Свалка

Хомячок

Микроавтобус с утробным стоном подскочил на очередной колдобине, замер на бесконечное мгновение – невидимая глазу, но вполне ощутимая дрожь прокатилась по корпусу – и понёсся дальше, поднимая густые клубы пыли.

По пружинистому покрывалу тишины прошёлся выдох – один, словно четырнадцать девочек и женщин, сидящих внутри, на миг стали единым организмом.

Пятнадцатый пассажир этого раскалённого страхом и солнцем рейса открыл глаза.

Та, что держала его на руках, одним движением открыла грудь и втиснула сосок в рот малышу. Повозившись с секунду, он быстро устроился как ему удобно и задвигал щеками. Даже сквозь шум мотора слышалось его шумное дыхание. В салоне резко запахло молоком, перебив едкое амбре из пыли и пота.

Устав смотреть на сплошную белую стену из поднятой колёсами пыли, Рита перевела взгляд на малыша. Мать и дитя сидели напротив.

Движением круглых щёк он напомнил ей хомяка, что жил у них когда-то в классе в зооуголке. Весь такой же пухленький, светленький и довольный. И глаза такие же круглые, тёмные и блестящие, будто ягоды черёмухи после дождя

На его висках выступили крупные капельки пота.

Женщина слегка наклонила голову, точно так же как Мадонна на картине, и осторожно подула на влажные волосы малыша.

На миг он прекратил сосать и, не выпуская грудь, посмотрел на мать, и улыбнулся.

Рита замерла – дышать стало трудно, а глаза защипало.

Она уже так давно не видела, чтобы кто-то улыбался. Улыбки стали для них непозволительной роскошью с тех пор, как из-за стены посыпались бомбы.

Страх, тревога, скорбь, отчаяние – война оставила им так мало эмоций.

Даже сегодня, когда им выпал шанс выбраться, никто не улыбался. На рассвете подгоняемые хмурыми солдатами, они погрузились в автобус – молча, потому что война отобрала у них большую часть слов. Пять взрослых женщин, девять девочек такого же возраста, что и сама Рита – возраста, когда приходит время примерять серёжки, надевать туфли на каблуках и бросать косые взгляды на толпящихся поблизости мальчишек, – один малыш. Всё, что осталось от семей её одноклассниц из лицея сестёр назаретянок.

Четыре часа в пути, но никто лишний раз не пошевелился. Все сидели с застывшими лицами, и Рите казалось, что они даже не дышат. Только две женщины прижимали к себе детей.

Остальным знакомым либо повезло бежать раньше, либо не повезло, как родителям Риты. В тот день она задержалась в школе – они готовили сценку к Рождеству. Патруль подобрал её возле мраморного ангела, того самого, что встречал её каждый вечер, когда она возвращалась домой. Через две недели она вернулась в школу.

Прошло полгода, но Рите казалось, что душа её так осталась сидеть там, на краю воронки – в неё превратился их дом – смотреть, как мелкий похожий на сахарную пудру снег превращает развороченную землю в подобие рождественского пирога.

А похожий на хомячка малыш, закутанный в пелёнки с нарисованными на них рыбками, медузами и морскими звёздами, улыбался, и мать отвечала ему тем же. Шептала ему что-то ласковое. Слов Рита не слышала, хоть и сидела рядом, так что их колени на каждой кочке сталкивались друг с другом, но всем существом впитывала чувство безмятежной любви, что окутывало мать и ребёнка. Как будто не было войны, что выгнала их из-под защиты родных стен, как будто не было ужаса, что ежесекундно напоминал им, что дорога простреливается снайперами, как будто не было этого бегства, что уже давно стало казаться бесконечным.

Помяв грудь ладошкой, ребёнок пососал ещё немного, не спеша, довольно причмокивая и фыркая, а потом закрутил головой и, улыбаясь, уставился прямо в глаза Рите.

Рита разглядела розовые дёсны, сжимающие ставший удивительно большим сосок, большое красное пятно, что осталось на той щеке, которой он прижимался к матери, маленькие искорки в глубине тёмных глаз. Но не заметила, как на стекле справа от неё появилась маленькая звёздочка с круглой сердцевиной, как белая раскалённая искра долетела до её виска и уж тем более не увидела, как стекло слева окрасилось россыпью алых брызг.

Она улыбалась.

Фотография

Фотография – не на рабочем столе компьютера, а напечатана на матовой фотобумаге.

Рождена в мире, где слов «цифрА» и «принтер» ещё не было. Вырезана чуть криво, потому что не вмещалась в рамку, а глаза мои никогда не умели видеть прямых линий, даже после того, как над ними поколдовали хирурги.

Той рамки уж и нет давно, а кривой обрез остался.

И два лица – такие серьёзные лица бывают только в юности, когда человек изо всех сил старается выглядеть солиднее. Ни тени улыбки… может быть, поэтому, глядя на них, хочется улыбаться.

Поцелованные солнцем макушки, глаза в тени ресниц кажутся одинаково светлыми, но я хорошо помню, что цвета им достались разные. Одни цвета песка, в который мы так любили зарываться когда-то, изображая из себя галапагосских черепах – не потому, что черепахи там особенные, а потому что словечко нам нравилось. Другие – окраски изменчивой речной глади, что принимала наши перегретые тела в свои прохладные объятия.

У одного смешные веснушки – по ним когда-то вздыхала половина девчонок в классе, а другого пушистые кудряшки – по ним девчонки не сохли, знали – бесполезно.

Почти близнецы – потому что родились в один день и всё-таки братья, хоть и двоюродные. Оказывается, и такое бывает. А может быть, близнецы – это родство душ? Не знаю.

Обоих забрала она – наглая сучка в кровавом платье, что выбирает всегда самых лучших, самых дорогих, самых любимых. И всё ей мало.

Я часто представляю её себе красоткой с волосами цвета кленовых листьев, с кожей белой, как цветок лилии… Она должна быть завораживающе красивой, чтобы те, кого она забирает себе, не чувствовали боли.

Как же я её ненавижу! Как ненавижу… Но ненависть моя, увы, бессильна, а земля полна тех, кто служит ей.

Снова и снова её порождения рвут то, что рождено для созидания и света, снова и снова в небеса уходят души любимых, снова и снова она смеётся над нами – её слабыми, беспомощными соперницами.

Нам остаются воспоминания, вечно горькие воды и тайники, в которых мы прячем печаль, и, если повезёт, фотографии, которым хочется улыбнуться.

Почему я не люблю кошек

Кошки тёплые, мягкие, пушистые, мурчать умеют, разве их можно не любить?

Ещё как можно! Моя нелюбовь к хвостатым началась в психушке – точнее в её замечательном дворе, усыпанном солнышками одуванчиков.

Само здание – обычный пятиэтажный барак, построенный из красного кирпича. С годами он приобрёл малиновый оттенок, но приветливей не стал. Фасад украшен белыми пластиковыми окнами, но они стыдливо прячутся за кривыми ржавыми решётками.

А двор у дурдома сказочный. Летом берёзки шелестят, травка зеленеет, котики по важным делам бегают. А зимой он закутывается в белое, пуховое одеяло снега и дремлет. Кажется – сны у него волшебные. И вся эта красота прячется за глухим забором, а поверх него натянуты аккуратные рядки колючей проволоки. Может быть, поэтому там так тихо и благодатно.

Не очень буйных пациентов отпускают гулять – после тихого часа, когда бурная работа амбулатории заканчивается. Днём же там можно повстречать только медиков – они выбегают глотнуть воздуха или никотина – и кошек.

С незапамятных времён двор и подвал дурдома находились в безраздельном пользовании у многочисленных кошачьих семейств. Всех мастей, возрастов и статей, какие себе можно представить. Они привольно, хотя и не всегда мирно сосуществовали, питаясь отходами с кухни. А работники, посетители, пациенты психушки считали святым своим долгом подкормить «несчастненьких» – хотя их сытым мордам вполне могли бы позавидовать многие из домашних любимцев.

Сколько их там жило, никто никогда не считал. Как при таком кошачьем многообразии лечебница проходила периодические санитарные проверки, тоже остаётся неясным. Идиллия продолжалась до тех пор, пока на диспансер не обрушилось известие, что с инспекцией приедет сам премьер-министр нашей великой и могучей. И почему? Потому что больничные бюрократы перестарались, расхваливая местное отделение реабилитации наркоманов.

Самое грустное, что стационарное отделение реабилитации на ту пору находилось в другом здании. Оно ютилось на окраине города, а поликлиническое состояло из одного доктора и половинки медсестры.

Что тут началось! Вавилонское столпотворение не идёт ни в какое сравнение.

Круговерть задела даже полусгнивший забор, мирно доживающий свой век напротив окон больницы. Его затянули огромным баннером, с номером телефона, для желающих бросить курить. Когда забор не выдержал ответственности и рухнул, открыв заваленный мусором пустырь, на месте падения собралось восемь областных руководителей высочайшего ранга, чтобы обсудить проблему. Пока обсуждали, доблестные полицейские никому не позволяли выйти из здания психушки, что было особенно приятно для тех, чей рабочий день закончился.

На два месяца спокойная жизнь психушки превратилась в самый настоящий дурдом, именно в том смысле, какой в него вкладывают обыватели. И тут кто-то вспомнил, что лучшие друзья психов нарушают санитарные правила.

Кошек отравили.

Выйдя в обеденный перерыв подышать свежим воздухом, я увидела перед собой два больших чёрных мешка для мусора, набитых под завязку. Что там кошки, я поняла из матюгов двух рабочих, что курили неподалёку. Они решали, кому идти очищать подвал, а кому чердак.

Я никогда не курила, но у меня было ощущение, что табачный дым пропитал меня всю, как будто я стояла не во дворе, а в прокуренном до синевы помещении, где ничего не видно и невозможно дышать. И так длилось несколько дней, пока сеанс принудительной домашней психотерапии, не вывел меня на чистый воздух.

Психушка благополучно пережила высокий визит, ведь он так и не состоялся. А мне пришлось уволиться. Почему? Потому что с тех пор я перестала любить кошек, особенно тех, что снова появились под окнами кухни.

Бублик и курица

Стылой октябрьской ночью голодный бездомный пёс бегал по дворам, надеясь отыскать хоть немного хлеба. Из-за мелкого противного дождя пополам со снегом он промок и замёрз. От холода не спасала даже мохнатая шкура и постоянное движение.

Пёс уже почти не чувствовал собственных лап, но боль в пустом, сжатом голодной судорогой брюхе не давала остановиться. Серая дневная муть давно сменилась темнотой, а он всё бегал и бегал. Больше всего ему хотелось найти более или менее сухой уголок, залечь там и забыться сном, но без еды сделать это была смерть.

Вдруг прямо перед его носом упала зелёная бутылка и с оглушительным грохотом разбилась. Пришлось уворачиваться от разлетевшихся во все стороны осколков. Вслед за ней сверху посыпались отборная брань. На асфальте осталась большая лужа странно пахнущей жидкости, которую пес с удовольствием слизал. Вкус ему понравился, и он задрал морду вверх, в смутной надежде, что ему перепадёт что-нибудь ещё.

В раскрытом настежь окне четвёртого этажа, свесив ноги вниз, сидела худенькая, темноволосая девушка в кружевном белье и наблюдала за собакой.

– Эй ты, алкаш лохматый! Ты зачем всё моё шампанское выжрал?

Пёс ничего не мог сказать в свою защиту, но на всякий случай жалобно поскулил, по опыту зная, что человеческие самки, обратив на него внимание, могут расщедриться на что-нибудь вкусное. Впрочем, сейчас он был согласен на любую еду, лишь бы унять голод, терзающий тощее брюхо.

– Ой, мамочки! Да ты голодный? Бедненький! Подожди немного, я сейчас найду что-нибудь для тебя.

Пёс согласно вильнул хвостом и сел, давая понять, что ждёт обещанного.

Девушке его поведение показалось забавным. Она громко рассмеялась, но смех сорвался, превратился в рыдание… Сердито вытерев слёзы, она легко, но осторожно развернулась и исчезла в тёмном проёме окна.

Ждать пришлось долго. Чтобы не замёрзнуть и отвлечься от спазмов в животе, пёс несколько раз пробежался вдоль дома. Наконец, терпение было вознаграждено.

Девчонка притащила довольно большую варёную курицу. Свесившись с подоконника вниз головой, она позвала его.

– Эй, Бублик? Ты где? Лови!

Хорошо проваренная птица шлёпнулась об асфальт и развалилась на несколько кусков, пёс сразу же начал их быстро хватать и проглатывать, не жуя. Набивая желудок, вверх он не смотрел.

