Сварьба

I

В посёлке городского типа П. над ясным и летним русским небом, откуда лучи беспощадного и жаркого солнца слепят глаза, надвигалась гроза. Тучи медленно погружали местность во мрак свирепым ветром, словно сам чёрт дует и погружает жителей во тьму. Уже не видно голубого неба, выкрашенного толстой кистью художника, рисующего пейзаж, где, как на руку подали, выстроились в поле деревянные избы и дома, выложенные из белого кирпича, вокруг которых копошились седые и играли молодые головы; разбросаны в поле цветы разных красок палитры; встали в ряд воробьи и свиристели на деревянных заборах, как ребята приходят в школьную столовую, выбирая перед носом, какие кушанья положить на свой поднос. Но на холсте художника начали рисоваться тёмные и огромные кучи туч, словно не по его воле чужая дьявольская кисть решила побаловаться над творением и людьми.

Началась страшная и оглушительная гроза... Большие капли дождя били по крышам не как капли, а как маленькие камни, высыпанные из огромного металлического ведра, что стоит у каждого дачника. Гром бил по самим ушам, оглушая и заставляя ноги отделиться от существа и убегать что есть мочи, будто от огня, пожирающего жизнь в степи. Вспышки молний то виднелись за высокими и густыми посадками, то прямо перед напуганными лицами. Сами же лица, пугающиеся взглянуть на лик грозовой тучи, прячутся в домах своих, как зайцы, которые прячутся в норах при виде катастрофы. И всё кричат они друг другу, чтобы спасались от бестии, но от этого не было никакого толка — гром был более оглушительным, чем человеческий крик. Да и все уже дрожат в своих норах и перекрещиваются, повторяя «Отче наш».

Но возле лужи размером с мейн-куна и глубиной с чашку, из которой пьют кофе по утрам, стоял парнишка лет, к удивлению, восемнадцати. У юноши все сапоги были в грязи, да рубаха и щека — в саже, потому как он прыгал по маленькой мочижине с беспрестанным смехом. Его светло-русые волосы были взъерошены и немного даже закудрявились, словно он только-только проснулся от младенческого сна. Парнишка всё прыгал по лужам да смеялся, в то время как старики и старушки Богу молились о спасении, поднимая вверх руки и открывая рот от очередного испуга, словно они готовы были проглотить целую дыню с кожурой.

Ему всё кричали, что надо убегать. Иначе молния как ударит по голове, что даже благополучно получишь амнезию или откинешь копыта. Однако мальчик строил такую мину, словно говорил: «Да чего вы боитесь? Как же вы смешны, когда пугаетесь».

Думаю, стоит рассказать о том, кто этот паренёк и откуда он. Юношу в день рождения назвали Денисом, а фамилия у него была Бяков. Понимаю, фамилия у него не самая красивая, а смешная и глупая. Даже в детском саду его звали не по имени, а по прозвищу: Бяка. В провинциальном городке Поволжья, где он родился, он жил первые семь лет, пока ему не пришлось переехать в посёлок П. к бабушке и дедушке, потому как... Всякие есть истории у разных родов и семей, но об этой лучше не разглагольствовать. Родителей Денисёнок больше не видел...

В посёлке же он сдружился со многими ребятами, и его даже все стали называть Денисёнком. Однако фамилия его давала знать о своей значимости: например, когда в одной игре с детьми, которую они назвали «Школой», его вызывали к доске и над ним слегка подшучивали: «Не прилепи себя на доске» или «Постарайся не заработать бяку». Не помню, чтобы видел в те моменты на его лице хоть одну каплю слезинки или обиды.

Но чтобы не было неприятно мне самому, я с этого момента буду называть его просто Денисёнком, потому как эта форма имени больше прижилась в его жизни. В школе же он учился хорошо, и даже учителя его восхваляли, особенно Иван Иванович Сахаров, который преподавал у него географию. Можно сказать, Иван Иванович стал первым другом Денисёнка, который носил звание учителя.

Окончив школу, Денисёнок никуда не ходил учиться и не собирался поступать в хорошее училище, а просто продолжил жить, как волны в Каспийском море. Больше мне нечего рассказывать о прошлой жизни Денисёнка. Предоставим же всё остальное времени для продолжения.

Теперь же вернёмся к тому, с чего мы начали эту повесть.

