Стук

Глава 1

Готлиб уже третий месяц не мог избавиться от ощущения, будто само пространство, окружающее его искажённое жильё, давно перестало подчиняться привычной логике. Едва он открыл глаза вчерашним утром, как почувствовал между рёбер знакомую иглу страха. Опять этот стук… Ледяной, мерный, но при этом настолько настойчивый, что сливался с биением сердца и, казалось, проникал в самую глубину сознания. Ни врач-гомеопат, ни сосед-часовщик, к которому он заходил в поисках совета, ничем не смогли помочь. По словам соседей, они вовсе никакого стука не слышали. А если кто и слышал, то списывал всё на водопроводные трубы или на неполадки в котельной. Но Готлиб был уверен: это не трубы. В трубах не стучат с такой странной размеренностью и не преследуют человека, стоит ему ступить на улицу.

А преследование продолжалось. Когда Готлиб выбегал по утрам на работу или спешил в магазин, он едва ли мог сделать несколько шагов, не услышав знакомое ритмичное эхо, хоть и приглушённое городским гулом. Казалось, за каждым углом притаился невидимый метроном, бесстрастно отмечающий неотвратимость процесса. И при этом в сознании Готлиба день ото дня расползалась тревога, будто этот стук – лишь предвестие чего-то большего, неизбежного, ужасающего.

В один из дней, когда сумерки только опустились на город, Готлиб наткнулся в почтовом ящике на письмо с гербовой печатью Городского Управления. Любую корреспонденцию оттуда он боялся, ведь с этими чиновниками всегда было трудно: они могли вызвать на допрос по ничтожному поводу, заставить подписать ворох договоров, которые невозможно понять. С трепетом он вскрыл конверт и увидел внутри стандартное по формату уведомление. Но содержание было… крайне неясным. В нём говорилось о «необходимости личного присутствия в связи с переназначением квот», о «штрафах по несоответствию» и о «предоставлении запрошенных материалов». При этом ни один из пунктов не содержал конкретики – не было ни точного места, ни даты. Лишь некие зашифрованные указания: «явиться при первой возможности», «в соответствующий кабинет» и загадочные инициалы, написанные так, будто автор сам не знал, что имел в виду. Схожие извещения уже приходили ему когда-то, но тогда последствия оказались несерьёзными: походил по коридорам, заполнил пару форм, на него покричали – и отпустили. Однако на этот раз Готлиб ощутил небывалую дрожь, смешанную с осознанием неотвратимого. Главное – та неизъяснимая тяга Управления к его персоне сквозила в каждой строке, а стук, будто в ответ, зазвучал над ухом ещё громче.

В ту же ночь Готлибу приснился сон. Он стоит в длинном тёмном коридоре, похожем на подземное рудничное пространство, и по стенам проходят трещины. Из этих трещин слышен тот самый стук, будто по трубе методично ударяют тяжёлым молотком. Готлиб движется вперёд, хотя не знает, куда идёт. Вдруг коридор огибает угол, где на грязном полу валяется некая папка с бумагами. Он поднимает её, и на обложке видит собственную фамилию. Но не успевает раскрыть – откуда-то сбоку вырастает высокая фигура в синей форме, лицо которой скрыто за матовыми очками. Фигура бесшумно выхватывает папку и исчезает в новом повороте. Готлиб бросается следом, но его ноги налиты свинцом; сон становится липким, кошмарным. Как только он просыпается, ему кажется, что стены комнаты на миг сдвигаются, будто хотят сомкнуться у него над головой. И снова стук – настойчивый, словно приглашающий.

Не выдержав, он решил отправиться лично в Управление, чтобы узнать, что всё это значит. С утра пораньше он собрался, вышел из дома – и понял, что вокруг всё было пропитано влажным, промозглым сентябрьским туманом. Лишь очертания зданий маячили, будто скрипучие декорации в безлюдных театральных подмостках. По дороге он споткнулся о торчащую из-под асфальта плиту: город, казалось, ветшал и разрушался, повторяя внутреннее состояние Готлиба. Чем ближе он подходил к Управлению, тем отчётливее стук вмешивался в ритм его собственных шагов. С каждым новым кварталом стук звучал всё громче, и он уже не мог понять, исходил ли звук из-за стен старых домов или собственная кровь билась у висков с таким оглушительным ритмом.