Поэтому не заметил, как его благодетельница, которая сильно подалась вперёд, чтобы как можно дальше бросить еду для него, соскользнула по мокрому подоконнику и полетела вслед за курицей вниз…

Фея

Мокрая от дождя брусчатка не самое удобное место для сидения, но старуха ведёт себя так, как будто ей об этом неизвестно. Дождь противный, холодный бодро барабанит по винно-красной маркизе, а она развалилась под ней, словно дома на диване.

Вид у неё самый что ни на есть сказочный. Спутанные седые кудри мокрыми змеями расползлись по плечам. Тёмный платок повязан так, что напоминает ермолку, перетянутую не очень чистым жгутом. Тело закутано в объемное пальто, бывшее когда-то светлым, что видно по сгибам, но вобравшее в себя столько городской пыли и копоти, что приобрело цвет асфальта. Тощие ноги в мужских потёртых ботинках, сиротливо выглядывают из складок одежды, вид у них такой грустный, что хочется пожалеть каждую в отдельности. Изуродованные артритом руки держат в руках пивную бутыль устрашающих размеров.

Бабка то ли спит, то ли просто сильно пьяна. Иногда она открывает глаза, цвет которых вобрал в себя всю небесную синеву и обводит взглядом продрогшую улицу. Тонкие губы выдавливают хриплое: «Подайте». После этого старуха делает несколько жадных глотков и снова погружается в дрёму.

Хмурые пешеходы пробегают мимо, некоторые обходят с опаской, многие бросают взгляды полные презрения. Однако тех, кто бросает монетки в ярко-жёлтое детское ведёрко, стоящее возле ног, больше.

Денег в нём много. Ане это известно абсолютно точно, потому что она уже минут сорок стоит на крыльце училища и наблюдает. Не за старухой, а именно за ведёрком. Больше всего на свете ей хочется схватить его и убежать. В голове крутятся гадкие мыслишки о том, что старухе нипочем не догнать её, что деньги она пропьет, что ей самой деньги нужнее.

Пары закончились, но завороженная видом, зазывно поблескивающих монет и мокрых купюр Аня не смогла уйти. Застыла, как будто её неожиданно прихватило морозом, и таращится на попрошайку. Время от времени она спохватывается и делает вид, что ждёт кого-то. Всей душой тянется к ведру, мечтает отнять, но не может, потому что что-то внутри мешает, сковывает движения, не даёт сделать последний шаг.

Дождик усердно смывает грязь с притихшего города, а она мёрзнет, завидуя богатству старухи. Представляет себе магазин, наполненный одуряющим запахом хлеба, лица продавцов, они иногда смотрят на неё так же, как прохожие на эту старуху, и ряды строгих золотисто-коричневых булок.

Бабкиных денег хватило бы не только на хлеб, но Аня не привыкла себя баловать. Купила бы только его, и не стала бы прятать буханку в сумку. Положила бы её за пазуху, прижала к телу и зашагала домой. С таким грузом идти легко, и можно даже улыбаться назло непогоде.

Время идёт, и она уже понимает, что мечты останутся мечтами. Понимает, что не сможет решиться, несмотря на то, что кошелёк с последними деньгами потерян или украден, она не разобрала в троллейбусной суете, просить у матушки стыдно, а до зарплаты ещё, ой, как не скоро. Но и уйти не может.

Старуха в очередной раз разлепила глаза и неожиданно уставилась прямо на Аню. От чего она вздрогнула и залилась краской, словно её застигли на месте преступления. Теперь ей хотелось только одного – бежать, как можно дальше, но она не могла даже отвести взгляд. Словно её подсоединили к невидимому сканеру, что моментально скопировал все её мысли, сомнения, страхи…

Бабка тяжело с кряхтением поднялась, взяла ведерко и высыпала содержимое прямо туда, где Анины руки уже почти пристыли к перилам.

Монеты посыпались на крыльцо, весело загремели по брусчатке. Денег было столько, что вокруг неё образовалось блестящее озерцо. Ошалев от нежданной радости, Аня бросилась подбирать.

А когда вспомнила, что нужно поблагодарить, старухи уже не было.

Пустая пивная бутылка торчала из урны, а дождь старательно смачивал единственное сухое место.

Маскарад

Ты спрашиваешь меня: кто я?

Я расскажу, хоть мне и стыдно признаться. Расскажу, потому что желание быть услышанной сильнее стыда.

Я совсем-совсем обычная. Правда-правда! Ты мне веришь?

Хотя я сама только надеюсь на это.

Каждое утро, когда стою под душем или ем овсянку на завтрак, это почти правда. Совершенно обычный человек – дом, работа. Винтик в системе. И жизнь прекрасна.

Но приходит вечер, и вера начинает потихоньку угасать.

Достаю зеркало – овальное, в две ладони шириной и три длиной – осталось мне от бабушки. Оно напоминает солнце, возможно, из-за кованых завитушек, что образуют рамку.

Зажигаю свечу – непременно такую, какие раньше рисовали на новогодних открытках – может, ты помнишь, такие, спиралью, – и смотрю.

Отражение в этом зазеркалье отличается от других. Не я смотрю на него, а оно на меня – и видит то, что недоступно мне самой.

– Кто я? – задаю вопрос, и, холодея, дожидаюсь ответа.

Ладони становятся влажными, руки трясутся, сердце вместо привычного «тук-тук» выдаёт галопирующую дробь. Страшно! Хотя, мне всего лишь предстоит исполнить роль, даже не исполнить – эта привилегия дарована актёрам. Мне нужно лишь примерить маску – она всё сделает сама.

Это несложно. Носить маски мы обучаемся с детства, когда нам внушают, что нужно быть хорошими девочками или мальчиками. Сменить одну на другую, чего проще?.. Только ощущения, как будто с меня сдирают кожу, а потом присыпают солью. Самое приятное, что нет анестезии.

Отражение изучает меня, думает.

– Сегодня – ты ангел, – роняет сквозь зубы.

Мгновение!

Несусь вниз, разрывая облака, ломая невидимые человеческому взгляду преграды, и, со всего маху – об землю!

Смотрю в небеса. Их больше нет для меня, ослушницы. Есть только белёсая пакля облаков, редкие снежинки и музыка. Её я слышу. Пытаюсь дотянуться, но тело… моё новое тело сопротивляется, кричит от боли и не пускает.

Вот оно моё наказание за ослушание – жизнь в темнице, которая хоть и слаба, но назад не отпустит.

– Сегодня ты бомж, – едко усмехается зеркало.

Багровыми, потрескавшимися от холода руками разрываю чёрный полиэтилен. Оттуда высыпается яичная скорлупа, упаковка от молока, кусок хлеба, прихваченный плесенью, выуживаю пару бутылок. В одной из них каким-то чудом уцелело почти треть содержимого. С удовольствием втягиваю в себя холодное пиво, сплёвываю окурок, до этого он плавал в бутылке, стараюсь попасть в воробья, что роется в траве рядом с помойкой, прячу бутылку в мешок.

– Побудь немножечко жертвой, – мило улыбается мне зазеркалье.

Неизвестно что хуже – едкий сарказм или эта потусторонняя улыбка.

Удар наотмашь по лицу, от второго пытаюсь укрыться, и он приходится по голове – перед глазами взрываются звёзды. Удары продолжают сыпаться – на руки, на плечи, на спину – пытаюсь спрятать лицо, сворачиваюсь улиткой... От шквала ненависти и боли не скрыться, не убежать, не спастись! Кажется, хриплый вой, что пробивается сквозь шум в ушах, мой собственный.

В голове бьётся вопрос: что я здесь делаю? Что?

Из объятий зазеркалья вырваться можно. Можно даже обмануть себя, забыть, отказаться...

Чтобы потом радоваться серому утру, работе, дождю. Он как будто старается сделать нас счастливей, оставляет нам на асфальте то, что ещё совсем недавно было небом. Глядя на собственный силуэт, мелькающий в прозрачной глади, вдруг поймаешь, что исчезнут они очень быстро, успев прихватить лишь отражение мира...

Ты спрашивал: кто я? Мне кажется, я знаю ответ – я человек, навечно приговорённый участвовать в маскараде.

Мой старый друг

Псы встречают меня хриплым лаем.

– И вам поздорову, – отвечаю словами из прочитанной в прошлой жизни книжки. Когда я ещё не знала, что читают здесь нас.

Смахиваю с люка листья и усаживаюсь. Псов понять можно. Тут тепло. Даже в сильные морозы пятачок возле него не замерзает, и вверх тянутся струйки пара – как будто танцуют или пишут картину.

Мы тоже пишем – кровью. Не все. Желчью, слизью, дерьмом – кому что досталось.

Разрываю на куски бережёную булку хлеба. Мне уже не надо, а собакам ещё целый день бегать в поисках еды. Молча хватают и исчезают в густом покрывале тумана.

Никаких тебе благодарностей.

Улица быстро учит, что есть пустая трата времени и сил.

Старый друг кивает приветно, бросает мне в лицо несколько капель, из тех, что слезами омывают его листья.

Мы знаем: слёзы не слабость – счастье!

Сегодня он дарит мне то, чего мне недостанет.

Улыбаюсь.

Спиной прижимаюсь к стволу. Старому другу можно довериться… и расслабляюсь.

Вместе мы ждём, когда придёт рассвет.

Мне повезло родиться в день, когда в вершинах светит солнце, трепещет в воздухе любая тень, и осень весело смеётся…

«Тьфу! Придумается же такое», – вздрагиваю я.

Это всё поэзь!

Стыдно как-то называть стихами то, что я ещё недавно перечитывала по сотне раз, забывая, что надо добыть пожрать.

Стихи – это то, что печатают в книжках с золотыми переплётами, а это так… сетература.

Хорошее словечко – как печать, прилепил и сразу понятно, с чем дело имеешь.

Вычитала там же, где и стихи.

Жаль, не дотянуться мне до них теперь.

Какой-то чинуша озадачился: зачем в наш век держать на почте компьютер с доступом в интернет, если у каждого есть смартфон – ткнул кнопку и… прощай жизнь! И компов не стало. Он же не знает, что не у всех есть смартфоны.

Солнце!

Час, когда золотые брызги дробятся в тумане, рисуют тени на асфальте и легонько касаются лиц – мой самый любимый.

Но в дни, когда золото небес наполняет сиянием необыкновенно прозрачный воздух, им можно любоваться бесконечно. В его любви нет больше ни ярости, ни страсти – только тихая грусть уставшего светила и нежность перед прощанием.

Вот и старый друг прощается. И воздух наполняется трепетом пунцовых листьев, много краше легкомысленных бабочек.

И мне пора. Примета верная – проснулся, ничего не болит, значит, умер.

Чернота, что поселилась на пальцах в ту августовскую ночь, когда вдруг случилось минус семь, уже перебралась на живот, следовательно, и до сердца недалеко осталось.

Я хотела только одного – попрощаться.

Это был долгий путь из подвала, где мне повезло приютиться, но я его одолела.

– Прощай, старый друг! – шепчу и погружаюсь в золотое сияние.

Третья лишняя

Прохваченный стылым прикосновением ветра мир по-своему красив. Но красоту эту трудно уловить. Она в дрожи увядающих листьев, в пупырышках воды, в танце пылинок. Чтобы прочувствовать: нужно остановиться, забыть о холоде и принять.

– Давай спускаться. Я замерз.

Интонация просительная. Почти мольба. О понимании и прощении. Всё это Нина услышала, но обида пересилила.

– Ты меня совсем не любишь, – прошептала она, но он услышал.

Услышал – и отказ, и упрёк, и нежелание смириться.

Всему причиной лишний штрих в рисунке человеческой судьбы. Судьбы, которая неожиданно ворвалась в благополучное существование их семьи. Третья лишняя в паре. Для чего-то оставленная провидением. Не иначе как вечным укором…

Дрогнув, Эдик всё же сдержался. Закрыл глаза, постарался отгородиться от боли, дрожащей в сдавленном, осиплом то ли от ветра, то ли от слёз голосе жены.

Бесполезно объяснять и доказывать. Пытался. Немало времени потратил на то, чтобы втолковать упрямице, что она просит невозможного. Приводил аргументы, подбирал слова, предлагал найти компромисс, но преодолеть упрямство любимой так и не смог.

Эта настойчивость и привела его когда-то к девчонке, что, вопреки мнению окружающих, пускала в подъезд бомжей на ночь, объясняя раздражённым соседям, что иначе они замерзнут на улице в тридцатиградусный мороз. Вонь в подъезде после ночёвок маргинального семейства стояла ужасная, но, надо отдать им должное, ни мусора, ни других результатов жизнедеятельности не оставалось.

Возвращаясь домой после дня рождения, Эдик умудрился растянуться на площадке во весь рост из-за того, что споткнулся в темноте о чью-то ногу. Не ударился он только потому, что упал на хозяина ноги. Бомж долго и путано извинялся, обдавая его запахом давно немытого тела, гнилого лука и перегара.