— Ах, поганец ты! — кричала Денисёнку из оконных рам деревянной избы старушка Нина Николаевна. Нина Николаевна являлась второй нянькой Денисёнка, когда тот ещё не ходил в школу. Она была очень почитаемая старуха, и её даже хвалили всем поселением. Все только и говорят о её хороших качествах и о её отзывчивости, но они так и не подозревают, как она любит поесть... Продолжим.

— Кому я говорю: иди домой! Иди, пока молния по башке не ударила! — продолжала ругаться Нина Николаевна.

— Кхе-кхе-кхе, хо-хо-хо-хо, тю-тю-тю! — кряхтел Денисёнок старухе, поднимая указательный палец вверх, словно он делает замечание старухе в её неграмотности.

Должен добавить, что до того момента, пока Денисёнок не начал учиться в школе, он не умел нормально разговаривать и даже произносить какие-либо простые слова. Он то кряхтел, как старый пень, то выговаривал слова другими звуками и буквами. Было один раз, когда он подошёл к Нине Николаевне и сказал:

— Он (старик Нины Николаевны) — бат, а ты — титла‌!

— Сам ты ти‌на! — ругалась старуха, в то время как Денисёнок имел тогда в виду, что старик Нины Николаевны — брат, а она — сестра. Народ же получил повод посмеяться, потому что сами ничего не поняли.

Тогда ему было лет семь, а в школу он пошёл только с восьми лет. Однако, когда он начал учиться, он мигом научился хорошо произносить слова и мог выговорить такие скороговорки, как: «Лёша неуклюжий шлёпнулся в лужу. Порвал и промочил штанишки, набил на лбу большую шишку». Почему Денисёнок сейчас кряхтит? Да только потому, чтобы поиздеваться над бедной старухой! А он всё продолжал прыгать по лужам да смеяться, показывая язык.

— Беги домой! Беги, кому говорю! — продолжала ругаться и кричать Нина Николаевна, маша руками, словно отгоняя мошек с комарами в сторону.

Но Денисёнок не обращал внимания на старухины крики и продолжал прыгать да смеяться, передразнивая её. А гром всё гремел беспрестанно, молнии сверкали из тёмных и страшных облаков, ливень помогал промочить насквозь рубаху Денисёнка. Гром гремел всё громче и громче, а молний ударяло по земле всё больше и больше.

Вдруг над Денисёнком грохнул такой гром, словно сама туча спустилась или упала на землю, как туман или яблоко с яблони... Как страшно услышать такой гром ночью, когда ты собираешься укутаться одеялом в постели и лечь спать! Но ещё страшнее было в тот момент то, что рядом с Денисёнком ударила молния...

Но Денисёнка там не было: ни на том месте, где ударила молния, ни там, где он прыгал по лужам. Показалось, что он как будто испарился или сквозь землю провалился. Нигде не видно было Денисёнка — словно его сам чёрт унёс...

Гроза длилась ещё долгое время: примерно так же долго, как добираться пешком из одной деревни в другую. Жители посёлка получили такое счастье, когда вскоре закончилось это бешеное и кипучее ненастье. Отправилась же чёртова буря на юго-восток от городка. Все седые и молодые головы вышли на улицу и решили продолжить то, чем они занимаются день за днём: кто-то уходил в огороды и теплицы к огурцам размером со средний палец и помидорам, красным, как шишка на коже; кто-то шёл к скотине своей; кто-то пошёл на рынок, чтобы что-то продать или что-то приобрести; кто-то и вовсе пошёл в центр за продуктами, пока снова не началось пекло на шеях, докуда лучам солнца легче добраться. Словом, все снова в движении: и седые, и молодые.

Когда же вышла из своей избы Нина Николаевна, она обошла несколько похожих изб и белых домов, приветствуя каждого знакомого, а те всё обращались к ней по делу: то помочь с ребёнком посидеть на днях, то обменяться плодами, а то и только для того, чтобы пригласить к вечеру за стол длиной с удава, где соберутся все на праздник, который они называли «Сварьба». Не знаю, почему называли так, а не по-привычному нам, но что же поделать, если народ делает так, как хочет. Когда тебя знают все в селении, то тебя обязательной явкой на свадьбу награждают, а не шишом. Это таких кушаний ждёт живот, в который порой приходит в гости жаба и квакает, напоминая о том, что желудок опустел! Это такие танцы и песни под гитару, которые по душе всем, кто там сидит с весёлой миной! Все смеются, хохочут, веселятся, кричат, плачут от радости нескончаемой, выбрасывают моментами изо рта своего всякую дрянь, потому что выпили немного лишнего, да прячется за домами пара молодая, чтобы немного помахаться.