Здание Управления располагалось в боковой улице, куда почти не попадал солнечный свет. Липкий туман окутывал его фасад, словно саваном. Вислые каменные головы на карнизах, некогда служившие декоративными горгульями, были расколоты и повреждены временем. Эта громада напоминала осязаемый символ бюрократической машины: окна похожи на пустые глазницы, массивные двери – на пасть, готовую поглотить любого, кто войдёт. Большая вывеска с ободранными буквами едва читалась: «Городское Управление и Подведомственные Подразделения».

Пройдя внутрь, Готлиб почувствовал резкий запах сырости и каких-то дезинфицирующих средств. У входа, за стеклянной перегородкой, сидела дежурная – то ли старуха, то ли женщина неопределённого возраста, морщинистая, с выцветшими глазами. Она долго рассматривала его, будто сомневалась, реален ли он. Наконец небрежным движением выставила вперёд ладонь – мол, предъявите документ. Готлиб протянул ей письмо и удостоверение. Заскрипели страницы журнала, женщина нахмурилась, прищурила глаза, надолго замерев. Затем указала на дальнюю дверь, где теснились люди, пытавшиеся сдать верхнюю одежду в гардероб.

Далёкий стук, едва слышимый через стены, пронзил сердце Готлиба, когда он проходил мимо гардеробной стойки. Внутри Управления также витали какие-то бесплотные звуки – шарканье ног по мраморным этажам, звон телефонных трубок, эхо шагов в коридорах. Наконец Готлиб заглянул в приметный зал, полный металлических стоек, где толпилось множество посетителей, большинство держало при себе папки, целлофановые пакеты с документами, исписанные бланки. Заливистые объявления по громкоговорителю раздавались то на одном конце помещения, то на другом, мешая уловить, к кому и за чем обращаются. И всё это сопровождалось глухим мерцанием ламп под высоким потолком.

Поймав за рукав одного из служащих – невысокого мужчинку лысоватого вида с тонкими, будто выструганными, бровями, – Готлиб попытался спросить, где находится соответствующее подразделение, упомянутое в письме. Но мужчина лишь устало пожал плечами.

– Возможно, вам нужно бюро М4, оно там, за вторым коридором, – произнёс он рассеянно. – Или же вам выписали направление в отдел К12… Они вместе с М4 занимают этаж, только коридоры разные. Кроме того, у них есть совместный сектор, Ш-13.

– Но мне конкретно указано: я должен «при первой возможности явиться в кабинет с кодом П6 или П9». Я так и не понимаю… – начал Готлиб.

– Тут у нас нет П6 или П9, – перебил служащий. – Но вы можете проверить на табличке в конце коридора. Впрочем, иногда эти коды меняются… Да и, честно говоря, есть риск, что ваш код вообще перенаправлен в новое крыло.

Готлиб ощутил, как колени у него дрожат. Отчаяние сжимало горло. Он шёл вглубь коридора, где, по словам служащего, висела табличка. Но, найдя её, увидел лишь ряды непонятных символов и стрелок, некоторые были зачёркнуты, другие выцвели. Обстоятельства будто сами подталкивали его к блужданию по этим коридорам, точно чтобы он окончательно заблудился в хитросплетении бюрократической системы, выстроенной так, чтобы никто не мог найти точного пункта назначения.

Раздражение подстегнуло его двинуться дальше – он открыл дверь, где было написано «Приёмная комиссия». За длинным столом сидели три человека в мешковатых форменных пиджаках. Лица их были серыми, немигающими, а в глазах – тяжёлая апатия. Один из них поманил Готлиба:

– Вы по какому вопросу?

– Мне прислали предписание явиться, – Готлиб положил письмо перед ними. – Я ищу П6 или П9. Или что это такое? Может, это ошибка?

Они трое одновременно наклонились над бумагой, как загипнотизированные. Шёпот их звучал неразборчиво. Наконец тот, что справа, убрал документы в ящик и строго сказал:

– Уважаемый, судя по всему, вы отъяты у нашего ведомства и перенаправлены во Внутренний отдел, сектор Е. Вот тут, – он небрежно ткнул пальцем в схему, которую нарисовал на клочке бумаги, – вы пройдёте по этому коридору, свернёте направо, спуститесь на один лестничный пролёт, свернёте ещё раз – и там будет дверь без опознающей таблички. Она и есть вход в сектор Е. Идите туда.