Эдик, разозлённый нелепостью ситуации, выгнал надоевшую парочку из подъезда и долго трезвонил в дверь шестнадцатой квартиры, чтобы высказать жалостливой девице всё, что о ней думает.

Когда она распахнула дверь, даже не спрашивая, кто там, – понял, что пропал. Влюбился, как дурак! С первого взгляда, заглянув в доверчивые, немного испуганные глаза цвета тёмного шоколада. С тех пор всю жизнь потратил на то, чтобы сделать её счастливой. Всё ради того, чтобы дома ждала именно она, смотрела на него из-под длинных ресниц и улыбалась. Ради мягких губ и пьянящего аромата шелковистой кожи.

Построил дом у моря – такой, о каком она мечтала: двухэтажный, из кирпича, с библиотекой, камином и картами мира с указанием тех мест, где им ещё предстоит побывать. Лучший в городе ландшафтный дизайнер позаботился о саде, и тот стал воплощением желаний жены.

Не смог Эдик дать только то, чего она хотела больше всего – детей. Перенесенная им в детстве свинка поставила крест на общей мечте иметь большую семью. Из-за этого в медовых прядях её волос слишком рано появились первые серебряные нити, а в улыбке примесь тайной грусти.

Не мог он и уйти, позволив ей завести другую семью. Это было бы так же противоестественно, как если бы цветок попытался вырвать корни из вскормившей его земли.

Старался ради счастья жены. Но вот она сидит на крыше общего дома, смотрит в синеву горизонта и обвиняет Эдика в том, что он её не любит. А он терзается от бессилия и гнева на самого себя. Чувствует себя виноватым – потому что, едва ли не впервые с момента знакомства, не может дать ей то, чего она просит.

Остается мерзнуть рядом, наблюдая, как полощутся на ветру пряди ее волос, как дрожат хрупкие плечи, как лениво плещутся внизу свинцовые волны.

Не понимал он странного чувства, которое вдруг вспыхнуло в его жене, разрушив созданное за столько лет. Такой счастливой, как после принятия ею решения, разбившего их жизнь, он не видел жену никогда.

Обычно спокойное, сосредоточенное лицо озарилось необыкновенным внутренним светом, словно разрыв образовался в затянутом тучами небе. Перемена оказалась настолько разительной, что это, похоже, заметили даже голуби, которых она ходила кормить по вечерам. Перед едой птицы вились вокруг неё воркующим хороводом, а она смеялась так заразительно, что он невольно начинал улыбаться. В эти дни он чувствовал себя счастливым новобрачным, стесняясь подначек остроглазых коллег.

Счастье получилось коротким, поманило и оборвалось, оставив после себя пустоту тем более горькую, что он теперь знал, каким мог бы быть их мир. И разрушил всё сам –потому что испугался.

Они давно поговаривали о том, чтобы усыновить ребенка. Не спешили. Жена хотела присмотреться к тем детям, что поступали на лечение в отделение токсикологии, где она работала. Он не возражал, понимая, что основное бремя заботы о ребенке достанется ей. И вот она нашла то, что хотела. Рассказывая ему о ребенке, самом добром и ласковом из всех детей, что ей приходилось встречать, она расцветала, и даже голос менялся от затаенной радости.

Он согласился, хотя понимал, что привычная размеренная жизнь навсегда изменится. Согласился, не ожидая, что на пути возникнет непреодолимое для него препятствие. То, что совершенно не смущало жену – настолько, что она даже не сказала ему об этом, – у него вызвало отвращение. Третья лишняя! – твердил он себе, пытаясь найти оправдание своей реакции. Третья лишняя – хромосома в двадцать первой паре. Маленькая частичка, разрушающая целый мир под названием «человек», превращая его чуждое и непонятное существо.

Он постарался бы принять больного ребенка, но только не это! Про себя он даже не мог назвать девочку человеком. Видя размазанную по лунообразному лицу улыбку, глядя в тёмные, светящиеся от непонятной радости глаза, Эдик испытывал не просто страх. Ужас перед уродством! Жуть – иррациональную затягивающую подобно болоту. Боязнь до мокрых ладоней, до бешено отбивающего панический ритм сердца, до желания вырвать жену из неуклюжих объятий полнотелого монстра и бежать прочь без оглядки.

Тупик.

В кармане настойчиво завибрировал телефон. После пятого звонка Эдик взял трубку.

– Где Нина? Почему трубку не берет? – безо всяких предисловий обрушился на него взвинченный голос подруги жены.

– Рада, – отдал он телефон.

Слов ему не было слышно, но по выражению лица жены догадаться о том, что подружка снова вляпалась в неприятности, оказалось несложно. Сначала Нина недовольно хмурилась, потом тонкие, как усики бабочки, брови поднялись вверх, и на лице появилось знакомая смесь спокойствия и отрешённости, означающая, что случилось что-то серьёзное.

– Димка с Радкой разругались в пух и прах, – пояснила супруга, отдавая трубку обратно.

– Первый раз… – начал было он, собираясь сказать, что сладкая парочка занималась этим примерно раз в два месяца.

– Кажется, у него жена беременна, так что там всё серьезно. Эта дурочка наелась таблеток. Я поеду, – поставила она его перед фактом и нырнула в окно, через которое они выходили на крышу.

– Позвони Димону, выясни, что произошло, – донеслось до него. И он остался один, проклиная про себя и друга, и его любовницу, и их привычку по любому поводу звонить его жене.

Цепочки огней на фоне чернильного неба, как обезумевшие болотные огни, посмевшие спорить со звездами. Поверь им, и трясина встретит тебя удушающе нежными объятиями. Где, где она сбилась с пути? Почему заблудилась? Вопросы сверлят виски, обжигают гортань, не отпускают.

Разлад в семье настолько мучителен, что сидеть и смотреть, как подружка извергает содержимое желудка в унитаз, почти удовольствие. Это значит, что организм борется, гонит яд. Остается только следить за тем, чтобы дуреха пила, и нудно объяснять, что с ней будет в дурке, если придется вызвать скорую.

Лежать привязанной к кровати и гадить под себя подруга не хочет. Значит, справится. Нужно только подтолкнуть в нужном направлении. Организм сам знает, что делать с ядом – будь то три пачки супрастина или несчастная любовь.

Капельница, как контрольный выстрел, чтобы удалить то, что успело проникнуть в кровь. И выслушать то, что накопилось, чтобы душа очистилась вслед за телом.

Потом сидеть в полумраке спальни, освещённой гирляндами уличных огней, и снова пытаться понять, где оступилась. Почему оказалась почти в том же болоте, что чуть не поглотило её много лет назад.

Виной всему глупые девчоночьи представления о том, что непременно нужно влюбиться до чёртиков в самого-самого. А в итоге…

Кабинет с белыми кафельными стенами, в которых мечется множество бледных, растерянных лиц: искаженных копий собственного отражения. Докторша, пугающая своим равнодушием, которое сквозит в привычных ко всему глазах, в рыжих взбитых локонах, в холодной полуулыбке, возникающей при виде денег. Пальцы с розовыми аккуратными ногтями обменивают деньги на бумажку-приговор. Направление на аборт.

На негнущихся ногах Нина поднимается в залитое ярким, слепящим светом помещение, забирается на кресло. Погружаясь в сумеречный наркозный ад, думает о том, что лучше бы ей навсегда остаться там, за чертой, где место всем ненужным детям и ставшим вдруг лишними любовницам.

Надежда не оправдалась. Выжила, сама не понимая зачем. Безразличие липким коконом окутало её, отгрызая кусочки жизни, в которых мешались лица сокурсников, бесконечные тексты из проштудированных учебников и люди, которых она собиралась лечить.

Отступило только перед неожиданным напором незнакомого мужчины, пугающе похожего на того, кого она так старательно пыталась забыть. Всё та же озорная голубизна глаз, знакомый размах плеч, упрямый подбородок.

Назвать это возрождением не поворачивался язык, привычный холод так просто не сдавался. Появилось удивление, за ним любопытство, много позже – благодарность. К тому же тело неожиданно взбунтовалось и настойчиво потребовало того, отсутствие чего спокойно переносилось три года.

Все началось с попыток унять истерический смех - в ответ на усмешку судьбы, которая решила проверить, попадется ли она во второй раз в похожую ловушку или нет. Попалась.

Виноват коньяк, что сжёг остатки туманной мути – нежной, словно предсмертная ласка паутины, и желание – резкое, неожиданное, будто удар в живот, от которого становится нечем дышать, и тело взрывается незнакомой болью.

Спасение нашлось в чужих, нетерпеливых руках, стаскивающих одежду, в дыхании, опаляющем кожу, в движении навстречу пламени, что взметнувшись, разогнало тьму. Секс казался искрой, способной отогнать сны, где она снова и снова бродила в тумане, стараясь нащупать детскую ладошку, чтобы вместе найти путь.

Так они и оказались вместе.

Притихший город. Тоскливо подвывает ветер, терпеливо сгоняя наслоения пыли с пасмурных домов. Гонит мусор вдоль утомлённых тротуаров, горестно вздыхает о стремлении человека укрыться под слоем грязи, как будто природная чистота не самое лучшее украшение.

Подруга стонет во сне, бормочет невнятное, но пульс нормальный, кожа прохладная, сухая – бояться нечего. Кроме возвращения домой. Где ждёт человек, которому она, к сожалению, смогла дать до обидного мало, потому что боялась оказаться отвергнутой, ненужной, лишней. Много лет он был таким же незаметным и необходимым, как воздух. А теперь…

Тем более горьким стало неожиданное предательство, именно в тот момент, когда она нашла свет, позволяющий вырваться из ночных кошмаров. Теперь, когда по ночам ей снилось румяное лицо, украшенное россыпью веснушек, он отвернулся от неё, ссылаясь на то, что ребенок неполноценный.

– Сама, всё сама… – едко подытоживает внутренний голос. Хочется возразить, но он прав, во всём прав. Кроме того, что чувство вины – это её прихоть, которой она пытается оправдаться.

Пришло время выбирать. Хотя выбор этот таков, что хочется содрать с себя кожу, чтобы унять боль в сердце. Сидя на крыше, она пыталась набраться смелости, решиться. Не получилось, потому что надеялась на чудо. Надеялась, что муж позволит – не выбирать.

Хотя на самом деле выбора не было. Упустить второй шанс, данный ей провидением, совершить то, чего она испугалась много лет назад? Остаётся надеяться, что простить он сможет.

Глядя на танцующие тени деревьев, думала о том, что не только ветра могут охватывать мир. Но и любовь – пусть это всего лишь маленький мирок необычного ребенка.

Сидеть в пустом тёмном доме оказалось ещё паршивей, чем на крыше. Там хотя бы жена была рядом. Включать свет не хотелось, почему-то казалось равносильным признанию того, что любимая не вернется. Чтобы согреться, нашел бутылку виски, но после трёх или четырёх хороших глотков обнаружил, что ему всё так же холодно. Холодно, даже если одеть поверх одежды халат, включить батареи и прижаться к ним.

«Наверное, простыл», - подумал он.

Первым побуждением было позвонить жене и пожаловаться, но не решился: слишком широкой казалась пучина, разделившая их. Пытаясь согреться, притащил плед с дивана, закутался и устроился у окна, выходящего во двор, чтобы увидеть, когда возвратится супруга. Гадая про себя, вернётся или нет, сидел, трясясь от холода, потягивая виски и пытаясь найти ответ: почему это случилось именно с ними?

Ответа не было.

Сходил за ноутбуком – и, в очередной раз кликая ссылки в поисках неизвестно чего, наткнулся на страничку в социальных сетях, где рыжеволосая девчушка – даун, улыбаясь, смотрела на мир скошенными, но полными радости и света фиалковыми глазами.

Статус гласил: «Не могу жить без любви».

И сообщение под ним: «Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Об этом я уже рассказала всем знакомым, соседям и даже нашему коту Ваське, но это недостаточно. Мне хочется поделиться своей радостью со всем миром. Сегодня меня зачислили в студенты техникума легкой промышленности, а значит, скоро моя мечта стать портнихой исполнится. И поэтому я так страшно, ужасно, бесконечно счастлива!».

Недоверчиво хмыкнув, Эдик захлопнул ноутбук, прижался спиной к раме и стал слушать, как ветер, подвывая, стучит в окно.

Где-то

На другом конце вселенной, на заброшенной планете, застряла одинокая базальтовая скала.

Вершиной упёрлась в недовольное серое небо, основанием утонула в чёрной радиоактивной пыли. Не вырваться!

Осталось только мечтать. Или смотреть.

Как монотонный ветер перебирает песчинки, в надежде найти новую игрушку.

Как ленивое время спит на выжженном пригорке.

Как без дерзких вопросов скучает неугомонное небо.

Тишина.

Она победила. Плывёт по пустыне, как гордая пава. И нет ей преград.

