Свет и тьма

Глава 1

Он сидел на земле, опустив голову и бросив руки на колени. Когда я увидел его, то решил сей час, что он грешник, один из тех, которые скитаются у стен ада. И я спросил его, грешник ли он. Никто там не изъясняется словами, и потому я не передаю, а объясняю то, что он говорил мне. Он поднял взгляд и ответил мне, что он ангел. Он ответил так, как я никогда не воображал услышать этого. Ангелы не могут гордиться, и потому та стать, с какой представляют себе их облик, должна быть подобна достоинству. Но он ответил мне не с достоинством - в глазах его стояли слезы. Говоря о скорбящем глубоко человеке, мы подумаем об унынии. Но об ангеле нельзя подумать, что он уныл, и тогда можно представить, что он ответил мне с сокрушением. Но он не отвечал с сокрушением. Он ответил только, что он ангел. В этом была истина, и в эту истину он не примешал ничего от себя. Когда он поднял на меня глаза, которые одни вмешали как будто больше всего его лика, мне показалось, что все его существо, чистое, скорбящее и знакомое сердцу ближе любого человека, призывало всякого в храм своего духа. Затаив дыхание, я склонился перед ним, и он обнял меня руками, за которыми не было крыльев, и в ту минуту я понял, что ничего прежде не знал о скорби. Я мог бы угадать её суть, зная только, что истинно то, что очищено от корысти и не служит личности. Истинна жертвенная любовь. И только ее радость. Истинно ее невыразимое никакими словами земного языка страдание. Все другое легко перенести. Да, говорю, гибель младенца легко перенести матери в сравнении с этим. Говорю, что человеку дана только малая скорбь. Большая скорбь дана ангелу. И только великую скорбь Господь не отдал никому и принял сам.

Представляют, что ангелы парят под небесами и созерцают рай. Что они беспечны, как птицы, и грациозны в своей неомрачимой красоте... именно как ангелы. А ангелы скорбят и плачут от скорби, и они бывают прозрачно белы, как призраки, от неизъяснимой муки за нас. И их колени бывают, как его, сине-чёрными от прерываемой редко молитвы. И раны их спин кровоточат. Потому что они не покоятся в раю. Они - рядом с нами. И только одно во Вселенной тяжелее, чем быть ангелом. А именно - быть Богом.

О детях говорят, что они прекрасны, как ангелы. И ангелы действительно прекрасны. Но никто из вас не хотел бы увидеть ангела, каким я его видел. Я знаю, что он был прекрасен. Но эту божественную красоту, которую, как полотно или снег, покрывала скорбь, вы бы за ней не узнали. Его глаза не были, а стали иссера-голубыми, уже столь мало голубыми, что на иной взгляд казались мне светло-серыми. В них стояла глубокая и такая кроткая печаль, что она не стягивала ни один мускул на его бестелесном лице. Потому что ни одним помышлением он не мог бы роптать на Бога, и дух его был, как капля воды ледяного ключа, чист и спокоен, и все в нем было ясно и истинно, и от этой ясности именно он мог и вынужден был так чётко, как каждую иглу ели, что стоит в пятистах метрах вдали в поле, видеть порок и то страшное искажение, какое он производит в богообразной душе рождённого и умершего человека. Он был истерзан грехами, быть причастен к которым не мог, и, будучи истерзанным, пел славословие одним голосом с теми, что невредимо возносились к Престолу. Любое сердце сокрушилось бы, встретив его взор, умиленный истинно благодарным страданием. Он не плакал, а слезы текли постоянно из его отцветших в печали глаз. И если бы не видеть его глаз, можно было бы принять их только за слезы умиления. Ему было известно все, и Закон, который определял вещи так, что ему подобало страдание, был единственно Справедливый - Высший Закон, данный Богом. Во всем, что оставляло ему только скорбь, не могло быть несправедливости и ошибки. И потому скорбь его была истинна. Ее тяжело понять человеку: никто не знает истинной скорби, потому что никто не может, скорбя, сохранить спокойствия духа. Потому что и искренно скорбя о другом, все люди скорбят о себе. И видя плачущего горько человека, помните, что он плачет о себе, о своём потрясении, что видит горе, или же о своём горе, подобном зримому: о том, что нарушен его покой. И он нарушен. Если же он спокоен перед лицом горя, то знайте, что он удален от него сердцем, что благополучие или жестокосердие закрывают от его глаз страдание ближнего, и он не скорбит. Чем тоньше горе соприкасается с ним самим, тем скуднее и слабже ложные слезы человека. В этом правда. И не таковы ангелы. Их дух, покойный всегда, не потрясает ничто, но во всякое время они глубоко скорбят о людях. Скорбя, вы взываете: «На кого ты оставил нас!». Скорбя, они молятся: «Боже, на что он обрек себя по неведению!».