Не успел Готлиб переспросить, в чём же суть дела, как все трое в один миг вернулись к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен. Только теперь Готлиб уловил, что этот непонятный стук не исчезал: он сопровождал каждую новую фразу чиновников. Мерный, точный, без единой погрешности, словно внутри стен здания бьётся большое сердце, которым никто не управляет, но которое управляет всеми.

Собираясь с духом, он проследовал по указанному маршруту. Коридор постепенно терял свет, лампы здесь горели вполнакала, отчего тени на стенах казались призраками. Окна, если они и существовали, были тщательно задрапированы тяжёлыми шторами. Воздух уплотнялся, становился спертым. Вдруг он заметил, что не идёт по прямой – коридор незаметно начал изгибаться полукольцом и уходить вниз, хотя служащий говорил, что это лишь небольшой спуск по лестнице. Время перестало ощущаться привычно. Мелькнул один пролёт, потом второй, третий… Казалось, здание ширится и растёт, словно многоголовый монстр со своими внутренними пассажами и переходами. Но вот, наконец, он уткнулся в дверь без таблички. Она была чуть приоткрыта. Готлиб надавил на ручку, и дверь с жалобным скрипом пропустила его.

Помещение, за которым Готлиб ожидал увидеть сектор Е, выглядело как длинная прихожая в частном доме, но потолок был чересчур высоким, а стены – густо-золотистыми, отчего у Готлиба возникло ощущение, что он попал в огромный позолоченный пустырь. Прямо перед ним находилась стойка регистрации, за которой спиной сидел человек в длинном чёрном сюртуке, а на столе горела одинокая настольная лампа. Готлиб осторожно кашлянул. Фигура за стойкой была неподвижна, но он уловил ритмичное шевеление плеч: человек словно мёрз, дышал тяжело, с глубоким посвистом. Тогда Готлиб чуть громче произнёс:

– Прошу прощения, мне сказали, что это сектор Е. Я ищу кабинет П6 или П9, согласно уведомлению.

Фигура медленно обернулась. То был чиновник с мертвенно-бледным лицом и кругами под глазами, похожими на гигантские тени. Он откинулся на спинку стула и ответил с неприятным сипом:

– П6 и П9… – Он протянул слова. – Вам нужно начать с П7. А может, даже с П8. Иногда у нас идёт непоследовательная нумерация. Вы принесли направление?

Готлиб в недоумении протянул ему письмо. Чиновник изучал его долго, шевелил губами, будто подчитывал каждую фразу. Стук в стене на миг стих – словно этот чиновник временно отобрал у него право звучать. Наконец, оторвав взгляд от документа, человек в чёрном сюртуке кинул письмо на стол:

– Здесь нет прямого указания, что вы должны обращаться в сектор Е. Но раз уж вы пришли… – Он поднялся, открыл ящик и вынул оттуда пухлую папку. – Должен выдать вам форму-ходатайство. Заполните её и отправляйтесь в Оцентральный архив. Любое дело, касающееся кодов П6 и П9, обязано храниться там под семью печатями до проведения проверки.

Готлиб, ошеломлённый, разглядывал тонкие бланки формы, испещрённые графами и подпунктами. Требовалось вписать бесчисленное количество деталей – от фамилии и места проживания до наименее значимых подробностей биографии. Он вздохнул, схватил ручку и принялся заполнять всё, что мог, отвечая на немыслимые вопросы: «Цель посещения?», «Когда вы впервые обнаружили отклонения?», «Не находитесь ли под влиянием звуковых галлюцинаций?». С последним вопросом он замер. Стук буквально пронизывал его слух. «Нет, никакие это не галлюцинации», – подумал он. Но в графе решил ответить «Не имею», чтобы не выглядеть сумасшедшим.

Когда он вернул заполненные листы, чиновник бегло их просмотрел и поставил витиеватую подпись с красующимся гербом.

– Вот теперь идите в архив, – холодно подтвердил он. – Маршрут вам подскажет табличка за углом. Кстати, торопитесь: архив закрывается, когда заканчивается световой день. А можно и не успеть – тогда придётся ночевать в одном из служебных помещений.