Почти королева, но подданных мало: занудливый ветер, ворчливое небо, безумное время, скала-фантазёрка...

Та – словно ракета, готовая к старту, всё хочет сбежать.

Титьки

Мой персональный ад будет таким.

Он будет пахнуть мочой, давно немытыми телами и ненавистью. Меня будут пытать не черти, а люди, чей мозг подарил телу полную свободу. Их тусклые глаза прожгут в моём теле дыры, их тела запустят в них руки, их челюсти медленно пережуют мои внутренности.

А я буду терпеть измывательства и улыбаться. Если улыбка посмеет сползти с лица, меня начнут пытать визгом, криком, жалобами! Бесконечными тоннами жалоб, на которые придется отвечать – писать фекалиями на белоснежных листах бумаги, и униженно кланяясь передавать вышестоящим.

Почему будет?!

Он со мной. Подстерегает меня, ждёт грохота моей тележки, чтобы вновь вывернуть своё нутро.

Иногда бывают сюрпризы.

На теле, ещё живом, но подсчёт рёбер при желании не составит труда, прекрасная женская грудь, прямо просится на выставку, чтобы доставить удовольствие эстетам. По форме напоминает каплю и дерзко возвышается над замызганной ночной рубашкой, расхристанным подгузником и покрытой коростами кожей.

Странное сочетание вызывает оторопь и заставляет забыть, зачем я здесь.

На ощупь грудь холодная и жёсткая. Хочется немедленно снять перчатки и вымыть руки, потому что прикасаться к ней противнее, чем к титьке, приподняв которую обнаруживаешь слой белой творожистой массы.

Спешу доделать дело и убраться, оттуда, где единственный проблеск прекрасного, оказывается силиконом.

Пусть ад ещё немного подождёт.

Аритмия

Здорово колесить ночью по городу.

Без цели, без мысли, без стремления вернуться.

Отпустить себя, утонуть в мельтешении световых пятен, раствориться! Сорвать вымученную улыбку с лица и забыть, в какой канаве она осталась.

Почти счастье повстречать того, кто, так же как ты, проиграл битву реальности. И молчать. Или болтать о том, что прекрасно. Вместе следить, как тает время, рассыпаясь серебристой пылью в свете софитов.

Потом отыскать местечко, где не найдётся места свету. Слушать укоризненное ворчание волн.

И кричать.

Кричать до последней капли воздуха в лёгких, до звона, до головокружения…

Уйти, так и не потревожив тишины.

Отряхнуть пыль с любимой маски и жить до следующего приступа.

Нелюбимая

Ночь сплетает кружева теней на потолке, расставляет сны на страже, заглядывает в спящие лица. Или не спящие.

В сонных грёзах рождаются сказки, оживают мечты, рдеют горизонты невиданных планет. Бодрствующим – тоска.

Изломанная банка из-под пива, искусственная орхидея в качестве собеседника. Стрелки на часах, чтобы видеть, как время отбирает кусочки жизни. В постели – нелюбимая.

Почти невидимая в темноте, но осязаемая каждой клеточкой тела. Ненавистная.

На гостиничном столике початая бутылка шампанского, два бокала и подсохшее пирожное, к которому она не притронулось. Отобрала надежду.

Сбрызгивая сладость ядом, его он изготовил сам, по старинному рецепту из дедовской фармакопеи, был так близок к счастью.

И за это ещё больше ненавидел – её и себя.

Ночь причудливо щурится. В движениях теней чудится насмешка. Ей скучно: муки совести, потоки рефлексии, страдания! То ли дело раньше: блеск остро отточенного клинка, шелковый шарф или подушка.

А он всё ищет путь к желанной свободе, и никак не находит.

Шлюха

Прошлое цепляется за настоящее, как назойливая нищенка за богатого господина, в надежде урвать для себя хотя бы ещё парочку мгновений.

Лето Маша провела на даче – в одиночестве. Днём либо возилась в огороде, искренне сожалея, что из всего дачного пространства ему досталось так мало места, либо наводила порядок в доме. Ночью было сложнее.

Спала на чердаке бани, потому что никак не могла заставить себя ночевать в своей комнате в постели, где подружка занималась сексом с Машиным парнем. Родители об этом не знали – заезжали, время от времени, привозили продукты, но надолго не оставались. Первое время пытались с ней поговорить, но она упорно не отвечала на вопросы о том, что произошло той ночью.

При попытках вспомнить боль сминала нутро так же легко, как здоровенный мужик сминает ставшую ненужной жестяную банку из-под пива – не было сил ни дышать, ни говорить, ни тем более отвечать на вопросы, да и вопросы эти были не о том.

Что она должна была ответить на вопрос: как же так могло получиться, что она переспала с двумя мальчиками, если никакого секса не было? Иногда ей хотелось спросить – почему родители так уверены, что «это» всё-таки было, несмотря на то, что кроме них в доме находилось три десятка человек. Ну и что, что она была почти голая, мальчишки-то спали в одежде. Но понимала – бесполезно. Бесполезно спрашивать, а объяснять и доказывать – унизительно, поэтому и молчала. Молчала ещё и потому что, так было проще сдерживать себя. Как будто невидимая печать замкнула ей губы, не позволяя сказать хотя бы слово, но при этом, не давая и плакать.

Слёзы прорывались ночью.

Старый шезлонг стал ей кроватью, а парочка старых одеял постелью. Каждый вечер она забиралась по приставной лестнице на банный чердак и сворачивалась улиткой, наблюдая, как в черноте небес появляются серебряные капли звёзд, словно слёзы вселенной, невидимые под лучами солнца.

– Почему? – спрашивала тысячу раз у неба, но ответа не было. Были только слёзы – по утрам постель приходилось просушивать – боль, которая снова и снова запускала внутрь стальные когти, перемалывая то, что осталось, и одиночество.

Каждую ночь не засыпала, а наревевшись до полного бессилия, проваливалась в беспамятство. Приходило утро – она спускалась вниз и начинала наводить порядок.

А потом пришли дожди, и в ещё тёплом воздухе появилась пряная горечь. Пришла пора, идти в школу. Просьбу перевести её в другую родители отклонили, возможно, в отместку за её молчание.

И впервые не пошли с ней на линейку. Она понимала почему, понимала, что им будет неудобно смотреть в глаза людям, которые знают, что произошло на выпускном. Понимала, но всё равно среди холодных дождинок по лицу проскользнуло несколько обжигающе-горячих капель.

В тесном ряду одноклассниц – в десятом классе их стало значительно меньше – постаралась встать, так чтобы оказаться подальше от бывшей подруги, и неожиданно для себя оказалась притиснутой к бывшему парню. Он стоял за её спиной так близко, что аромат его одеколона заглушил все другие запахи, а его дыхание обжигало ей шею.

Полностью поглощённая его присутствием она не видела и не слышала ничего из происходящего во время линейки. Чтобы прийти в себя, пришлось выбраться на улицу, и, прячась за подсобкой, заставлять себя дышать глубоко-глубоко, до боли в области пупка, до тех пор, пока не убедилась, что спокойствие точно не подведёт.

В коридоре пахло цветами – большей частью гладиолусами и георгинами, но с небольшой примесью ароматов роз и ромашек – пылью и мелом. Классы гудели, гудели и ступеньки под её ногами, слышался смех.

Но стоило войти в класс, сделалось удушающе тихо – так что собственное дыхание показалось до неприличия шумным.

Стол, за которым она раньше сидела, пустовал, но на него она даже не посмотрела, не желая иметь хоть что-то общее с бывшей подругой. Села за первую парту среднего ряда – за неё, лицом к лицу с учителем, усаживали провинившихся – приготовила тетрадь и ручку, делая вид, что не замечает два десятка обжигающих взглядов.

Откуда столько внимания поняла только, когда подняла глаза и на доске увидела надпись, процарапанную так глубоко, что сквозь слои краски проступило дерево: «Шлюха».

Слёзы

– Мир кажется таким пустым и равнодушным, что хочется выть. Мишуры, показной радости и веселья настолько много, что это давит, как памятник над твоей могилой...

Даже смех теряет смысл и становится попыткой сбежать, защитить себя. Скрыться от огня пожирающего тебя изнутри. Из орудия самозащиты он превращается в средство самоуничтожения, в отрицание самого себя, своей печали.

Боль иногда настолько сильна, что остаётся только смеяться. Смеяться, потому что нет никакой надежды, что человек рядом поймёт тебя. Это не смех сквозь слёзы. Это яд!

Он капля за каплей собирается внутри тебя... Постепенно ты становишься словно хрупкий сосуд, наполненный нитроглицерином, и не знаешь, что с этим делать...

Оторвав тоскливый взгляд от бармена, тот умудрялся одновременно смешивать коктейль, следить за передвижениями хоккеистов на экране и вежливо слушать клиента, мужчина упёрся взглядом в собственные кисти – широкие, отёчные, с неровно остриженными ногтями. Бессвязная речь оборвалась.

Слова рассыпались в полумраке с тихим звоном хрустальных бусинок. Их никто не заметил.

Очарованный звуком, мужчина добавил почти шёпотом.

– Мне так хочется найти место, где я мог бы не скрываясь плакать.

Нежные переливы снова на несколько секунд вырвали его из реальности.

Когда очнулся, залпом осушил бокал.

– Эй, бармен! Плесни-ка ещё!

Карл Иванович

Стоит Карлу Ивановичу буквально чуточку взволноваться, как кровь бросается ему в голову – стучит в висках, шумит в ушах и разрывает мозг.

Единственным средством спасения от боли становится череп.

Тот самый, что украшает его стол. Никто не знает зачем, но Карл Иванович хранит его, как Кощей свою смерть, и слухов ходит немало.

Поговаривают, что скелеты, которыми набит череп – это не что иное, как его воспоминания, что он научился извлекать их из собственной головы.

Скрюченный скелет мужчины, спрятанный в области височной впадины – это Анжей, помощник аптекаря. Говорят, наш герой запер его в сундуке для белья и держал под замком, пока тот не превратился в мумию.

Жестоко? Да! Но зато никто больше не пытался сделаться любовником жены Карла Ивановича.

А окаменевшая женщина-цветок – это Грушенька. Юное дарование, что обещало стать примой местного театра, но посмело не принять ухаживания уже изрядно постаревшего Карла Ивановича. Любопытен скелет ящерицы – он часто выпадает на стол и скалится, пугая домработниц.

Никто не знает, кто или что оставило такое воспоминание в голове Карла Ивановича, но говорят, что кто разгадает тайну этого скелета, сделается богачом.

Может мне попытаться?

Обострение

Под деловитое ворчание ручьёв, перебранку капели и сердитое ворчание бабушек в город приходит оно – обострение.

Заглядывает в прохожих, выискивая среди серых лиц тех, у кого ватные объятия зимы не успели задушить жажду. Жажду найти приключения – с разбегу плюхнуться в океан непривычного, чтобы хоть ненадолго, но почувствовать себя живым.

Когда небо наряжается в празднично-голубой атласный покров, понимаю – пора! К выходу в «свет» давно уже всё готово. Да и долго ли нищему собраться? Самое главное обувь. Разгуливая по улице в тапочках, внимания можно добиться, но далеко не такого, что хотелось бы – примчатся друзья в белом и повезут кататься по давно известному маршруту.

Сапоги давно выкуплены у кастелянши за сотню перетасканных тюков с бельём и припрятаны в старом тайнике в архиве. Где ещё делать тайник, как не на чердаке, заваленном тысячами папок с историями болезней? Там даже чёрт свою родную бабушку не отыщет, что говорить о завхозе.

Быстро переодеваюсь, подкрашиваюсь… добыть верхнюю одежду проще простого. Надо подкараулить зазевавшуюся в очереди девицу, стянуть номерок… И вот я уже на улице в роскошном кожаном плаще.

Солнце, придумав, что за неделю надо очистить город от снега, греет как полоумное. Мне же лучше – можно не застёгиваться, чтобы все кому интересно видели смелое декольте и юбку, нужную вовсе не для того, чтобы спрятать ноги.

Результат не заставляет себя долго ждать, резко скрипят тормоза.

– Девушка! – доносится довольно приятный мужской голос.

Оборачиваюсь, стараясь сделать так, чтобы слишком радостная улыбка не вызвала подозрений. Глаза яркие синие, лицо худое – время уже оставило на нём парочку знаков, чтобы все видели с кем имеют дело, но ещё симпатичное.

– Не подскажите, где улица Маяковского?

«Ну, ты мог придумать что-нибудь умнее, чем посреди Маяковского задавать такой вопрос? – хмыкаю про себя.

– А какой дом вам нужен? Могу показать, – предлагаю я как можно беззаботнее, чтобы не спугнуть. Хотя такого сложно напугать – самоуверенность проскальзывает в каждом жесте.

