Свеча на ветру

Глава 1

Елена Николаевна сняла перчатки и закрывавшую лицо повязку, устало бросила их в стоявший на полу таз и вышла из операционной.

Непростая операция прошла успешно. Слабое сердце Бирюзова, за которое она так боялась, вроде бы справилось с анестезией. Теперь оставалось только ждать…

Несмотря на усталость, вечером Елена никак не могла уснуть. Она лежала и смотрела на потолок, и это белое, в мелких трещинках полотнище, нависшее над головой, такое же белое, как и затерявшаяся в сибирских просторах, занесённая снегом по самые крыши крохотная деревенька Лигань, где пришлось провести четыре долгих года, уносило её в пучину давно пережитого. Спальня куда-то исчезла, и юная Лена вновь была в тридцать шестом году, на узкой улочке у небольшой старинной церквушки, в которую изредка украдкой забегала по дороге из поликлиники, куда устроилась на работу, окончив медицинский институт...

***

…Лена открыла тяжелую кованую дверь церкви, вошла в холодный запустелый храм, поставила свечку перед иконой.

– У вас какая-то беда, девонька? – раздался над её головой мягкий, вкрадчивый голос. Молодой священник неслышными шагами подошёл к девушке.

– Нет-нет, я только на минуту зашла, – улыбнувшись, ответила Лена.

Со временем она стала заходить сюда всё чаще и чаще. Бывало, они часами беседовали с отцом Андреем, и девушке казалось, что она давным-давно его знает. Однажды Лена долго молилась перед иконой святого Николая.

– Сегодня – день рождения отца, – сказала она подошедшему священнику. – Он из дворян, – шёпотом добавила она, – был генералом в армии Колчака, погиб в 1919.

…Глухой ночью Лену разбудил жуткий стук: входная дверь буквально шаталась. Едва успев накинуть на себя халат, девушка открыла – и прежняя жизнь закончилась…

Сжавшись на табуретке в углу, она наблюдала, как двое в форме переворачивают всё вверх дном: они рылись в письмах покойной матери, в книгах, в ящиках с бельём. Отец Андрей оказался информатором НКВД – гримаса судьбы.

Всю ночь в камере Лена рыдала. Будущее страшило неизвестностью, а предстоящие допросы – унижениями и физической болью.

…Следователь, невысокий лысоватый человек как-то устало взглянул на подследственную и сказал только:

– Садись, Архипова. Следователь Бирюзов, – представился он. – Совсем молодая ты ещё, – со вздохом продолжал мужчина, когда конвоир ушёл, – и глупая. Не убереглась. Жизнь человека – свеча на ветру, а у нас сейчас такие ураганы…

Он посмотрел в полные ужаса глаза Елены и тихо добавил:

– Не бойся, не все бьют.

На худом, смуглом лице мужчины и в его живых серо-голубых глазах, которые то блестели необычайно ярко, то угасали, отразилось сочувствие. Бирюзов действительно очень жалел её, совсем ещё молодую девчонку.

В этом страшном месте, где, как правило, никто никогда и ни к кому не испытывал ни малейшей жалости, следователь, оказавшийся человеком, вернул Елене веру в людей, убитую иудой-священником.

– Закрыть твоё дело, Елена, я не могу, – через несколько дней напрямик сказал девушке следователь. – Скажут: бдительность потерял, и отдадут его другому следователю, а я окажусь на твоём месте. Но в лагерь, Лена, ты не попадёшь.

Приговор был предельно мягким: четыре года на поселении.

По сути, Бирюзов её спас: за такое, как у неё, «преступление» обычно давали от пяти до восьми лет лагерей, и многие не доживали до конца срока, умирая от тяжелейшего труда и болезней.

– Людей ты и в Сибири встретишь, – на последнем допросе сказал девушке следователь. – Не все ещё в подлости утонули. Ты молодая – у тебя ещё всё впереди.

…Лена приехала на место поселения. Дремучая глушь, зима. Метель такая, что в метре от себя ничего не видно. Пришла в райком. Секретарь райкома, Игорь Баев – она на всю жизнь запомнила его фамилию – сказал: «Будешь являться на контроль каждые две недели. Отправляйся в Лигань».

Добравшись до деревни, Лена стала стучаться в одну избу, во вторую, в третью. Её никуда не пускали – поселенцев не жаловали – но девушка, повторяя слова Бирюзова «людей ты и в Сибири встретишь», шла по улице, упрямо стучась в каждую хату.

– Входи, – коротко бросила ей, открывая дверь крайней избы, молодая женщина, по самые глаза закутанная в платок.