Служебные помещения… Одна эта мысль вызвала у Готлиба нервные мурашки. Он представил, как бродит тут в сумерках, блуждая по коридорам, из которых не выбраться. Спешно поблагодарив чиновника, он двинулся за дверь, где действительно обнаружил висящие на стене указатели: похоже, добраться до архива можно было мимо узких лестниц. Коридоры, в которые он теперь попал, выглядели ещё более старыми и запущенными: трещины паутиной стелились по полу и колоннам, кое-где свисали сталактиты облупившейся краски. Стук снова дал о себе знать – звучал он теперь с резкими перепадами гулких отголосков, как будто по трубе пытались протолкнуть что-то твёрдое, и металл вибрировал. Готлиб почти бежал по переходам, не осмеливаясь задерживаться.

Наконец он увидел тяжёлую металлическую дверь, над которой тускло светилась лампочка. На ней выведено: «Оцентральный архив – сторонним вход воспрещён». Впрочем, своя персона явно не считалась «сторонней» – у него при себе была форма-ходатайство. Он толкнул дверь и оказался в просторной зале, чьи своды терялись где-то во мраке. Громадные шкафы с выдвижными стеллажами образовывали целый город из папок. Между ними тянулись узкие проходы, освещённые унылыми сиреневыми лампами, дрожавшими и мигавшими от перебоев тока. В центре слабого освещения Готлиб различил стол и за ним человека в ветхой коричневой форме архивариуса. Тот склонился так низко над бумагами, что, казалось, сливался с ними.

Подойдя ближе, Готлиб заметил, что волосы архивариуса седы и редки, а лицо напоминало тонкое пергаментное полотно, пересохшее от времени. Тот не поднял глаз, пока Готлиб не положил перед ним подписанную форму. Кирпичный стук в стенах, казалось, эхо отдалённой молнии, и Готлиб подумал, что где-то над архивом нависает невидимая пещера, которая вот-вот обрушится.

– А, новое ходатайство, – прошептал архивариус, едва шевеля губами. Голос был почти бестелесный, как шелест страниц. Он не стал разглядывать форму, лишь машинально провёл по ней гусиным пером. – Что ж, вам потребуется личное дело, связанное с кодами П6 и П9… Пройдёмте со мной.

Архивариус встал, и его рост оказался впечатляющим – длинные, неуклюжие конечности делали его похожим на гигантскую птицу. Он указал, чтобы Готлиб шёл следом за ним вглубь стеллажей. Они двинулись по коридору, и чем дальше заходили, тем сильнее становилось ощущение, что шкафы клубились, меняясь местами, как будто каждый поворот мог внезапно привести в совсем иную часть здания. Временами архивариус останавливался, бормотал себе что-то под нос, вглядывался в бесконечные ряды шифров: «М8-12, К4-56, Г19-03… Тшш, не то, не то…»

Вдруг впереди раздалось нечто похожее на глухие удары – тот самый стук, только гораздо громче, чем прежде, почти над головой. Фиолетовые лампы затрещали, будто им грозило короткое замыкание. Готлиб на миг похолодел – откуда-то из-за стеллажа мелькнула тень. Он пригляделся, но ничего не увидел. «Тихо, тихо…» – услышал он архивариуса, который будто бы заметил, что гость дрогнул.

Спустя несколько поворотов они вышли к шкафам, датированным махонькими бирками, где шла нумерация «П…». Архивариус скользнул вдоль рядов и остановился на одном, где бирка была почти стёрта. Он поморщился.

– Возможно, это и есть, – пробормотал он, – П6 или П9. Какой точно, уже не разобрать.