В ту минуту, когда я смотрел на него и видел это, когда готов был пасть перед ним ниц, когда от грома песнопения, что до нас доносилось, моя душа содрогалась так, будто я окунался в крещенскую воду, он встал передо мной на колени и поклонился мне до земли, как нищий. Я спросил его в ужасе, чего он может просить у меня. Он ответил, что просит прощения и молитвы. Я сказал ему назвать имя. Он скрестил на груди свои бледные руки, и я увидел вокруг нас двоих мрак, подобный мраку холодной темницы. Я не отрываясь смотрел в его глаза – я хотел видеть, какую печать того, кто вверен ему, он в себе носит. Я начинал видеть образ: я представлял себе грешника, который украл или убил, но раскаялся. Но он простёр руки ввысь, куда мне невозможно было поднять взгляда, и я увидел вдалеке, в месте, похожем на келью, тень женщины, которая сидела на земле спиной к нам. Я подступил к ней ближе: я был убеждён, что узнаю её. Я думал, что увижу блудницу. Я увидел перед собой черную женщину в чёрной ризе. Я обернулся к нему, чтобы он объяснил мне, что я видел, но он стоял, склонив голову на грудь, где были сложены и руки, и плакал. Я отвернулся от увиденного мной, потому что не узнавал там, куда смотрел, того, что было создано Богом. Страх объял меня, и я усомнился во всем и сказал: «Ангел ли ты, если стоишь за ту, которая восхулила Бога». Он отнял от своего сердца руку в крови и подал мне. Я стал видеть.

И видел, будто стоял посреди храма, где перед иконостасом поднимали на руки младенца. Младенец кричал, и перед ним склонялись люди, и его окружали ангелы. И он, которого я узнал, стоял за ним: светлые крылья простирались за его спиной, и золотое блистание, которое называют нимбом, окружало его чело, и он поднимал десницу в жесте благословения; и он сиял, и свет от его сияния разливался от притвора до окон алтаря, и поднимался под купол. Это был он, хотя с трудом можно было узнать его. Его сильные руки возносились в заступной молитве. И на том же месте корчились, изгоняемые прочь чёрные, как уголь, маленькие, тощие существа, и в страхе от него отдалялись. И один, который был последним, обернулся и прокричал ему с рыком, как как женщина, как мужчина, как старик и как пёс: «Quis⬆non⬇tuum⬍nonreꜘcipe»[1]. Он раскрыл ладони и, оскалив улыбку, показал девять пальцев (мизинца на правой руке у него не было), и тогда тоже исшёл, потому что был слаб.

После того я видел дни и ночи, в которые ангел не спал. Я не знаю, спят ли когда-нибудь ангелы. Когда вы кричите в небо, что Господь забыл о вас, они стоят рядом. Когда вы оставляете в смрадной комнате умирающего, они с ним остаются. Когда вы согрешаете, они смотрят ваше падение и не прекословят вашей воле. Когда мать бранила дитя, он стоял за ней и закрывал её уши. Когда мать била дитя, он опускал под удары ремней свои белоснежные крылья. Когда девочка одна плакала от тоски и страха, он стоял на коленях и пел ей. Когда мать целовала дитя, он окружал светлым покровом обеих. Когда она совершала благое, он радовался и благодарил Бога; когда она лукавила и сердилась, он плакал, и его сияние слабло, как лампада, когда в неё задувает ветер. Когда он склонялся над колыбелью, младенец видел его, и играл его белоснежным одеянием, и прикасался к его крыльям. И ангел целовал его лоб. И он уже всё предведал. Он знал и никогда не сказал того, что от Господа услышал на вечери Петр. Ангелы покорны в молчании обо всём, что будет. Вы не мыслите любви сильнее любви матери, но я говорю: есть любовь, которая сильнее. Которая не упрекает за страдания и не помнит себя. И есть любовь сильнее и этой.