Однако мы совсем позабыли о том, куда несло нашу растерявшуюся Нину Николаевну. А несло же сильным ветром её в один из белых домов, в котором как раз-таки жили Бяковы. Нина Николаевна постучалась три раза своими костяшками дряхлыми, а из щели выглянула Дина Бякова, бабушка Денисёнка — такая же ветхая, как пальцы Нины Николаевны. Она открыла пошире скрипящую дверь и дала пройти Нине Николаевне.

— Здравствуй, Нинка, — поприветствовала Дина Бякова Нину Николаевну с нежной улыбкой.

— Здравствуй-здравствуй, Динка. А Денисёнка случаем не домой занесло? — с порога спросила Нина Николаевна, когда обе они вошли в помещение.

— Да давно, Нинка, — ответила Дина Бякова, закрыв за собой дверь. — Только вот напуганный он какой-то был: глаза его выпучились, стали размером с мои помидоры, а по приходе своём он так ничего и не промолвил — ушёл в свою конуру и не выходил больше.

— Вот дуралей! — всплеснула руками Нина Николаевна, так что аж кисти рук её дрогнули, как пучок кисточки. — Я же говорила ему, что надо домой бежать, а он всё смеялся да прыгал по лужам, как счастливая свинья. Но когда ударил гром с молнией возле него, так он тут же испарился. Так и не пойму, отчего он такой ребячливый... Можно мне к нему?

— Да, конечно. Денисёнок! — прокричала Дина Бякова в сторону комнаты внука. — К тебе Нина Николаевна пришла! Она сейчас зайдёт к тебе! Нинка, будь добра, — потянулась Дина Бякова к деревянному столу, чтобы взять в одну руку чашку тёплого чая, а в другую — тарелку со стопкой блинов, — дай ему это. Я всё думала не беспокоить его. Однако ему всё-таки нужно было поесть, когда он придёт домой, а он ушёл, ничего не сказав.

— Хорошо, дам я ему, — взяла Нина Николаевна в одну руку чашку, а в другую блины и спиной оттолкнула дверь в комнату Денисёнка.

Конура Денисёнка являлась обыкновенной небольшой комнатой, похожей на куб. Всё, что там было: деревянная скрипучая кровать, которая поёт совместно с входной дверью; деревянный стол со стулом, потерпевшим множество поломок; небольшой шкаф, где хранился скромный деревенский гардероб; запачканное зеркало, как портки огородника; окошки с белыми рамами, из которых сейчас глядит Денисёнок, сидя на другом стуле. Нина Николаевна вошла в комнату и ногой закрыла дверь.

— Вот ты где, Денисёнок! — сказала старуха, положив на стол блины с чаем. — А я ж тебя обыскалась. Я тебе вот принесла чай с блинчиками Динки. Эх, люблю я её блины! Съешь так пару штук, да и нет блинов через минуту, что были на тарелке. Если ещё и с вареньем абрикосовым или из чёрной смородины, то будет ещё большее объедение!

— Дуб... — промолвил Денисёнок, всё так же глядя в окно и не обращая внимания на Нину Николаевну, будто кошачьим любопытством зацепился.

— Дуб? Что дуб?

— Дуб огромный, что в поле стоит, горит.

— Как горит?.. Отчего бы ему гореть?

— Горит, Нина Николаевна.

— Ну-ка, дай посмотреть. Неужто тебе действительно в голову ударило... — Подошла к окну Нина Николаевна и действительно... в поле горит огромный дуб, окружённый людьми. Старуха обомлела и лишь промолвила: — Ох, Господи, да не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого...

— Дурно всё это... — промолвил Денисёнок, повернувшись к Нине Николаевне. — Это дурной знак. Если горит дуб после грозы — значит, произойдёт что-то недоброе... Мне это приснилось сегодня ночью.

— Да ладно тебе шутки рассказывать! Нет такой приметы, и ничего это не значит. Дуб, конечно, жалко, но это не значит, что что-либо произойдёт.

— Может быть и так, но я поверил в это сам тогда, когда... — И наступила в тот момент мимолётная тишина. — Вы говорили, что вы меня искали...

