Стратегия любви

Пролог. Исходные данные

Елеся был хорошим мальчиком. В детстве он был тем самым ребенком, глядя на которого говорили: «Золото, а не мальчик», и были недалеки от истины. Он прилежно учился в школе, самостоятельно выполнял домашнее задание без напоминаний, тетради вел аккуратно, охотно помогал по дому и всегда держал свою комнату в чистоте. Носки не валялись под кроватью, чашки не копили на дне засохшую гущу, а книги на полке стояли строго в алфавитном порядке. Елесе нравилось, когда каждая вещь знала свое место.

Елеся был послушным и вежливым мальчиком. Проявлял заботу и уважение к старшим — стоило бабушке зайти в автобус, он вскакивал раньше, чем успевал додумать мысль «наверное, стоит уступить». Соседка Маргарита Константиновна, от которой удушающе несло ландышами, брала его под руку, когда он помогал ей донести тяжелые сумки до дома, и рассказывала длительные истории о давно ушедшей юности. И каждый раз, когда очередная ее история замыкалась и возвращалась к началу, Елеся просто улыбался и говорил: «Надо же, а об этом вы мне не рассказывали», даже если рассказывала. И Маргарита Константиновна расцветала.

Елеся был любознательным мальчиком. Во время прогулок с отцом он внимательно рассматривал все вокруг и превращался в ходячий вопросительный знак: «Пап, а почему снег белый, если вода прозрачная?», «А червяки не боятся, что их съедят, когда выползают после дождя? Они специально такие смелые?», «Если пчелы делают мед из нектара, то почему он не пахнет всеми цветами сразу?». Отец Елеси человек терпеливый, но не всезнающий все же, часто отвечал общими фразами, и тогда Елеся искал ответы в увесистой энциклопедии, подаренной бабушкой. В школе эта черта характера иногда ставила учителей в тупик: он не молчал, не умел притворятся, что все понял, если что-то ускользнуло от его понимания, и спокойно переспрашивал, не боясь показаться глупым. «Если я не спрошу, — объяснял он. — То на самом деле останусь глупым».

Еще Елеся коллекционировал слова. Не фишки, не вкладыши и наклейки от жвачек и даже не игрушки из «Киндер-сюрпризов» — слова. Наткнувшись в книге на незнакомое «аберрация» или «апофения», он сначала лез в словарь, а после несколько дней мучительно искал повод употребить находку в разговоре со взрослыми. Иногда получалось нелепо, но он не сдавался.

Он полюбил звезды. Научно-популярные книги о далеких галактиках он читал взахлеб, представляя себя то капитаном звездолета, то астрономом, открывшим новую комету. Но иногда Елеся позволял себе комиксы — дозировано, как поощрение за хорошо сделанную работу. Супергерои в ярком трико казались ему глупыми, но очень симпатичными; он сам втайне мечтал однажды совершить нечто такое же смелое.

Елеся был дружелюбным мальчиком. Он не был заводилой или душой компании, но к нему тянулись: одноклассники — за терпеливыми объяснениями сложных для них тем, соседские мальчишки — за тем, что с ним было надежно и нестрашно идти в разведку в заброшенное здание, а взрослые — за тем, что он умел внимательно слушать. Он легко находил новые знакомства и еще легче — общие интересы: будь то марки телескопов или новая компьютерная игра. Без малейшего усилия и желания понравиться — просто так.

Елеся был хорошим мальчиком и не доставлял окружающим хлопот.

Прошли годы. Елисей вытянулся, раздался в плечах, поступил в университет, но по сути своей остался все тем же: вежливым, аккуратным, любознательным и бесконечно надежным. Все тот же хороший мальчик. Хороший, но безнадежно влюбленный в совершенно неподходящего для него человека. И никакая энциклопедия, увы, не подсказывала, что с этим делать.

— Эй, Леся!

Елисей оборачивается еще до того, как мозг успевает опознать голос, — тело реагирует быстрее. Пронзительный взгляд голубых глаз в размытой дымке «смоки айс» прошивает словно насквозь. Ульяна кажется сердитой — брови нахмурены, губы поджаты, — но Елисею знакомо каждое выражение ее лица. Вот сейчас бровь с серебряным колечком игриво изгибается, а сочно накрашенные алые губы с блестящим «джеструмом» растягиваются в широкой улыбке.

Ульяне что-то от него нужно. Снова.

— Привет, Уль, — говорит он и сам слышит, как голос предательски теплеет.

— Слушай, Лесенок, — Ее длинные пальцы в массивных кольцах выбивают нервную дробь по мятой пачке «Кэмэл», и Елисей машинально отмечает: пачка почти полная, значит, повод для просьбы не критический. — Мне Герману кровь из носу к понедельнику нужно сдать презентацию, иначе будет недопуск к зачету. А у меня, — она закатывает свои безбожно красивые глаза и издает звук, средний между рыком и стоном отчаяния, — планы на выходные. И в них эта презентация не входит вообще.

— Помочь с материалом? — Елисей уже готов мысленно перекроить свое воскресенье.

— Да, но… не совсем. — Она на мгновение замолкает, и на лице мелькает что-то почти похожее на неловкость. Елисей лишь еще больше хмурится, сбитый с толку. — Короче, презентацию тоже. Знаю, что это чересчур, и…

— Конечно, — перебивает он, и плечи сами собой расслабляются. Всего-то. Презентация для Германа — разминка на вечер. — Не проблема. Принесу в понедельник на флешке.

— Правда? — Ульяна облегченно выдыхает. — Ты чудо, знаешь? Спасибо.

Она тянется, поднимаясь на носки, и запускает пальцы в волосы Елисея — коротко, почти по-свойски ерошит их, и он на долю секунды перестает дышать. Ладонь у нее теплая, а кольца чуть холодят кожу. Прикосновение длится недолго, но этого времени достаточно, чтобы мурашки забегали по его телу. Ульяна уже торопливо спускается по ступеням, гремя тяжелыми ботинками с металлическим обвесом, а Елисей все стоит и смотрит ей вслед, пока ее фигура в безразмерном худи не скрывается за дверью аудитории, и невольно улыбается.

— Ты безнадежен.

Никита возникает из ниоткуда и прицельным броском отправляет Елисею в живот его собственный рюкзак. Тот ловит на автомате и только потом переводит на друга расфокусированный взгляд.

— В курсе, что она без тебя не выпустится? — продолжает Никита с интонацией человека, который устал объяснять очевидное. — Ей чертовски повезло, что на свете существуют такие клинические добряки, как ты, Лесь.

— Не придумывай.

— Надеюсь, когда она попросит написать за нее диплом, ты хотя бы возьмешь что-то посущественнее «спасибо». — Никита скрещивает руки на груди и смотрит поверх очков.

На самом деле у него отличное зрение, и очки, конечно же, без диоптрий, но, по мнению Никиты, их наличие придает ему определенный вес. По мнению же самого Елисея — чушь полная.

— Например? — Елисей улыбается, идет рядом, небрежно погрузив руки в карманы брюк. — Денег?

— О, я бы точно взял деньгами. — Никита округляет глаза и картинно разводит руками, будто предлагая очевидное. — Чертовски большими деньгами. Но в твоем конкретном случае… — он делает драматическую паузу и решительно кивает, — можно поцелуями. А лучше сексом. Да, определенно лучше сексом. И желательно не один раз.

— Звучит как сексуальное вымогательство, — фыркает Елисей, поправляя лямку рюкзака на плече, стараясь выглядит не таким взволнованным, каким чувствует себя на самом деле. — Я просто делаю то, что в моих силах, для человека, который мне нравится. Не вижу в этом ничего плохого…

Никита вздыхает так тяжело, словно он не четверокурсник психфака, а умудренный жизнью старец.

— Если бы твоя стратегия была хоть сколько-нибудь жизнеспособной, — изрекает он менторским тоном, — Лебедева стала бы твоей уже после первой курсовой. Пора признать очевидное, братишка: ты просто удобный…

Елисей не отвечает. Потому что, во-первых, Никита отчасти прав, а во-вторых, он сам до сих пор не уверен, что «стать его» — это вообще возможная опция в отношениях с Ульяной Лебедевой.

Она ворвалась в его жизнь в начале учебного года, когда восстановилась после академического отпуска. Она перешагнула порог аудитории, и мир вокруг схлопнулся: звуки исчезли, краски выцвели, все, что не было ею, превратилось в размытый серый безжизненный фон. Зрение Елисея стало туннельным — он видел только ее, и она была до дрожи резкой, контрастной, будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум. На ней были широкие карго и массивные кожаные ботинки на толстой подошве, с цепочками и побрякушками, которые тихо позвякивали при каждом шаге. Из широкого капюшна безразмерного худи выбивались короткие пряди — тогда они были розовыми, как сладкая сахарная вата. Острые скулы, россыпь пирсингов, полные губы и яркий макияж. Она была не просто красивой — она была вызывающе, невозможно пугающе потрясающей.

Ульяна сразу села за первую парту у самого выхода, демонстративно отгородившись от группы рюкзаком и наушниками. На лекциях смотрела в окно, рисовала что-то на полях тетради или просто спала, положив голову на руки, — и все равно выглядела при этом так, будто знает ответы на все вопросы, просто не считает нужным их озвучивать. Она держалась особняком, и Елисей в какой-то момент подумал, что ей будет сложно вот так влиться в новый слаженный коллектив абсолютно незнакомых людей. Он подошел к ней первым, предложил конспекты, объяснил у кого можно узнать расписание пересдач и дал понять, что она всегда может обратиться к нему, если возникнут вопросы.

Елисей — староста, и это было вполне уместно.

Ульяна тогда смотрела на него с легким недоумением, но помощь приняла. А через неделю попросила объяснить тему, которую пропустила. Еще через две — скинуть вопросы к зачету. Потом — помочь с курсовой. Елисей с радостью соглашался каждый раз — так он мог оказаться в ее орбите хотя бы на короткое время, а большего он и не просил.

Довольно скоро Елисей понял, что Ульяна не была той, кого сторонились окружающие — это она сама держит дистанцию. Группа интересовала ее примерно так же, как рыбок в аквариуме интересует проходящий мимо человек: можно скользнуть взглядом, но не более. На перерывах она исчезала — возможно ходила курить на крыльцо или просто бродила в одиночестве. Ни с кем не дружила, не ходила на совместные тусовки, и никто не знал о ней практически ничего.

Но одно Елисей знал точно — и от этого знания что-то внутри беспомощно скулило и загибалось от боли, — это что у Ульяны кто-то есть. Он видел, как после пар она садится на заднее сиденье черного байка, прижимается к широкой спине в кожаной куртке и улыбается. Так, как никогда не улыбалась в университете. Так, как хотелось бы, чтобы она однажды улыбнулась ему.

Ульяна Лебедева стала его далекой мечтой. Мечтой, до которой — как до той самой звезды: можно выучить ее координаты, спектральный класс и светимость, но дотянуться рукой все равно невозможно.

Вот и теперь, он стоит на крыльце и беспомощно наблюдает, как она — все у того же аспидно-черного байка, все с тем же парнем в кожаной куртке — вдруг громко смеется, запрокинув голов. Этот звонкий смех долетает до Елисея с опозданием, как звук взрыва вдалеке: сначала видишь вспышку, а после слышишь оглушительный грохот. Ульяна наклоняется и оставляет короткий поцелуй на чужих губах — быстрый, почти небрежный.

Эта картина давно привычная, но ощущается неправильно. Привычное не должно ранить, но оно ранит, и еще как. Елисей знает, что ему следует отвернуться, спуститься с крыльца и пойти домой — заняться презентацией для Германа, выпить чай с лимоном и жить свою правильную, расписанную по часам жизнь. Но он не может отвести взгляд. Каждый раз.

— Скоро все закончится.

Голос Никиты раздается неожиданно близко. Елисей вздрагивает — он почти забыл, что друг все еще стоит рядом, — и ловит на себе его взгляд: не насмешливый, как обычно, а какой-то странно серьезный, почти сочувствующий.

— Учеба, — уточняет Никита, заметив его недоумение, и кивает в сторону байка, который уже срывается с места и исчезает за поворотом. — Скоро все это закончится. Выпустимся — и разбежимся кто куда. А вы с ней можете и не встретиться больше. Вообще. Ты этого хочешь? — Он выдерживает паузу и добавляет тише: — Вот так и разойтись, даже не попробовав?

Елисей молчит. Вопрос повисает в воздухе, и почему-то именно в этот момент ответ перестает быть очевидным. Никогда прежде он не испытывал того, что испытывает сейчас. Влюбленность ли это или просто влечение, а может, и вовсе любопытство. Это не совсем то, о чем пишут в книгах: Елисей не теряет сон, его мысли все еще полны других важных вещей. И главное: он совершенно точно видит свое будущее без нее. Видит достаточно ясно.

Тогда стоит ли придавать этой симпатии значение? Облачать ее во что-то реальное. Или проще оставить все как есть: тихо доучиться, попрощаться и забыть? Раньше Елисей всегда выбирал самое разумное, правильное и удобное — и это работало.

Никита, по всей видимости, понимает все без слов. Он хлопает Елисея по плечу и говорит:

— Подумай над моими словами Лесь, а я пока набросаю план.

— Какой еще план?

— По завоеванию, — Никита поправляет очки и ухмыляется. — Стратегия, Леся. Любовь — это, знаешь ли, тоже наука.

***

Опавшая листва тихо шуршит под ногами. Елисей идет в универ не спеша, едва покачивая головой в такт музыке, доносящейся из наушника, — спокойное, инструментальное, без слов; то, что помогает разложить мысли по полочкам перед парами. Второй наушник болтается на шнурке у ворота куртки: он никогда не вставляет оба, когда идет по городу. Привычка из детства — папа говорил, что на улице нужно быть внимательным, в особенности переходя дорогу, и Елисей с тех пор следует этому правилу, даже не задумываясь.

Как он и предполагал, работа над презентацией заняла не так уж много времени. Герман просил двенадцать слайдов, но Елисей сделал пятнадцать — с запасом, с аккуратными схемами и ровно выровненными списками. После у него даже нашлось время пересмотреть любимый фильм в компании Бори.

Боря — маленький водяной дракончик с бледно-розовой шкуркой и пушистыми ветвистыми жабрами. На его морде застыла вечная полуулыбка — не то снисходительная, не то слегка ироничная, — и Елисею иногда кажется, что Боря знает о жизни больше, чем он сам. Аксолотль может часами висеть в воде, почти не шевелясь, и смотреть в одну точку. А еще он очень смешно зевает: широко разевает пасть и журиться. Елисей каждый раз улыбается, когда это видит, сколько бы раз это ни происходило.

И все же — он не мог избавиться от навязчивых мыслей перед сном. Слова Никиты постоянно крутились в голове, наводя на не самые приятные выводы. Елисея порой раздражала природная проницательность друга. В такие моменты он чувствовал себя непозволительно беззащитным. Как же он ненавидит это чувство.

Подходя к воротам универа, Елисей поправляет лямку рюкзака и ускоряет шаг. До начала пары еще двадцать минут — достаточно, чтобы найти Ульяну, отдать ей флешку и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Потому что ничего особенного и правда не происходит.

— Я сказала тебе, чтобы ты отвалил!

Елисей резко останавливается у ворот, не дойдя до них буквально нескольких шагов. Голос Ульяны — он узнал его с поразительной легкостью — наполнен болью и почти оглушительной злостью.

Чуть поодаль, ближе ко входу в корпус, Ульяна стоит напротив того самого парня с байком — и между ними явно разгорается нешуточная ссора. Елисей видит, как она резким, почти яростным движением вырывает свой рюкзак из его рук. Потом — замах, короткий, хлесткий, — и шлем летит парню в грудь. Тот ловит его скорее на рефлексе, чем осознанно. Она разворачивается, чтобы уйти, но парень в два шага настигает ее и хватает за руку чуть выше локтя.

Елисей перестает контролировать собственное тело, вместо того чтобы незамеченным скрыться за воротами и отправиться в корпус, он делает еще шаг вперед и ловко прячется за широким стволом старого тополя. Сердце колотится где-то в горле. Он понимает, что становится свидетелем того, чего не должен был стать. Но ноги словно приросли к земле.