– Покажете? – толкает он дверку со стороны пассажирского сиденья…

Самоуверенность не покидает его даже, когда нож, что был спрятан за голенищем сапога, вонзается в его сердце. Перед тем как на земле становится одним неверным мужем меньше, на его лице появляется выражение ребёнка, которому вместо конфетки подсовывают обманку.

Я улыбаюсь его изумлению, улыбаюсь, когда рука раздвигает его рёбра и добирается до сердца, улыбаюсь солнцу, когда хвастаюсь добычей.

Не спешу, но к появлению полицейских успеваю не только зажарить и съесть сердце, но и украсить окружающие кусты – кишками и самым главным мужским достоянием – теперь из-за него ни одна женщина не будет несчастной!

Утро в трамвае

Нервно подёргиваясь, трамвай – неприлично красный среди сонных деревьев, пожухлой травы и грязных домишек – вспарывает сырой и стылый утренний воздух, сердито грохочет колесами, а иногда, как старый пёс, щерится беззубой пастью, всасывая вялых спросонья людей.

Внутри салона тепло, душно и кучно. Единственное свободное место кондуктора, гордо возвышается над толпой. Низенькая сутулая старуха с воинственным выражением лица забирается на трон, зыркает в толпу, готовясь дать отпор недовольным, но, не встретив сопротивления, сникает. Фигура её расслабляется и как будто оплывает. Чёрные, живые глаза, под седыми бровями отрешенно смотрят сквозь пыльные окна вдаль. Короткие, искорёженные возрастом пальцы удерживают раздутый портфель на коленях, и периодически выплясывают хаотический танец, в рваном одним им понятном ритме. Тело в просторном наряде цвета высохшей на солнце глины наслаждается незаконным покоем, на возвышении, куда не должно ступать ноге простого пассажира.

О том, что старуха попрала святая святых, становится известно, как только кондукторша, в куртке бьющего по глазам грязно-голубого цвета продирается сквозь толпу.

– Такая молодая, а постоять пять минут не может – с укором замечает бабка, в сторону изрядно «помятой» сорокалетней кондукторши, неспешно сползая с насиженного места.

– Написано же: место кондуктора. Чё лезете-то?! – гундосит кондукторша, поправляя сумку с деньгами.

– Доживешь до моего возраста, поймёшь.

– Вам что поговорить не с кем? – снисходительно бросает победительница с отбитой у противника высоты.

– Ну, если ты никто, тогда не с кем.

Откуда ты

Этот вопрос она не любила, а задавали его часто.

– Откуда ты? – спрашивали самые разные люди.

Она отвечала – без затей называла деревню, где провела большую часть жизни.

– А это где? – и в этом вопросе, что неизменно следовал дальше, всегда слышалось недоумение.

Ей приходилось очень долго объяснять, на каком краю географии находится мир, что взрастил и воспитал её.

Это было сложно.

Сложно ещё и потому, что спрашивающий неизменно терял интерес к ответу раньше, чем ей удавалось договорить.

Она видела неприкрытую скуку на лицах и старалась закончить ответ как можно быстрее, но чем больше старалась, тем чаще спотыкалась, путалась – отчего получалось всё наоборот.

Ей было совсем мало лет и хотелось быть интересной, а это значило, что скуки нужно избегать. Она пыталась, но…

– Откуда ты? – спрашивал очередной собеседник, и муки начинались снова.

Достаточно быстро она научилась называть лишь район – один из множества в бескрайней области площадью превосходящей семь Великобританий. Это помогало, но слабо. Потому что из тридцати восьми районов – тот, откуда она приехала, был далеко не самым известным и не самым близким к областной столице.

– Издалека, – научилась она отвечать позже.

– Сколько километров? – неизменно следовал следующий вопрос, повергая её в состояние близкое к отчаянию.

Потому что она не знала, как объяснять, что расстояние к её дому измеряется не в километрах.

– Разве это далеко? – спрашивали её, когда она называла цифру. И ей снова приходилось объяснять – где это.

Расстояния там, где она жила, измерялось не километрами, а часами – ещё с тех самых пор, когда трактор «Белорус» полностью ушёл под воду в дорожной луже.

Времена изменились, и лужи тоже. Они стали значительно скромнее. Потеряли свой размах и глубину, только, как и прежде, отражали неспешно плывущие по небу облака.

А расстояния…

Двенадцать часов на поезде, превратились в девять, если ехать на скором. И три часа тряски в автобусе. Именно тряски, потому что ездой – путь от райцентра до её родной деревни – никто не называл. Разве что созвучным русским словом, которое произносить... да ещё в приличном обществе…

Времена менялись, а слово осталось – люди так и не смогли найти другое, что более полно бы отражало то, происходящее с ними в пути.

Три часа между небом и землёй. Когда каждая встречная сосна и берёзка искренне удивляется безумству тех, кому не мила спокойная жизнь у родного истока. Не мила настолько, что он решается занять место в душной, набитой людьми и вещами коробчонке, каковая провоняла пылью, потом и бензином – насквозь.

Разве при таких условиях важно, сколько километров ты проедешь? Важно, когда закончится пытка.

– Из деревни Гадюкино, – подхватила она новый ответ у радио.

Получалось весело.

– Там где всегда дожди? – отвечали самые продвинутые. И это был своеобразный код, по которому они опознавали друг друга. Люди умеющие смеяться даже над тем, над чем вроде бы смеяться нельзя.

– А это имеет какое-то значение? – много раз хотелось спросить ей. Но этого делать было нельзя. Нельзя было подавать виду, что ты понимаешь, насколько спрашивающему человеку безразличен ответ. Это воспринималась, как грубость, и иногда провоцировало агрессию.

«Честность не всегда хорошо» – поняла она, и научилась лгать. Легко, непринуждённо. Так же как лгали все окружающие вокруг, делая вид, что им интересно.

Единственное, что она могла сделать для себя, да и для других тоже – не спрашивать. Не спрашивать того, что неинтересно.

Вместо этого училась слушать. Слушать, что говорят люди. И что они не говорят.

Потому что про то, что ты молчишь – солгать не возможно.

Она перестала верить словам – оказалось, что они лишь обёртка, в которую вместо конфет люди давно уже научились заворачивать… разное! Но продолжала слушать.

Чувствовала – так надо!

Слов было много – ужасно, невозможно, катастрофически много. Но они не давали ничего – ни боли, ни радости, ни любви. Ничего из того в чём так нуждаются люди.

И тогда она решила, что не хочет так. Не хочет пустоты. Хочет, чтобы слова – те слова, какие она произнесёт, значили хоть что-то.

Оказалось – это непросто.

Молчать было легче. Но потребность говорить – потребность показать миру, чем ты отличаешься от тех, кто не овладел речью, никуда не делась.

Тогда она решила – буду смешить. Ведь смех – это лекарство.

Лекарство для того, кто принял в себя слишком много пустоты, и уже совсем позабыл, что слово – это то, с чего начинался мир. Лекарство для неё самой.

– Откуда ты? – спрашивают её изредка.

– Из деревни я – отвечает она. Теперь это легко.

Огонь

После двух недель жары разыгралась гроза. Из-за гор у небольшой базы отдыха собрались тучи и обрушили отвесные потоки дождя. Молнии ежеминутно разрезали небеса, заставляя их пылать. Подгоняемая юго-восточным ветром стихия, остановилась рядом с домиком, где проживала пара молодожёнов, и с любопытством уставилась в окна.

Парочка приехала совсем недавно, чтобы провести в уютном местечке у озера медовый месяц. Ничем особенным кроме естественной потребности постоянно быть вместе, они не отличались. Разве что красотой женщины, при появлении которой разморенные отдыхом, слегка осоловевшие отдыхающие-мужчины дружно расправляли плечи и пытались втянуть непокорные животики. Совершенно непримечательному мужу, доставались только недоумённые взгляды, в которых легко можно было прочесть вопрос: "Как тебе удалось подцепить такую красотку?".

Фиолетово-синее сияние молнии озарило спальню.

На широкой кровати в одиночестве спал мужчина. Несколько безделушек на прикроватной тумбочке, телефон в розовом чехле, детективный роман в мягком переплете – все эти вещи говорили о том, что женщина должна находиться здесь, в этой комнате, но её не было. Гроза бесновалась, молнии всё чаще освещали комнату, но та, кому принадлежали вещи, так и не появилась.

Разбуженный пушечным разрядом грома, Артём перевернулся на другой бок, и приготовился снова заснуть. Поводил рукой по пустой кровати, поднял голову и окончательно проснулся.

Жены не было. С удивлением обнаружил, что часы в телефоне показывают четверть второго. Через несколько минут удивление переросло в недоумение, а затем и в тревогу, потому что отсутствующая супруга, не возвращалась.

– Арина! Ты где? – крикнул он в темноту.

Утробное рычание грома стало ему ответом.

Вечером странно притихшая жена жаловалась на головную боль. Он предлагал ей сходить в медпункт, но она отказалась, сказав, что такое с ней часто бывает, когда меняется погода.

– Арина! – снова попробовал позвать он.

Ничего.

Подождав некоторое время, он понял, что больше не может оставаться в постели. Проклиная про себя администрацию лагеря, что на ночь оставляла отдыхающих без электричества, а себя за то, что так и не позаботился купить фонарик, нашарил одежду в темноте и пошёл искать жену, освещая себе дорогу телефоном.

В гостиной возле камина, босой ногой наткнулся на что-то мокрое, поднял и обнаружил, что это ночная рубашка, в которой он видел жену накануне вечером. Некоторое время просто стоял и разглядывал находку, пытаясь понять, почему она лежит здесь в таком виде, но так ничего и не придумал.

Обыскав домик, жену так и не нашёл.

И обрадовался.

Под влиянием странной находки ему в голову пришла совершенно дикая мысль, что вместо супруги он отыщет её труп.

Попытался собраться с мыслями.

Объяснение было только одно – ночью она почувствовала себя хуже и отправилась в медпункт, искать врача, почему-то его не разбудив.

Чувствуя, что возникшая тревога набирает обороты и превращается в страх, Артём накинул на голову куртку, сделав из неё подобие дождевика, и шагнул на крыльцо.

– Артём, ты что? Куда собрался в такую погоду? – услышал он испуганный голос.

От неожиданности он чуть не вывалился под дождь. Невидимая в темноте жена сидела на крылечке, наблюдая за разгулом стихии.

– Ариша, ты, что тут делаешь? Я тебя потерял, – слегка смущённо признался он.

– Вышла подышать свежим воздухом – в комнате очень душно, – ответила она после паузы. Голос показался ему странным – напряженным и хриплым, как будто она плакала – и плакала долго.

– Голова болит? – попробовал он разобраться. Уселся рядом с ней на крыльцо и обнял за плечи, привычно уткнувшись лицом в макушку.

– Нет. Уже не болит, – обнять себя позволила, но открывать, что тревожит, не пожелала. Зная, что расспросами ничего не добьешься, Артём замолчал.

– А ты почему не спишь?

– Я проснулся, тебя нет. Подумал, что ты сбежала к любовнику, и пошёл искать, чтобы притащить обратно домой.

– Зачем было напрягаться? Я бы вернулась без твоей помощи.

По звучанию голоса он понял – она улыбается, но тело по-прежнему сохраняло напряжение

– Тебе не холодно? Может, пойдём в дом. Разведём огонь в камине, согреемся.

Вместо ответа Арина выскользнула из его объятий и отодвинулась.

Его как будто ограбили. Только что жена тёплым комочком прижималась к нему, одно движение и остался только холодный, сырой воздух. И самое обидное, он не понял – почему?

Некоторое время сидели в отдалении. Слушали, как стихает, удаляясь в сторону леса гроза, как ворчание грома сменяется многоголосым пением дождя. Не придумав ничего более умного, Артём сходил в и принёс одеяло. Закутав в него жену, усадил её к себе на колени. Упёрся спиной в косяк и сделал вид, что задремал.

Сидели долго.

Дождь утратил свою силу и тихонько шуршал в темноте. Артём ждал, а Арина, согрелась и успокоилась в объятьях мужа.

С ним всегда было так, он умел успокоить, не говоря ни слова, – за это она и ценила его. Пыталась подыскать слова, чтобы рассказать ему про страх, что жил глубоко-глубоко внутри, изредка приподнимая омерзительную голову, но ничего не получалось.

Давний враг ожил накануне вечером, когда Артём, решил устроить романтический вечер возле камина. Может быть, внешне она и любовалась огнём, сидя рядом с мужем, но загипнотизированная пляшущими язычками пламени, она унеслась далеко от гостевого домика.

Огонь полыхал перед ней, но не тёплый и ласковый, дарящий тепло и уют.

Перед глазами ревел и бился громадный бешеный зверь, что вырвался на свободу и яростно пожирал всё, до чего мог дотянуться.