— Я испугалась за тебя, когда перед тобой ударила молния. Я же говорила тебе, что надо убегать! Теперь же будешь знать, как с таким дело иметь! И всё же я рада, что с тобой всё в порядке, — положила Нина Николаевна руку на плечо Денисёнка.

— Да... Больше не буду, — притих он.

Нина Николаевна уже хотела встать и уйти, прихватив с собой блин, но остановилась у двери и сказала:

— Я ещё хотела сказать, что сегодня вечером будет сварьба. Сварьба будет у дочери Пятенковых, которая всегда была доброжелательна ко мне и к твоей бабушке, и сына Сахарова, который был твоим учителем географии в школе. Вместе со мной они ждут тебя и твою бабушку с дедушкой. Надеюсь, что ты придёшь.

— Я приду, Нина Николаевна. Об этом можете не беспокоиться, — радушно ответил Денисёнок на приглашение.

— Вот и славно. Ну... М-м... Я пойду... М... м-м... Объеденье! До встречи, — попрощалась Нина Николаевна с Денисёнком, жуя уже третий блин во рту с огромным аппетитом и выходя из комнаты.

Снаружи было слышно, как она попрощалась с Диной Бяковой, и входная дверь вновь запела.

Денисёнок же, подойдя к столу и выпив чаю, жуя блин, сел на свою деревянную кровать и вздохнул с дрожащим дыханием, как дышит человек, который зимой сидит на холодной печи. Вскоре он сел обратно на стул, открыв окно и поставив на раму чай с блинами, и всё смотрел то на людей, мимо проходящих; то на солнце, которое заставляет жмуриться при виде его; то на тот самый дуб, который беззащитно принимает на себя колющий огонь и выпускает дым, будто из трубы каменной... Денисёнок так сидел и пил чай с блинами до самого вечера.

Вечером, когда небо красилось в оттенок спелой груши, Денисёнок принялся собираться на сварьбу. Он положил пустую и жирную тарелку с чашкой на стол и, открыв шкаф, начал подбирать одежонку. Гардероб у него был не такой уж разнообразный, как цвета радуги: пара портков, пара рубах, пара обуви да пара кафтанов. Выбор здесь не богатый, но всё-таки Денисёнок взял то, что почище и посвежее, и, переодевшись перед зеркалом, вышел из своей конуры со скользкой тарелкой и липкой чашкой.

Денисёнка встретила Дина Бякова с допросами: что да как, зачем и почему. Он лишь ответил ей, что с ним всё в порядке, что благодарит за блины и за хороший чай и что их приглашают на сварьбу. Дина Бякова вся растерялась и заметалась, как щенок, так что ей пришлось идти в спальню, где лежал спящий Геннадий Бяков, чтобы разбудить мокрым платком своего седого хряща. В то время Денисёнок уже давно шёл к пункту назначения с миной, говорящей о хорошем настроении. Он даже что-то подпевал и встречал по пути гостей на сварьбу, с которыми пел хором и танцевал, хлопая в ладоши и притоптывая ногами, до тех пор, пока не пришёл к нужной точке. А приветствовали их всех жених и невеста со смехом, ухватившись за животы.

— Приветствую вас, Елизавета Николаевна, и вас, Иван Иванович! — поприветствовал с улыбкой на глазах Денисёнок.

— Здравствуй, Денисёнок! — ответили взаимно оба.

— Желаю вам огромного счастья, размером с Чёрное море, и любви беспрестанной! Да и чтобы вы просто хорошо провели этот долгожданный день!

— Благодарю тебя, Денисёнок! — ответила Елизавета Николаевна.

— И тебе желаю время хорошо провести! — ответил Иван Иванович.

— А вы случаем, — обратился Денисёнок к Елизавете Николаевне, — не будете менять свою фамилию?

— Ой, ну даже не знаю. Думаю, что называться Сахаровой Елизаветой будет как-то необычно. А вы как думаете?

— Да и не только приятно, но ещё и сладко, ибо один сахар — это хорошо, а два — ещё лучше. Поэтому не сомневайтесь даже поменять свою фамилию на такую сладость.

— Спасибо тебе, Денисёнок! — ответила со смехом Елизавета Николаевна. — А смеяться никто не будет из-за неё?