— Уль, угомонись, а? — Парень притягивает ее к себе, но Ульяна вновь отталкивает его обеими руками — сильно, с каким-то отчаянием, — и он срывается на крик: — Как же ты любишь все драматизировать! Из-за такой мелочи ты…

—Мелочи?!

Голос Ульяны срывается. Елисей не может отвести от нее взгляд. Возможно, впервые он видит ее настолько… уязвимой. Она не плачет, нет, но в том, как ее пальцы вцепились в лямки рюкзака, как побелела на них кожа, как предательски дрожал голос, было что-то до того обнаженное, что у Елисея перехватило дыхание.

— То, что ты сделал, по-твоему, мелочь? — Ее голос теперь ниже, тише, и от этого еще пугающее. — Ты серьезно сейчас?

— Уль. — Парень цепляет шлем за руль байка и подходит ближе, разводя руки в примирительном жесте. — Ты прекрасно знаешь, что это ничего не значило. К чему это все? — Он говорит спокойно, почти устало. Елисей бы даже сказал, что безразлично. — Мы вместе уже столько лет. И тебе, и мне отлично известно, что когда ты остынешь, то снова придешь ко мне. Мы проходили через это множество раз. Тогда к чему весь этот цирк?

Елисей стоит достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, — и каждое отдается болезненным толчком где-то под ребрами. Он видит, как вздрагивает Ульяна словно от пощечины, как она на секунду замирает, по всей видимости, переваривая услышанное, и как медленно, очень медленно ее пальцы разжимаются на лямке рюкзака.

— Ты думаешь, такой особенный, да? — Ульяна усмехается, но усмешка выходит надломленной. — А мне, представь себе, уже нравится кое-кто. Некоторое время. Просто я сомневалась, знаешь… Как ты и говоришь, мы с тобой уже много лет. Привычка, все такое. — Она ведет плечом, словно ей все равно. — Но спасибо. Твоя неспособность удержать свое эго в собственных штанах, дала мне повод определиться окончательно.

— Да брось…

Ноги несут Елисея раньше, чем он успевает осознать, что делает. Позже, вспоминая этот момент, он вряд ли сможет объяснить, что именно сработало: инстинкт, глупость или та самая неразумная смелость, которая ему так несвойственна. В голове — звенящая пустота, ни одной связной мысли. Он не знает, что скажет и что сделает. Он вообще ничего не планирует. Но он понимает совершенно ясно, что именно сейчас Ульяне нужен кто-то на ее стороне. Хотя бы для виду.

— Уль? — окликает он, подойдя достаточно близко. Голос звучит на удивление ровно, почти буднично. — Все в порядке?

Ульяна резко оборачивается. Сначала она хмурится, смотрит словно сквозь него — растеряно, не понимая, кто стоит перед ней. Но спустя мгновение к ней приходит осознание. Узнавание. Ее плечи заметно расслабляются, а губы подрагивают в слабой, почти невесомой улыбке — какой-то… благодарной.

Она подходит к нему. Резво, стремительно, в два широких шага — так близко, что Елисей чувствует ее горячее дыхание на своих губах. От нее пахнет сигаретами, кофе и чем-то еще — сладким, как вишневая жвачка. Она смотрит внимательно, прямо в глаза, и ее губы шевелятся, но будь он проклят, если может разобрать хоть слово. Сердце оглушительно стучит где-то в ушах, заглушая все.

А затем Ульяна встает на носки и резко подается вперед.

Ее губы сухие и горячие — другие, совсем другие, чем он представлял себе в те редкие, постыдные моменты, когда вообще позволял себе представлять. Она целует напористо, требовательно, сминая в пальцах ворот его куртки, и Елисей на секунду перестает существовать как отдельный человек. Ульяна чуть наклоняет голову, углубляя поцелуй, и ее холодное серебряное кольцо в губе на мгновение прижимается к его коже, и от этого контраста у него подкашиваются колени. Спустя целую вечность он закрывает глаза и отвечает. Неумело и робко, неуверенный, что вообще должен, но Ульяна не отстраняется.

Она целует его ровно столько, сколько нужно, чтобы парень за ее спиной шумно выдохнул сквозь зубы, пробормотал что-то неразборчивое, а затем завел байк и сорвался с места. И только когда рев мотора стихает вдали, Ульяна наконец отстраняется.

Елисей медленно открывает глаза. Она все еще стоит слишком близко, отводит взгляд в сторону, проводит рукавом худи по припухшим от поцелуя губам, стирая остатки помады, и в этот момент Елисей почему-то думает, что это самая красивая вещь, которую он когда-либо видел.

— Спасибо, — говорит она тихо, почти шепотом. — Ты вовремя.

— Я… — начинает Елисей, но голос садится, и он тихо прокашливается. — Я просто проходил мимо. Извини, если…

Ульяна фыркает. Не смеется — именно фыркает, как рассерженный еж, но в уголках ее губ прячется улыбка, а взгляд холодных голубых глаз теплеет.

— Проходил мимо, — повторяет она и разглаживает ворот его куртки почти рассеянным жестом. — Ладно, староста. Допустим. Презентацию принес?

— Да, конечно, — он торопливо достает из кармана флешку и протягивает Ульяне. — Пятнадцать слайдов. Этого вполне хватит.

— Мой герой. — Она забирает флешку и делает шаг назад, поправляет рюкзак на плече. Вдруг взгляд ее меняется, становится каким-то долгим, изучающим. — Ты никому не расскажешь об этом, ладно? Ни про ссору, ни про… — Она неопределенно крутит пальцем в воздухе, указывая на них двоих. — В общем, ни про что. Договорились?

— Договорились.

— Вот и отлично.

Она кивает и идет к дверям университета. Прямая и собранная, будто и не было никакой ссоры, будто не дрожали у нее пальцы минуту назад, будто и вовсе никакого поцелуя не было. На ходу Ульяна достает из кармана пачку сигарет, выбивает одну и зажимает в зубах, но не прикуривает.

У самых дверей она на секунду оборачивается, подмигивает ему и скрывается внутри.

Елисей остается стоять у ворот. Один. С лихорадочно колотящимся сердцем, дрожащими коленями и привкусом вишневой жвачки на губах. Он подносит пальцы к собственным и касается их — осторожно, опасаясь стереть то, чего, может быть, больше никогда не случится.

Елисей никогда не был глупым мальчиком. Он прекрасно понимает, что это был спектакль, не более. Она просто воспользовалась им, удобно подвернувшимся под руку, — и это не значит ровным счетом ничего. Но губы до сих пор горят. И этот поцелуй запустил в нем что-то, чему он не может дать название, а главное: не может остановить.

Он стоит у ворот, смотрит на закрывшуюся дверь, игнорируя надрывающийся в кармане мобильный, и думает, что пришло время действовать.

Военный совет № 1. Подготовка. Что мы знаем об Ульяне Лебедевой?

Никита Разумовский живёт в абсолютно неуправляемом хаосе. Или сам является им — сказать сложно. Его крохотная студия без единой чистой поверхности — персональный ночной кошмар Елисея. Повсюду стопки книг, распечатки научных статей и вырезки из журналов, кружки с засохшими следами кофе на дне и одинокий фикус, героически выживающий без полива. На стене над кроватью криво висит портрет Фрейда, а рядом — лист ватмана, на котором Никита от руки начертил пирамиду потребностей Маслоу и вписал себя на верхушку — видимо, в порядке научной шутки.

Елисей сидит на шатком стуле, обнимая какие-то вещи, которым так и не нашлось места, и наблюдает, как Никита — в своей дурацкой футболке с надписью «Делаю это глубже» — расхаживает перед ним с преувеличенно важным видом, точно полководец перед решающим сражением.

— Эффект простого присутствия, — произносит Никита и выдерживает драматическую паузу, явно наслаждаясь всей сложившейся ситуацией. — Mere-exposure effect, если по-научному. Психологический феномен, при котором человек начинает предпочитать объект, с которым он часто сталкивался. Это работает с чем угодно, — он обводит комнату взглядом и начинает загибать пальцы: — музыка, реклама, лица, продукты, картины.

— Например, мне может понравиться песня, которая раньше не нравилась, только от того, что я слишком много раз её прослушал?

— Именно! Но! — Никита наводит на него маркер. — Важно знать меру. Исследования показывают, что при слишком длительном повторении эффект может оказаться прямо противоположным. Набивает оскомину, знаешь ли.

— Отлично… — Елисей тихо фыркает. — Надёжно, как швейцарские часы.

— Как сказал Зайонц: «Лишь многократное действие индивида, направленное на раздражитель, является достаточным условием для изменения его отношения к нему». Леся, люди ставили успешные эксперименты на бездушных вещах. А ты — живой человек. С симпатичным лицом и трогательной неспособностью врать.

Никита на мгновение замирает, чуть кривится в лице и добавляет:

— По крайней мере, так говорит о тебе моя мама.

Елисей внимательно смотрит на друга и молчит, крепче стискивая то, что держит в руках всё это время. Во-первых, он ещё не до конца понимает, зачем пришёл. Нет, конечно, он не разболтал другу о случившемся — Елисей никогда не был тем, кто разбрасывается пустыми обещаниями. Но ведь ему никто не запрещал говорить о своих чувствах, верно? На тот момент Елисею показалось, что у него просто нет другого выбора, как начать действовать. Во-вторых, ему кажется, что рассматривать Ульяну Лебедеву как какой-то эксперимент — это как-то неправильно. Но Никита уже вошёл в раж, и остановить его невозможно.

— Теперь смотри сюда.

Никита пододвигает к Елисею флипчарт и начинает рисовать маркером. На доске вырисовывается кривоватый график: ось X, ось Y, пунктирная кривая, уверенно ползущая вверх, и жирная звёздочка на вершине.

— Вот это, — Никита тычет маркером в ось X, — количество твоих появлений. А это, — маркер перемещается на ось Y, — уровень её симпатии. Видишь корреляцию? Чем чаще ты мелькаешь перед её глазами, тем выше шанс. Это не магия, Леся. Это статистика.

— Честно говоря, — неуверенно начинает Елисей, — это всё выглядит почти как манипуляция.

— Это выглядит как наука. Чувствуешь разницу?

Елисей тихо вздыхает и откидывается на спинку стула. После того поцелуя прошло три дня. Три дня, в течение которых он перестал нормально спать, есть и соображать. Навязчивые мысли — одна хуже другой — буквально преследовали его. Он прекрасно осознаёт, что всё это происходит лишь с ним одним — Ульяна наверняка и думать забыла о произошедшем, не подозревая о том, что натворила с глупым сердцем Елисея. Но внутри что-то необратимо сдвинулось. Как тектоническая плита: медленно, почти незаметно, но неизбежно приведшая к непредсказуемым, почти разрушительным последствиям. Елисей больше не может наблюдать со стороны и ничего не делать. Это выше его сил.

Впрочем, именно поэтому он и пришёл к Никите — за помощью. О чём теперь слегка жалеет.

— Проще говоря, я должен просто… ходить за ней по пятам? — уточняет он всё же. — Ты в курсе, что это называется преследование? — Елисей передёргивает плечами. — Жуть. Странно, что за сталкинг до сих пор нет уголовной ответственности.

— Ты не сталкер, ты исследователь, — почти картинно возмущается Никита. — Собираешь данные. Ведёшь наблюдение. Представь, что ты орнитолог, изучающий редкую птичку. Птичку изучили, описали, сфотографировали и отпустили с миром. И вообще, орнитологи — уважаемые люди.

— Птичка — Ульяна?

— Птичка — Ульяна, — подтверждает Никита и возвращается к доске. — Теперь смотри. Твоя задача — появляться в поле её зрения не реже трёх-четырёх раз в день. Не навязчиво, чтобы она не заподозрила, что ты таскаешься за ней специально. Просто будь рядом. В столовой, в коридорах, на крыльце. Изучи её расписание. В какой-то момент она перестанет воспринимать тебя как случайность и начнёт воспринимать как часть обстановки. Ты станешь привычным элементом среды. А к привычному тянет, понимаешь?

Елисей с сомнением смотрит на график. Кривая на доске решительно оптимистичная и совершенно не учитывает того факта, что он — Елисей Зимин, человек, краснеющий, когда на него смотрят дольше трёх секунд, и путающий слова, если они рифмуются. В этом плане должен быть кто-то более уверенный в себе. Решительный. Кто-то, кто не Елисей. Тогда бы это, возможно, сработало.

— А если она заметит? — спрашивает он, не отрывая взгляда от графика. — И решит, что я странный?

— Ты и так странный, — беспечно пожимает плечами Никита. — Ты влюблён в такую, как Лебедева. Странность — твоя исходная позиция. Прими её. Отрефлексируй. И иди работай.

Никита бросает на стол перед Елисеем блокнот и ручку. Упирается в стол обеими руками и почти угрожающе нависает над другом, как-то совсем зловеще улыбаясь. В этой улыбке читается примерно следующее: «Ты уже в ловушке, Зимин, так что даже не дёргайся».

— Ты должен вести дневник наблюдений, — говорит он. — Каждый день. Важно изучить объект. Любимая еда, музыка, цвет, маршруты, привычки — всё, что угодно. Эти знания помогут тебе подобраться к ней поближе и, конечно же, воплотить в жизнь последующие шаги. Без изучения объекта всё остальное не имеет смысла. И ещё, — Никита выдерживает паузу, явно приберегая главный козырь напоследок, — важно залезть в её личное дело.

— Это зачем ещё? — Елисей вскидывает голову и удивлённо смотрит на друга. — Сомневаюсь, что там есть анкетные данные о её любимых сладостях.

— Конечно нет. Но там есть данные о причинах академического отпуска, — Никита ехидно ухмыляется. — Вдруг у неё ребёнок есть, а ты тут сопли на кулак наматываешь. Или, того хуже, муж.

Эта мысль заставляет Елисея буквально застыть на месте. Он никогда прежде не задумывался о причинах академического отпуска Ульяны и старательно игнорировал любые непримечательные слухи о ней, которые расползались по универу, точно ядовитый плющ. К своему удивлению — или к своему ужасу? — Елисей приходит к осознанию, что не существует таких видимых причин, которые могли бы заставить его отказаться от своей «птички». Ни ребёнок, ни муж, ни что-либо ещё. Это знание пугает его ровно настолько же, насколько и будоражит.

Где-то в глубине души Елисей понимает, что всё это — плохая идея. Возможно, худшая из всех, в которые его когда-либо втягивали. Но где-то ещё глубже — там, где до сих пор горят губы и запальчиво колотится сердце при мысли о бледно-розовых локонах, — он осознаёт, что другой у него и вовсе нет.

— Дневник наблюдений, — бормочет он, выводя первую строчку в новеньком блокноте. — День первый. Объект: Ульяна Лебедева. Цель: не попасться и не быть убитым.

— Эта цель вторична, — авторитетно замечает Никита и, отобрав у Елисея ручку, приписывает ниже: — Первичная цель: закрепиться в поле зрения.

Никита вновь возвращается к доске, стирает график и выводит — «Стратегия «Правильные шаги». Слово «правильные» он подчёркивает трижды. Ниже появляется надпись — «Шаг первый. Эффект присутствия и изучение объекта». Как он работает, Никита уже объяснил Елисею более чем понятно. «Шаг второй. Отзеркаливание».

— Стой, что это значит?

— Отзеркаливание? — удивлённо переспрашивает Никита и продолжает выводить — «Шаг третий. Общая тайна». — Самый простой способ отзеркаливания — перенять стиль Лебедевой, но не полностью. Ты должен остаться собой, это важно. Но при этом оказаться с ней в одной лодке. Одежда, жесты, язык тела. Слушать ту музыку, которую слушает она, например.

— Господи, Разумовский, это подражание.

— Это укрепляет эмоциональную близость и доверие, Леся. Главное — оставаться собой.

— Как ты, чёрт возьми, себе это представляешь? Я… — Елисей выдаёт стон отчаяния и утыкается лбом в стол. — Это катастрофа.