Он потянул на себя выдвижной бокс и вынул тонкую папку, перевязанную ветхим шнурком. Подал её Готлибу:

– Вот, почитайте. Быть может, там найдутся сведения, которые вас касаются. Но, прошу, внутри архива вести себя осторожно, не шуршать документами без позволения…

Готлиб дрожащими руками развязал шнурок. Внутри находились пожелтевшие листы, значительная часть текста поблекла от времени. Но кое-что читалось: «…необходимо привлечь гражданина Г. к реализации постановления, ввиду обнаруженного соответствия категориям…» Дальше шли нечёткие буквы, упоминания о каком-то деле, которое так и не было закрыто. Внизу стоял штамп: «Выдано в соответствии со ст. 1123 о шумовых коллизиях. Подлежит незамедлительному исполнению». При этом в примечаниях значилось, что «шумовые маркеры назначить в полном объёме, срок – бессрочно». Увидев слово «шумовые», Готлиб похолодел: неужели именно это – та причина зловещего стука, который преследует его? Сомнений оставалось всё меньше: власть, казалось, назначила ему особую «долю» или «квоту» на звуки, да так, что эти звуки перекочевали в его повседневную жизнь и превратили её в безумие.

– Значит, это всё… предписано? – выдохнул он, глядя на архивариуса. – И за что, когда? Ведь я ничего не нарушал.

– Документы не уточняют, – безразлично заметил тот. – Но если всё подтверждается, вы не можете отклонить предписание. Система поглощает любые сомнения.

В этот миг стук раздался так сильно, что пол под ногами Готлиба задрожал. Лампы мигали, архивариус сделал недовольное лицо – будто слишком громкий шум мешал ему работать.

– Возможно, время архива заканчивается, – проговорил он. – Электричество и отопление нам выдают строго на отведённые часы. Вам придётся поторопиться, иначе двери заблокируются.

Готлиб бросился обратно к выходу, прижимая к груди злосчастную папку – единственный ключ к разгадке его безвыходного положения. Архивариус, казалось, уже исчез в тени, смешавшись с рядами стеллажей. Внезапно шаги Готлиба стали завязать, словно бы пружинили на каком-то скользком полу. Стук нарастал, перерастая в неумолимый грохот, похожий на близкий раскат грома. И тут, когда он уже был у самой двери, свет погас, оставив его в непроглядной темноте. Ему показалось, что по всему зданию распространился оглушительный бой колотушек, будто тысячи молотков ударяли по металлическим пластинам. Словно где-то во чреве Управления заработала гигантская машина обороны или, напротив, разрушения.

Стена слева затрещала, из трещин посыпалась штукатурка. Пот лил с Готлиба градом – усилием воли он дёрнул дверь, вцепился в ручку, и та, несмотря на наползавшую тьму, поддалась. Он оказался в коридоре без единого источника света. Промчался вперёд на ощупь, спотыкаясь о выступы и выбоины, раз открыл не ту дверь и влетел в маленькую каморку с грудами мусора, чуть не свалился на пол. Стук, казалось, догонял его, преследовал, смеялся над ним.

Наконец вдали показалось слабое освещение – всего лишь красный аварийный фонарь, подёрнутый пылью. Под ним стояли две фигуры – те самые чиновники в мешковатых униформах, которых он видел ранее в приёмной комиссии. Они обменивались тихими, отрывистыми репликами и не сразу заметили Готлиба.

– Эй! – хрипло закричал он, подбегая к ним. – Спасите меня! Здесь всё рушится, стук… Просто ужас какой-то!

Но чиновники только глядели на него безучастно. Один из них тихо ответил:

– У нас эвакуация пока не объявлена. Следовательно, никакой опасности, кроме плановых колебаний, нет.

– Но я сам всё чувствую! Стук готов разрушить эти стены! – взмолился Готлиб. – Ведь это же постановление… лестницы, коридоры, архив, всё дрожит!

Они переглянулись. Второй чиновник, худой, как жердь, насмешливо склонил голову:

– Может, вам кажется. Часто посетители надумывают себе лишние страхи. У нас это в порядке вещей. В конце концов, раз стук назначен, значит, он нужен.

Раздался грохот, не оставляющий сомнения, что пласты здания движутся. Где-то далеко сверху захлопали двери. Готлиб почувствовал, что пол вибрирует.

– Пожалуйста! – выдавил он, почти теряя самообладание. – Куда мне бежать? Как отсюда выбраться?

Чиновники, похоже, не испытывали ни страха, ни сострадания. Первый, качнув головой, сказал:

– Вам надо найти старшего инспектора. Он выдаст вам заключительное решение. Без него вы не сможете покинуть Управление. Но он где-то в администраторской. Или в зале судебной коллегии – точно не знаем. В любом случае, мы уже уходим. Смена закончена.