— Ну что вы, Елизавета Николаевна! — воскликнул Денисёнок, приложив руку к сердцу. — Если над вашей фамилией будет кто-то смеяться — вспомните мою! Думаю, что в таком случае вы и сами будете рады посмеяться.

— Ха-ха-ха, это уж точно! — посмеялась Елизавета Николаевна, махнув одной рукой, а другой прикрывая рот. — В таком случае я точно поменяю фамилию. Что скажешь, дорогой?

— Конечно, будет хорошо! — ответил Иван Иванович. — Правду ведь Денисёнок говорит: один сахар — хорошо, а два — ещё вкуснее. Как ты вырос! — обратился он к Денисёнку. — У самого, поди, есть спутница?

— Ну что вы, Иван Иванович, — ответил застенчиво Денисёнок. — Устраивать любовные куры — это дело мужское. Я же предпочитаю пока оставаться ребёнком в теле взрослого юноши. Конечно, ничего не имею против девушек: просто не чувствую, что мне хочется или что душа желает. Поэтому я просто пожелаю вам долгого счастья и любви.

— Спасибо тебе, Денисёнок. Главное — не будь там или с теми, где душе твоей неспокойно. Это вредно для здоровья. А теперь прошу пройти!

— Благодарю вас, Иван Иванович! — поклонился в знак благодарности Денисёнок и Ивану Ивановичу, и Елизавете Николаевне и прошёл к длинному столу.

За столом уже сидели гости разных видов: старики с полными окружностями со стариками, у которых были руки, как ветка от ветки; старухи с румяными щеками, которые, кажется, наполнены двумя сушками каждая, со старушками, которые жалуются на то, какие они костлявые стали; молодые юноши и мужчины; молоденькие девицы и женщины; щеголеватые и не щеголеватые; дряхлые и не дряхлые — и всякие разные-преразные. Пока считаешь блондинов и брюнетов среди молодых, так забудешь мигом, сколько насчитал. Пока разглядишь, кто как нарядился, — забудешь, кто в каком наряде. Денисёнка звали к себе то юноши, которые успели перед сварьбой напиться, то старики, которые смеются над каким-то анекдотом или смешной историей про гусака. Однако он со спокойной душой сел там, где соседей не было.

Вдруг к нему подсела одна молодая девица, и, Боже, что за диво: серые глаза ласкают душу, как ветерок целует тебя всего, а ресницы на них — и не длинные, и не короткие; губки такие нежные, будто шерсть пушистого ши-тцу; брови и не такие густые да широкие, и не такие прозрачные да тонкие; прямые волосы каштанового оттенка были завязаны в хвост, словно для того только, чтобы хорошо разглядеть её маленькое, худенькое и изумительное личико, но чёлочка выбивалась из хвоста на свободу, не прикрывая глаз. Одним словом — она как ангелочек, посланный с неба. Такая простая, такая милая, и худоба лица её так украшает, как если бы украсил венок из ромашек. Денисёнок тут же на неё посмотрел, но когда она взглянула на него своими серенькими глазами — он тотчас перевёл взгляд на пустую белую тарелку, а лицо его покраснело, как спелый помидор в теплице.

— Мы знакомы?.. — спросил Денисёнок, потирая локоть.

— Нет, — ответила девушка. — Я вас впервые вижу. Однако не люблю обращаться на «вы». Как звать?

— Денис... Денис Бяков. Хотя чаще зовут Денисёнком. А тебя как?

— Меня Настей звать, Настя Романова.

— Ого, как у царской семьи Романовых?

— Да, как бы странно это ни было, — со смехом ответила Настя. — Моя фамилия хоть никак и не связана с царской семьёй, но бабушка всё время говорит, что мы их прямые потомки.

— И как на это реагируют люди? — спокойно спросил Денисёнок, глядя ей в глаза.

— Кто-то удивляется, кто-то восхищается, кто-то смеётся, а кто-то и вовсе завидует... Я же не вижу в своей фамилии ничего особенного. А у тебя она даже забавная. Бяков... Хах, даже смешная.

— Да, моя фамилия уже запомнилась всему посёлку, — ответил он с ухмылкой.

— Прямо-таки всему?

— Да, всему. Даже когда я был маленький, мне дали прозвище: Бяка. Однако теперь я для всех Денисёнок, и меня знает всё поселение. Тебя же я раньше здесь не видел. Ты недавно здесь? — решил спросить Денисёнок.