— Шаг третий. — Никита не позволяет сбить себя с мысли. — Общая тайна. Вы должны разделить что-то, что не знает никто другой. Что-то личное. Что-то… — Никита на секунду замолкает и смотрит на него — без привычной усмешки, почти серьёзно. — Поделись с ней чем-то, в чём ты хорошо разбираешься. Но не в духе какой-то лекции, а именно в качестве секрета. Словно это для тебя что-то значит…

Елисей кивает. Ему вдруг становится теплее от мысли, что он может разделить с Ульяной то, что имеет значение для него лично. Эта часть плана ему понятна и близка. Теоретически это совсем не сложно.

— Шаг четвёртый, — продолжает Никита, и его голос снова обретает лекторскую интонацию, — эффект Бенджамина Франклина. Ты просишь её о помощи. О чём-то небольшом, но таком, где она чувствует себя экспертом. Это парадоксальный эффект: человек начинает больше симпатизировать тому, кому сам оказал услугу. Мозг оправдывает затраченные усилия тем, что объект помощи этого достоин.

Елисей хмурится.

— Попросить её о помощи? Разве это не сыграет против меня? Так она подумает, что я безнадёжен. Ещё и помощи просить — это как расписаться в собственной никчёмности.

— Именно! — Никита тычет указкой — откуда он достал указку? — в воздух. — В этом и весь смысл. Ты показываешь уязвимость. А уязвимость очень даже располагает. Попроси её, например… — он задумывается, обводит взглядом комнату, — помочь с пирсингом. Она разбирается. У неё самой полно металла. Пусть пробьёт тебе ухо.

— Ты серьёзно? — с ужасом шепчет Елисей.

— Абсолютно. Это идеальный вариант. Она делает тебе больно — в хорошем смысле, — и одновременно вы оказываетесь в ситуации вынужденной близости. Романтика.

Елисей трёт переносицу. Голова начинает болеть.

— А пятый шаг?

Никита опускает указку. Его голос становится тише — без напускной бравады, почти искренне.

— Шаг пятый — это отказ от стратегии. — Он беспечно пожимает плечами. — Я не знаю, как он будет выглядеть. Ни одна стратегия не работает до конца. В какой-то момент ты должен будешь забыть всё, чему я тебя учил, и просто быть собой. Потому что если после четырёх шагов она не заинтересуется тобой — значит, не заинтересуется никогда. Но если заинтересуется…

В комнате повисает тишина. Тяжёлая, почти давящая. Елисей смотрит на доску — и чувствует, как внутри борются желание расхохотаться в голос над абсурдностью происходящего и странная, почти болезненная надежда.

— И что, — говорит он наконец, — ты правда веришь, что это сработает?

Никита смотрит на него долгим взглядом. Затем подходит ближе, садится на край стола и говорит — без усмешки, просто:

— Я верю в твоё желание быть с ней. А это уже больше, чем нужно. Остальное — дело техники, Леся.

Елисей молчит. Затем медленно кивает, тяжело вздохнув, забирает ручку и блокнот, а после убирает их в рюкзак. Где-то в аквариуме у него дома Боря висит в толще воды, и Елисею вдруг кажется, что аксолотль посмотрел бы на него сейчас с укором. Или с пониманием. Кто их разберёт, этих аксолотлей.

***

Вечером того же дня Елисей сидит за своим столом. Блокнот под тусклым светом настольной лампы открыт на странице со списком — «Что я знаю об Ульяне», — и список этот, состоящий из десяти скудных пунктов, смотрит на него с немым укором. Семь из них заканчиваются словом «неизвестно». Ручка лениво перекатывается между пальцами, нога отбивает по полу нервную дробь, а в аквариуме, подсвеченный приглушённым синим, висит Боря и, кажется, тоже чего-то ждёт.

Елисею следует написать что-то ещё. Что-то более важное. И вроде бы ничего сложного — но, к своему удушающему стыду, он упирается в проблему, до смешного простую: он не знает о человеке, к которому испытывает эти разрушительные чувства, почти ничего. Это настолько иррационально, настолько глупо, что ему становится физически неловко. Он — точно мальчишка, слепо влюблённый в придуманный образ.

За всё это время Елисей не предпринял ни одной попытки узнать Ульяну по-настоящему. Все их разговоры ограничивались учёбой и никогда не выходили за эти рамки. Ему неизвестно, чем она живёт. Чем заняты её вечера после пар. Есть ли у неё друзья — настоящие, а не просто знакомые. Какие они — эти люди, которым она доверяет.

Он не знает, какой он — тот парень на байке, — если Ульяна выбрала именно его. Была ли та ссора у ворот последней или одной из многих, после которых они мирились так же яростно, как ссорились, забывая друг другу все обиды до следующего раза. До очередного. Из короткого, рваного разговора Елисей вынес только одно: подобное случается не впервые. Однако что-то заставляет Ульяну оставаться с этим человеком — год, два, сколько? — и возвращаться, даже когда всё, казалось бы, рухнуло. Что это? Любовь? Глубокая привязанность? Или просто привычка, которую она принимает за чувство?

И главное — имеет ли Елисей хоть какие-то шансы в таком случае. Смешно. Он даже не знает, в какую игру пытается играть и есть ли у него вообще право выходить на поле.

Среди старшекурсников ходят разные разговоры. Грязные, липкие, мерзкие — о разгульном образе жизни, о запрещённых веществах, о том, что Ульяна якобы «сама виновата» во всём, что с ней происходит. Но Елисей ненавидит слухи. Они рождаются из зависти и злости, из потребности принизить то, что не вписывается в общепринятые рамки, — а Ульяна, по мнению самого Елисея, не вписывается в них целиком и полностью. И именно этим она ему и нравилась — своей невозможной, вызывающей инаковостью. Тем более он знал наверняка: в университете у неё нет близких друзей, нет тех, с кем она могла бы быть достаточно открытой. А те, с кем она училась до академического отпуска, выпустились, оставив после себя только шепотки в коридорах.

И всё же — как же много он не знает. Как мало, оказывается, стоят его чувства, если они не опираются ни на что реальное. От этого знания обидно и немного даже стыдно.

Елисей откладывает ручку и поднимает взгляд на аквариум. Боря, не мигая, смотрит куда-то сквозь стекло — как всегда, с выражением спокойного всезнания на бледно-розовой морде. Его полуулыбка сегодня кажется скорее сочувственной, чем осуждающей.

— Знаю, — негромко говорит Елисей, отвечая на невысказанный вопрос. — Я безнадёжно глуп. И этот план… — он вздыхает и ерошит волосы, — это полная чушь. Но я сделаю это. Не ради стратегии. Ради себя. Ради неё.

Он делает паузу и добавляет — тише, словно пробуя слова на вкус:

— Возможно, ради нас.

Боря чуть шевелит левой жаброй. Если это и осуждение, то очень мягкое.

Елисей усмехается и возвращает взгляд к блокноту. Переворачивает страницу — туда, где заканчиваются скупые пункты и начинается что-то новое. Выводит аккуратным, ровным почерком:

Первичная цель: узнать Ульяну Лебедеву.

Шаг 1. Эффект присутствия: как стать привычным раздражителем

День первый

Разумовский предложил начать с личного дела.

Сказал, что сразу стоит развеять сомнения.

Вдруг во всём этом нет смысла и мне стоит просто забыть.

Это самый простой выход, правда? Забыть.

Просто. Правильно. Разумно.

Вот только смогу ли я.

Утро серое и промозглое — типичный октябрь, когда небо висит низко, а воздух пахнет прелой листвой и приближающимся дождём. Елисей выходит из дома значительно раньше обычного — полночи проворочался без сна, прокручивая в голове предстоящий разговор. Теперь он торопливо шагает по мокрому асфальту, ловко обходит лужи и повторяет про себя заготовленную фразу: «Мне нужно уточнить данные для гранта, это срочно, всего на минуту».

На третий раз фраза звучит вполне убедительно. На пятый — чертовски фальшиво. На седьмом повторе Елисей ловит себя на том, что просто шевелит губами, как безумный, и заставляет себя замолчать. Личное дело. Чужое личное дело. Документ с адресом, телефоном и справкой о причинах академа, который он собирается добыть обманом — под предлогом гранта, — потому что его друг считает, что «начинать надо с разведки».

Вчера, уже когда Елисей стоял в дверях, Никита сказал, что стоит развеять сомнения. «Ты хотя бы будешь знать, во что ввязываешься. Если нет — один ноль в твою пользу. И то, и то — результат». Наверное, это самый циничный совет, который он когда-либо получал. И самое паршивое — совет-то дельный. Потому что неизвестность разъедает хуже любого знания. Лучше знать и расстроиться, чем не знать и надеяться напрасно.

Елисей запрыгивает в трамвай, встаёт в углу накопительной площадки и прижимается лбом к холодному стеклу. Мимо проплывают серые многоэтажки, голые деревья и пёстрые вывески. Он шумно выдыхает, прикрывает глаза, вслушиваясь в музыку, льющуюся из наушника, но даже она не может заглушить нервную дробь сердца.

Из него паршивый лжец. Всегда был. Единственная надежда — на то, что доверие к нему, старосте и образцовому студенту, достаточно велико и лишних вопросов задавать не станут.

Университет встречает его привычным утренним гулом: голоса в вестибюле, хлопанье дверей, цоканье каблуков по плитке. Елисей сдает куртку, на ходу стягивает шарф, небрежно заталкивает его в рюкзак и направляется к главной лестнице, стараясь выглядеть естественно — так, словно у него есть полное право делать то, что он собирается сделать. Но ладони предательски потеют, а сердце колотится где-то в районе горла.

Отдел кадров располагается на втором этаже, в конце коридора, — кабинет с вечно приоткрытой дверью и табличкой, которая висит криво уже не первый год. Елисей останавливается у двери, делает глубокий вдох, мысленно повторяет заготовленную фразу ещё раз, нервно приглаживая ворот рубашки, и входит.

— Елизавета Эдуардовна! — с ходу начинает он, натягивая ту самую улыбку, которая, как говорит Никита, «очень уж внушает доверие, просто до тошноты». — Доброе утро!

Елизавета Эдуардовна — женщина дотошная, с уставшим лицом и причёской, напоминающей башню из слежавшейся ваты. Она поднимает на Елисея взгляд поверх очков и смотрит пристально — так, словно роется под самой кожей. Затем медленно поджимает свои и без того тонкие бледные губы и хмурится. Очки сползают на кончик острого носа.

Елисей чувствует, как пылают уши, и торопливо выпаливает отскакивающую от зубов фразу — ту самую, про грант и срочность, — стараясь контролировать голос и не отводить взгляда.

— Личное дело студента? — словно издеваясь, переспрашивает Елизавета Эдуардовна и удивлённо выгибает бровь, возвращая очки на переносицу. — Служебная записка, Зимин.

— Давайте! — он нетерпеливо шагает ближе. — Я быстро напишу!

— С резолюцией, Зимин.

— От кого?

— От любого, кто поважнее тебя будет, — почти с усмешкой говорит она и устало закатывает глаза. — Ректор, проректор по научной работе, раз дело касается гранта, на худой конец — декан твоего факультета.

— Исключено. — Елисей подходит ещё ближе, почти вплотную к столу. — Заявки на грант необходимо подать до… — он бросает торопливый взгляд на настенные часы, — до десяти утра. У кого я сейчас успею подписать служебную записку? А ведь ещё документы на неё оформлять. Тем более сегодня понедельник, у руководства планёрки с самого утра. Я точно знаю.

Заметив тень сомнения на лице Елизаветы Эдуардовны, он упирается ладонями в край стола и заглядывает ей прямо в глаза — с тем самым выражением, которое обычно приберегает для самых безнадёжных ситуаций.

— Елизавета Эдуардовна, родненькая, вопрос жизни и смерти. Я быстро. Честно! Вы же меня знаете!

Она ещё мгновение смотрит на него — Елисею кажется, что целую вечность, — а затем молча отъезжает на стуле к шкафу справа и выдвигает ящик картотеки. Пальцы её двигаются лениво, привычно перебирая папки с корешками. Елисей слышит, как кровь стучит в висках. Ему так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю — прямо здесь, прямо сейчас, вместе со своим дурацким грантом.

— Лебедева, говоришь? — переспрашивает она, не оборачиваясь. — Четвёртый курс?

— Верно.

— Знаю такую…

И вдруг происходит то, чего Елисей никогда прежде не видел. Губы Елизаветы Эдуардовны вздрагивают и расползаются в улыбке — мягкой, почти нежной, — а взгляд теплеет, касаясь обложки личного дела. Она тихо хмыкает, возвращается к столу и протягивает ему тонкую папку. Елисей резко подаётся вперёд, но она вдруг отдёргивает руку.

Он тут же жалеет о своём порыве: не нужно было дёргаться так быстро, так охотно, так — господи — радостно.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я старая дура, Зимин? — голос звучит строго и холодно, но в глазах пляшут смешинки. — Грант, вот удумал… Пять минут. Не фотографировать, не конспектировать.

Елисей яростно кивает, чувствуя, как горят щёки, и забирает папку обеими руками — осторожно, словно самую драгоценную и хрупкую вещь на свете. Елизавета Эдуардовна показательно возвращается к своей работе, а он принимается торопливо листать страницы.

Фамилия, имя, отчество: Лебедева Ульяна Витальевна. Дата рождения — он прикипает глазами к цифрам и запоминает их. Елисей не уверен, что когда-нибудь воспользуется этим знанием, но всё же — это важно. Ульяна оказывается декабрьской «птичкой». Ниже — адрес. Он запоминает и его. Заречная, 14, квартира 67. Окраина, старый спальный район с пятиэтажками. Хорошо ему знакомый. Контакты — номер телефона. Елисей пробегает глазами и отводит взгляд. Телефон — это уже чересчур. Его он запоминать не станет. Не сегодня. Не так.

Дальше — справка о причинах академического отпуска. Семейные обстоятельства: уход за тяжелобольным родственником. Без каких-либо подробностей. Сухая формулировка, за которой очевидно прячется что-то большое и тяжёлое. Елисей замирает на секунду, глядя на эту строчку, и чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Не любопытство — скорее сочувствие. И одновременно жгучий стыд: он узнаёт то, что не должен был знать. По крайней мере, не таким способом. Это должна рассказать ему сама Ульяна — когда он станет тем, кому она сможет доверять. Если станет.

Дети: нет. Семейное положение: не замужем.

— Закончил? — спрашивает Елизавета Эдуардовна, не поднимая головы от бумаг.

— Да. Спасибо. — Елисей аккуратно закрывает папку, проводит пальцем по корешку — зачем-то, словно прощаясь, — и кладёт на стол. — Этого достаточно. И… простите, что я…

— Это был первый и последний раз, Зимин, — перебивает она. Но голос звучит не сердито — скорее устало. И, кажется, с оттенком понимания.

Елисей кивает и почти бегом покидает кабинет. За дверью он прислоняется спиной к холодной стене и прикрывает глаза. Сердце всё ещё трепыхается в груди напуганной птицей. Ладони влажные. Во рту пересохло.

Он чувствует себя так, словно пересёк невидимую границу — без спроса, без разрешения. И всё же теперь он знает о ней чуть больше. Тяжелобольной родственник. Она ухаживала за кем-то весь этот год. Сидела у кровати, возможно, держала за руку, не спала ночами. Может быть, и теперь её усталость — не от тусовок, как говорят многие, а оттуда, из тех долгих болезненных месяцев, когда учёба отошла на второй план, а мир схлопнулся в четырех стенах?

Елисей отлепляется от стены, поправляет рюкзак и медленно плетется по коридору. Ему хочется рассказать Никите — но одновременно не хочется делиться ни с кем. Словно эта информация — не просто строчка в личном деле, а что-то, что Ульяна доверила ему случайно, сама того не зная. И он должен хранить её — бережно.

В кармане вибрирует телефон.

«Мозговой центр: Ну что? Узнал?»

«Вы: Узнал»

«Мозговой центр: И? Не тяни кота за хвост, Леся!»