С Марфой, хозяйкой дома, они жили мирно. Лена смотрела за живностью, работала в огороде, а при случае лечила больных. Как врач, она помогла многим, и люди, поначалу косившиеся, подобрели.

Два года промелькнуло довольно быстро. Лена исправно являлась «на контроль» в райком, Баев был неизменно холоден, и, делая вид, что очень занят, заставлял часами ждать только для того, чтобы поставить в журнале свою подпись.

Однажды зимой, на третьем году, к дому подкатили сани. Из них выскочил нервный, растрёпанный Баев, и опрометью – в дом.

– Ты лечишь здесь кого-нибудь? – не здороваясь, спросил он Елену.

Не зная что отвечать, она мочала.

– Говори!

– У меня высшее медицинское образование, – наконец ответила девушка. – Оно даёт мне право заниматься врачебной деятельностью.

– Собирайся!

Марфа по женской привычке начала плакать и быстро крестить Елену. Лена, сама испуганная, накинула на плечи что-то тёплое и вышла к саням.

…Сани подлетели к крыльцу добротного кирпичного дома. В тёмной комнате на взбитых подушках в жару металась девочка лет семи. Кожа лица была серой, щёки запали, растрескавшиеся губы спеклись, тяжёлое и прерывистое дыхание с хрипом срывалось с губ.

У окна со скучающим видом стояла молодая женщина-врач, в глубине горницы металась мать ребёнка. Она то материлась, то заклинала Бога спасти дочь.

– Что с девочкой? – спросила Елена, входя в комнату.

– Слепая, что ли? Дифтерит, – огрызнулась врач.

Лена подошла к кровати и силой открыла девочке рот. Вход в гортань закрывал огромный нарыв. Девушка поняла: операцию нужно делать немедленно, а иначе ребёнку конец, и ей, судя по всему, тоже.

– Скальпель есть?

– Часов через пять можно привезти из поликлиники, – ответила врач.

– Часов через пять будет уже поздно, – сказала Елена и повернулась к Баеву:

– Отдёрните шторы на окнах – мне нужно больше света. Принесите свечу, нож с длинным лезвием, миску с холодной водой, чистую марлю и спирт.

Баев молча отдёрнул шторы и принёс всё, что требовалось.

– Держите ребёнка. Как её зовут?

– Анна.

Баев придерживал голову дочери, осторожно открывая ей рот, а Елена прокалила над свечой лезвие ножа, охладила его в воде, ввела в горло девочки и быстро вскрыла нарыв.

Аня вскрикнула, брызнули кровь и гной, попавшие на лицо Елены. Мать ребёнка, подскочив к девушке, стала бить её по голове и лицу, в кровь разбив нос, подбив глаз и нижнюю губу. Баев, отпустив голову дочери, схватил жену за плечи, вытолкал из комнаты и закрыл дверь.

Около получаса Лена очищала нарыв. Слёзы обиды против воли лились из глаз, смешивались с капавшей из разбитых ноздрей кровью и падали на лицо ребёнка. Очистив горло девочки, Лена привела себя в порядок. Ни еды, ни воды ей не предложили, всю ночь девушка просидела у постели больной. Она ждала кризиса, жуткого кризиса, который, как лезвие бритвы, отделяет жизнь от смерти.

Ребёнок метался, стонал и кашлял кровью. Жизнь висела на волоске, но обошлось: к утру Аня уснула, а спустя пять часов проснулась бодрой и окрепшей.

Утром Елене наконец-то предложили поесть, а потом она немного поспала. Девушка прожила в доме Баева ещё четыре дня, маленькая Анечка привязалась к ней и с интересом слушала рассказываемые Леной сказки. Перед самым отъездом к девушке подошла жена Баева.

– Ты это… не держи зла, – тихо сказала женщина, виновато поглядывая на наведённую «красоту»: правый глаз заплыл, под ним «цветёт» огромный чёрный фингал, нижняя губа припухла.

Она всунула в руки Елене сумку, битком набитую продуктами. Сверху лежал тёплый плед. Лена поначалу отказывалась – из гордости, что ли – а потом взяла.

Елена никогда больше не являлась «на контроль» в течение оставшихся полутора лет. Баев приезжал три или четыре раза, «проверить, а не сбежала ли», привозил полные сумки продуктов – этот чёрствый человек, к удивлению Лены, умел помнить добро и не забывал о спасении дочери. Перед самым отъездом девушки он привёз ей четыре наволочки, расшитых искусной вышивкой.

