие мы недалекие люди и что свет невидимый…

Черкасов: Георгий, ты понял?

Жора мотает головой.

Черкасов: Просто будь честным с самим собой.

Жора: Да я вроде…

Стратов (к Черкасову): Эй! Эй! Вы точно свет измеряете? Что это за езда по ушам? Мы что здесь делаем?

Черкасов: Это вас надо спросить.

Стратов: Да?

Черкасов: Я думаю, вам, а не мне это нужно в первую очередь.

Стратов: Зачем?

Черкасов (после паузы): Чтобы стать лучше.

Стратов: А мы стали лучше? Да? Это прямо видно? Давайте, мол, работайте над собой. Посмотрели в линзу, ничего не поняли, значит, света в вас нет. А он что дает-то? Выясняется, что ничего. (Кричит) Но облагодетельствовали! Сказали, какое я дерьмо!

Черкасов: Даниил Константинович…

Трепалый: Да, Даня, что-то ты разошелся.

Стратов: Да идите вы все!

Встает, выходит. Старик удивленно смотрит ему вслед.

Трепалый: И этот сорвался.

Черкасов расстегивает ворот рубашки, крутит шеей.

Черкасов: Так. (Смотрит в журнал) Почаева Вероника Ивановна.

Почаева: Я же сказала, меня можно не трогать. Я, знаете, со смыслами дружу, могу даже предсказать, чем вы собирались меня обрадовать. Устала, сдалась, приложила недостаточно усилий. О важном же вы не скажете.

Черкасов: О чем?

Почаева (машет рукой): Ой, да, вы же не в курсе! Вы скажете: ищите в себе, копайте там, где не раскопано, и глубже, глубже… (вздыхает) Понимаете, нет там ничего, одна маета, пустота и эхо.

Черкасов: Я вас все равно люблю.

Почаева (смотрит на него странно): Вы это зачем?

Черкасов (пожав плечами): Не знаю. Захотелось. Показалось, вам нужно.

Трепалый: Это мне захотелось, Матвей Алексеевич. Вы, давайте, со своей любовью в сторонке. У вас любовь неоцененная, а моя вполне себе выражена в денежных знаках. И, между прочим, в немалых денежных знаках. Или вы светом хотите расплатиться? Так я за некоторое количество вполне могу…

(Кивает на Почаеву)

Черкасов: Простите, я светом не распоряжаюсь.

Трепалый: Да-да, он внутри и не у всех.

Черкасов: Георгий, вы попробуйте быть чуть-чуть смелее.

Саня (обнимая Жору): Мы и так смелые.

Черкасов: Хорошо. Остался у нас… (опускает глаза к строчкам в журнале) … Ошкарин Николай Олегович.

Коля (словно услышав, бормочет): Не-не-не.

Черкасов: Я знаю, Николай, что вы меня слышите.

Трепалый: Не слышит.

Ошкарина: Слышит!

Коля раскачивается на стуле.

Черкасов: Николай, вам стоило бы выглянуть из панциря, в котором вы живете. Вы слепили его из боли и обиды, спрятались, как ребенок, но снаружи есть место и для вас. В вас есть свет, но вы сами его старательно душите.

Коля: Не-не-не.

Черкасов: Не бойтесь.

Коля: Нет.

Черкасов: Как хотите.

Трепалый (со смешком): Он же не понимает!

Ошкарина: Ты бы что понимал!

Черкасов: Так! (хлопает ладонями по столу) На этом сеанс окончен. Все могут расходиться.

Трепалый (поднимаясь): В общем, никто ничего не получил.

Почаева: А я не жалею. Даже если все это какая-то изощренная форма надувательства. (встает) Хотя, конечно… (смотрит на Черкасова) У вас еще планируются сеансы?

Черкасов: Да. Но когда, я не могу вам сказать.

Трепалый: Как таинственно. На этом все и держится. Верочка, так мы идем? (протягивает руку Почаевой).