«Мозговой центр: Имей совесть»

«Вы: Порядок. Никаких детей и мужей»

«Мозговой центр: Один — ноль в твою пользу, Зимин»

«Мозговой центр: Поздравляю, братишка»

«Вы: Чувствую себя паршиво»

«Мозговой центр: Это база»

«Мозговой центр: Называется — нравственные муки»

«Мозговой центр: Все пройдет после третьего шага»

«Мозговой центр: Вечером пригоняй к мне»

Елисей убирает телефон и направляется к аудитории. Впереди — первая пара. И — если повезёт — Ульяна вновь будет сидеть на своем привычном месте, а он наблюдать за ней украдкой. Теперь Елисей будет смотреть на неё совсем иначе. Как на человека, который прошёл через что-то, о чём он, Елисей, даже не догадывался. И, возможно, именно это пугает его больше всего. Потому что сочувствие — это уже не просто влюблённость. Это что-то глубже. Что-то, от чего труднее отмахнуться.

24 декабря.

У неё день рождения.

Может, стоит сделать ей подарок?

Мне бы очень хотелось.

Но я не уверен, что это уместно.

Мы даже не друзья.

Да и что я могу ей подарить?

Будто я знаю хоть что-то о ней.

Будто я могу угадать.

Чувствую себя последней сволочью.

Залез в её личное дело, как вскрыл ящик с чужими письмами.

Словно порылся в комоде с нижним бельём.

Что ты творишь, Зимин?

Когда ты стал таким?

***

День пятый

Я не видел её уже четыре дня.

Бывало и раньше — она исчезала, и я просто ждал.

Но сейчас это так не кстати.

Дни сменяют дни, а я всё всматриваюсь в пустой стул у окна.

По совету Никиты пытался разузнать о ней больше от других.

Получилось скверно.

Я не умею спрашивать так, чтобы не выглядеть глупо.

А слухи мне по-прежнему противны.

Разумовский в этом оказался куда более умелым.

Хитрый жук...

Столовая в обеденный перерыв — это именно то место, которое Елисей старается обходить стороной. Не потому, что там плохо кормят, — в целом кормят сносно, — а потому, что в это время она напоминает улей: шумно, тесно, очереди к раздаче сливаются в одну бесформенную массу, а воздух пропитан запахом еды так густо, что, кажется, его можно намазать на хлеб.

Но сегодня Елисей здесь не ради котлет. Сегодня он здесь для наблюдения. И Никита почему-то увязался с ним.

— Полевая разведка, Зимин! — Никита хлопает его по плечу, вталкивая в столовую. — Соберись. Прохлаждался четыре дня, пора бы и поработать.

— Как бы ты это ни называл, — устало выдыхает Елисей и, чуть морщась, потирает плечо, — я называю это «позорищем».

— Позорище — это когда без подготовки, — авторитетно возражает Никита. — А у нас всё схвачено.

Они занимают место через два столика от того, где обычно сидит Ульяна, — достаточно близко, чтобы наблюдать, но достаточно далеко, чтобы не выглядеть подозрительно. Теоретически. На деле Елисей понятия не имеет, как не выглядеть подозрительно, — каждое его движение кажется ему самому до абсурда неестественным. Вот он кладёт поднос на стол — слишком громко. Вот раскрывает учебник — зачем ему вообще понадобился учебник в столовой, непонятно, — и делает вид, что погружён в чтение. Со стороны это, наверное, выглядит так, словно он впервые в жизни видит буквы.

— Ты держишь учебник вверх ногами, — бормочет Никита, жуя. — Связался на свою голову. Дилетант.

— Умолкни, — беззлобно ворчит Елисей и поспешно переворачивает учебник. — Ты сказал, что узнал что-то. Может, поделишься?

— Если отбросить большую часть бреда… — Никита отпивает компот и начинает гонять жидкость во рту, надув щёки. Елисей, не сдержавшись, пихает его в плечо. — Ладно-ладно. В универе друзей у неё и правда нет. Преподы отзываются сдержанно: мол, знаниями не блещет, но планку держит. Её парень…

Елисей вздрагивает и вскидывает голову.

— Ну тот, который на байке, — уточняет Никита, заметив его реакцию. — Он тоже здесь учился, выпустился пару лет назад. С характером, вспыльчивый, общительный и очень уж любит мотоциклы.

— Знаешь, он меня мало интересует, — Елисей отворачивается к учебнику.

— Ты забыл поговорку «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»? Это и парочек касается, знаешь ли. — Никита ухмыляется. — Но есть кое-что поважнее…

Елисей не успевает спросить, что именно, — в столовой появляется Ульяна. Она одна, как всегда, и двигается сквозь толпу легко, почти не касаясь людей. Сегодня на ней широкие рваные джинсы и чёрный худи. Глубокий капюшон скинут. Волосы — на одну половину глубокого синего, на вторую — благородной платины — собраны в два маленьких пучка на затылке. Елисей замечает тени под глазами, гуще обычного. Перекрасилась. И не выспалась. Первое — красиво. Второе — тревожно.

Она не идёт к раздаче. Проходит мимо очереди, прямо к стойке с напитками. Берёт кофе без сахара и одну булочку, самую простую, с маком. Расплачивается мелочью, долго пересчитывая её на ладони, и только после этого направляется к своему привычному месту — за первый столик у окна, спиной к выходу.

Вилка Елисея падает с оглушительным звоном, когда Ульяна проходит мимо.

— Ты можешь не дёргаться? — шипит Никита, пока Елисей ныряет под стол. — Веди себя естественно. Убери учебник и поковыряйся в еде. Ну, или поешь, раз набрал полный поднос.

Елисей выпрямляется, обводит взглядом еду перед собой, словно видит её впервые, и обречённо стонет. На нервах он набрал столько всего, что поднос напоминает натюрморт «катастрофа в буфете»: рыбная котлета, картофельное пюре, свекольный салат, два компота и булочка с корицей, которую он терпеть не может.

— Помоги мне, — шепчет он. — Я не ем свекольный салат. Я даже не знаю, зачем его взял.

— Затем, что ты теряешь концентрацию, Зимин. — Никита усмехается, но всё же забирает салат и придвигает к себе. — Ладно, жертвую фигурой ради твоей любви.

Елисей возвращается к наблюдению. Ульяна сидит за столиком, достаёт телефон и надевает наушники. Однако музыку, кажется, не включает — просто отгораживается от шума. Она подпирает голову кулаком и смотрит в окно, медленно жуя булочку. В этом жесте столько усталой отстранённости, что у Елисея внутри что-то болезненно сжимается.

— Я не понимаю, что нам это даст, — тихо говорит он, накалывая на вилку кусок котлеты. — Может, мне ещё за ней в туалет пойти?

Он переводит взгляд на друга — и замирает. На лице Никиты застыло задумчивое выражение. Слишком задумчивое.

— Господи… забудь. Забудь, что я это сказал.

— Я ничего и не говорил, — Никита поднимает руки в примирительном жесте. — Но идея пикантная.

— Разумовский!

— Шучу. Расслабься. — Никита наконец перестаёт ухмыляться. — Смотри, я объяснял: тебе не всегда нужно узнавать что-то новое. Основную информацию ты всё равно получишь только от неё лично. Наблюдение — сбор данных по верхам. А твоя задача здесь — просто мелькать. Привлекать внимание. Чтобы ей захотелось пообщаться с тобой вне учёбы. Понимаешь?

Елисей тяжело вздыхает. Ему вдруг становится неловко за всё, что он делает. За эти записи. За то, что сидит здесь и считает, сколько раз она надкусила булочку, пока Никита доедает его свекольный салат. Он откладывает вилку — аппетит пропал окончательно — и поднимает глаза.

Их взгляды встречаются.

Это длится всего мгновение. Ульяна смотрит прямо, внимательно, без намёка на приветствие. Елисей замирает. Ему кажется, что он превратился в экспонат под стеклом: изучаемый, препарируемый и абсолютно беззащитный. Сердце пропускает удар. Ладони потеют. Он не может ни отвести взгляд, ни улыбнуться, ни сделать хоть что-нибудь, что сделал бы на его месте нормальный человек.

И вдруг уголок её губ чуть дёргается — не улыбка, нет, а лишь намёк на неё. Короткий, почти невидимый. После этого она вновь отворачивается к окну.

Елисей шумно выдыхает. Оказывается, он и вовсе не дышал всё это время.

— Работает, — довольно тянет Никита, откидываясь на спинку стула. — Я просто гений. Скажи это вслух.

— Я чуть не умер сейчас, — хрипит Елисей и прячет лицо в ладонях. — Она наверняка думает, что я полный кретин.

— О, мой друг. — Никита наклоняется к нему и понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Это меньшее из бед. Она начинает тебя замечать. Замечает — начнёт интересоваться. — Он отламывает кусок булочки с корицей, которую Елисей так и не тронул. — Поверь мне. Всё идёт по плану.

Елисей убирает ладони от лица и смотрит на Ульяну.

— По плану, — повторяет он едва слышно. — Конечно.

Он допивает компот, забирает поднос и, не прощаясь, уходит из столовой. Никита нагоняет его в коридоре.

— Ну и куда ты?

— На пару. У нас через десять минут Герман.

— А наблюдение?

— На сегодня хватит. — Елисей оборачивается и смотрит на друга почти сердито. — Я лучше ещё одну презентацию сделаю, чем буду сидеть и пялиться на неё, как…

— Как влюблённый идиот? — подсказывает Никита и улыбается гаденько.

Елисей на мгновение прикрывает глаза, пытаясь сдержать неожиданно накатившее раздражение, и шумно выдыхает через нос. Затем разворачивается на пятках и уходит, почти сбегая.

— Тот родственник, — вдруг говорит Никита ему вслед.

Елисей замирает, но не оборачивается. В коридоре пусто. Где-то далеко хлопает дверь аудитории, и этот звук, многократно усиленный эхом, повисает в воздухе.

— Это её брат. Старший. Денис. Он разбился на байке в прошлом году. Она взяла академ, чтобы ухаживать за ним. Сама. Потому что больше некому.

Никита не торопится приближаться. Он стоит, прислонившись плечом к дверному косяку столовой, и говорит спокойно, почти буднично — но без обычной ехидцы.

— Ему уже лучше. Поэтому она и вернулась к учёбе.

Елисей всё же оборачивается. Медленно. Смотрит на Никиту долгим, изучающим взглядом.

— Откуда ты, чёрт возьми, всё это знаешь?..

Никита широко ухмыляется и подмигивает — но в этом жесте нет ни капли самодовольства. Скорее — тихая гордость за хорошо проделанную работу.

— Я же говорил: всегда будь готов к форс-мажору. А ещё у меня есть двоюродная сестра, она училась с Денисом на одном потоке три года назад. Ты не знал? Ну, теперь знаешь.

Елисей обреченно прикрывает глаза и цедит сквозь зубы:

— Так бесишь меня иногда...

Она изменилась.

Волосы теперь наполовину синие, наполовину платиновые.

Это очень красиво.

Хотя розовый мне тоже нравился.

Сегодня выглядела усталой.

И, кажется, улыбнулась мне.

Всего на мгновение, но я видел.

Может, Никита прав и план действительно работает?

Оказывается, у неё есть брат. Старший.

Именно он — «тот родственник».

Я всё ещё чувствую себя паршиво.

Но в то же время — теперь знаю больше.

И, кажется, увязаю в этом сильнее.

***

День двенадцатый

Я схожу с ума

Весь этот план — он не для меня...

После пар Елисей задерживается в аудитории. Не потому, что так надо, — просто Герман отпустил группу на десять минут раньше, все словно оголтелые сорвались с мест, и в опустевшем кабинете стало вдруг очень тихо. Он собирает вещи медленно, неспеша, поправляет стопку раздаточных материалов на столе преподавателя и уже собирается уходить, когда замечает его.

Блокнот. Тот самый, который он ни раз видел у Ульяны. Он лежит на полу у первой парты, у самого выхода, — видимо, она в спешке выронила его, а заметить не успела.

Елисей подходит. Наклоняется. Берёт его в руки — осторожно, почти благоговейно. Обложка потёртая, уголки загнуты, корешок держится на честном слове. Елисей не хочет открывать. Честно не хочет. Но пальцы уже скользят по краю обложки, и он сам не замечает, как переворачивает первую страницу.

Внутри — не конспекты. Только рисунки. Эскизы. Наброски.

На первой странице — птица. Какая-то хищная, с расправленными крыльями, прорисованная до последнего пера. На второй — орнамент из цветов, сложный, витиеватый, явно придуманный для татуировки. На третьей — рука. Просто кисть, сжатая в кулак, с выступающими костяшками и серебряным кольцом на указательном пальце. С гравировкой.

Он переворачивает ещё несколько страниц и замирает. Васильки. Целый разворот — полевые цветы, нарисованные графитным карандашом, с такой тщательностью, что, кажется, можно различить каждый лепесток. А между страниц — засушенный, настоящий, синий. Он вложен так бережно, словно это не просто цветок, а что-то очень личное.

Елисей чувствует, как сохнет во рту. Он понимает, что заглянул туда, куда не следовало. Снова. Но остановиться не может. Он листает дальше — и на последней заполненной странице видит звёздное небо. Созвездие. Кассиопея. W-образная. Под рисунком — подпись карандашом, аккуратным, почти детским почерком: «Резкая, угловатая, не вписывающаяся в ровные ряды. Она не плавная, не удобная, не «правильная». Она как я. Папа говорит, что это наша фамильная звезда».Созвездие Кассиопеи на небе действительно выглядит как латинская буква W. Оно состоит из пяти ярких звёзд, которые складываются в ломаный зигзаг

Он захлопывает скетчбук. Закрывает глаза. Прижимает его к груди и стоит так несколько секунд, пытаясь унять дыхание. В голове — ни одной связной мысли, только обрывки.

Елисей нагоняет Ульяну на крыльце. Она стоит, прислонившись к стене, и судорожно копается в рюкзаке, поставив его на колено. Он слышит, как она тихо ругается себе под нос, но не может разобрать и слова.

— Уль?...

Ульяна резко вскидывает голову и смотрит на Елисея, нахмурившись. Ее глаза лихорадочно бегают по его лицу, а после взгляд ускользает вниз на его руки. В её взгляде мелькает что-то странное: не удивление, не благодарность, а скорее… растерянность? Елисей реагирует сразу, протягивая ей скетчбук.

— Ты забыла его в аудитории.

Ульяна берет скетчбук из его рук. Проводит пальцами по потертой обложке — почти нежно. Затем открывает, быстро пролистывает, видимо, проверяя, все ли на месте. Засушенный василек выпадает из страниц и опускает аккурат на ботинок Ульяны. Она смотрит на него, на Елисея, снова на цветок.

— Ты открывал его, — говорит она. И это вовсе не вопрос.

— Да, — честно отвечает Елисей. — Прости. Я не должен был, но не удержался.

Ульяна молча смотрит на него, затем наклоняется, подбирает цветок. Бережно вкладывает его между страниц и вновь поднимает взгляд на Елисея.

— Ты странный, староста, — говорит она в который раз. — Но спасибо. Я думала, уже не найду.

— Там красиво, — говорит он, имея в виду васильки. И звёзды. И вообще всё.

— Я знаю.

Она убирает скетчбук в рюкзак и отворачивается от него, давая понять, что разговор окончен. Но Елисей успевает заметить, как её пальцы чуть крепче сжимают лямку рюкзака. И как уголок губ чуть подрагивает — но не в улыбке, а в чём-то, похожем на сдерживаемую нежность.

Кассиопея.

W-образная, как она.

Папина звезда.

***

День двадцатый пятый

Иногда я не понимаю, что действительно имеет значение.

А что — просто мелочи, за которые цепляется глаз.

Прежде чем отпить кофе, она греет ладони о стаканчик.

Даже если кофе давно остыл.

Когда нервничает — крутит кольцо на указательном пальце.

Большое, серебряное, с гравировкой.

Прежде чем закурить, выбивает сигарету из пачки щелчком.

Быстро, машинально, даже не глядя.

Когда пишет или рисует, чуть склоняет голову набок и хмурит бровь.

Ту, что с колечком.

Я подмечаю каждую мелочь.

Но не понимаю, как её использовать.

И нужно ли вообще.

Мне кажется, я занимаюсь ерундой.

Елисей выходит на задний двор. Не потому, что так велит план, — честно признаться, его он помнит смутно, — а потому, что нестерпимо хочется увидеть её. Кажется, этот «эффект присутствия» работает совсем не так, как должен. Это не он становится чем-то привычным для неё, а наоборот. Елисей так привык держать Ульяну в поле своего зрения, что теперь не может не видеть её.

