Свечка

Глава 1

Марина уходила из дома бесшумно, натягивая джинсы и подкрашивая глаза. Высушила волосы и надела пальто, положив в сумку из всего нужного только паспорт, зарядку для телефона и пару тампонов. Серафим отнял сумку у порога, когда Марина завязывала шнурки пыльных ботинок.

- тебе лишь бы уйти

- я хочу погулять, тошно сидеть дома

- тошно сидеть со мной, да?

Марина молча забрала сумку и вышла из квартиры.

Конечно, если бы она потребовала диалога, манипулируя своим уходом, не пришлось бы выходить на улицу, но Марину от духоты тошнило, к тому же она совершенно не понимала о чем говорить. Ссора была глупой и абсурдной, созданной на пустом месте, так сказал бы Серафим, не желая разбираться в накопившихся каждодневных обидах. Марине хотелось поссориться из-за скуки.

Через пять дней будет месяц, как начался карантин. Жизнь застыла. Никаких прогулок кроме коротенького похода в магазин за продуктами. Все закрылось. Апокалиптическая обстановка. Каждый день ровно в восемь утра серая машина с громкоговорителем угрожающе просила людей оставаться дома и без лишней нужды не выходить из квартир. Марина законопослушно, как домашнее животное сидела дома, дыша весенним воздухом лишь в щелку приоткрытого окна. Большую часть суток она проводила в кровати без сна с бутылкой вина и телефоном. День смешался с ночью. Ни работы, ни денег, ни друзей. Она выбежала из квартиры без всякого сожаления, с надеждой не вернуться туда в ближайшие сутки. Без малейшего представления о маршруте прогулки, Марина шла по пустым улицам, прищуриваясь на солнце и вдыхая полной грудью, чистый без людей воздух. Ни машин, ни гуляющих парочек, ни детей, ни вечно спешащих старушек. Как оказалось, человечество и правда боялось умереть.

Марина зашла в табачку и купила сигареты. Закурила, остановившись недалеко от железнодорожной станции. Куда дальше? Сесть в электричку и ехать до конечной станции, всматриваясь в пробегающую мимо жизнь. Меньше всего Марине хотелось попасться в руки хранителей порядка за нарушение карантина и курения в неположенном месте. Возле перехода стояла старушка в медицинской маске и продавала букетики вербы. Сто рублей десять веточек. Вербу часто по невежеству оскорбительно путают с ивой, игнорируя совершенно очевидное различие в цвете коры, пушистых почек и форме листьев. Марина выросла в деревне, и у нее во дворе росло огромное дерево с темно-бордовой корой, тоненькими, гибкими ветками и белоснежными почками.

В это воскресенье незаметно наступило Благовещенье. Архангел Гавриил сообщил Деве Марии благую весть, что скоро у неё родится ребенок, которого люди в честь его тридцатитрёхлетия прибьют к кресту за грехи человечества. Несомненно благая весть. Не для матери. У Марины в голове крутилось слово "благословение", и она никак не могла вспомнить, через какую букву оно пишется. "Слава" или "слово".

Марина купила букет вербы, через переход под железными путями вышла на другую сторону города, где вместо многоэтажек стояли сплошь частные дома с коваными изящными заборчиками и большими окнами. Благовещение зацепилось с благословением, благой вестью и новорожденным младенцем. В детстве в страстную неделю перед Пасхой Марина не ходила в школу, помогала отцу в храме и всегда мечтала отрезать длинные волосы и стать мальчиком, чтобы иметь возможность входить в алтарь и не выходить замуж. Там за престолом в лучах солнца, ей казалось, открывается дверь в другой мир, о котором молится её отец. Спустя десять лет Марина обрезала волосы и больше не мечтала попасть в алтарь, выбрала другую дверь, оставив за порогом все свои страстные недели.