С этими словами они развернулись и исчезли в темноте коридора, будто растворились. Оставшись под красным фонарём, Готлиб стоял в оцепенении. Либо здание вот-вот обвалится, либо это лишь начало ещё более чудовищного процесса, который ему предстоит на себе испытать. Стук между тем приобрёл низкую вибрацию, пронизывавшую почву под ногами. В отчаянии он подумал: «А может, действительно всё в порядке? Я схожу с ума?» Но ощущение, что берёт верх не его воображение, а сама суть этого места – живая система, сотворённая, чтобы мучить душу до полного истощения, не отпускало.

Собрав последние крохи мужества, Готлиб двинулся вперёд по коридору, пока не обнаружил лестницу, ведущую вверх: узкие ступени петляли между покосившимися стенами, исписанными граффити и беспорядочными бюрократическими символами. Порыв холодного воздуха где-то наверху давал надежду, что там – выход на поверхность, или, по крайней мере, к залу с окнами. Под утро он набрёл на обширное помещение – сперва в полумраке увидел лишь ряды стульев, расставленных перед небольшим возвышением, напоминающим судейскую кафедру. По бокам висели портреты неизвестных людей. И тут же закивал знакомый ритмичный звук: стук и скрежет. Похоже, зал находился непосредственно под крышей, и ветер свистел сквозь проломы в кладке. Но Система не дремала: на возвышении сидели три человека в строгих мантиях, в полутьме напоминая высший трибунал. Они переговаривались полушёпотом, но стоило Готлибу приблизиться, как трое судей – или кем бы они ни были – подняли на него тяжеловесные взгляды.

– Что вам нужно? – спросил самый высокий судья с жёлтыми веками.

– Я ищу старшего инспектора, – выпалил Готлиб. – Мне сказали, что без его заключительного решения я не смогу покинуть здание. Пожалуйста, скажите, где он.

Стук подступал уже к самим дверям зала, переходя из мрачного эха в железное лязганье. Судейская триада со значением переглянулась.

– Старшего инспектора здесь нет, – промолвил второй, маленький и почти лысый. – Однако мы можем принять ваше дело, если убедимся в его важности.

– Мое дело? – переспросил Готлиб, сжимая в руках папку из архива. – Я не понимаю, что…

– Раз у вас на руках документы по П6 и П9, – вплёлся третий судья с голосом, похожим на шорох бумаги, – значит, вы подлежите разбирательству. Сдайте их мне.

Готлиб отдал папку, судьи охотно принялись изучать её содержимое. Тем временем стук уже невозможно было игнорировать: казалось, что кто-то изо всех сил колотит в железные стены, требуя немедленного решения или приговора. Странная дрожь пробежала по залу, и в глубине своих мыслей Готлиб почувствовал, как что-то капитально меняется – то ли система сама подталкивает к финалу, то ли его загоняют в ловушку.

– По всей строгости положения о шумовых коллизиях, – медленно проговорил самый высокий судья, – вы должны принять на себя причитающийся «звук», если, разумеется, не сумели оформить отвод.

– Отвод? – вздрогнул Готлиб. – Мне никто не говорил о такой возможности…

– Без оформленного в срок отвода звук становится перманентным. Иначе говоря, он будет вас сопровождать… всегда.

«Но жизнь превращается в ад!» – хотел крикнуть Готлиб, однако слова застряли в горле. Судьи понимали это по-своему. Тот, что был лысым, скрестил пальцы, наклонившись вперёд:

– Мы же это не скрываем. Суть процедуры – именно в том, чтобы вы осознали: спасения нет. Есть только исполнение закона.

Затрещал потолок, будто кто-то бросал сверху тяжёлые балки. Готлиб боялся, что здание вот-вот рухнет, но судьи, казалось, не испытывали ни капли страха.

– А как же… я могу выйти? Мне сказали, нужно заключительное решение инспектора… – заикаясь, произнёс он.

– Инспектор в отъезде, – объяснил высокий. – Он раньше времени не появится. Зато мы можем выдать вам предварительное заключение. С ним, возможно, вы найдёте путь наружу, если ещё не закрыли ворота.