Задний двор встречает его привычной тишиной — здесь мало кто бывает, вне зависимости от времени. Ноябрьский ветер развивает голые ветви, где-то над крышей кричат вороны, а у дальней стены, под низко нависшим тополем, стоит Ульяна. В одной руке — зажжённая сигарета, в другой — телефон. Но в телефон она не смотрит. Её взгляд направлен куда-то поверх деревьев, в серое небо, которое, кажется, вот-вот прольётся дождём.

Елисей подходит ближе. Он не пытается прятаться — во-первых, не видит смысла, а во-вторых, он почему-то больше не хочет. Ульяна реагирует на шорох сразу. Прикипает взглядом к Елисею, затягивается сигаретой, щурясь от едкого дыма, и чуть приоткрывает губы, выпуская дым.

— Староста, — голос у неё низкий, чуть хрипловатый. — В последнее время я вижу тебя слишком часто.

Елисей замирает, как напуганный зверёк. Мысли лихорадочно мечутся в голове, пытаясь выстроиться хоть в какое-то мало-мальское оправдание. Но Ульяна не выглядит сердитой. Она как-то задумчиво трёт большим пальцем нижнюю губу, а после тихо усмехается. И Елисея отпускает — он вдруг понимает, что ничего и не должен объяснять.

— Ладно, не напрягайся.

Елисей осторожно подходит ближе — не вплотную, но достаточно близко. Прислоняется спиной к стене, едва касаясь её плеча своим. Он замечает, что на асфальте у ног Ульяны лежит раскрытый скетчбук. В нём — очередной красивый эскиз графитным карандашом: пышный букет распустившихся васильков.

— У тебя усталый вид, — говорит она вдруг.

— Плохо спал, — отвечает он, не отрывая взгляда от рисунка.

Елисей кожей чувствует её взгляд, опаляющий скулу, но не рискует поднять глаза. Он чувствует дикое смущение. Знает, что уши его пылают, покрывая кожу уродливым румянцем. Руки начинают предательски дрожать, и он прячет их в карманы куртки, чтобы не выдать своё жгучее волнение. Это он — та птичка, за которой внимательно наблюдают, изучают и, кажется, видят насквозь.

— Слушай, Лесенок, — вдруг говорит Ульяна, и Елисей невольно вскидывает голову. Так она обращается к нему в редких случаях, как правило, лишь тогда, когда ей что-то от него нужно. — Я не знаю, что ты там себе придумал. Но если тебе что-то от меня нужно — просто скажи.

Елисей открывает рот. Закрывает. Затем снова открывает — и снова закрывает, точно выброшенная на берег рыба. Но вдруг, сам не зная зачем, говорит:

— Я знаю про твоего брата.

Он мгновенно поджимает губы, когда видит, как высоко взлетают брови Ульяны. На её лице мелькает что-то — не злость, не удивление, а скорее настороженность. Она долго смотрит на него, и в этом взгляде читается невысказанный вопрос: «Откуда?»

— Мой друг, Никита, узнал, — честно признаётся он и почти обречённо прикрывает глаза. — Он… болтливый. Но я не из праздного любопытства. Просто хотел понять… Хотел узнать… Я…

Ульяна молчит, а Елисей просто не находит нужных слов. Ему нестерпимо хочется отвернуться, вернуть все свои слова назад, затолкать их глубоко в собственное горло и проглотить. Он и сам не понимает, зачем сказал всё это. Он должен был воспользоваться своими знаниями иначе — чтобы узнать её лучше, чтобы стать ближе, — а не вывалить всё, словно он какой-то сталкер. Однако Елисей продолжает смотреть. Ульяна продолжает молчать. Затем медленно, очень медленно её плечи расслабляются. Она отводит взгляд, прислоняется спиной к стене и запрокидывает голову, прикрыв глаза.

— Ему уже лучше, — говорит она тихо. — Снова гоняет на своём байке, придурок, хоть врачи и запретили. А он всё равно. — Она усмехается, но усмешка выходит совсем невесёлой. — Мы с ним вдвоём. Родителей у нас нет. Так что… да. Пришлось повозиться.

Елисей не знает, что сказать. Он просто стоит рядом и слушает. И это, кажется, именно то, что ей сейчас нужно. Но всё же…

— Ты поэтому работаешь в «Квартале»? — спрашивает он тихо.

Ульяна резко поворачивает голову и удивлённо смотрит на него:

— Ты и это знаешь? Староста, ты что, следишь за мной?

Елисей узнал об этом на пятнадцатый день. После пар он шёл за ней до самой остановки, сел на тот же трамвай и последовал по её маршруту. Бог знает зачем. Это было настолько неправильно — он сам до сих пор не понимает, что им двигало. Любопытство? Отчаяние? Или что-то третье, чему он пока не мог подобрать названия.

— Я… — Елисей краснеет так, что, кажется, сейчас задымится кожа. — Я случайно увидел. Я не следил. Почти.

Она фыркает, а затем вдруг заливисто и звонко смеётся. Елисей невольно расплывается в улыбке, чувствуя, как яростно колотится сердце от её смеха. Он слышал его прежде — у ворот, когда она смеялась рядом со своим парнем, — но сейчас этот смех адресован ему. И от этого внутри что-то взрывается.

— Зимин, ты вообще понимаешь, как это странно звучит? Ты за мной таскаешься по всему универу, нет, по всему городу, знаешь про брата, про работу, и при этом у тебя лицо такое, будто ты нашкодил и ждёшь наказания.

— Я не знаю, как иначе, — честно говорит он и вдруг добавляет тихо: — Ты мне нравишься. Очень.

Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Елисей замирает, чувствуя, как краска заливает лицо. Ульяна смотрит на него долго, внимательно. Затем уголок её губ вздрагивает — и она улыбается. На этот раз по-настоящему.

— Ты странный, Зимин, — говорит она. — Но хотя бы честный. Это редкое качество.

Она поднимает с асфальта скетчбук и засовывает его в рюкзак, закидывая лямку на плечо. Ульяна вновь смотрит на Елисея, обводит его изучающим, медленным взглядом с ног до головы и подмигивает, усмехнувшись. А после, уходит не прощаясь, гремя тяжелыми цепями на ботинках.

Елисей остаётся стоять на заднем дворе и смотрит ей вслед. Ветер треплет волосы, где-то над головой шумят тополя, а в груди разрастается тёплое, почти болезненное чувство. Осознание приходит медленно, но накрывает с головой.

В кармане вибрирует телефон.

«Мозговой центр: Где ты пропадаешь?»

«Вы: Она сказала, что я странный»

«Мозговой центр: Это плохо?»

«Вы: Не совсем понял»

«Вы: Кажется, нет. Она улыбнулась»

«Вы: И... Я признался ей»

«Мозговой центр: Ты, что сделал?!!!»

«Мозговой центр: И что она??»

«Вы: Похвалила за честность»

«Вы: Кажется, я облажался»

«Мозговой центр: Господи, Зимин»

«Мозговой центр: Ты только что выполнил первый шаг»

«Мозговой центр: И даже не понял этого. Поздравляю»

«Мозговой центр: С завтрашнего дня начинаем шаг два»

Елисей убирает телефон и медленно бредёт к корпусу. Ему кажется, что он только что пересёк экватор своей собственной вселенной. И впереди — ещё много шагов, но первый, самый страшный, уже позади.

Я не сдержался

Притворство — талант, которым я не смог овладеть

Выпалил все, как есть

Выставил себя полным идиотом, но она смеялась

По-настоящему. Звонко.

Это был самый красивый звук за последние несколько недель.

А может, и за всю мою жизнь.

Никита говорит: первый шаг выполнен.

А мне кажется, я только что перешагнул через что-то гораздо большее.

И обратной дороги больше нет.

Да я и не хочу.

Военный совет № 2. Подготовка. Мы из одной стаи

Никита сидит напротив Елисея верхом на стуле, сложив руки на спинке, и смотрит на него с выражением, которое тот уже научился расшифровывать безошибочно: «У меня есть план, и он тебе не понравится».

— Итак, — начинает Никита, и в голосе его проступает та особенная, чуть ленивая уверенность, которая всегда появляется, когда он готовится излагать теорию, — можно сказать, что первый шаг пройден. Лебедева, очевидно, тебя заметила. И — что самое главное — проявляет к тебе интерес.

Елисей упрямо отводит взгляд и цепляется им за фикус в углу, чьи листья приобрели подозрительно жёлтый оттенок. Согласиться с другом сложно. Он сомневается, что вчерашний разговор с Ульяной хоть что-то для неё значит. Единственное, что он вынес для себя: она заметила его слежку и по какой-то необъяснимой причине не разозлилась. Хотя имела на это полное право.

Он бы на её месте разозлился. Узнать, что кто-то следит за тобой, наматывает на ус каждый факт, буквально преследует тебя, — это достаточно жутко. И не здорово. Кто захочет строить отношения с человеком, использующим подобные методы? Меньше всего на свете ему хочется оставить о себе такое впечатление. Он не сталкер. Он просто… влюблённый идиот, которому не хватило смелости подойти по-человечески.

— Пора протестить второй шаг.

Елисей отлипает от фикуса и переводит взгляд на флипчарт. На нём маркером выведено: «ШАГ 2. ОТЗЕРКАЛИВАНИЕ». Они уже обсуждали все шаги стратегии, и этот показался ему наименее приятным. Подражать кому-то — пусть даже той, кто так глубоко засела в его сердце. Пытаться быть кем-то другим. Он отчаянно хочет понравиться Ульяне, быть с ней по-настоящему. И ему прекрасно известна пословица «All's fair in love and war». Всё можно в любви и на войне. Русский аналог — «В любви и на войне все средства хороши». Но… какой во всём этом смысл, если он понравится, будучи не собой?

— Отзеркаливание, — произносит Никита с видимым удовольствием, отвлекая его от мрачных мыслей, — или mirroring, если по-научному. Это техника установления раппорта через невербальную подстройку под собеседника. Проще говоря: люди подсознательно симпатизируют тем, кто на них похож. Это работает на уровне жестов, позы, темпа речи. Даже дыхания, представляешь?

— Я что теперь, должен ещё и дышать, как она? — Елисей скептически выгибает бровь. — Это как-то… жутковато.

— Ты должен перестать цепляться к словам и включить уже голову, — Никита тычет маркером в его сторону. — Отзеркаливание — это не подражание. Это создание общего контекста. Ты не становишься ею. Ты просто показываешь: «Смотри, мы из одной стаи». Понимаешь?

— Из последнего нашего разговора я понимаю лишь то, что ты хочешь, чтобы я стал одеваться, как она. — Елисей откидывается на спинку стула. — Я прав?

Никита широко улыбается — той самой улыбкой, от которой Елисею всегда хочется проверить, на месте ли кошелёк. Не то чтобы он был полон, но всё же…

— Стиль — это самый простой и заметный способ, — подтверждает он. — Но не единственный. Ты должен заговорить с ней на её языке. В прямом и переносном смысле.

— Господи, Разумовский. — Елисей трёт переносицу. — Это звучит как инструкция по внедрению во вражеский тыл.

— А ты думал, любовь — это прогулка в парке? Любовь — это поле боя. И ты на нём пока что рядовой. Но будь я проклят, если не сделаю из тебя генерала.

Никита ловко соскакивает со стула, подходит к флипчарту и начинает рисовать. Перед Елисеем появляются два круга, пересекающиеся посередине. Один подписан «ты», второй — «она». В зоне пересечения Никита выводит жирную букву «МЫ».

— Видишь? — он тычет маркером в схему. — Сейчас ваши круги едва соприкасаются. Ты — отличник, староста, человек, проглаживающий стрелки на брюках.

— Что не так со стрелками?

— Зимин… — Никита шумно вздыхает и откладывает маркер. — Лебедева — это Лебедева. Общих точек — кот наплакал. Даже ты должен это понимать. Твоя задача — расширить область пересечения. Сделать так, чтобы она посмотрела на тебя и подумала: «О, а он не такой уж и ботан. В нём что-то есть».

— Ты сейчас назвал меня ботаном?

— Ты клинический случай, Леся, но это мы уже проходили. — Никита отмахивается. — Тебе просто нужно перестать выглядеть так, словно ты палку проглотил. Больше небрежности. Больше лёгкости. Ты должен выглядеть так, словно сможешь понять её и её интересы. Понимаешь?

— Почему… — Елисей вдруг замолкает, обдумывая то, что хочет сказать. Слова ворочаются в голове, не желая складываться в нечто вразумительное. — Почему ты считаешь, что её внешность — отражение её самой? Может, она слушает классику и вышивает крестиком. Вдруг… — он запинается, но всё же заканчивает: — Вдруг у нас больше общего, чем мы думаем, и моё притворство лишь отдалит её от меня?

Никита замирает. На мгновение он смотрит на Елисея с таким выражением, будто тот только что задал вопрос, достойный отдельной лекции. Затем он медленно, почти торжественно опускается на стул, складывает пальцы домиком и выдерживает паузу — ту самую, которую Елисей ненавидит больше всего, потому что она означает: сейчас будет монолог. Долгий. Почти оскорбительно обстоятельный.

— Смотри, — начинает он. — Ты сейчас затронул один из самых важных вопросов социальной перцепции. Как мы воспринимаем друг друга? Мы никогда не видим человека целиком. Мы видим его аватар. Его самопрезентацию. Внешность, стиль, музыка, которую он слушает, — это всё элементы его публичного «я». Это не фальшивка. Это — сообщение.

Он подаётся чуть вперёд.

— Когда человек красит волосы в синий и навешивает на лицо пирсинги, он, осознанно или нет, транслирует: «Я не такой, как все. Я не вписываюсь в ваши рамки. Я имею право быть другим». И если ты хочешь стать ей ближе, то должен показать, что ты это сообщение принял и понял. Что ты не осуждаешь. Что ты на её стороне. Понимаешь?

— Она подумает, что я пытаюсь ей понравиться, и это будет выглядеть жалко.

— Ты именно это и пытаешься сделать, Леся. Иначе зачем мы здесь собрались? — Никита разводит руками. — Это не преступление. Это нормально. Ненормально — притворяться тем, кем ты не являешься. Но ты и не будешь притворяться. Ты просто покажешь ей ту свою сторону, которую она пока не видела.

Он усмехается и наваливается на спинку так, что стул накреняется, начиная раскачиваться на двух ножках.

— Знаешь, в чём главная ошибка всех влюблённых? Они думают, что нужно показать себя с лучшей стороны. А нужно — с понятной. Покажи ей, что ты её понимаешь. Не словами — действиями. Это не притворство. Это перевод. Ты переводишь себя на её язык. А когда она поймёт, что ты говоришь с ней на одном языке, — тогда уже можно будет и про классику. И про вышивку крестиком. И про всё, что у вас на самом деле общего.

Он утыкается подбородком в сложенные на спинке стула руки и добавляет мягче — без обычной ехидцы, почти по-дружески:

— Я не говорю, что внешность — это всё. Но это первое, что она увидит. И если ты хочешь, чтобы она увидела тебя настоящего, сначала убедись, что она не отвернётся от обложки. Понял, Леська?

Елисей молчит. Он смотрит на два жирных круга, на «МЫ» посередине и чувствует, как внутри уже знакомо вступают в борьбу желание провалиться сквозь землю и странное, почти болезненное любопытство — а вдруг сработает?

— Ладно, — говорит он наконец. — Допустим. Что конкретно ты предлагаешь?

— Завтра идём в секонд-хенд. — Никита потирает руки с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы. — Будем собирать твой новый гардероб.

— Секонд-хенд? — Елисей морщится. — Это обязательно?

— Это бюджетно, — парирует Никита. — Ты, между прочим, студент. А студент должен выглядеть стильно, но не за все деньги мира.

— Звучит как безумие.

— Психология подсказывает мне, что если ты придёшь на пару в рваных джинсах и нормальной футболке, а не в отглаженной рубашке, застёгнутой на все пуговицы по самое горло, она заметит. А заметит — задумается. А задумается — заинтересуется. Логично?

— Логично, — нехотя признаёт Елисей. — Но мне всё равно кажется, что это… неправильно.