Марина достала телефон и на карте нашла единственный открытый храм. Возможность исповедаться в грехах давала надежду на облегчение и освобождение от перманентных мыслей о собственной никчемности в вопросах морали и благоразумности. Благо и разум. Благо и слово. Благо и весть. Марина не боялась осуждения священника, матери или отца. Никто и никогда не осуждал её больше, чем она сама в минуты трезвости и чистого ума, обещая себе навсегда измениться до первого бокала вина, первой сигареты, до первой таблетки экстази, до первой осознанной лжи и вспышки агрессии.

Боялась ли Марина, что Серафим разлюбил её в этом карантине? Просыпаясь с ней в одной кровати каждое утро, целый день с капризной, замкнутой и злой ней? Или она боялась собственного равнодушия, не рискуя задать единственный важный вопрос "любит ли она"? Или привыкшая к строгому аскетизму, она не могла себе позволить жить в удовольствие, не ожидая постоянного упрека в праздности и легкомыслии? Или же боялась она больше всего удостовериться в абсолютной невозможности любви к ней.

Страх душил, застревал в лёгких и горле вместе с табачным дымом. Тревожность, острыми ножами из земли, резала ступни. Психотерапевт Марины сказала, что ножи нужно перековать в броню. Тревожность должна стать защитой. Непрекращающаяся тошнота - знак непрерывной паники, цепко когтями вцепившейся в позвоночник, не проходила даже на улице.

Храм стоял в центре города, врываясь ранним утром в сны людей в соседних домах, колокольным звоном. Серафима раздражали колокола и вид храма, к счастью, они с Мариной жили далеко от него.

Марина колебалась у храмовых ворот. Может еще не поздно сесть в электричку. Дверь храма открылась, отступать было поздно.

Возле алтаря в ряд стояли десять священников, позируя с грамотами от епархии для церковного стенда, с выцветшими на солнце фотографиями. Марина подумала, что Бог слишком переусердствовал, и ей для разговора нужен лишь один священник, а не целый синод. Они сфотографировались и стали расходится. Марина тревожно бегала глазами, пытаясь выбрать кого-нибудь молодого, кто не прогонит её из храма, едва она начнёт говорить, кто сможет понять её. Но ни одно лицо священника не показалось ей достаточно добрым, чтобы она могла доверить ему свою исповедь. Сердце колотилось, утренний кофе горечью скрипел на зубах, в трясущихся руках дрожал букетик вербы. Марина подошла к алтарю, за незакрытой дьяконской дверью виднелся престол, залитый солнечным светом и икона распятого на кресте Христа. Он был похож на Серафима с его тонкими ручками и ногами, его белой кожей и тёмными кудрявыми волосами. В минуты отдаления друг от друга, все что оставалось Марине, пока Серафим спит, прикоснуться рукой к его голой спине, чтобы почувствовать немного близости. Ей хотелось коснуться Христа. Вот сейчас с короткими волосами войти в алтарь, найти дверь в солнечном свете и остаться там, обнимая голые плечи Иисуса.

- туда нельзя, - к Марине подошла женщина, недовольно поморщив нос.

- я просто посмотреть.

- храм закрывается, раньше надо было приходить.

- а в алтарь можно оставить свечу?

- да, - морщинки на лице женщины складывались в карту рек, - шестьсот рублей.

- а по карте можно?

- нет.

Марина порылась в сумке.

- а за триста пятьдесят есть свечи ?

- есть и быстрее, пожалуйста.

Марина положила деньги на серебряную тарелочку и вышла из храма. Села на ступеньки.

Змей в голове голосом матери шептал ей про нечистоту, Марина подумала о бутылке вина дома в холодильнике. Сегодня ночью она не заглушит его, пусть говорит. Марина вздохнула и жмурясь посмотрела в небо. Высокая свеча в алтаре будет вместо неё ярким светом обнимать плечи Христа, и Он будет любить её без вопросов и упреков. У свечи нет сомнений, она знает свое единственное предназначение — гореть. И когда она догорит, Он заберёт её с собой в солнечные лучи, и ей для этого не нужно отрезать волосы. Ее воск, опаленный безграничной любовью, вновь станет сотами.

Вдали послышался гудок отъезжающей электрички.