— Да, я приехала к бабушке на свой день рождения. Сама я из Петербурга. Всё хотела отметить свои восемнадцать лет у неё — вот и отметила.

— Вот оно как. И когда же это было?

— Да позавчера.

— Тогда поздравляю с прошедшим!

— Спасибо! — поблагодарила Настя Денисёнка, улыбнувшись ему.

— Я слышал, что Петербург — вторая столица России и что он хранит в себе русскую культуру. Это действительно так?

— Да, но там климат не очень замечательный. Иногда у меня даже голова болит от этого. А насчёт культуры — я и увидеть своими глазами не успела, потому как там такая суматоха... Хоть из головы всё выбей — знать не знаю.

— Вот как это, оказывается... Тяжко там?

— Давай не будем заставлять наши головы болеть? Если говорить о Петербурге — то лучше в Петербурге. А сейчас мы должны отдыхать.

— Это верно, — подтвердил Денисёнок. — Что-то бабушку с дедушкой пока не видать. Нина Николаевна устроилась с другими старушками, а их нет.

— Думаю, они скоро придут.

— Надеюсь, — и наступила мгновенная тишина.

— Знаешь, а ты в целом очень приятный человек: ты не пьяница, не крикун и не щеголеватый. Приятно, когда не пахнет от человека столицей... Думаю, мы можем быть друзьями. Что скажешь?

Денисёнок посмотрел в её серые глаза, а затем на её улыбку, размышляя над её предложением. Он, конечно, немного смутился, но ответил:

— Можно. Да и сказать по правде — хочется. Будем друзьями.

— Очень рада! — улыбнулась ещё шире Настя, не только губами, но и глазами.

Ох, как же милы такие глаза, что умеют улыбаться: они не только милые, но ещё такие, которым не присуще лукавить. Однако дивиться и изумляться этим очам приходится недолго: Елизавета Николаевна и Иван Иванович возвращаются с венчания, держась за руки и улыбаясь. Позади них шли Дина и Геннадий Бяковы, красиво нарядившись. Гости их уже встречают благоговейной тишиной для того только, чтобы те сели за стол, а каждый из них начал произносить выученный тост. Пара села за стол, и завелась песня:

— Счастье да любовь! — произнесли старики с тугими животами под рубахами, как Геннадий Бяков.

— Добра вам и благополучия! — воскликнули похожие старушки в платьях вместе с Ниной Николаевной.

— Желаем жизни богатой! — воскликнули костлявые старики в мундирах.

— Да чтобы ваши дети были красивыми! — произнесли похожие старушки вместе с Диной Бяковой — только не в мундирах, а с платочками на головах.

— С Богом! — воскликнула молодёжь, в том числе и Денисёнок с Настей.

«Горько! Горько! Горько!» — начали кричать все разом и хором, и Елизавета Николаевна с Иваном Ивановичем в венцах страстно поцеловались, и на весь посёлок было слышно под цоканье бокалов: «Сладко!».

И в один миг руки людей начали добираться до кушаний. Какой только еды там не было: и курица целая, и свинина, и жареная картошка на нескольких сковородах, и пирожки с мясом, с грибами да с картошкой, и виноград с иными ягодами, и яблоки с грушами тазами, вместе с огурцами и помидорами, и салаты всевозможных видов. Из напитков же было вино, квас, компоты из разных ягод, морс, а кто-то всё-таки притащил с собой водку с пивом. Все брали всё подряд: до чего руки только и могли дотянуться. Кто-то даже бил по рукам, чтобы выхватить себе прелестный кусок. Кто-то ел скромно и совсем немного, а кто-то и вовсе оставался грязным, будто в самом свинарнике копался. Кто-то был ещё в трезвом состоянии и разговаривал спокойно на темы разные, а кто-то уже под столом ронял остатки дичи изо рта, споря о том, у кого скотина даёт больше молока. Даже Елизавета Николаевна с Иваном Ивановичем уже были подшофе и один раз даже успели выйти помахаться.

Однако все были счастливы от такого гулянья: кто-то в трезвом уме уходил домой, кто-то до сих пор разговаривал с женихом и невестой да иными гостями, а кто-то просто спал, порой пробуждаясь для того только, чтобы промолвить шутку, песню или историю неразборчивым, вялым языком.