— Какой ты трудный, — Никита картинно вскидывает руки к потолку, словно взывая к господу. — Это адаптация, Леська. Психологи называют это «эффектом хамелеона». Мы неосознанно копируем тех, кто нам нравится. Ты просто делаешь это осознанно. Вот и вся разница.

Елисей тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула. Стул жалобно скрипит. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом. Но одновременно — таким… решительным? Да, пожалуй. Решительным идиотом.

— Ладно, — говорит он наконец. — Ладно! Но если я буду выглядеть как клоун, я тебя убью.

— Замётано. — Никита просиял. — А теперь давай обсудим детали…

День двадцать шестой

Никита хочет, чтобы я оделся, как она.

Точнее — «сдвинул образ в её сторону».

Нарисовал два круга. В пересечении написал «МЫ».

Я спросил, не проще ли сразу сделать татуировку.

Он сказал: «Это шаг четвёртый, не забегай вперёд».

Этот чертов профессор меня пугает.

Завтра идём в секонд-хенд.

Будем собирать «новый гардероб».

Кажется, я пропал.

Но она вчера говорила со мной.

И не разозлилась.

И я, кажется, готов ради неё надеть что угодно.

Господи, во что я превращаюсь.

***

Секонд-хенд на окраине встречает их запахом старых вещей и дешёвого кондиционера для белья — сочетание, от которого у Елисея тут же чешется в носу, а пальцы, ещё минуту назад спокойно лежавшие на лямке рюкзака, инстинктивно поджимаются, словно отказываясь прикасаться к чему-либо в этом месте. Это лабиринт из вешалок, корзин и манекенов, скалящихся пустыми лицами. Над входом висит выцветшая табличка: «Всё по 150», но Никита авторитетно заявляет, что это просто «маркетинговая уловка для простаков», и уверенно ведет его вглубь.

— Значит, смотри, — Никита останавливается у стойки с джинсами и обводит её широким жестом, словно перед ним не груда изношенных тряпок, а коллекция дорогого бутика, — твоя задача — найти то, что скажет о твоей небрежности, мол: «Мне плевать на складки, но не на людей». Сечёшь?

— Как одежда может говорить, — бормочет Елисей, перебирая вешалки с таким видом, словно набил рот лимонными дольками. — И почему я должен выглядеть так, будто не глажу одежду? Я её глажу. Я люблю гладить. Это успокаивает.

— Господи, Леся, ты безнадёжен. — Никита картинно закатывает глаза, но Елисей видит: он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Ты гладишь одежду, потому что ты — это ты, Леська. А она — не гладит. Не потому, что неряшлива, а потому что ей плевать «на складки». Это не хорошо и не плохо. Это просто разница, которую мы будем сокращать. Бери эти.

Никита выдергивает с вешалки джинсы с потёртостями на коленях и суёт их Елисею в руки. Тот принимает их так, словно ему вручили не предмет одежды, а вещественное доказательство собственного морального падения. Брезгливость поднимается откуда-то из глубины живота, скручиваясь в тугой узел. Всю жизнь Елисей одевался в новое. Мама всегда говорила: «Лучше одна хорошая вещь, чем десять с чужого плеча». И он привык. Привык к хрустящим этикеткам, к запаху фабричной упаковки, к ощущению ткани, которую до него не касался никто. А здесь… Здесь каждая вещь была пропитана чьим-то прошлым. От одной мысли об этом у него чешутся ладони, а к горлу подкатывает тошнотворный ком.

— Они рваные, — говорит Елисей, подняв джинсы на уровень глаз и изучая их с выражением человека, обнаружившего в своём супе нечто инородное.

— Это не рваньё, а стиль, Леся.

— Тут дырка. Я могу просунуть в неё палец.

— Эти же дырки не смущают тебя в одежде Ульяны, — Никита скрещивает руки на груди. — Так в чём разница? Ты такой брезгливый засранец.

— Это другое, — устало выдыхает Елисей. — Ей это идёт, понимаешь? А это… — он обводит рукой одежду вокруг себя, — это не моё. Я просто не смогу это носить так, как носит она.

Елисей смотрит на джинсы и чувствует, как внутри нарастает глухое сопротивление. Он всегда одевался так, чтобы не выделяться. Не хуже других и не лучше — просто вписаться. Чисто. Аккуратно. Презентабельно. И это работало. Его всегда воспринимали всерьёз и нередко ставили в пример другим. А теперь он должен надеть нечто настолько ему несвойственное и притвориться тем, кем он не является. И всё ради того, чтобы Ульяна посмотрела на него чуть дольше обычного.

Решительный идиот, да?

Он задумчиво просовывает палец в дырку на джинсах и обречённо выдыхает. Почему он всегда проигрывает в этой борьбе с неудержимым энтузиазмом своего друга? Может, потому что Никита говорит страшные, неудобные вещи — и они оказываются правдой. Может, потому что он сам устал быть «хорошим мальчиком, который не доставляет хлопот». Может, потому что ради одного её взгляда он готов... Да на все он готов, что уж там. Этого пункта вполне достаточно, чтобы объяснить все, что он делает и собирается сделать.

— Ладно. Допустим. Что дальше?

— Дальше! — Никита сияет, как начищенный пятак, мгновенно возвращаясь к роли наставника. — Никаких поло. Никаких воротничков. И умоляю — никаких пастельных тонов. Ты не на крестины собираешься, а собираешься покорить сердце самой неприступной девушки на потоке. Это требует жертв.

— Жертва — это когда ты отдаёшь что-то ценное. Я отдаю чувство собственного достоинства.

— Чувство собственного достоинства — это когда ты можешь позволить себе выглядеть как угодно и не париться. Ты пока так не можешь. Поэтому не многим уж и жертвуешь, братишка.

Елисей покорно бредёт следом, склонив голову, словно нашкодивший кот. Никита перебирает футболки одну за другой, комментируя с видом эксперта в своём деле — и с явным удовольствием от собственного остроумия.

— Это — нет. Слишком чисто. Ты не на собеседование в банк.

— Это — нет. Это цвет разочарования. В нём ты выглядишь как человек, который только что узнал, что его любимую кофейню закрыли. Навсегда.

— Это… — Никита замирает, вытягивает с нижней полки чёрную футболку с выцветшим принтом в виде черепа и поднимает её над головой. — Это. Бери.

— Череп? — Елисей поднимает бровь. — Ты серьёзно?

— Череп — это классика жанра. Глубоко. Дерзко. И не надо ничего объяснять.

— Это череп, Никит. Он в буквальном смысле — изображение мёртвой головы. Если бы он мог говорить, он бы сказал: «Я умер».

— Ты такой нудный, Леська, — фыркает Никита, но в его голосе нет злости — почти нежность. — Мне уже даже немного жаль Лебедеву. Ей придётся приложить слишком много сил, чтобы быть с тобой и не попытаться убить тебя. Бери череп. И ищи что-то ещё. Однотонное тоже можно, но без глянца. Матовое. Суровое. Как твоя любовь.

— Моя любовь не суровая, — ворчит Елисей, но после комментариев друга о сложности своего характера сдается и забирает футболку.

Через сорок минут мучительных поисков они вываливают на прилавок гору вещей — или, как выражается Никита, «базовый гардероб человека, которому плевать на дресс-код». Женщина с ярко-рыжими волосами и бейджиком «Галина» оглядывает сначала добычу, потом Елисея, потом снова добычу и тихо фыркает.

— Меняешь стиль, сынок?

— Проиграл спор, — быстро отвечает Елисей, опережая Никиту. Врать он не умеет, но эту фразу, кажется, отрепетировал достаточно. Именно так он собрался отвечать каждому, кто решит подшутить над его внешним видом.

— Хороший спор, — одобряет Галина, не отрываясь от сканирования бирок. — Твой нынешний… — она делает паузу, подбирая слово, — никакой.

Елисей чувствует, как пылают уши и горят щёки. Ему хочется провалиться сквозь этот потёртый линолеум. Желательно в подвал, а оттуда — в метро и домой. К Боре, который никогда не осудит его гардероб. Но Никита мерзко посмеивается, и сбежать сейчас — значит сдаться. А Елисей уже решил, что будет решительным до конца.

Примерка в крошечной кабинке с занавеской, которая не до конца закрывается, становится отдельным испытанием для Елисея. Он с тихим чертыханьем натягивает джинсы, затем — футболку с черепом. Ткань грубее, чем он привык. Он морщится, одёргивает подол и разворачивается к зеркалу, шумно выдохнув.

Оттуда на него смотрит кто-то, кого он не до конца узнает. Чужой человек. Нет, не чужой — просто… другой.

— Ну что там? — раздается голос Никиты. — Живой? Или умер от брезгливости?

— Пытаюсь понять, кто это, — честно отвечает Елисей.

— Это ты, Зимин. Просто версия 2.0. С небольшим багом, но в целом — функционирует. Показывай.

Елисей отдёргивает занавеску. Никита оглядывает его с головы до ног — без усмешки и издёвки во взгляде, внимательно, почти профессионально — и вдруг кивает.

— Сойдёт. Джинсы сидят. Футболка — самое то. Не хватает только обуви и акссесуаров, но это мы поправим. Будешь выглядеть как человек, у которого есть характер.

— У меня есть характер, — почти обиженно ворчит Елисей.

— Есть, — охотно соглашается Никита, и в его голосе на мгновение прорезается что-то почти серьёзное. — Но теперь он будет виден с первого взгляда. А не после долгих месяцев слежки.

Елисей хочет возразить, но осекается. Он снова смотрит в зеркало — на этот раз не на отдельные детали, а на образ целиком. И где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живут неразумные и отчаянные решения, ему вдруг становится… интересно. Не комфортно и совсем не привычно. Но интересно.

— Ладно, — говорит он, отдёргивая занавеску до конца. — Берём.

Когда они выходят из секонд-хенда, пакет с обновками оттягивает руку, а в голове у Елисея роятся мысли. Он всё ещё сомневается — больше в себе, чем в стратегии, — но где-то под слоем страха и смущения теплится надежда. Маленькая и глупая, почти невесомая, но всё же надежда.

— Никит, — говорит он, сильнее зарываясь лицом в шарф, потому что ноябрьский ветер кусает за щёки.

— А?

— Спасибо. За то, что помогаешь. Даже если это выглядит как полный бред.

Никита усмехается и пихает его плечом — без обычной ехидцы, по-дружески. Это жест одобрения и поддержки. Елисей знает Никиту достаточно хорошо, чтобы понимать подобные вещи без слов, несмотря на всё его необузданное безумие. А может быть, именно благодаря ему.

В метро Елисей достает блокнот, и, пока Никита дремлет, прислонившись виском к холодному стеклу, делает короткую запись. По сути, надобности в записях больше нет — они требовались лишь для первого шага, — но вести дневник оказалось полезным занятием. Это успокаивает. Систематизирует мысли. Раскладывает их по полочкам.

День двадцать седьмой.

Никита сказал, что теперь у меня виден характер.

Не знаю, комплименты ли это.

Если да, то звучит сомнительно.

В зеркале был кто-то другой. Не хуже. Не лучше. Просто — другой.

Словно моё отражение исказилось.

Завтра — университет.

Посмотрим, заметит ли она.

Если заметит и спросит — притворюсь, что проиграл спор.

А если не заметит…

Не знаю. Просто не знаю.

Шаг 2. Отзеркаливание: маскировка под среду обитания

Утро начинается с паники. Не с той, что бьет под дых и заставляет сердце стучать быстрее, а с тихой, вязкой, растекающейся под ребрами ледяным холодом.

Елисей стоит перед зеркалом и смотрит на незнакомца. На нём джинсы, рваные на коленях, и безразмерная чёрная футболка с уродливым черепом. Он не удержался и накинул сверху рубашку, но тут же снял её: так он выглядел ещё более нелепо. Хотя, казалось бы, куда больше? И — словно вишенка на торте — тяжёлые ботинки на толстой шнуровке. Матово-чёрные, с металлическими люверсами и чуть стёртой подошвой. Эту находку, если верить Никите, тот оторвал от сердца — купил на первые кровно заработанные, и его совершенно не волновало, что ботинки были велики. «Они были дико крутыми, а другого размера просто не нашлось», — сказал он, вручая их Елисею с таким видом, будто передавал семейную реликвию. Не меньше.

На правом запястье — кожаный плетёный браслет с крупной металлической бусиной. Его Никита выудил из корзины с аксессуарами уже на кассе и сунул Елисею, заверив, что это добавит ему фактуры. Теперь браслет холодит кожу, и Елисей то и дело касается его пальцами, теребя подвеску. А вечером того же дня друг вытащил из собственных закромов длинную цепь, которая теперь болтается на поясе джинсов, позвякивая при каждом шаге.

В зеркале образ складывается — и это пугает больше всего. Потому что складывается он не в привычного «хорошего мальчика Елесю», а в кого-то совсем… другого. Незнакомого. Но при этом — странное дело — правильного.

Елисей обхватывает шею сзади и шумно выдыхает, на мгновение прикрыв глаза. Замирает и крепко жмурится. Считает про себя до десяти — это всегда помогает прийти в себя, когда кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. После, словно очнувшись, поднимает ладони выше, ерошит волосы, устраивая на голове ещё больший беспорядок, и обречённо смотрит на Борю.

— Ну и как? — спрашивает он. — Только честно.

Боря, кажется, тоже его оценивает. Его морда сегодня выглядит особенно ироничной — полуулыбка аксолотля приобрела оттенок лёгкого скепсиса. Он чуть шевелит левой жаброй и медленно отворачивается.

Что ж, Елисей пытался. Искренне пытался. Вчера вечером дважды перестирал купленную одежду с антибактериальным порошком, а после прогладил паровым утюгом на максимальной температуре. Ботинки обработал спреем — просто для собственного спокойствия, пообещав себе, что никогда не расскажет об этом Никите. Браслет тщательно вымыл с мылом, высушил феном и оставил на ночь на батарее. И всё равно сейчас, стоя перед зеркалом, он чувствует себя не в своей тарелке.

«Я делаю это ради неё», — напоминает он себе, связывая волосы резинкой в небрежный пучок на макушке. Мантра, которая работала все эти дни, сегодня звучит значительно тише.

***

Университет встречает Елисея привычным шумом, но сегодня этот шум кажется каким-то совершенно иным. Более громким, что ли. Ему чудится, что люди вокруг оборачиваются на громыхание его ботинок, перешёптываются за спиной, оценивая его внешний вид. Елисей знает: это говорит в нём паранойя. По большому счёту никому нет дела ни до его внешнего вида, ни до него самого. А если и есть — значит, жизнь сплетника настолько скучна, что тому приходится подпитывать её эмоциями за счёт других. Тут Елисей может только посочувствовать.

Однако чистый разум, который всегда выручал его, теряет голос под оглушительным громыханием глупого сердца. Никакие знания не помогают. Ладони предательски потеют, спина деревенеет. Он идёт — по крайней мере старается, — ровно, уверенно, смотрит прямо перед собой, поджав губы, и машинально теребит браслет. Это странным образом успокаивает.

В кармане вибрирует телефон.

«Мозговой центр: Ты в универе, бро?»

«Вы: Только зашёл. И мне уже хочется уйти»

«Вы: Выгляжу по-идиотски»

«Вы: Я вообще не понимаю, зачем я это делаю»

«Мозговой центр: У тебя есть определенная цель»

«Мозговой центр: Соберись и перестань ныть»

«Вы: Мне кажется, все смотрят»

«Мозговой центр: Правильно говоришь»

«Мозговой центр: Тебе кажется»

«Вы: Знаю. Только легче не становится»

«Мозговой центр: И не должно»

«Мозговой центр: Ты выходишь из зоны комфорта»

«Мозговой центр: Это всегда больно, знаешь ли»

Елисей хочет написать ещё много всего, но не видит смысла, и просто убирает телефон в карман. Можно сокрушаться вечно, спорить и сомневаться, но ничего не изменится. Он уже здесь. Ему нужно пересилить себя и войти в эту аудиторию. Сделать вид, что ничего не произошло. Но сказать проще, чем сделать. Елисей накрывает ладонью дверную ручку и нервно сжимает её — до тех пор, пока кожа на костяшках не белеет.

Как же ему страшно.