Многие годы стоило ей только увидеть открытое пламя, как перед ней возникала стена из огня, в рисунке которого ещё можно было увидеть черты сгоревшего дома.

Чёрный дым, столбом, уходящий в небо, хлопья сажи, летающие вокруг, и растерянные бледные лица людей, напряженно наблюдающие как в одночасье в огромный костер превращается то, что строилось целую жизнь.

На веки вечные отпечатался в ней пережитый тогда ужас, заставляя снова и снова корчиться от страха, как будто один из жадных языков пламени все-таки дотянулся и до неё.

Сославшись на головную боль, она убежала от мужа и выпила снотворное, стараясь, как можно быстрее отключиться и прогнать мучительное воспоминание.

Не помогло.

Разбуженное чудовище оказалось хитрее – оно пробралось в сон и принялось терзать её дальше.

Во сне она вновь стала ребёнком.

И снова она бежит изо всех сил, размазывая по лицу слёзы. Ищет потерявшегося младшего братишку.

За ней тянется непроглядный дымный след, что громко трубит о несчастье. Страх сжимает и рвёт нутро, заставляя думать о том, что брат может быть там, где пламя выводит безумную пляску. А она пытается отыскать.

Песочница. Позабытые ведёрки и лопатки лежат на песке – брата нет. Шалаш на пустыре стоит, как ни в чём не бывало – брата нет. Сарай с колодцем тонет в настороженной тишине – брата нет. Добежала до лодочной стоянки – брата нет.

Несколько секунд постояла в растерянности, а потом опрометью к дому, где живёт закадычный братишкин друг – никого нет. Все там, куда ей страшно вернутся.

И снова искать.

Бежит, отгоняя от себя мысли о том, как будет говорить матери, что ей так и не удалось отыскать...

Время тянется бесконечно, оставляя меньше и меньше шансов найти брата и всё усиливая ужас. Наконец, еле живая от усталости, она бежит в сторону родителей, неся чёрную весть.

И отчетливо видит перед собой страшного монстра – он забирает себе всё: книжки, которые она читала, подушку на которой спала, любимых кукол.

Дом ещё держится, но стены его, как будто сотканы из огня, по крыше течёт огненный поток, а из окон вырываются столбы пламени, похожие на пальцы, что стремятся сжаться. Несколько секунд борьбы. Не выдержав объятий монстра, дом рушится, растворяясь в огненном море.

Увидев падение, она хочет кричать, молить о пощаде, просить отпустить маленького мальчика, которого она так и не смогла найти. Но голоса больше нет, как будто огонь успел захватить и его.

И снова бежит, издавая странные скрипящие звуки, уже не надеясь ни на что, просто потому что не может остановиться.

Так продолжается до тех пор, пока взрослые не останавливают её. Она пытается вырваться. Как спасение обрушивается весть, что братишку давно нашли. Не в силах вынести счастья, падает во тьму.

Проснувшись, Арина не сразу поняла, где находится.

Из-за непрерывно сверкающих молний показалось, что она заперта в доме, объятом огнём. Только в панике выскочив на улицу и попав под дождь, поняла, что ошиблась.

Дождь подействовал как бальзам. Приглушил страх, успокоил расходившиеся нервы, настолько, что она попыталась вернуться в дом. Но открыв двери, почувствовала, как новая волна паники охватывает, захлёстывает…

Скинув мокрую ночную рубашку, завернулась в махровый халат и устроилась на крыльце. Пытаясь справиться с безумием, любовалась стихией. Глядя в звенящую темноту, испытывала радость от того, что природа обрушила потоки воды на их маленький домик. Как будто пытаясь погасить пожар, что так долго сжигает её изнутри.

Она почти успокоилась. Но с появлением мужа, пришло понимание, что придётся объяснять своё поведение.

Никогда и никому она не рассказывала о том, что пережила в детстве. Да никто и не замечал её страха перед огнём, настолько хорошо она научилась себя контролировать. А сейчас она боялась признаться в своей слабости, боялась показаться смешной, нелепой, боялась своего страха...

Сквозь предрассветную пелену плавно проступили очертания окружающих предметов. Арина различала осунувшееся от бессонной ночи лицо мужа, но не могла решиться рассказать. Про себя понимала, что если не сможет сейчас, то уже никогда не сделает этого. Но так и не нашла слов, чтобы выразить ужас, живущий внутри нее...

Наконец, устав бороться с собой, сдалась.

– Пойдем спать. Гроза закончилась, можно и отдохнуть, – позвала она.

Свернула одеяло и шагнула внутрь дома. Теперь, когда решение было принято, почувствовала облегчение.

– Ложись. Я выпью лекарство, чтобы голова снова не разболелась, и приду.

В аптечке – Арина всегда брала её с собой, среди других лекарств, всегда лежал бумажный пакетик с белым порошком, похожий на навеску аспирина. Возить его с собой было опасно. Но купив его у цыганки, она уже не могла с ним расстаться, чувствовала –может пригодиться. Почти семь лет он ждал своего часа...

Под пристальным взглядом мужа, она высыпала порошок в стакан и добавила туда немного воды. Проглотив залпом мутную безвкусную жидкость, забралась в постель.

Целуя мужа, думала о могучем, играющем звере, что ждёт её, чтобы навсегда принять в свои пламенные объятья.

Фросина любовь

Когда игривый весенний ветер начал щедро приносить на хвосте запахи первой зелени, Фрося поняла, что влюбилась.

Влюбленность подкралась незаметно. Проникла в сны разноцветными миражами. Наполнила дни запахом солнечных одуванчиков, нежных первоцветов и душистых яблонь.

Обыденная жизнь наполнилась волнением и незнакомыми, пугающими желаниями.

Нервы превратились в струны. Один только взгляд любимого заставлял их дрожать и звенеть, вызывая в душе волшебные мелодии и желание творить странные вещи.

Погружённая в розовый туман, Ефросинья перестала замечать происходящее вокруг, мечтая только об одном – воссоединиться с возлюбленным.

Когда дверь открылась, поняла – вот оно! Исполнение заветной мечты.

Сердце Фроси на миг остановилось, встрепенулось пару раз и забилось, выбивая новый, незнакомый ритм. Не чувствуя ног, пошла навстречу судьбе…

Рука хозяина остановила её возле клети кумира, ласково погладила розовый пятачок, почесала за ухом.

– Куда ты, дурочка? Он же холощённый! Пойдём к Герасиму, он тебе поможет.

Ошибка

От запаха краски – он накатывал густой волной от невысокого заборчика, окружающего цветник перед домом – и долгого сидения на солнцепёке закружилась голова. Но стоило пошевелиться, как лежащая в метре от меня лохматая псина, размером с полугодовалого телёнка, тут же подняла голову. Хорошо ещё крылечко, сложенное из речного камня, оставалось прохладным, иначе я бы не протянула долго.

Хотя выбор небольшой – либо зажариться, либо пойти на корм собаке. Задумавшись над своей горькой долей, не заметила, как снова появился мужик, что красил забор.

– Принцесса, ты чего здесь забыла? – поинтересовался он, открывая калитку.

Отвечать не хотелось, но собака, увидев чудо-юдо в треуголке, сделанной из газеты, и в обляпанной краской одежде, радостно вывалила малиновый язык набок и принялась подметать дорожку перед домом смолянисто-чёрным хвостом.

– Я Александра Николаевича искала, а собачка не позволяет мне уйти, – как можно более спокойно ответила я и поднялась.

Мужик ещё раз осмотрел меня с головы до кончиков онемевших после долгого сидения ног таким взглядом, что я почувствовала себя голой. Надо же мне было вырядиться в сарафан, да ещё такой короткий.

– Много вас таких… ищущих.

«Так, Юлечка, стоп! Ты же знала, куда идешь? Знала. Знала, какая у этого места репутация? Знала. К чему тогда удивляться реакции мужика?» – постаралась я себя успокоить, но щёки всё равно заполыхали.

– Я по делу пришла. Картину заказать хотела…. Уберите собаку, я уйду! – потребовала я, но что толку.

– Картину… – протянул мужик, наклонился к собаке и принялся чесать её за ухом. – Картину это хорошо…. Денег-то хватит, чтобы расплатиться? Или ты «натурой» отдавать будешь?

– Не вашего ума дело! Выпустите меня, сейчас же! – сорвалась я, хоть и знала, что делать этого нельзя, и рванула к калитке, не обращая внимания на загородившую мне дорогу парочку.

– Принцесса, если картина тебе всё-таки нужна – две штуки баксов вперёд, а окончательную стоимость я скажу, когда работа будет закончена, но как минимум ещё столько же, – услышала я возле самой калитки, оглянулась, но он уже скрылся в доме.

На крылечке – там же, где и я до этого – сидела собака, и выражение её морды почему-то напомнило мне улыбку.

Шизик

Тихий майский дождик барабанит по стёклам. Если прислушаться то, можно услышать мелодию щемящей нежности, светлой грусти, смирения и благодарности. В сером осеннем коконе хочется раствориться, стать частью гармоничного мира, исчезнуть, навсегда позабыть о себе и родиться снежно-белым облаком.

Когда идет дождь, я сажусь у окна и дарю себе радость созерцания.

Кажется – это называется катотонический ступор, не уверена. Мне, собственно, всё равно, как наука обозначает это состояние. Главное, что в такие моменты, мне хорошо. Я же не виновата, что психиатры, каждое движение души норовят украсить непроизносимым ярлыком.

Правда, психиатров в нашем уединённом пансионате нет, исключительно психотерапевты. Нас не пичкают таблетками и к кроватям не привязывают, не держат в палатах. Даже палаты называют комнатами, но в любом случае это место не может быть домом, поэтому как его не назови…

Мы – это шизики разного толка, которым помогают восстановить душевное равновесие. Например, моя ближайшая соседка по корпусу Эльза Генриховна – милейшая, пожилая дама довольно благообразного вида, если не считать привычки закатывать глаза и сидеть так продолжительное время, помогла мужу отправиться на тот свет. С ее слов – совершила акт милосердия.

Муж был ужасно болен – алкоголизмом, бабизмом и многими другими измами, от которых не было иного спасения. Ее не посадили, но зато много лет лечили в самой настоящей психушке. Неизвестно ещё, что хуже – отсидеть в тюрьме или пережить принудительное лечение. Как бы то ни было, после всех страданий пережитых матушкой, сын, которому достался отцовский бизнес, поместил мать в пансионат и благополучно о ней забыл.

Лечение исправно оплачивается, регулярно посылаются деньги на «карманные» расходы, на этом трогательная сыновья забота заканчивается. Эльза Генриховна, впрочем, не слишком страдает по этому поводу, развлекается воспоминаниями о покойном муже и перемыванием косточек персоналу.

В целом, у нас очень спокойно. Шизики все, как на подбор, смирные, послушные, склонные переживать трудности без буйства и экстравагантных поступков. Не исключено, что наши заботливые доктора отбирают именно таких пациентов, чтобы меньше было хлопот. Впрочем, иногда они ошибаются.

Недавно поступила к нам в корпус тихая, милая девица Дарья. Ничем с виду не примечательная, кроме длинной пшеничного цвета гривы, которой я немного позавидовала. Главным Дашиным занятием во время краткосрочного пребывания в пансионате стало как раз расчесывание этих самых, замечательных по цвету и густоте волос. Еще загадочная красотка тщательно подкрашивалась, наряжалась и любила сидеть возле зеркала, любуясь на своё отражение.

– В ожидании прекрасного принца, – шутили мы между собой. Обычно добродушная Эльза Генриховна сразу же невзлюбила Дарью и придумала ей прозвище: Тушёнка.

На мой вопрос почему именно так? Заявила, что та ни рыба, ни мясо, а значит – тушёнка. Всё потому, что ей так и не удалось вытянуть из несчастной девицы хотя бы пару мало-мальски связных предложений.

Принцем оказался руководитель нашей психотерапевтической группы Лев Константинович. Немолодой, но холостой дядька, по конституции похожий на снеговика. То есть три шарика: голова, попа и живот, плюс коротенькие с малюсенькими ступнями ножки. До попадания в пансионат я не встречала мужчин старше десяти лет с тридцать шестым размером ноги. Поэтому большую часть времени, отпущенного на наши групповые занятия, тратила на изучение этих самых ножек, в несоразмерно маленьких, относительно объёма живота, туфлях.

О том, что занимает такой престижный социальный статус, как принц, Лёвушка, узнал совершенно нелепым образом. Собрался однажды съездить в город по какой-то надобности, зашел в гараж и обнаружил голую Дарью на капоте своего авто. Запись с видеокамеры в гараже стала достоянием нашего маленького общества, ещё до того, как ему удалось вырваться из страстных объятий.