На русском небе начали видеться мигающие блики звёзд и спящий месяц, качающий на себе людские сновидения. На фонарных столбах у лампочек кружатся в беспрестанном танце моль и мошки. Листочки на густых деревьях нежно и аккуратно переливаются тенями. Многих людей уже не было у стола, в том числе и Дины с Геннадием Бяковых. Правда, Геннадий Бяков рассказывал до ухода своим товарищам по бокалам о своих подвигах и достижениях так страстно, что Дине Бяковой пришлось брать его за шиворот и тащить домой.

— Отпусти меня, старуха! — рычал он по дороге на Дину Бякову, немного пошатываясь. — У меня жена есть!

— Да? Ну и какова же твоя старуха? — спросила Дина Бякова, усмехаясь над ним.

— Тихая и... Э-э-э, она во всём хороша! Не то что вы, бабы размалёванные!

— Ишь ты, чего говорит. Пошли давай, старый хрящ! — слегка рассердилась она на своего старого супруга.

— Не пойду! Хоть убей... Ни-ни-ни!

— Я те щас дам «ни-ни-ни»! — и так продолжалось до тех пор, пока они не дошли до своего дома. Оба они упали на скрипящую кровать с храпом.

За столом ещё сидела парочка старух, среди которых примостилась Нина Николаевна с куском картошки в жирных руках, слушая очередную историю о каком-то юноше, который... Впрочем, знать не знаю подробностей об этих старушечьих историях, сплетённых из слухов. Видится, что за столом ещё сидели спящий Иван Иванович и хмельная Елизавета Николаевна вместе с подружками, которые перешёптывались и поглядывали с усмешкой на Денисёнка, который только вот проснулся. Ещё зенки он не успел открыть, как обнаружил, что весь народ ушёл вместе с Настей Романовой, будто их и не было вовсе, кроме тех дам, что поглядывали на него, будто затевали над ним что-то тайное и даже странное. Денисёнок же, смутившись, решил понемногу собираться в обратный путь, но его прервали дамы вопросом:

— Неужто решил уйти, так и не сказав, есть ли у тебя любимая девица?

Денисёнок посмотрел на них такими глазами, будто проспал весь день и пропустил завтрак, обед и ужин. Он лишь ответил:

— Нет у меня такой...

— Да есть же! Признайся, что есть! — уговаривали его дамы ласковыми голосами.

— Да ну нет ведь, чего мне врать-то?

— Эх, а мы всё думали, — начала говорить одна из дам, — что та девица молодая, какая рядом с тобой сидела и говорила, не умолкая и смеясь, — это твоя любовь. Да и чего с такой возиться: с неё ничего и взять нельзя. А ведь если вспомнить Донку, то это такая разница! Ты знать не знаешь Донку? Эк ты, дьявол! Да это же самая прекрасная и неоценимая женщина из нашего края, которая только есть! Ты бы видел её кудри! А какие у неё роскошные ткани, которые только так и украшают её грудь! А личико-то какое румяное! Одним словом, не сыщешь нигде больше такой красавицы! Я ведь и сама признаюсь, что ни я, ни мои сёстры не сравнятся с несравненной Донкой.

— А кто же она по натуре своей? — спросила вялым голосом Елизавета Николаевна.

— Цыганка, конечно же! Вы, Елизавета Николаевна, если увидите её вместе с её семейкой, то это такой весёлый народ! У них там все навеселе. И поют они соловьём. Они утащат вас в пляс, и вы сами рады будете с ними сплясать. Хм... А ведь если подумать... — наступила минутная тишина, и дама принялась разглядывать Денисёнка, будто что-то сверяла глазами, как деревянной линейкой. Вдруг её глаза вспыхнули, и она объявила: — Точно! Денисёнок, тебе надо жениться на Донке!

— Хах, ну что вы! — промолвил Денисёнок со смущением. — Я ведь...

— Да-да-да! — начали поддакивать иные дамы. — Надо, надо!

— Ишь, как вы будете смотреться вместе, а! — воскликнула бойкая дама. — Готовимся к сварьбе! Я объявлю всё Донке и её родственникам, а вы, Елизавета Николаевна, приглашайте всех на сварьбу.

— Хорошая мысль, — промолвила Елизавета Николаевна, начиная убираться на столе.

— Но ведь... — лишь шепнул Денисёнок, пытаясь возразить этому внезапному решению.