Люди за этой дверью знают его другим. В этом вся проблема. Четыре года они знали его как Зимина — того самого «всезнайку» в идеально выглаженной рубашке. Который сидит прямо, пишет аккуратно, говорит по делу и никогда — никогда — не опаздывает. Его не обсуждают, ему не перемывают кости, о нём не вздыхают — за все годы Елисей не получил ни одной валентинки, ни одного даже слабого признания или заинтересованного взгляда. Он просто есть — удобный, предсказуемый и правильный. Человек, которому можно довериться по учёбе и не волноваться. Человек, который никогда не удивляет.

Человек — функция.

А теперь он должен войти в эту дверь вот таким.

Что они скажут? Вернее, что они подумают? Они не будут грубы в словах — он достаточно хорошо знает этих людей. Но их взгляды… Елисею это знакомо. Сначала они оценивающе смотрят на того, кто пытается выделиться, замолкают на секунду, а потом обмениваются выразительными взглядами и короткими тихими фразами. Как правило, завуалированными — но ясно читаемыми.

Елисей никогда не был объектом таких взглядов. Он всегда оставался в тени. Не вызывал вопросов. Не давал повода для сплетен. И это в какой-то мере было его бронёй. Его способом существовать в мире, где любое отклонение от нормы немедленно становится поводом для обсуждения. Его мантией-невидимкой.

Больше всего Елисей боится шуток — он не умеет на них отвечать. Краснеет, заикается, прячет взгляд. Он совсем не боец. Не тот, кто может отшутиться или сделать вид, что ему всё равно. Ему не всё равно. Ему никогда не всё равно.

Он переминается с ноги на ногу. Почти готов пойти в туалет, переодеться в привычную одежду, которая лежит в рюкзаке — он положил её туда утром, перед самым выходом, потому что подсознательно предполагал, что может струсить. Можно войти в аудиторию прежним Зиминым — и ничего не случится. Всё останется как прежде.

Безопасно. Спокойно. Предсказуемо.

Никита говорит, что выходить из зоны комфорта всегда больно. Ему легко говорить — он всю жизнь живёт вне этой зоны. Он вообще не знает, что это такое. Но это не отменяет той простой истины, что Никита прав: отступать нельзя. Не теперь. Не сегодня.

Елисей шумно выдыхает, толкает дверь и заходит в аудиторию.

Будь что будет.

Первые несколько секунд ничего не происходит. Он идёт к своему месту, не спеша, хотя внутри всё сжимается в тугой ком. Ботинки стучат по полу громче, чем ему хотелось бы, — каждый шаг отдаётся в висках, и ему нестерпимо хочется зажмуриться. Он чувствует, как браслет соскальзывает по запястью, и машинально поправляет его — жест, который Елисей уже ненавидит, потому что выдаёт его неуверенность с головой.

И тут — тишина.

Не абсолютная — просто в том углу, куда он направляется, разговоры вдруг затихают.

— Зимин? — голос Леры звучит так, словно она только что увидела привидение. — Это… ты, что ли?

— Как видишь, — отвечает Елисей, и собственный голос кажется ему чужим.

— Ничего себе, — выдыхает она и откусывает от шоколадного батончика, продолжая разглядывать его. — Ты что, в секту вступил?

— Или спор продул? — подхватывает Дэн, и в его голосе звучит искреннее любопытство пополам с весельем.

Вот оно. Именно та отговора, которую Елисей подготовил для окружающих. Но почему-то в этот момент он не может ею воспользоваться. Словно предаст самого себя, если вдруг начнет так глупо отрицать.

— Захотелось, — Елисей беспечно пожимает плечами и бросает рюкзак на парту. — Чего-то новенького.

— Зимин-Зимин, — Оля приподнимается с задней парты, чтобы лучше рассмотреть Елисея, — на тебе рваные джинсы. Ты. В рваных. Джинсах. Заболел, что ли?

— Я в порядке, — бормочет он, но его уже не слушают.

— В порядке он, — оживает Тёма. — Ребят, у меня есть куча вариантов: его покусали, он попал под дурное влияние, его похитили инопланетяне и заменили двойником. Выбирайте.

Аудитория оживает. Смех — не злой, скорее удивлённый — прокатывается по рядам. И Елисей чувствует, что готов провалиться сквозь землю.

— Да ладно вам, — раздаётся голос с первого ряда. Вероника — тихая, незаметная Вероника, которая обычно вообще ни с кем не разговаривает, — оборачивается и говорит: — По-моему, ему идёт.

Елисей замирает. Он ожидал чего угодно — насмешек, шуток, дурацких вопросов. Но не этого. Вероника подмигивает, смущённо улыбается и отворачивается обратно к своей тетради.

— Реально, — подхватывает Оля, отсмеявшись. — Ника права. Тебе идёт, Зимин. Серьёзно. Ты не подумай, мы не со зла. Я бы не поверила, что ты вообще способен на такое, но… вот. Ты как будто из панциря своего вылез.

— Точняк, — подтверждает Тёма. — Выглядит непривычно, но не кринжово. Зачёт.

Елисей не знает, что ответить. Он стоит посреди оживлённой аудитории, чувствуя, как жар медленно поднимается по телу и особенно пылает где-то в кончиках ушей.

И, словно по всем законам подлости, именно в этот момент в аудиторию заходит Ульяна.

Она останавливается на пороге. Обводит заинтересованным взглядом оживлённую кучку студентов — смеющихся и всё ещё обсуждающих его одногруппников — и наконец находит его. Елисей всё ещё стоит у своей парты, словно пришибленный. Он уверен, что выглядит достаточно глупо, но ничего не может поделать с собственным телом. Он просто смотрит на неё, а она смотрит на него.

Секунды текут медленно и вязко, словно патока. Её взгляд скользит по нему — вниз, на мгновение задерживается где-то внизу, по всей видимости на ботинках, — и снова поднимается выше.

— Зимин, — произносит она негромко, но в притихшей аудитории это звучит отчётливо, почти громко. — Ты сегодня… странно выглядишь.

— Леська прокачался по полной, — Лера странно улыбается, глядя Ульяне прямо в глаза. После усмехается, переводит взгляд на Елисея и спрашивает тихо: — Захотелось чего-то новенького, говоришь?

Почему-то её вопрос звучит вовсе не как вопрос. Елисей буквально давится воздухом от такого явного намёка и переводит испуганный взгляд на Ульяну. Но та, словно ничего и не слышит, проходит к своей парте, садится и достаёт телефон. Но прежде чем вставить наушники, она ещё раз — коротко, почти незаметно — бросает взгляд на Елисея.

Вскоре ребята теряют к нему интерес, и он позволяет себе расслабиться и сесть на место. Открывает тетрадь, но не видит ни строчки. Внутри него бурлит котёл, полный стыда, облегчения и... гордости.

***

Следующие пять дней проходят для Елисея странно. Он ожидал, что будет сложнее, что каждый день придётся прикладывать колоссальные усилия, уговаривая себя заново проходить через всё это. Но реальность оказывается куда более прозаичной. Перемены подкрадываются тихо, почти незаметно, без фанфар. Елисей замечает их только постфактум.

Он всё ещё чувствует себя не в своей тарелке, но уже значительно легче воспринимает собственное отражение. Перестал постоянно одёргивать рукава — привычка, которую он не осознавал годами, вдруг исчезла. Без выглаженных манжет просто нечего поправлять, и от этого руки ощущают странную, почти пугающую свободу. В какой-то момент он даже ловит себя на том, что идёт по оживлённому коридору и не думает о том, как выглядит в глазах других. Совсем.

На пятый день он просыпается и не задумываясь тянется не к выглаженной рубашке и строгим брюкам со стрелками, а к свободному тёмно-синему худи с широким капюшоном и новым джинсам. Своим. Он купил их сам, без наставлений Никиты. Ему просто вдруг захотелось. Теперь это просто одежда. Просто он.

Елисей вдруг чувствует себя увереннее и раскованнее. Словно всё это время действительно носил панцирь — и только теперь заметил, насколько тот был тяжёлым.

Он думает об этом и почти смеётся. Пять дней. Всего пять дней понадобилось, чтобы вывернуть его наизнанку, встряхнуть, словно старый ковёр от многолетней пыли. Он невольно вспоминает слова Никиты: «Ты становишься привычным элементом среды». Тогда, в квартире с фикусом-смертником, это звучало как очередной бред его лучшего друга. Теперь — нет. Теперь он понимает: он не просто стал привычным для других. Он стал привычным для самого себя.

В столовой Елисей садится на своё место — туда, откуда Ульяну видно лучше всего. Она пришла раньше — сидит у окна, обнимает ладонями чашку с кофе. Елисей не ждёт, что она обернётся и посмотрит на него. Это тоже изменилось за пять дней — он перестал ждать. В первое время каждое её движение, каждый взгляд были для него сигналом, который он судорожно пытался расшифровать. Безуспешно, конечно.

Сейчас он просто смотрит на неё — не требуя и не ожидая ничего взамен. Ему вдруг становится достаточно того, что она есть. Здесь. Рядом с ним. С целым миром внутри, о котором он пока знает так мало, но который отчаянно хочет понять. Казалось бы, это шаг назад — ведь он и раньше просто наблюдал. Но теперь это ощущается совсем иначе.

Ульяна оборачивается. Не сразу. Сначала отпивает кофе — медленно, почти лениво, — затем отставляет стаканчик, проводит языком по полным губам, потягивается, разминая затёкшие плечи, и обводит столовую взглядом. Её глаза скользят по лицам — без интереса и какой-либо цели. И вдруг натыкаются на него — Елисея.

Она не отводит взгляд. Раньше она бы отвернулась почти сразу. Скользнула бы по нему пустым, незаинтересованным взглядом и уткнулась в телефон. Но не теперь. Теперь Ульяна смотрит, чуть склонив голову к плечу. И Елисей смотрит в ответ, невольно повторяя её жест.

Между ними повисает что-то, чему он не может дать название, но что ощущается почти физически. Словно воздух стал плотнее, а время замедлилось. Елисей почти готов отвести взгляд — он делал так раньше и потом корил себя за это. Он трусил бесчисленное количество раз, но теперь очень хочет быть смелее. И где-то глубоко внутри, под толстым слоем привычной неуверенности, шевелится что-то новое. Упрямое. Сильное. Горячее — пылающее где-то в груди.

И она кивает ему.

Коротко. Почти незаметно. Лёгкое движение подбородком, которое он расшифровывает как приветствие. И этого — странным образом — достаточно.

Елисей пытается непринуждённо кивнуть в ответ. Пытается — но руки словно живут своей жизнью, и он промахивается мимо собственного подноса. Локоть задевает край тарелки, компот опрокидывается, салфетки летят на пол, вилка с оглушительным звоном отскакивает под соседний столик. Всё это происходит в одну чёртову секунду — и в следующую Елисей уже наклоняется, хватает салфетки, суетится, чувствуя, как заливается багровой краской.

Чёрт-чёрт-чёрт!

Ему кажется, что проходит целая вечность, прежде чем он выбирается из-под стола и шумно выдыхает, прикрыв глаза. Всё испортил. Опять. Но стоит ему открыть глаза — он замирает. Ульяна смотрит на него и улыбается, подперев подбородок рукой. Её улыбка открытая и мягкая. Почти нежная. И кажется, это самое лучшее, что с ним случалось за последние дни. Может быть, за последние месяцы. Может быть, за всю жизнь.

Он улыбается в ответ и вдруг понимает: это начало. Настоящее начало.

***

Музыка — это слишком личное. Елисей понимает это не сразу. Музыка — не вещь. Её нельзя просто примерить на себя. Она проникает внутрь, оседает где-то под рёбрами, встраивается в ритм сердца. То, что человек слушает, когда думает, что его никто не слышит, — это, наверное, самое честное, что у него есть.

Он подготовился — насколько это вообще возможно, когда пытаешься проникнуть в чужой мир вслепую, наощупь. Он помнит, как однажды видел у неё на заставке телефона обложку какого-то альбома: тёмную, размытую, с угловатым шрифтом. Конечно, ему не удалось прочесть название — он редко бывает к ней так близко. Но по обрывкам — по тому, что слышал краем уха, когда она прибавляла громкость выше обычного, по нашивкам на её рюкзаке, — он попытался угадать. Скачал несколько альбомов. Пост-панк. Что-то электронное. Тяжёлое. С низкими гитарными риффами и хриплым вокалом. Что-то, что, как ему казалось, могло бы звучать в её наушниках. Что-то, определённо похожее на неё.

Ноябрьский ветер болезненно кусает щёки, первый снег хлопьями оседает на ресницах. Елисей стоит на заднем дворе университета, привалившись плечом к холодной стене, и слушает. Гул басов. Голос — низкий, хриплый, почти рычащий. Этот трек стоит на повторе, он слушает его уже в третий раз и всё ещё не понимает, нравится ли ему.

Слишком громко. Слишком агрессивно. Слишком… не его.

Но что-то в этом есть. Елисей подозревает, что дело вовсе не в музыке. Всё дело в его — возможно, бессмысленных — попытках услышать Ульяну через эти звуки. Так глупо, Елеся. Кто вообще сказал тебе, что ей нравится нечто подобное? Он шумно выдыхает, раздражённо убирает со лба влажный локон и прикрывает глаза.

За закрытыми веками вдруг становится тише — и появляется она. Не сразу. Фрагментами. Обрывками, склеенными, как старые плёночные кадры. Её глаза — голубые, пронзительные, в обрамлении густых ресниц. Они смотрят на него внимательно, чуть прищурившись, с игривым весельем во взгляде. Елисей мысленно тянет к ней руку, накрывает ладонью остро очерченную скулу и поглаживает — наверняка мягкую — кожу пальцем.

Он не хочет открывать глаза. Под веками — она, такая настоящая и живая. Та, которую он видел бесчисленное количество раз, но никогда не позволял себе рассмотреть так близко. Её губы — те, что покрыты алой помадой, те, что когда-то коснулись его в жарком, мокром поцелуе, — чуть приоткрыты, медленно, почти лениво, выпускают сизый дым. Тот рассеивается, оставляя после себя призрачную улыбку, от которой у Елисея внутри что-то переворачивается. Не влюблённость. Нет, это уже давно не влюблённость. Это что-то глубже. Что-то, чему он пока боится дать имя.

Елисей понимает: это всего лишь тень, воспоминание, болезненный фантом, вызванный его собственным измученным сердцем, — но не может с собой справиться. В последнее время он видит этот образ слишком часто в своих самых смелых снах. Дорисовывает детали, о которых не знает наверняка, но которые наполняют его фантазии реальностью. В них нет правил. Нет дурацкой стратегии. Нет отказа. Только он и она — наваждение, которое Елисей не хочет отпускать.

Он до одури хочет узнать её до конца. До самого дна. До той глубины, где заканчивается её публичное «я» и начинается она настоящая.

— Что слушаешь?

Елисей вздрагивает и резко распахивает глаза, выдёргивая наушник из уха. Ульяна стоит в двух шагах от него — он не слышал, как она подошла, так погрузился в мысли, что даже не заметил. В зубах у неё незажжённая сигарета, со следами помады на фильтре, волосы припорошены снегом. Он замечает, как трогательно заалели кончики её ушей и носа.

— Да так, — говорит он хрипло. — Пробую что-то… новое.

— Что именно?

Она не дожидается ответа — делает шаг вперёд, оказывается так близко, что он впервые чувствует запах её духов, и втыкает наушник себе в ухо. Елисей задерживает дыхание, напряжённо поджав губы. Ульяна прикрывает глаза, склоняет голову к плечу и медленно пожевывает фильтр. Её пальцы отбивают дробь по лямке рюкзака.

— Разве тебе нравится такое? — вдруг спрашивает она, не открывая глаз. — Я думала, тебе по душе что-то вроде Брайана Ино или Нильса Фрама.

Елисей поражённо застывает.

— Откуда ты…

Ульяна фыркает, закатывая глаза, и убирает наушник. Прячет сигарету за ухо и зарывается подбородком в высокий ворот куртки, шумно шмыгнув носом. При этом она всё ещё очень близко. Ему стоит только немного протянуть руку — и он сможет обнять её, прижать к себе.

— Ну так что?

— Я просто пытаюсь понять.

— Что именно?