Так как развлечений у нас не очень много, ролик посмотрели все. После этого происшествия Дарья нас покинула, и я подозреваю, что на очень длительный срок. А Лев Константинович, надо отдать ему должное, ещё долгое время совершенно невозмутимо носил на лице знаки Дарьиной привязанности. Глубокие царапины очень даже ему шли, придавая мягким, не очень выразительным чертам лица недостающую мужественность.

Распорядок дня у нас простой. Подъём в семь утра, подготовка к завтраку. Завтрак в восемь. Далее занятия: индивидуальные и групповые, процедуры в основном массаж, физкультура и релаксация, под цветомузыку в специальном кабинете. Обед в час, после которого время сна, официально до четырёх, а на деле, как у кого получается. В четыре разносят полдник и мы все свободны до семи вечера. В это время разрешены встречи с родственниками, однако, происходят они крайне редко. Ужин. После добровольно-принудительные душевые процедуры. Почему принудительные? Потому что большинство пациентов испытывает странную нелюбовь к воде, и вообще к любым лишним телодвижениям. Нас заставляют мыться в одно и то же время, а потом сёстры проверяют результаты работы.

Нет, всё происходит цивилизованно. Мы моемся в душевых кабинах, которыми оборудованы наши комнаты. Но мытье превращается в очень неприятную штуку, когда к тебе в любой момент может вломиться посторонний человек, двери у нас не запираются, и начать проверять уши, ноги, ногти и другие части тела.

Я в пансионате относительно недавно, поэтому процедура осмотра для меня всё ещё унизительна и неприятна, но Эльза Генриховна говорит, что со временем привыкну. В остальном житье моё терпимо, а когда идёт дождь даже хорошо.

Иногда во время дождя мне разрешают гулять. Это настоящее счастье. Я люблю бродить среди сосен, которые окружают наш пансионат, вдыхать аромат мокрой земли и хвои, слушать, как шумит дождь. Но одну меня не отпускают, только под присмотром.

Раньше со мной прогулку ходил психотерапевт, пытался проводить беседы, вместо нудных сеансов психоанализа в кабинете. И кто только придумал это бесполезное времяпрепровождение? Но ничего хорошего из этого не получилось. Всё просил меня о чем-то рассказывать, а на мой вопрос, что хочет услышать, так и не смог ответить. Зачем-то объяснял, что это нужно для лечения.

Чтобы не огорчать доктора, я поведала ему историю девицы, которую вычитала в инете, страшную настолько, что поверить в неё, на мой взгляд, было невозможно. Поэтому я очень удивилась, когда мне отключили интернет. А всё, потому что доктор имел глупость принять пересказанные бредни за чистую монету.

Он был так зол на меня, что явился ко мне в палату, и так грохнул дверью, что кровать моя подпрыгнула. И это как раз в период послеобеденного сна – то есть застукал меня в постели «в обнимку» с ноутбуком. Пока он гневно тряс перед моим лицом толстой белой папкой, я прятала компьютер под подушку.

– Что это?! – орал он.

Как будто мне известно, что может быть в чужих документах. О чём я ему и сообщила.

– Откуда мне знать? Это же ваши бумажки.

– Это не бумажки – это твоя история болезни. И в ней чёрте что написано!

– А причем тут я? – попыталась состроить святую наивность. Хотя догадаться, почему он так бесится было не сложно.

–Ты понимаешь, что ты меня обманывала? Меня! Своего лечащего врача.

– Ну, надо же какое святотатство! Можно подумать вас никто никогда не обманывал?

Думала, что после этих слов он ещё больше разорётся, но ошиблась. Сергей Фёдорович вместо ругани, уставился в окно и о чём-то задумался. Мне осталось только изучать, как желваки играют под скулами.

Когда он сгрёб меня с кровати вместе с одеялом и начал трясти как тряпичную куклу, я настолько удивилась, что даже не испугалась. Наверное, хотел сказать нечто важное, но я ничего и не услышала. От пережитого шока в голове замкнуло и снова как в детстве, я видела, как двигаются губы, понимала, что он ругается, обжигая меня своими холодными, как море в декабре глазищами, но ничего не слышала.

Когда он выговорился и ушёл, я осталась одна, надеяться, что слух снова вернётся. Три дня я не слышала ничего, три дня лежала в кровати, смотрела в потолок и ждала, пока не пришла гроза и не разорвала полог мертвящей тишины, в котором корчились ожившие воспоминания.

А когда встала, сестра, которую поставили наблюдать за мной, уронила книжку. Меня основательно шатало, но до туалета я добралась сама. Потом явился терапевт, тот, что не психо, а обычный. Михалыч – толстопузый дядька, с лицом похожим на кирпич, и цветом, и формой, и выразительностью.

Во время осмотра мне пришлось выслушивать нотации на тему – человек сам кузнец своего счастья, нельзя отчаиваться – и много ещё разного, что я просто не запомнила. Да он и не очень-то старался, чтобы я запомнила или хотя бы услышала, оттарабанил положенную программу и выдохнул спокойно. И я тоже выдохнула. И в глазах его почти незаметных из-за нависших век, я увидела что-то похожее на понимание. Наверное, поэтому он освободил меня на целую неделю от всех процедур. Я, конечно же, его не благодарила, но обрадовалась, очень.

Потом всё вошло в привычное русло. К счастью, персонал меня не беспокоит, а вот Фёдор Сергеевич всё ещё доставляет столько же неудобства, сколько и крошки в постели. Сначала всё пытался мне объяснить, какой страшный грех я совершила, но потом плюнул. Теперь я ему рассказываю любые истории из любимых мною книг, а он слушает и даже что-то записывает.

Мне остается только сочувствовать человеку, который, как я поняла, ничего кроме медицинских энциклопедий не читал.

Ошибка

От запаха краски – он накатывал густой волной от невысокого заборчика, окружающего цветник перед домом – и долгого сидения на солнцепёке закружилась голова. Но стоило пошевелиться, как лежащая в метре от меня лохматая псина, размером с полугодовалого телёнка, тут же подняла голову. Хорошо ещё крылечко, сложенное из речного камня, оставалось прохладным, иначе я бы не протянула долго.

Хотя выбор небольшой – либо зажариться, либо пойти на корм собаке. Задумавшись над своей горькой долей, не заметила, как снова появился мужик, что красил забор.

– Принцесса, ты чего здесь забыла? – поинтересовался он, открывая калитку.

Отвечать не хотелось, но собака, увидев чудо-юдо в треуголке, сделанной из газеты, и в обляпанной краской одежде, радостно вывалила малиновый язык набок и принялась подметать дорожку перед домом смолянисто-чёрным хвостом.

– Я Александра Николаевича искала, а собачка не позволяет мне уйти, – как можно более спокойно ответила я и поднялась.

Мужик ещё раз осмотрел меня с головы до кончиков онемевших после долгого сидения ног таким взглядом, что я почувствовала себя голой. Надо же мне было вырядиться в сарафан, да ещё такой короткий.

– Много вас таких… ищущих.

«Так, Юлечка, стоп! Ты же знала, куда идешь? Знала. Знала, какая у этого места репутация? Знала. К чему тогда удивляться реакции мужика?» – постаралась я себя успокоить, но щёки всё равно заполыхали.

– Я по делу пришла. Картину заказать хотела…. Уберите собаку, я уйду! – потребовала я, но что толку.

– Картину… – протянул мужик, наклонился к собаке и принялся чесать её за ухом. – Картину это хорошо…. Денег-то хватит, чтобы расплатиться? Или ты «натурой» отдавать будешь?

– Не вашего ума дело! Выпустите меня, сейчас же! – сорвалась я, хоть и знала, что делать этого нельзя, и рванула к калитке, не обращая внимания на загородившую мне дорогу парочку.

– Принцесса, если картина тебе всё-таки нужна – две штуки баксов вперёд, а окончательную стоимость я скажу, когда работа будет закончена, но как минимум ещё столько же, – услышала я возле самой калитки, оглянулась, но он уже скрылся в доме.

На крылечке – там же, где и я до этого – сидела собака, и выражение её морды почему-то напомнило мне улыбку.

Неожиданная встреча

Бывают такие встречи, которые делят жизнь на до и после. Ты даже ещё не понимаешь, что произошло, ты всё ещё мыслишь по-старому, ты даже не предполагаешь, что может быть иначе, а она уже перекраивает твой мир – бесповоротно.

Со мной было такое.

Перед выходом на практику нужно пройти медосмотр. Дело долгое и скучное. Поэтому утром, собираясь на учёбу, я закинула с собой книжку, чтобы в очереди не сильно скучать. Торопилась и на обложку даже не глянула. Она же стояла на одной из моих полок, а ничего кроме «добра» я там не держала.

Надо сказать, что тот медосмотр проходил относительно бодро. Может быть, потому, что начало весны ещё не сезон для повальных забегов к врачам. А может быть, потому, что солнечные лучи ненадолго вырвали из летаргии пропахшее хлоркой двухэтажное здание студенческой поликлиники. Но в очереди к гинекологу мы, конечно, застряли. Что естественно в группе, где из сорока человек – пять мальчишек. Мы им завидовали в такие моменты.

Я заняла очередь, опустилась в кресло обитое бордовым дерматином, в разрывы которого выглядывал побуревший от времени поролон, и, пока голова была ещё занята отслеживанием цепочки – кто и за кем – руки сами потянулись за книгой.

И чуть не уронила эту самую книжку, когда поняла, что передо мной совершенно незнакомый и нехудожественный текст. Все домашние книги я зачитала до такой степени, что, открывая книгу на любой странице, могла легко включиться и совершенно спокойно продолжать чтение. А тут... Ощущение примерное такое, когда отрываешь свой чемодан и видишь чужие вещи.

Откуда на моей полке незнакомая книга?

Тут я впервые посмотрела на обложку.

Белая. С надписью: «Литература 20 века. Хрестоматия. 10 класс».

Тот самый жуткий момент, когда очень хочется вспомнить женщину с низкой социальной ответственностью и очень громко, но нельзя. Книжка, разумеется, была моей. Но... про её существование я давно позабыла.

У разочарований бывают разные вкусы. То было вкуса мороженого, которое растаяло, но его заморозили снова, чтобы продать.

Пока я так и эдак крутила книгу, очередь моя нисколько не сдвинулась. Мысль готовиться к будущим семинарам пришлось отвергнуть. Голова нуждалась в переключении. И переключателями всегда были книги. Любые. Но только не учебники.

Делать было нечего, я снова открыла позабытый учебник. Зацепилась взглядом за строчки в столбик. Стихи я всей душой возненавидела ещё в школе. Настолько, что старательно гнала их из памяти, даже: «Наша Таня громко плачет».

Рифмованный тест выглядел абсолютно чуждым на посеревшей от времени страничке. Я смотрела на него и ненавидела за все те скучные и непонятные строчки, что приходилось, читать, запоминать, делать вид, что понимаешь...

Я и прочитать решилась, чтобы увериться в бесполезности всего того, что мы учили в школе. Их было мало.

«Столько просьб у любимой всегда,

У разлюбленной просьб не бывает...»

Я испытала потрясение. Подобное шоку в момент, когда уронила кружку с кипятком на голые ноги... свои.

Так я впервые познакомилась с явлением литературного резонанса. Что он так называется, узнала много позже, а вот ощутила каждым нервным окончанием, именно тогда.

Очередь моя на приём подошла незаметно. Всё это время я сидела, перечитывала статью снова и снова и недоумевала: «Как это волшебство могло пройти мимо меня?».

Вот так и состоялась моя первая встреча с великой русской поэтессой Анной Ахматовой. И спустя много лет после этого события, могу с уверенностью сказать, что жизнь моя после, не стала прежней. И я об этом ничуточки не жалею.

Новость

– МарьВанна! МарьВанна! – дверь учительской протестующе заскрипела и ударилась об стену.

– Что тебе, Курочкин? – Мария Ивановна оторвалась от проверки тетрадей и неодобрительно уставилась сквозь очки на сияющее лицо взлохмаченного ученика.

– Там!.. Там Александр Данилович!.. с вашей Машкой!.. целуются!

Искры

Ты знаешь, почему искры всегда стремятся в небо?

Я не знаю, но иногда, когда холод пробирается внутрь и устраивается рядышком с сердцем, хочется отгадать. Нет, дело не в том, что огонь согревает воздух, тот расширяется и становится легче…

Чтобы найти ответ на загадку, нужно посмотреть в небо.

Обязательно ночью. Когда рядом пощёлкивает и потрескивает костёр, когда вокруг вздыхает и шепчется лес, а в паре метров сонно бормочет и всплескивает река. Когда едкая горечь дыма щекочет ноздри, терзает глаза, когда душа остывает от суеты.

Ночью небо такое… такое… красивое. Я знаю – это банальность, но попробуй, подбери слова, чтобы выразить то восхищение, благоговение и смирение, что охватывают душу, когда смотришь на живые и бесконечные небеса. Не чёрные, а глубочайше-синие бестрепетно прекрасные, дорогие, родные и близкие. Ведь величайший замысел Господень даже тьму наполняет красотой.