Он один стоял рядом с ней девять лет. И на десятом году явился тот, который был изгнан в храме, и сказал ему: «Отступись, потому что я пришёл взять своё». И ангел ответил, что ему не принадлежит ничего. Тогда он сказал: «Отступись, потому что будешь повергнут». И ангел ответил, что в воле Бога никто не бывает повергнут. Тогда он сказал: «Отступись, потому что её воля свободна». Он воззвал к ребёнку, и дитя увидело его и потянуло к нему руки так, как тянуло их прежде к ангелу. Но ангел стоял между ними и молился. И тогда бес схватил цепь, которой был сам прикован ко аду, и поразил ею ангела, и из чела его стала истекать кровь. Бес очернил нимб, что был над его головой, подал его ребенку и сказал: «Увидишь то, что дано ему, потому что он потерпел поражение и не отступился». И она стала видеть то, что не предназначалось ей. И бес опять открыл ему ладони с девятью пальцами и исшёл, потому что был слабее ангела. А поверженный ангел оставался рядом с ней и молился.

И я видел затем, как она стояла одна среди множества других детей. И как они в бесовской злобе били её и на неё лгали. И, поверженная на землю, она кричала и плакала. И ангел, подняв её от земли, окружал её крыльями и утешал её, и все другие ангелы отходили от бивших и приближались к ним, чтобы заступить их тоже. И она видела ангела, и прижималась к его груди. И он говорил ей: «Возрадуйся, дитя, потому что Господь с нами, и никто против нас». Но там был и бес, и он велел прежде бить её, а теперь кричал ей: «Возрадуйся, женщина, потому что сломаешь и возымеешь сама крылья, которые видишь». И она, отняв взгляд в слезах от груди ангела, послушала его кивнула ему. И ангел предведал всё и молился.

Когда истекло девять лет, и наступал десятый год, я видел, как ангел плакал над ней, окровавленной и лежащей на земле, потому что от неизъяснимых страданий духа она дерзала смерти. И тогда бес пришёл опять и повторил: «Отступись, потому что я пришёл взять своё». И ангел ответил по-прежнему, что ему не принадлежит ничего. И он снова сказал: «Отступись, потому что будешь повергнут». И ангел так же ответил, что в воле Бога никто не бывает повергнут. Тогда он прокричал: «Вставай, женщина, потому что пришло твоё время» и произнёс и повелел ей повторить хулу на Бога. И в унынии она покорилась ему. Но ангел не отошёл от неё, а молился и плакал. Тогда бес, омыв во грехе её крови руки и восстав, поверг ангела на землю и, истязав его, сказал ей: «Возможешь то, что дано ему, потому что он потерпел отречение и не отступился». И когда бескрылый ангел поднял к нему взор, он в последний раз показал ему девять пальцев и исшёл, чтобы вернуться в любое время, потому что был теперь так же силен, как он. И я видел, как ангел плакал у её ног и умолял её раскаяться. Как она поднялась во мраке отвержения и боли и, рыдая, не пожелала больше его услышать. И он оставался рядом с ней ещё девять лет не более сильный, чем смертный, потому что она запретила ему, и в то время он стал похожим на того, каким я его нашёл.

Я видел, как знавшие, что она может то, что не дано им, нечестивые люди ненавидели её и, бессильные её убить, нападали и терзали её, движимые адовой яростью и злобой. Видел, как они, стоявшие над ней, угрожали ей смертью, и как она плакала от страха, от того что, как всё сотворенное, боялась за свою жизнь, и, униженная до конца, стояла перед ними на коленях и страдала, как мученица. И забыв себя, и умоляя о заступлении, она бросалась к толпе, и из толпы те, которые мнили себя хуже её, отвечали: «Отойди от нас, потому что не можем спасти и себя», и те, которые мнили себя равной с ней, отрекались: «Отойди от нас, потому что не хотим разделить с тобой муку», а те же, которые мнили себя лучше её, оглашенные вопили: «Да воздастся ей по грехам! Не подступим к ней!» и насмехались над ней. И бес, наущавший их, невидимый ей, с торжеством смотрел на неё, и от страха и ожесточения против них больше, чем прежде, она желала силы, которую он давал ей. Ангел же стоял рядом с ней и заслонял её белыми руками, и молился о ней, и скорбел о тех, которые согрешали против неё и ввергали её в бездну, которая разверзалась над ней, потому что она просила, и бес давал ей большую силу.