– Это от Кати, жены моей, – сказал Баев, вертя в руках свёрток. – Береги себя, девонька, – тихо добавил он, – и людей берегись.

…Елена вернулась в родной город, окончила аспирантуру, вышла замуж, родила сына и дочь, и со временем стала крупным специалистом в области онкологии.

…Как-то бесцельно гуляя по городу, она обнаружила себя перед той самой старинной церквушкой. Лена сюда не стремилась, даже сознательно избегала этого места – ноги сами принесли.

Переборов внутреннюю дрожь, женщина вошла внутрь. Со стен смотрели знакомые тёмные лики. Елена не могла не заметить, насколько ухоженной стала церковь – от прежнего запустения не осталось и следа. Она пришла в неурочное время: утренняя служба давно закончилась, храм был пуст, лишь молоденькая монашенка подметала полы.

– Можно мне поговорить с отцом Андреем? – спросила Елена монахиню.

Та отложила метёлку и куда-то ушла, а женщину охватило смятение. Что она собирается сказать этому, с позволения сказать, человеку? Может, лучше уйти? Елена повернулась к иконам.

– Вы хотели меня видеть? – раздался у неё за спиной незнакомый голос.

Елена обернулась. Перед ней стоял незнакомый священник средних лет в поношенной рясе.

– Я хотела видеть отца Андрея, – ответила женщина.

– Я слушаю вас.

Несколько минут Елена удивлённо и молча смотрела на него.

– А у вас был предшественник с таким же именем? – наконец спросила она.

– Был, – ответил священник, и его голос едва заметно изменился. – Но шесть лет назад его задавил грузовик. Прямо перед зданием церкви…

Повисла долгая пауза.

– А вы… вы – одна из тех, кого он выдал? – неожиданно спросил священник.

Елена кивнула.

– Это – Божья кара, – крестясь, продолжал отец Андрей. – Он выдал многих, – священник, похоже, сознательно избегал называть своего предшественника по имени. – Люди приходили к нему на исповедь… Я об этом уже после его смерти узнал, когда стали приходить эти люди. Господь – Он ведь всё видит, особенно если злодеяние совершается в Его доме.

Елена пристально посмотрела на священника. На его лице и в глубоких тёмных глазах было что-то почти неуловимое – то, что называют одухотворённостью. Или Божьей искрой.

«Как же я не заметила отсутствие вот этого в том, первом, – с горечью подумала женщина. – Молодая была, глупая».

Елена, как и в тот давний год, поставила свечку в память об отце и вышла из церкви.

…Был обычный рабочий день. К ней на консультацию направили сложного пациента. Тучный пожилой мужчина тихо сидел на кушетке, время от времени вытирая вспотевшую лысину видавшим виды носовым платком, а Елена просматривала историю его болезни. Рак желудка третьей степени, слабое сердце. «Иван Бирюзов», – прочитала она на обложке и вздрогнула. Оглянулась – и по глазам узнала.

– Леночка, неужели это вы? – внезапно спросил её старик. – А я смотрю-смотрю, думаю – глаза шалят.

Они говорили долго. Елена рассказала о себе, Бирюзов – о себе. Как оказалось, в конце концов он всё-таки попал на пять лет в лагеря «за потерю бдительности». Кто-то из коллег проявил эту самую бдительность и донёс на него.

– Ну, что там у меня? – наконец спросил старик.

Елена Николаевна уже целый час над этим раздумывала.

– Шансов, Иван Михайлович, мало, – честно сказала она. – Но давайте рискнём.

***

Смирившись с тем, что заснуть в эту ночь, похоже, уже не удастся, Елена встала, подошла к телефону и набрала номер постовой медсестры. Долгое время трубку никто не снимал. Она стала припоминать, кто же из медсестёр сегодня дежурит. «Ну, конечно, Ильева. Дрыхнет, как обычно, в сестринской», – подумала Елена. Наконец после одиннадцатого гудка трубку всё-таки сняли.

– Да? – послышался сонный женский голос.

– Здравствуй, Инна, это Бельская. Как там Бирюзов?

– Здравствуйте, Елена Николаевна. Он вроде неплохо. Отошёл от наркоза, теперь спит.

Елена попросила медсестру сделать Бирюзову два укола и положила трубку. Она неслышными шагами пересекла комнату и вышла на балкон. Раннее июньское утро вступало в свои права: звёзды меркли. Елена посмотрела на тускнеющие звёзды и в этот миг почему-то поверила, что жизненная свеча Бирюзова будет гореть ещё долго.