— Я только за! — прокричала на всю улицу дряхлая Нина Николаевна. — Что же ты раньше не сказал, что собираешься жениться, а? Вот теперь-то мы устроим жаркую сварьбу!

— Да позвольте... — с выпученными глазами шептал Денисёнок, будто испугавшись зверя дикого из кустов, но никто не дал ему ответа: всё куда-то начало торопиться и спешить. Пропали уже все кушанья и объедки со стола, и гостей уже не осталось. Каким-то мигом он даже оказался у себя в конуре, на своей поющей кровати. Всё начало куда-то торопиться, и он всё никак не мог вымолвить хоть слова, словно его рот был набит водой. Не успел он понять всего происходящего движения, как веки его уже закрылись и сверчки перестали трепетать в его ушах...

II

На вышедшее солнце, вокруг которого воцарилось ослепительное голубое небо с кучевыми облаками, прокукарекал петух. Птицы уже давно начали петь свою вечную симфонию, а шелест листьев на густых деревьях извивался под тихим дирижированием ветра.

Проснувшись, Денисёнок подумал, что всё произошедшее вчера — всего лишь дурной и даже страшный сон. Не было сварьбы, не было вечера, не было дам и не было запланированного дела. Он даже вздохнул с облегчением и сел на кровать, глядя в окно на изумляющую наши глаза ясную и тихую погоду. Покой покрыл его тело нежными мурашками, и Денисёнок с улыбкой на лице принимал дуновение спокойного ветра.

Только вот Дина Бякова вошла в комнату Денисёнка и сказала:

— Ой, батюшки, я думала, что ты спишь ещё! Я вот нашла для тебя костюм для предстоящей сварьбы, — и в руках у неё действительно был аккуратно выглаженный и чистый свадебный костюм.

Как задрожали глаза самого Денисёнка, когда он увидел этот костюм, так что он даже потерял дар речи! Он лишь принял страшную мину, в которой застыл немой вопрос: «Что происходит...». Дина Бякова что-то ещё говорила, однако Денисёнок ничего не слышал — и в глазах, и в ушах всё помутнело. Дина Бякова уже ушла, повесив костюм на ручку шкафа с одежонкой, а костюм так и смотрел на Денисёнка, будто смеялся и глядел на него хитрым, дьявольским взглядом. Он будто хотел прилипнуть к телу Денисёнка и...

Сам Денисёнок в один страшный миг оказался перед зеркалом, в котором увидел себя в этом самом обличье. Он трогал своё дико испуганное лицо, пытаясь распознать его, подобно слепому. Костюм страшно смеялся и будто щипал Денисёнка, отчего тот упал, держась за голову. Денисёнок ничего не мог видеть, ничего слышать, а лишь чувствовать, как костюм будто пожирает его тело, причиняя страшную боль. Слёзы лились из его глаз, как из металлического ведра, а кричать он так и не мог. Лишь шёпотом он молил: «Помоги, Господи... Помоги!».

Вдруг, ударившись головой о стену, он упал, и... Костюм лежит на холодном полу.

В скрипящую дверь дома Бяковых начали резко и быстро стучать. Дина Бякова подошла к двери и увидела Елизавету Николаевну с теми дамами, что сидели на её сварьбе, а позади них стояла вся раскрасавица Донка.

— Где он? Чего он так медлит? На венчание уже скоро! — начала допытываться Елизавета Николаевна.

— Да вот, переодевается, — ответила Дина Бякова. — Быть может, волнуется слегка. Я сейчас схожу за ним, — и отлучилась в тот момент Дина Бякова, оставив гостей за дверью.

Спустя некоторое время вдруг раздался такой громкий и истошный крик, какого и в жизни обычного человека не услышишь! Елизавета Николаевна с женщинами забежали в дом и увидели на полу напуганную Дину Бякову, а по другую сторону — застывшего Геннадий Бякова.

— Что такое, что случилось? — закричали все разом, а Дина Бякова показала лишь своим ветхим, тонким дрожащим пальцем в комнату Денисёнка...

Там самого Денисёнка нет! Все стоявшие в коридоре видели, что не было ни души в комнате: ни на кровати, ни перед зеркалом, ни за столом, ни в шкафу, ни перед окном. Лишь на полу лежал безжизненно измятый костюм. Из открытого настежь окна повеяло сильным и резким ветром, небо окрасилось в серый цвет, а Денисёнка, видимо, даже чёрт не знает, куда да кто унёс...