Она всё же прикуривает — быстро, почти машинально, — затягивается и выпускает дым в сторону, не сводя с него глаз. Он ощущает этот взгляд почти физически и чувствует, как пересыхает во рту. Язык нервно скользит по холодным губам, пальцы сжимаются в кулак.

— Я не знаю, как это объяснить. Я слушаю это не потому, что мне нравится. Пока не нравится, если честно. Звучит слишком… — он запинается, подбирая слово, — зло. Но я подумал… подумал, что, если вдруг смогу понять, что в этом слышишь ты, то смогу понять и тебя.

Ульяна молчит. Её рука с сигаретой замирает у самых губ. Она чуть щурится от едкого дыма, но не отводит взгляд. Елисей чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Зачем он это сказал? Можно было просто отмахнуться, ответить, что включил случайно. Можно было отшутиться. Стоило ли вываливать на неё все эти странные, путаные мысли, в которых он и сам-то не в состоянии разобраться до конца? Но, кажется, он уже не может остановиться.

— Я знаю, это звучит глупо, — говорит он тише. — Но это единственный ответ, который у меня есть.

Ульяна смотрит долго — так долго, что он успевает мысленно попрощаться с остатками самоуважения. Но потом она вдруг кивает — коротко, скупо — и тушит сигарету о подошву.

— Ладно, Зимин.

Он моргает.

— Что — ладно?

— Ладно, — повторяет она. — Если правда хочешь понять — я скину тебе плейлист. Свой. Но чур без притворства. Не понравится — так и скажи. Не надо делать вид, что ты в восторге, если это не так. Уговор?

Он кивает. Просто кивает — потому что если откроет рот, то, кажется, скажет что-то совсем уж глупое. Например, что он влюблён в неё уже, наверное, целую вечность. Абсолютно и бесповоротно.

Ульяна вдруг подаётся вперёд, так что её бедро скользит по его бедру, задевая цепочку Холодные пальцы касаются кожи, поправляя ворот куртки, и Елисей вздрагивает. Она застёгивает молнию до самого горла и чуть тянет на себя, держа за «собачку». Елисей чувствует её горячее дыхание на своих губах и обречённо прикрывает глаза.

— Иди домой, Зимин. Околел совсем.

Он рассеянно размыкает веки, но видит уже лишь её спину. Ульяна уходит быстро, накинув капюшон. Не оборачивается. Не сбавляет шаг. И вскоре скрывается за поворотом, оставив глупо улыбающегося Елисея одного.

***

Дома Елисей долго не может усидеть на месте. Он слоняется по квартире — от окна к аквариуму, от аквариума к столу, от стола обратно, — и Боря провожает его взглядом, чуть поворачивая голову вслед. Аксолотль за свою недолгую жизнь повидал всякое: ночные бдения над учебниками, утренние сборы с дрожащими руками, бесконечные телефонные переписки, после которых Елисей то вздыхает, то улыбается, то прячет лицо в ладонях. Но таким Боря его ещё не видел.

Елисей садится на пол у аквариума, прислоняется спиной к тумбе и закрывает глаза. В ушах всё ещё звенит её голос, а за закрытыми веками проявляется ее образ. От воспоминаний внутри что-то теплеет — не ярко, не обжигающе, а так, как теплеют замёрзшие ладони, если подышать на них в сложенные ковшиком пальцы.

Она стояла так близко, что Елисей чувствовал жар от ее тела и аромат парфюма. От неё пахло лесом. Холодным, чуть влажным. И чем-то ещё — тёплым, почти неуловимым. Елисей хотел бы, чтобы этот запах остался на его одежде. На нем.

Телефон вибрирует. Елисей вздрагивает, хватает его со стола — так быстро, что едва не роняет, — и видит сообщение от неё.

«Ульяна: Лови»

И ссылка. Плейлист называется «Улёныш». Он нажимает на ссылку, даже не успев выдохнуть. Открывается список — двадцать пять треков, названия групп, которые он никогда не слышал, обложки, которые ничего ему не говорят. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что она сдержала слово. Что она не забыла. Что она вернулась домой с мыслями о нём, скинула ему свой плейлист и сделала это сама, без напоминаний.

Он надевает наушники и ложится на кровать, глядя в потолок. Нажимает play.

Первый трек обрушивается на него — громко, агрессивно, с рваными гитарами и криком, который сложно назвать пением. Елисей морщится, но не выключает. Слушает до конца. Второй — медленнее, с низким, хриплым голосом, который тянет слова так, словно каждое даётся с трудом. Третий — что-то электронное, ритмичное, почти гипнотическое. Четвёртый…

Четвёртый заставляет его замереть. Женский голос — тонкий, чуть надтреснутый, — поёт на незнакомом языке. Мелодия простая, почти колыбельная, но в ней есть что-то, отчего у Елисея перехватывает дыхание. Никакой агрессии. Только голос и тихий перебор струн. Он слушает этот трек до конца. Потом ставит на повтор.

И ещё раз.

И ещё.

Где-то на пятом повторе он вдруг понимает: это она. Не вся — невозможно уместить человека в одну песню, — но часть. Та часть, которую она не показывает никому. Которую прячет за бунтарской внешностью, колючими фразами и глухой стеной молчания. Та часть, которая — может быть, если повезёт, — однажды откроется ему.

Он слушает плейлист до глубокой ночи. Какие-то треки пропускает. Какие-то ставит на повтор и запоминает названия. Какие-то — те, что громче и злее, — пытается понять, и у него почти получается. Где-то к полуночи он вдруг осознаёт, что сидит в темноте, потому что забыл включить свет — комната освещается лишь синим свечением аквариумного света.

Елисей берёт телефон и пишет.

«Вы: Послушал. Пока не всё понял. Но три трека поставил на повтор»

«Вы: Один — четвёртый — вообще не ожидал»

«Вы: Он… нежный»

«Вы: Я не думал, что ты слушаешь такое»

Ответ приходит через несколько минут.

«Ульяна: Ха. Это ты хорошо сказал. Ладно, слушай дальше. Потом скажешь, какие именно зашли. Мне интересно»

Елисей перечитывает сообщение трижды. Она хочет знать. Ей важно, что он услышал. Она не просто скинула ссылку и забыла — она ждёт ответа.

Он откладывает телефон и смотрит в потолок. Чистое, безудержно сильное чувство абсолютного счастья затапливает его. Елисей словно захлебывается им и никак не может вынырнуть, вдохнуть побольше воздуха. Щеки предательски болят от того, как широко растянулись губы в, наверняка, глупейшей улыбке.

Елисей поворачивается на бок, обнимает крепко подушку и зарывается в нее лицом. Вскоре он засыпает — впервые за долгое время — не с тревогой, а с тихим, осторожным предвкушением. Как будто завтра должно случиться что-то хорошее.

День тридцать восьмой.

У неё глаза, в которых можно утонуть, если не знать брода.

Но я знаю — или мне кажется, что знаю.

Когда она злится, они цвета грозового неба.

Когда молчит — цвета реки перед ледоставом.

А когда смотрит на меня — так, как сегодня, — они светлеют.

Не от солнца. Нет. От чего-то другого. От того, что у неё внутри.

И мне хочется верить, что это я зажигаю этот свет.

***

Он замечает это случайно.

Утро, серое и промозглое, вагон полупустой. Елисей сидит у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и слушает тот самый трек. Он знает его наизусть, от первого перебора струн до последнего затихающего аккорда, и каждый раз, когда женский голос начинает петь, у него внутри что-то сжимается — не больно, а скорее… трепетно.

Он не сразу осознаёт, что делает. Просто в какой-то момент — между второй и третьей строчкой припева — опускает взгляд на свои руки и видит: большой палец правой руки машинально трёт под нижней губой. Туда-сюда. Медленно, почти задумчиво. В том самом месте, где у неё поблёскивает пирсинг.

У него его нет. Никогда не было. Но жест — её. До боли знакомый. Он видел его десятки раз: на заднем дворе, когда она думала, что никто не смотрит; в столовой, когда она читала что-то в телефоне; на парах, когда она, подперев голову рукой, рассеянно постукивала ногтем по пирсингу в губе — тик-тик-тик.

Он одёргивает руку. Смотрит на своё отражение в стекле. Отражение смотрит на него — и ухмыляется. Не насмешливо. Скорее — понимающе. Как будто говорит: «Ну что, Зимин? Ты даже не заметил, правда?»

Елисей не заметил. Это вошло в него незаметно — как входит привычка просыпаться за минуту до будильника. Он не думал об этом. Не планировал. Просто однажды его тело решило, что ему удобно стоять, перенеся вес на одну ногу, а вторую, чуть отставив в сторону, уткнуть носком ботинка в землю. Что ему удобно сидеть, развернувшись полубоком. Что ему удобно натягивать рукава на пальцы, когда он нервничает, — зарываться в ткань, прятаться в неё.

Он стал её отражением. Не специально. Не по плану. Просто потому что она — то, на что он смотрит каждый день. То, о чём он думает каждый вечер. То, чей плейлист он слушает на повторе, пока чистит зубы, варит кофе, гладит Борю по голове — осторожно, кончиком пальца, потому что аксолотль не очень любит, когда его трогают.

День сорок пятый

Я больше не знаю, где заканчиваюсь я и начинается она.

Это не подражание — это что-то другое. Что-то, что происходит само, без моего ведома.

Прежде чем заговорить о чём-то серьёзном, она делает короткий выдох носом — почти неслышное «фырк», которое я поначалу принимал за недовольство, но потом понял: это просто пауза, чтобы собраться с мыслями.

Когда она слушает, чуть наклоняет голову влево, обнажая линию шеи с тонкой серебряной цепочкой. Однажды я поймал себя на том, что не могу отвести взгляд от этой линии.

Сидит на стуле всегда полубоком, словно ей неудобно сидеть прямо. Даже на парах она сидит, развернувшись корпусом к двери, готовая в любой момент встать и уйти.

Поправляет шнурок на запястье — перекручивает его, перетягивает, иногда завязывает и развязывает заново. Это её личный антистресс-ритуал.

Я стою как она, слушаю её музыку и долгие секунды грею об стаканчик руки, прежде чем сделать глоток. Прячу пальцы в рукавах, когда мне не по себе.

Это не стратегия. Это тихое, нежное прорастание одного человека в другого. Она стала частью меня — не снаружи, а внутри. И я не хочу это останавливать. Я хочу, чтобы она проросла ещё глубже. Чтобы её привычки стали моими. Чтобы её дыхание стало моим.

Чтобы она стала моей.

***

В библиотеке пахнет пылью и старыми страницами, и этот запах — единственное, что остаётся неизменным в мире, который перевернулся с ног на голову. Елисей сидит в дальнем углу читального зала, за стеллажом с подшивками научных журналов, которые никто не открывал последние лет десять. Здесь тихо — так тихо, что слышно, как за окном моросит ноябрьский дождь, как шуршат страницы под чьими-то пальцами тремя столами дальше, как гудит лампа дневного света, и этот гул отдаётся где-то в висках, монотонный, почти гипнотический.

Он пришёл сюда не за книгами. Он пришёл, потому что здесь можно дышать. Потому что здесь можно думать. Потому что здесь, в этом пыльном углу, где никто его не найдёт, он может наконец-то перестать притворяться, что у него всё под контролем.

Контроля нет. Контроль был иллюзией — удобной, как старая рубашка, и такой же тесной. Он думал, что стратегия даст ему опору. Он думал, что наблюдение поможет ему понять Ульяну, но чем больше он наблюдает, тем меньше понимает — и тем сильнее чувствует. А чувства — это, чтобы не говорил Никита, не наука. Они не подчиняются логике. Это что-то жидкое, горячее, растекающееся под рёбрами и не желающее принимать форму.

Елисей откидывается на спинку стула и закрывает глаза.

Спустя считанные секунды он слышит шаги — тяжёлые, уверенные, с тем самым металлическим отзвуком, который он узнает из тысячи. Открывает глаза и видит Ульяну. Стоит в проходе между стеллажами, держит в руках какую-то книгу и смотрит на него — без удивления, без вопроса, просто смотрит.

— Староста. Ты здесь часто бываешь?

— Иногда, — отвечает он, и голос звучит глухо. — Когда хочется тишины.

— И как? — она кладёт книгу на край стола, но не садится. Стоит, прислонившись плечом к стеллажу. — Помогает?

— Не всегда.

Она кивает, хмыкнув как-то понимающе. Затем обводит взглядом его стол: раскрытый учебник, тетрадь с конспектами, наполовину пустой стаканчик с остывшим кофе. И — его руки. Он ловит её взгляд и вдруг осознаёт: его пальцы спрятаны в рукавах. Он сидит, натянув худи почти до костяшек, и машинально трёт ткань большим пальцем — туда-сюда, туда-сюда, — в точности как она.

Елисею хочется отдернуть руки, спрятать их, но он делает этого. Просто смотрит на неё — и она смотрит в ответ.

— Ты изменился, — говорит она наконец. И в её голосе нет ни насмешки, ни удивления. Только тихая, осторожная констатация. — Не внешне. Ну, внешне тоже. Но не только.

— Я знаю, — отвечает он честно. — Я сам это чувствую.

— И как ощущения?

Он задумывается — не над ответом, а над тем, как его сформулировать. Потому что ответ — сложный. Потому что он сам до конца не понимает, что с ним происходит. Он знает только, что перестал бояться. Перестал прятать глаза. Перестал быть «хорошим мальчиком», не доставляющим людям хлопот. И это — страшно. И одновременно — впервые за долгое время — правильно.

— Как будто я всю жизнь носил тяжелый груз, — говорит он медленно, подбирая слова, — а теперь сбросил его. И стало легче.

Она молчит. В тишине библиотеки это молчание звучит громче любых слов. Потом она вдруг садится — не напротив, а рядом, так что их плечи почти соприкасаются. И Елисей вновь чувствует тот хвойный аромат ее парфюма, который, кажется навсегда, впитался в стенки его черепной коробки.

— Знаешь, Леська, — говорит она, глядя куда-то в окно. — Я долго думала, что ты просто. Ну, знаешь... Всегда выручишь. Не задашь лишних вопросов. Честно говоря, — она вдруг тихо вздыхает и опускает взгляд на свои руки, словно боясь взглянуть на Елисея. — Я всегда думала, что ты из себя ничего не представляешь. Не из-за внешнего вида, нет. Просто... словно у тебя нет стержня, характера. А потом ты вдруг начал меняться. Причем, так кардинально для тебя, что вызвало во мне лишь сомнения в твоей искренности. Я подумала, что...

— Наоборот, — вдруг прерывает ее Елисей. Он соврёт, если скажет, что слова Ульяны не задели его за живое. Задели и ещё как. Но он не может ее винить за это. — Думаю теперь я искреннее, чем когда-либо прежде.

Она поворачивает голову и смотрит на него. Взгляд — долгий, изучающий, но не холодный.

— Хорошо, если так, — говорит она. — Потому что этот ты, он мне… нравится больше.

Она встаёт, забирает книгу и уходит. Не оглядывается. Не ждёт ответа. Просто исчезает за стеллажом, оставляя после себя только запах леса и тишину.

Елисей сидит неподвижно. Внутри что-то дрожит — не от страха, а от того особенного, редкого чувства, когда понимаешь: только что произошло что-то важное. Что-то, что нельзя отменить. Что-то, что меняет всё.

Она сказала, что Елисей ей нравится. Без условий. Без оговорок. Без каких-либо «но».

За окном идёт дождь. В библиотеке тихо. И где-то там, за стеллажами, она идёт по коридору, унося с собой книгу и его сердце. Но теперь он знает: она унесла его не навсегда. Она вернётся.

День сорок восьмой

Она сказала, что я ей нравлюсь.

Просто — я.

Она сидела рядом — так близко, что я чувствовал её запах, лесной и тёплый, — и говорила.

А я смотрел на неё и думал: не знаю, как это работает.

Не знаю, что делать дальше.

Но одно знаю точно — хочу быть рядом.

Хочу, чтобы она сидела так близко всегда.

Хочу, чтобы она говорила со мной этим тихим, серьёзным голосом, от которого у меня внутри всё замирает.

Кажется, стратегия больше не нужна.

Кажется, я просто люблю её.

И, кажется, она это знает.