Они, обмениваясь тихими жестами, вынули какой-то формуляр – квадратный лист с замысловатыми штампами и полями. Заполнив его мелким почерком, три судьи по очереди поставили подписи, после чего вручили лист Готлибу.

– При выходе предъявите дежурному. – Последовало короткое наставление. – Если сможете найти гардероб, это значит, вы на верном пути.

Готлиб судорожно прижал формуляр к груди, благодарно кивнул. Стук становился по-настоящему оглушающим, и ему показалось, что ещё немного – и зал захлестнёт волна осколков и камней. Он метнулся обратно к дверям, накинулся на лестницу, которая теперь словно расширилась. Вверх или вниз? Он понятия не имел. Но грудь сдавливало чувство срочности: надо бежать, пока не поздно. Нужно найти выход – или погибнуть здесь.

Коридоры петляли, и каждый поворот возвращал его туда, где он уже был. Металлический лязг не утихал, а красные и жёлтые лампы то вспыхивали, то тонули во мраке. Часы на стенах, если они случайно встречались, показывали разное время – семь утра, полседьмого вечера, полночь. Стёртые, запутанные стрелки как бы издевались над его попытками понять, сколько же часов он находится в этом беспощадном лабиринте. При очередном витке он наконец заметил в полуоткрытую дверь сводчатое пространство с длинными рядами вешалок и знакомыми кабинками – гардероб! Те самые стойки, которые он видел ещё при входе, хотя казалось, что прошла вечность.

Сломя голову он влетел в гардероб, где обнаружил за окошком ту самую дежурную с морщинистым лицом и выцветшими глазами. Она смотрела на него, как на опоздавшего пассажира.

– Я… вот, у меня заключение на выход… – выдавил Готлиб, протягивая квадратный формуляр. – Пустите меня… Я могу идти?

Женщина долго разглядывала бумагу, щурила глаза, водила костлявым пальцем по штампам. Стук, казалось, долбил прямо над головами, и Готлиб едва не держался за ушибленную голову, ожидая приговора от этого незаметного стража порядка. Наконец она подняла на него взгляд:

– Решение не окончательное. Но, в принципе, вам может быть разрешён временный выход, – сказала она негромко. – Хотя поскольку вы не прошли процедуру инспектора, статус вашего разрешения не определён. Если после выхода обнаружится несоответствие, вас вызовут снова.

Готлиб содрогнулся от ужаса: снова сюда? Но стук сейчас грянул так, что всё вокруг на миг погрузилось в треск и дрожь, лампы на потолке захрипели.

– Разумеется, я выйду… выйду! – вскрикнул он, сглатывая ком в горле. – Пожалуйста, дайте мне пальто.

Дежурная еле слышно вздохнула и сняла с крючка его потрёпанное пальто. Казалось, что оно неделями мокло и висело, пропахшее сыростью и пылью. Ещё несколько бесконечных секунд – и она нажала кнопку, открыв тяжёлую внутреннюю дверь. В темноте коридоров вспыхнул какой-то сигнал, потом дверь наружу приоткрылась. Раздался порыв ночного воздуха, смешанного с влажным запахом тумана. Готлиб, не раздумывая, ринулся туда. Он успел заметить, как дежурная сзади провожает его равнодушным, в чём-то даже обречённым взглядом.

Как только он вышел, понял, что вокруг снова только осенняя мгла и сырость. Вдали поблёскивали тусклые фонари, на улицах не было почти ни души. За спиной громада Управления тонула во мраке, лишь в оконных проёмах кое-где бродили пляшущие блики. И – о, чудо! – наступила тишина. Стук, терзавший его неотступно, застывший в стенах, теперь затих и не проникал наружу. Возможно, он остался там, внутри?

Готлиб облегчённо выдохнул. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Он пропитался страхом настолько, что не сразу поверил в реальность. Кое-как он смог добрести до ближайшей лестницы, ведущей к набережной, и остановился у ветхого фонаря, обхватив плечи руками. Внутри стояла звонкая пустота. «Всё кончено?» – спрашивал он себя. Но воспоминания об Управлении, эти гулкие коридоры, обвалы, архив, судьи в мантиях – всё смешалось в его голове. Он понимал лишь одно: у него есть «временное заключение», которое даёт передышку. Но окончательно выправить всё он не смог.