Внемли ему.

Небо подбито кружевным узором крон, расцвечено трепещущим отблеском звёзд, с ним ты всегда один на один. Ему можно не лгать, хоть это и трудно нам – человекам.

А потом взгляни на огонь – на то, как полупрозрачной вуали дыма кружатся золотые искорки. Они свободно порхают в потоках воздуха, устремляясь всё выше и выше, туда, где макушки сосен встречаются с небом.

Ты разве не знаешь, что небо ночью любит отдохнуть, закутавшись в кроны деревьев?

А вот искорки, мне кажется, знают… и рвутся навстречу.

Я завидую им. Их красоте и свету, их чистоте и бесстрашию.

Легко ли оторваться от родного кострища и взлететь в ледяные объятья бескрайнего неба?

Они так быстро исчезают.

Дай света мне

Как пусто внутри, когда нет света.

Того самого, которого на самом деле не существует. Ведь мы существа из плоти и крови. Внутри нас нет места для лампочек.

Если эмоциям нашли место в ретикулярной формации, если мысли прячутся по извилинам, если любовь – это выброс окситоцина в кровь, то для света нет ничего. Никак нельзя объяснить его присутствие, поэтому его вроде бы и нет.

Он как счастье, осознаёшь, что оно было, когда оно заканчивается.

Пустяк, несуразица, чепуховина, а внутри что-то гаснет.

Меркнет что-то внутри... Словно пыльным мешком по голове огрели! Или – будто кто-то нашёл внутри тебя место, где произошёл обрыв нерва, взялся за оборванные концы и тянет. Неспешно так. Зачем спешить? Твоя боль в его руках.

Страшно?

Да!

Любой боится боли.

А что если вместе с болью исчезнет способность чувствовать?

Разве это не гораздо ужасней?..

Страшно стать пластиковым манекеном. Красивым, привлекательным, пустым.

Так страшно, что хочется немедленно разбить что-нибудь в дребезги, сжать осколки в руках и, наконец-то, снова почувствовать себя живой.

Засыпашка

Ты просишь рассказать про игрушки?

Не знаю, зачем тебе это. Но я, конечно же, расскажу. Ведь интерес тот ещё наркотик. О тех, что помогают выжить. Даже времени их не отнять. Думаешь, они пришли из детства? Бывает, но не у всех.

Он стал моей первой валентинкой. Жёлтый квадрат с треугольными ушками. Глаза, усы, лапы и хвост. В общем, кот – только тряпичный. Самый дорогой в мире подарок. Не из-за цены, конечно, а... А потому что это счастье... Счастье любить и разделить чувство.

Так случилось, наши отношения оборвались. В клочья нервы, сердце осколками. И маленькая засыпашка на память. Он всегда был со мной. В кровати, школе, в художке. Я думала, он будет всегда. Думала мне хоть что-то останется.

Осень поила засыпающую землю дождями. Было тоскливо, холодно и одиноко. Я возвращалась со школы домой. Мне встретился чумазый цыганский мальчишка. Он деньги у прохожих выпрашивал. Я знала, чаще это обман. Но он мог быть голоден. Денег у меня не было. Тогда я отдала любимую игрушку.

Потом долго терзалась – ночами не могла заснуть. Очень долго, пока не смирилась. Он остался только на фотографиях. Память о самой светлой любви.

А у тебя есть такая?

Аромат утра

Идеальное утро начинается с дождя. Пусть он сонно бормочет за окном, вплетая мелодии в твою дрёму.

Встанешь, глянешь в окошко, а там жемчужно-серое марево кружится в замысловатом танце. Чисто умытые растения гордо пушат ветки, радуясь стихии, а небеса тихо ликуют в гармонии.

Зевая, топаешь на кухню, включить кофеварку. Если не лениться и завести тесто, то дом будет дышать ароматами кофе, блинов и яблок. Теми, что присылает бабушка – их благоуханием пропитались даже потолочные балки.

Когда завтрак готов, можно будить близких. Но перед этим нужно выскочить на крыльцо и подставить ладони под упругие струйки воды, что торопяться покинуть крышу. От прикосновения они разбиваются на тысячу брызг.

Стоять так пока не замёрзнешь, а потом быстренько в кровать, отогреваться.

Если утро действительно идеальное, то согреться тебе помогут.

Запах осени

Осень пахнет землёй.

Чёрной влажной землёй. Той, что рассыпается творогом, открывая миру округлые бока картофеля. Солнце и его кожицу покрыло загаром.

Дышит ароматом георгинов, смородинного листа и инея. От него трава по утрам хрустит под ногами, заманивая мысли в неведомые страны, куда может увести любая тропинка, что встретится на пути.

Щекочет горечью дыма, запахом сырости и грибов.

Дурманит горечью увядания, убаюкивает шёпотом туманов, обманывает лучами уставшего солнца.

Осень! В каждой капле дождя я слышу твой голос, твой смех, твоё дыхание.

Осенью так легко представить, что рядом со мной идёшь ты.

Малютка и апокалипсис

Петрович окучивал картошку.

Солнце, подбираясь к полудню, палило всё жарче и жарче, словно намекая, пора пойти выпить сладкого-пресладкого чаю. Но Петрович солнца не слушал, Петрович упорно тюкал чёрную плотную землю – иногда останавливался, вытирал обильно выступающий на лбу пот и снова брался за тяпку.

Неподалёку паслась его верная подруга ­– коза Малютка.

Малютку в посёлке знал каждый. Ведь куда бы не шёл Петрович, Малютка шагала рядом. Если Петровичу нужно было в магазин, козе тоже нужно было в магазин. Если Петрович решался выбраться к врачу, Малютка спешила поесть вкусной травки перед амбулаторией. Если Петрович вытаскивал велосипед, доставал нехитрые снасти и катил на рыбалку, рядом трусила Малютка, сердито мемекая, если хозяин вдруг слишком её обгонял.

В общем к неразлучной парочке поселковые привыкли и на козу внимания не обращали. Вот и сейчас сосед Витёк, выйдя перекинутся парой слов с Петровичем, козу даже взглядом не удостоил.

Коза вовсе не огорчилась поведением Витька. Он ещё в юности прослыл невежей, и нажив кучу седых волос, гипертонию и солидное брюшко, так и не исправился. Но пастись перебралась поближе, словно заинтересовалась, что же такого Витёк хочет сказать хозяину.

– Окучиваешь? – спросил Витёк Петровича. На что тот лишь дёрнул плечами, показывая: ответ на вопрос очевиден.

– Эх, темнота! – Витёк сокрушённо покачал бритой по летнему времени головой и многозначительно ухмыльнулся.

Петрович снова не ответил, зная, если не проявлять интереса Витёк быстро выложит информацию. А если спрашивать, ещё долго будет кочевряжиться.

– Такие дела в мире творятся. А он картошку тяпает! – обратился Витёк к козе с замечанием.

Коза перестала щипать травку и посмотрела на Витька.

– Апокалипсис грядёт! – заявил Витёк козе.

Коза склонила чёрную рогатую голову чуть набок, словно выражая сомнение словами соседа.

– В Библии написано. Явится всадник на коне и выльет чашу, и сделается мор. Вот те крест! – загорячился Витёк от козьего недоверия.

– Та много чего там написано. Когда оно ещё будет? – поддержал Петрович сомнения четвероногой подружки.

– Не будет! А есть уже! – обрадовался Витёк словам Петровича. – Смотри какая пандемия. Люди мрут как мухи.

– Так они и без пандемии мрут, – отозвался Петрович. – Развелось народу, что собак нерезанных, вот и мрут.

– Не, Петрович, ерунды не говори. Одно дело просто мрут, а другое пандемия. Страшная инфекция! – На слове страшная Витёк вытаращил глаза и замахал руками. Видимо, чтобы подчеркнуть кошмарную кошмарность происходящего по ту сторону телевизора. Ведь в деревне у них никакой инфекции, кроме привычного всем гриппа, давным-давно уже не было. Деревня маленькая, полторы сотни дворов с пенсионерками и редкими пенсионерами, даже вирусу не интересна, разгуляться-то не где.

– Ну и страшная? И дальше что? – Петрович продолжил шагать вдоль картофельного рядка.

– А то, что нет смысла картоху сажать! – победоносно заявил Витёк, гордо выпятив грудь.

– Чего это? – от удивления Петрович остановился.

– А зачем горбатиться, если всё равно она тебе не достанется.

Петрович нехорошо прищурился.

– Как это? Моя же картошка и мне не достанется?

– Ты дурак что ли? – с досады Витёк сплюнул себе под ноги. – Какая тебе картошка, если мы все помрём скоро.

– Аааааа… – протянул Петрович и принялся снова методично тюкать землю. – Тебе надо, ты и помирай, а я поживу ещё. И картошка мне ещё пригодится.

– В писании… – попытался развить свою теорию сосед.

– Писание писанием, – оборвал его Петрович, – а кушать хочется всегда. Ты давай, ступай уже! Иди, жди, когда помрёшь. А мне недосуг тут с тобой. Работать надо!

Петрович повысил темп и двинулся вдоль рядка, подальше от Витька. Но Витёк не привык так легко сдаваться. Он явно хотел добавить что-то нелестное в адрес Петровича, но резкий и мощный удар чуть ниже поясницы, заставил его на пару секунд оторваться от земли, а затем болезненно удариться об неё же. После этого ему пришлось уворачиваться от рогов и копыт рассерженной козы, а потом и убегать от неё же.

И только убедившись, что противник изгнан, Малютка вернулась и с видом невинного ягнёнка принялась щипать травку.

– Ну и зачем? – укорил козу Петрович. – Стоило на дурака нервы тратить.

Коза не отвечала.

И даже не удостоила Петровича взглядом. Только дёрнула пару раз хвостиком, словно намекая, что и говорить-то тут не о чем.

– Ладно, – махнул Петрович на козу рукой, – пойдём отдыхать. А то придёт апокалипсис, а нас и дома нету.

Петрович закинул тяпку на плечо и пошагал вдоль окученных рядков дому. Следом неспешно затрусила гордая победительница всех апокалипсисов Малютка.

Петрович окучивал картошку.

Солнце, подбираясь к полудню, палило всё жарче и жарче, словно намекая, пора пойти выпить сладкого-пресладкого чаю. Но Петрович солнца не слушал, Петрович упорно тюкал чёрную плотную землю – иногда останавливался, вытирал обильно выступающий на лбу пот и снова брался за тяпку.

Неподалёку паслась его верная подруга ­– коза Малютка.

Полюби меня

Поезд опаздывал на два часа. Курочкин вывалился из здания вокзала, битком набитого волнующимися людьми, и с тоской огляделся.

Курить хотелось неимоверно. Но в толпе тут и там мелькали форменные бушлаты. Платить штраф, а тем более общаться с их владельцами Курочкину не хотелось. Сделав вид, что пошёл прогуляться, Курочкин двинулся в ту сторону, где вокзал переходил в хозяйственные службы и постепенно терялся во мраке.

Подходящее место нашлось довольно быстро, проезд между двумя складами, перекрытый воротами. Между стеной и воротиной зазор достаточный, чтобы он мог в него протиснуться. Там обнаружилась небольшая площадка, где под унылое освещение единственного фонаря переглядывалось трое абсолютно одинаковых серых ворот. Вида весьма строгого и благонадёжного. Сразу говорящего, что не надо даже пытаться проникнуть.

Курочкин и не собирался.

Побыстрее вытряхнул сигарету, щёлкнул зажигалкой и чуть ли не со всхлипом втянул вожделенную отраву внутрь и прикрыл глаза.

Курочкин вообще-то был человеком интеллигентным и некурящим, но скопления людей повергали его в панику.

В детстве он видел фильм о давке во время похорон Сталина и с тех пор боялся, что его растопчут. А тут дурацкая командировка под самые праздники, и опоздавший поезд, и он один – среди всех этих взбудораженных людей...

– Мужчина, угостите даму!

Курочкин, только-только начавший приходить в себя, чуть не подавился сигаретой. Сунул полупустую пачку в бурую от грязи ладонь и дёрнулся к воротам.

– А прикурить?

Остро хотелось удрать и подальше. Но что-то в Курочкине было такое, что не позволяло ему бросить даму в беде. Пусть даже и такую. С узкими щёлками глаз на отёчном лице. Благоухающую химическим лимоном так, словно она выпила освежитель воздуха. И сияющую редкозубой улыбкой.

Дама с удовольствием затянулась. И подарила ему ещё одну улыбку.

– Минетик желаете? – предложила она. – С такого хорошего много не возьму...

Но продолжения Курочкин не расслышал. Ноги несли его обратно в толпу.

С тех пор Курочкин столпотворений не боялся. А курить перестал. Совсем.