Почаева: Да. Гриша! Сына!

Саня (оборачиваясь): Дрыхнет.

Почаева приседает у лавки, тормошит сына. Тот трет глаза. Трепалый подходит к двери и дожидается Почаеву там.

Трепалый (Ошкариной): Ведьма, тебя подвезти?

Ошкарина: Куда? В ад?

Трепалый: В город. Все равно проезжать будем.

Ошкарина: А чего это? Света-то все равно не будет.

Трепалый: А вдруг, ведьма? С этим светом, я смотрю, никогда не угадаешь. Все тут надеялись, а ‒ раз! ‒ и облом. Потом иногда так и тянет сделать нечто доброе, устаешь от темных дел. Я серьезно предлагаю.

Ошкарина: В город?

Трепалый: Слушай, я сейчас передумаю.

К нему подходит Почаева с зевающим Гришей. Почаева передает сыну пальто.

Почаева: Одевайся, сынок.

Трепалый помогает ей надеть плащ.

Трепалый (Ошкариной): Ну?

Ошкарина: Хорошо, хорошо, мы едем! (Тянет сына) Вставай, Коля!

Трепалый: О, голос разума!

Саня (отодвигает стул): Мы тогда тоже пойдем.

Черкасов: Конечно.

Жора: До свидания.

Черкасов (кивает): Да. Может быть.

Все выходят одной толпой, одеваются на ходу, оставляя Черкасова одного.

Черкасов какое-то время сидит. Всеми забытый и проигнорированный старик поднимается с лавочки и встает у него за спиной. Вид у него смущен, на лице сомнение, он несмело пытается дотронутся до плеча сидящего, но в последний момент отдергивает руку.

Черкасов встает, идет в маленькую комнатку, с натугой выносит из этой комнатки подставку с линзой, оставляет в центре большой комнаты и снова садится за стол. Достает из кармана кусок хлеба, жует.

Старик с интересом подходит к линзе, при его приближении в ней мягко загорается свет.

Черкасов (поворачивая голову к старику): Ну вы-то чего?

Старик (набираясь смелости): Так я тоже! Вы всех проверяете. Значит, я тоже хочу провериться!

Черкасов (качая головой): Зачем? Вы уж умерли.

Старик (удивляясь): Умер?

Он оглядывается, словно пытается понять, где находится.

Черкасов: Да. Вот здесь. Жили и умерли.

Старик (касаясь линзы): Так что же? Я, значит, светлый был человек?

Линза светится.

Черкасов (со вздохом): Были.

Старик: Последний?

Черкасов: Надеюсь, что нет.

Старик (растерянно): Значит, я могу идти?

Черкасов кивает.

Старик: Простите.

Уходит.

Черкасов смотрит на погасшую линзу, склоняется над столом. Он покачивает головой, будто о чем-то сокрушается.

Черкасов: Я все же люблю их… Люблю. Всех. Несчастные люди, несчастные. Но как иначе? Свет же не просто так…

Он трет лицо ладонями. Короткое время еще сидит, потом встает, касается подставки с линзой, говоря ей: «Подожди еще чуть-чуть» и выходит в дверь наружу.

Несколько секунд ничего не происходит.

Потом дверь распахивается.

Слышен голос Черкасова: «Куда? Забыл что ли что?».

Жора (появляясь в комнате, кричит в дверь): Забыл! Я быстро!

Он растрепан, на щеке его царапина. Оглянувшись, он пробегает мимо линзы в темноту маленькой комнатки, видно, как он достает из сумки белье и кладет на кровать, что-то еще прячет под подушки.

Жора (в сумраке): Ну, вот. (смеется) А хорошо. Хорошо!

Быстрым шагом он появляется в большой комнате, проходит мимо линзы, которая вдруг на секунду вспыхивает ярким светом.

Жора останавливается у дверей, оглядывается с улыбкой на прибор, недоверчиво качает головой.

Выходит.

Конец.