И вслед за этим я видел ночь, в которую всё было покрыто клубьями тьмы, как будто на сцене театра кто-нибудь распылил бутафорский дым с примешанной к нему чёрной, как то, что обратно белому мучному облаку, краской. В дыму стоял в своём облачении, точно весь окуренный сажей, бес и подавал то смертоносное, ядовитое и страшное, что обещал дать ей, в ее протянутые к нему руки, и в ужасном адовом экстазе смеялся и заставлял смеяться ее, и там, между крестами, на которых надписано было имя Бога, творилась дьявольская безумная хула, которая обещала ей вечную гибель и развращала ей душу. Как будто чёрная литургия происходила на наших глазах, и, обратно спасительному преображению, страшное извращение начала всякой жизни там совершалось. Так было, но если бы я стоял там среди них, и если бы вы стояли, то ничего нельзя было бы видеть: при полной луне, склонившись над могилами, стояла бы женщина в чёрном и жгла свечи. Так видели те, что стояли с ней: они не ведали, что вокруг них творилось. Она сама видела, что ее обычный помощник пришёл к ней и умножил ее силу. И не видела, что он сам становился сильней с каждым днём, в который она его призывала, и сила, которой он напитал себя - была ее жизнь. Но он, ангел, и он, бес, видели всю истину сотворённого. И ангел рыдал, наклонившись к осквернённой и отравленной ими земле, и, как прежде, молился. Когда же все покрылось непроглядной мглой, и стала звенящая тишина, и ангел ничего уже не видел во тьме - потому что там не осталось ничего от света, то бес обернулся на страшные ему звуки псалтири, и толкнул его в грудь, и ангел упал на песчаную землю, потому что был трижды повергнут, но и в этот раз не отошёл, когда она произнесла слова отречения и проклятья. Бес крикнул то, что значило: "*** к твоему Царю, который не может совладать над своими подданными" и рассмеялся ее устами. Все заволокло тьмой, едкой, как дым пожара, когда сгорает чёрная резина, - когда невозможно дышать и видеть, и поверженный на землю ангел повторял славословие.

После того я видел мрачное утро, когда в самом деле над кладбищем стало пусто. Две женщины, которые стояли рядом с ней, которые призвали её, вернулись одни с граблями и с пустыми и неподвижными лицами заметали следы мерзкого Богу преступления, которое теперь на них лежало. Я не знаю чёрного таинства, которое совершилось там, но оно должно быть подобно одному аду. Они не улыбались, а из глаз их исчезло то, что отражало там душу. Они смотрели друг на друга так, как ослепший мог бы смотреть на свет. Мать и дочь, они больше не любили друг друга: получив погибельное причастие и не зная того, они ждали, что к ним придёт то, что они тем купили. И он сказал мне, что оно придёт, но если бы они могли знать, что обрели себе, то теперь же молили бы Его о смерти. Он, скорбный, стоял посреди них и молил Господа об их душах и всегда с того дня должен был молить, потому что она погубила их.

Когда же солнце поднялось высоко, звонил колокол, и те, кто верили, возвращались из храма, она ещё спала, мучительным сном: тело ее было точно разбито, и дух томился в нем. И я видел, что ангел стоял на коленях, опустившись рядом с ней, и целовал ее исколотые руки и плакал. И я плакал тоже, видя, что было так. Люди не видят порока ни в себе, ни друг в друге - не знают, что есть порок и каков он, а не могут переступить гордыни, чтобы друг перед другом склониться, и перед Богом склоняются, только смущаясь. А он видел порок и не гнушался им и сам весь в ранах плакал о ней, которая прокляла его, которая произносила хулу столь страшную, что она изъязвляла в кровь слух его духа. Которая сделала так, что враг измучил и истерзал его. Он повторял над ней: «Κύριεἐ λέησον!»[2] и плакал. Она скоро открыла глаза и небрежным движением, рукой, которую он целовал, которая пронзила затем его невидимую грудь, оттолкнула его, его ощущая. Осудив её прежде, теперь я не мог осуждать: она была столько несчастна. Этих страданий никто не может измерить: ничто не ужаснее истинной гибели, а она была предана истинной гибели и ещё не знала. Ее душа просила плакать, а у нее не было слез. Но он плакал о ней. И, может быть, самая сильная молитва ангелов - их слёзы. Он никуда не ушёл, не отступился от неё, хотя она сотню раз его проклинала. Я видел, что такова его природа и что она истинна, а ложно обратное. Ведь только человеческий ум понимает себе, что ангелы отступаются от грешника. Они никогда не отступаются. И мать отвратит лицо от убийцы-сына, а ангел не отвратит лика. Мать не узнает сына в чудовище, каким он станет, а ангельский взор никогда не застелет тьма: он видит ясно. Вы осудите грешника и сами себя осудите, а ангел видит то, что не дано вам, и никогда не отступится. Его терпению нет предела и любви нет препятствия. Ангел не ходатайствует против: вы напрасно боитесь, согрешая перед его очами. Он только молит простить вам. О грехах ваших будут свидетельствовать все бесы, которым вы их совершали.