Город спал, словно забыв все тайны, таящиеся за стенами Управления. Стук действительно исчез… или, по крайней мере, затих. Вместе с ним исчезла и его мучительная власть над сознанием. Впервые за долгие месяцы Готлиб ощутил себя почти спокойным: вокруг лишь слабые порывы ветра и шёпот редкого дождя о камни тротуара. Однако вместо облегчения он чувствовал острую тревогу. Он знал, что то, от чего он только что сумел вырваться, не исчезло бесследно. В любой момент может прийти новое извещение – достаточно одной подписи в недрах Управления, чтобы всё возобновилось. И тогда стук снова поймает его, проникнет в кости.

Он уже собирался пойти домой, когда заметил в сумраке еле видную фигуру, стоявшую под рассыпающимся фонарём на набережной. Фигура держала что-то в руках. Готлиб остановился. Человек в поношенном сером плаще произнёс еле слышные слова:

– Вы тоже слышали это? Стук… Он назначен мне. Теперь я обречён.

Готлиб почувствовал, как в груди снова зашевелился холодок. Оглянулся на свою папку (он держал её подмышкой), вспомнил все перипетии. И вдруг ему стало предельно ясно: он – лишь один из множества людей, которым выпал жребий быть подчинённым этой странной системе. Система распределяет шумы, долю вины, распределяет самих людей. И выхода нет: ты можешь лишь обрести временную передышку, но рано или поздно вернёшься в эти коридоры. Органы власти бессмертны и неумолимы, а каждому, кто хоть раз прикоснулся к их механизмам, придётся платить своей жизнью, покоем, а, возможно, и рассудком.

И именно в этот миг нежданная кромешная тишина пронзила слух Готлиба ещё сильнее, чем грохочущий стук. Молчание было пропитано щемящей безысходностью. Он понял, что теперь тишина и стук стали для него двумя лезвиями одной и той же ловушки: если стук звучит, сознание его мучится; если наступает тишина – ещё страшнее ждать, когда стук придёт снова. И вот в просвете ночи, на заброшенной набережной, он стоял и думал: «Неужели я так и буду жить – между приступами этого чудовищного звука и мучительным ожиданием его нового появления?»

В этот момент почуялся новый отголосок: не то треньканье далёкого колокольчика, не то тихое эхо шагов. Готлиб повернул голову и увидел: из-за поворота медленно выплыл призрачный силуэт. Или это просто игра теней? Но внутри что-то сжалось: он понял, что бегство не спасло его окончательно. Стук может возобновиться в любую секунду – возможно, через день, а может, уже спустя минуту. Как бы далеко он ни отошёл от стен Управления, его дело там не закрыто.

Вцепившись в промокшее пальто, Готлиб поднял глаза к небу, где сквозь тучи едва пробивался призрачный свет убывающей луны. И, кажется, сквозь этот стонущий ветер он уловил глухой отчётливый удар: тук… тук… тук… Будто далёкое, неумолимое напоминание о том, что он связан с невидимой нитью, тянущейся вглубь подземных коридоров, где ни тени, ни свет не имеют значения, а есть лишь вечная бюрократия и вечная вина. Оставалось лишь идти вперёд в пустоту ночи, зная, что однажды – возможно, очень скоро – новое письмо из Управления с требованием прийти лично снова найдёт его, и тогда тишина рухнет, а стук зазвучит громче прежнего, уже не отпустит, уже не спрячется за стенами. И этот неизбежный рок, казалось, теперь сделает каждое мгновение жизни Готлиба напоённым страхом и безнадёжной покорностью.

Таким он и остался в эту дождливую осеннюю ночь: жалкий силуэт в сером пальто, с дрожащей душой, где мечется затаённая мольба о спасении. Но ответа нет и не будет. Только неостановимое тиканье часов под сердцем, сдержанно напоминающее о том, что судьба уже решена. Только смутные тёмные проулки города, где туман сплетается с холодным воздухом, скрадывая очертания, но не скрывая сути. В дымке ночи никто не увидит его отчаяния, а рассвет придёт, чтобы в очередной раз подтвердить: закон суров, закон повсюду. И стук, что мерно звучал в стенах Управления, продолжает жить, отдаваясь эхом в безмолвной трещине реальности.