Вы сказали бы, что он был несчастнейшим в мироздании. Но он не мыслил тем языком, в котором сложили ложное понятие счастья, и не мог быть несчастен, как люди. Блаженен он был и не мог не быть. И он скорбел и не мог не скорбеть. Одно никогда действительно не исключало другого. Одно и другое, должно быть, суть ангела. Теперь вам возможно представить себе, как велика их скорбь. Господь же несёт самую великую скорбь: Ему, степень любви Которого невозможно постигнуть, остается судить и осуждать на муку тех, для кого Он сотворил и ангелов.

В последний раз я видел, как наступило утро. Тогда она проснулась мучительно и металась. И ангел, которому дано было знать написанное, всё время стоял на коленях и молился, и кровавый пот действительно стекал по его лицу на грудь, хотя он не был человек, как Христос. И хотя ему так же нельзя было изменить грядущего, он был услышан. И когда его голос смолк, бес явился за её спиной и сказал: «Отступись: падшая душа низвергается туда, где ей подобает обретать себя». И он обернулся к ней и зачеркнул своим когтем то, что один видел. Предчувствуя гибель и страшась, она назвала его именем, которым всегда призывала, хотя у него было много имён. «Иди и умри, *** ***» - он ответил. И тогда она обратилась к ангелу, который рыдал над ней. «Нет, нет, любимое дитя!» - он взмолился к ней. «Нет», - она повторила. И ангел упал на колени и воззвал: «Не её воля, Господи, да узришь!». Тогда бес в ярости вошёл в неё и, совершив это сам, увлёк её в ад. И туда теперь низошёл ангел. Я больше не держал его руку.

И посмотрев на него вновь, я видел, как бес бросился на него в гневе и призвал других, и я отвёл взгляд, потому что нельзя было видеть этого. Она же видела, как он упал, сбитый, казалось, и так показалось и мне, замертво, тяжёлыми, как свинец, цепями. Вы подумали прежде, зачем ему нужно было сходить во ад: разве не мог он видеть ее без этого. Я говорю вам, что он мог, потому что ангелам открыто все, кроме лика Бога. Но он сошел, и его, как грешника, истязали бесы. Его не стало видно за мраком, который они учинили. Она не увидела его светлой фигуры, и, упав на каменный пол, возопила страшным отчаяньем голосом, как не кричат на земле, что погибла. Но когда бесы, взяв попущенное им, расступились, то весь в крови, с изломанными, ведь крыльев у него не было, костьми, он поднялся и подступил к ней, и поднял ее с земли и обнял. Его глаза были открыты за ее спиной и умилённый лик его был серьёзен и светел. И я видел, что ни слезы тогда не скатилось с его белесых ресниц. Он вдруг улыбнулся именно так, как представляют улыбку ангела. По щеке его действительно стекала капля. Но то была кровь. А что ему была кровь? Он знал, что вечен. «Δόξα ἐνὑψίστοιςΘεῷ!»[3]– он возгласил.

И точно бы за облаками громогласно ударил колокол. И я видел, что свет объял их и ослепил демонов. И в этом сиянии я видел его незримые крылья, и нимб, и его невредимые руки, изломанные ударами цепи, потому что человеческая жизнь быстротечна и смерть скора, но всякий жив и оправдан у Господа. И ангел вознес над ней десницу, и вся тьма отступила от неё, потому что он был ангел, и я увидел там, куда невозможно было всмотреться человеку, что все светлые силы, и все другие ангелы откликнулись ему: «καὶ ἐπὶ γῆςεἰρήνη, ἐνἀνθρώποις εὐδοκία!»[4]

Когда мы вдвоём с ним уже шли по земле, я спросил его, не сказал ли Господь, что хула на Духа Святого никому не простится. Он сказал, что так было. Тогда я спросил его, как же он стоит против воли Бога. Он ответил мне, что такова Его воля. И я спросил его, для чего он, ангел, сошёл теперь на землю. Он ответил, что пришёл просить подаяния.

И я видел, как всякий раз, когда где-нибудь на земле поминали её имя, он вставал на колени перед тем, который произносил его, и чудесным промышлением человек, томившийся неведомым чувством, вдруг понимал его и молился. Тогда он также приносил молитву о нём и шёл дальше. Я подумал, сколько лет или веков ему нужно было бы ходить по земле как нищему, чтобы совершилось то, чему он служил. Но ведь перед ним была вечность. Знайте, что таковы ангелы.

[1] «Что не твоё, не взять тебе» (лат.)

[2] Господи, помилуй! (др. греч.)

[3] Слава в Вышних Богу! (др. греч.)

[4] И на земли мир, и в человецех благоволение! (др. греч.)