Странные сказки

Жалящий свет (повесть)

Опубликовано в журнале «‎Дегуста», №21 за ноябрь 2024 года.

«Если будет день — значит, тени не в счёт» (с)

ПРИЗРАКИ ЗИМЫ

Беспощадная, ослепительно-белая вьюга. Обжигающе-студёный воздух. Наполненный экспрессией и поначалу давящий на психику вой ветра, если к нему привыкнуть, можно принять за по-своему мелодичную симфонию тоски и одиночества. Море снега, ненасытный, всепожирающий, неизмеримый снежный океан. И над всем этим господствует зима — вечная и суровая.

Мы потеряли счёт времени, мы устали выживать в диком и непредсказуемом мире враждебной к нам Земли. Мы постоянно мечемся в поисках несуществующего крова, попутно спасаясь от голодных мутантов и снежных вихрей. Будьте уверены — мы и сами голодаем, дорожим последним куском промёрзшего хлеба, выращенного в малочисленных подземных теплицах, ради нашего потомства, которое, если оправдает надежды, вырастет, несомненно, более умелым во всём и приспособленным к выживанию на этой планете.

Что же произошло? Наши отцы рассказывали, что давным-давно планета была более дружелюбной, а солнце каждый день освещало лица людей своими тёплыми лучами. Сейчас всё радикально изменилось — зима не выпускает Землю из объятий, дыхание снежных фантомов убивает Надежду в сердцах выживших, температура за последний сезон не поднималась выше минус тридцати. Те, кто не отчаялись, вынуждены вести непрекращающуюся борьбу с природой — поскольку дать слабину означает умереть. Земля больше не наш приют, мать-природа отвернулась от нас, от своих детей, не считая разве что помутнённых, которые пользуются её расположением. Правда, они людьми в привычном нам значении этого слова быть давно перестали, они теперь кровожадные твари, которые охотятся на нас, потому что питаются мясом теплокровных. И ещё можно поспорить, кто кровожаднее, они или их покровительница — зима.

Я и позабыл, что это за постройка, в которой мы осели, может, театр или старый храм. Когда я был молод, это ещё представлялось возможным определить по характерной архитектуре, но сейчас… Мы зовём место Церковь, Обитель, Пристанище. Несмотря на то, что нас осталось совсем немного, иногда неизбежно случаются ссоры, но мы стараемся долго не держать зла друг на друга. Все понимают: даже самое нерадужное существование лучше, чем сдаться и погибнуть, замёрзнуть, а ютиться под одной крышей лучше, чем очутиться в одиночку там, во мгле, за баррикадами из бетона и мешков с песком, вне сектора обзора снайперов, неустанно стерегущих Обитель с крыши башни.

Мы ещё не разучились пользоваться огнестрельным оружием: материалы для его изготовления давным-давно иссякли, но сохранившиеся образцы берегут как зеницу ока. Однако применение арбалета гораздо практичнее. Порох может отсыреть, и ты как назло узнаешь об этом в самый неподходящий момент. Болт летает чётко и исправно, независимо от того, ржавый он или нет, может прилететь врагу аккурат в лоб. А даже если не попадёт в голову, достаточно лишь поцарапать кожу отравленным наконечником.

По вечерам я часто с почтением смотрю на арбалет, полученный по наследству от отца. Отец, Белый Ворон, был благороден и смел, и старался воспитать из меня настоящего мужчину. После его гибели мне досталось оружие, которое всегда напоминало об отце и его наставлениях. Арбалет — единственный мой друг и товарищ, в котором я уверен на все сто процентов. Он — тот, кто не бросит меня среди снежных барханов и не оставит беззащитным в окружении десятка врагов. Боевой побратим…

Я тоже солдат, воин по прозвищу Железный Гром. Дряхлый старик по меркам нашего жестокого мира. Мой основной род занятий — подготовка будущих воинов и их боевая закалка в реальных условиях. Да, в Церкви за последний год родилось несколько детей. Не у всех получается, но бывают-таки единичные случаи. Вот и сегодня со мной на охоту собрался идти Горак, один из тех, кому повезло, ещё не до конца окрепший семнадцатилетний юноша, дитя Мстислава и Натальи. Потенциальный кормилец, который может стать надеждой и опорой для всех женщин Обители…

На тысячи километров вокруг Церкви простирается снежная мгла, мёрзлая безжизненная пустыня. Быть может, где-то и остались такие же, как мы, ну не могли сдаться ВСЕ, но от тех людей нас отделяет громадное непреодолимое расстояние, которое равнозначно бесконечности. Часто мне кажется, что хуже, чем нынешняя реальность, уже не будет, и ничто не способно подарить свет, который развеял бы уныние. За всю долгую насыщенную жизнь я своими глазами видел солнце лишь несколько раз, а в остальное время был только снег, снег, снег… и леденящий душу страх. Но я знаю, счастье — это не только солнечный свет, счастье ещё и в том, чтобы быть рядом с близкими, держать их ладони в своих и придавать друг другу силы противостоять агрессивной природе, и этим счастьем наши поколения ещё могут обладать. Обмениваться эманациями тепла, зная, что сейчас вы в безопасности, за прочными стенами Церкви, где вас не потревожит никакой помутнённый, но завтра кому-то вновь суждено оказаться снаружи, на холоде, под прицелом множества зрачков омерзительных тварей. И, возможно, не вернуться домой. Мы все об этом знаем, и поэтому так близки друг с другом. Нет случайных людей, каждый дорог и значим для своих товарищей. Каждый старается понять другого. Кто-то находит счастье в том, чтобы любоваться северным сиянием, чувствовать вкус любимой еды, греться у костра или даже ощущать запах оружейного масла. Счастье вообще понятие для каждого индивидуальное. Мы не ценим то, что у нас есть, до тех пор, пока не потеряем это, говорит мне отец Сергий в дни наших встреч в библиотеке. Ценим, отвечаю я, но не всегда способны сберечь. С отцом Сергием мы коротаем время за игрой в шахматы.

Досуг-то никуда не делся. Как и быт. Хотя в условиях гибели цивилизации разумно было бы ожидать откат к натуральному хозяйству, но собирательство и автономное жизнеобеспечение в принципе неосуществимы. Торговля распространена слабо, так как обычно добыча сразу разделяется поровну и пускается в дело, например, мясо тут же поджаривают и перед тем, как съесть, воздают ритуальную хвалу богам. Редко когда что-то остаётся про запас, поэтому и торговать особо нечем. Да и единая валюта отсутствует. Трофеи не в ходу, слова этого нет в лексиконе как такового, поскольку нет гордыни; лишь при условии, что обороняющие его люди станут единым целым, последний форпост человечества получит шанс устоять. А гордыня разобщает, провоцирует стычки. Вообще, всмотревшись в этот мир, Бог наверняка счёл бы его идеальным — мы сполна платим не только за те грехи, что совершаем, но и сразу, авансом, за те, что совершили б лет этак за двести потомки. Но и он, похоже, отвернулся. Хотя я таки не решаюсь сказать об этом отцу Сергию…

…Что-то загляделся я на костёр, пока жевал кусок вяленого мяса. Допиваю остывший чай из жестяной кружки. Мы с Гораком гасим пламя, и у меня возникает неуютная ассоциация — будто вместе с пламенем погасает и вера. Потом мы долго шагаем, всё дальше углубляясь в мутное снежное марево, и нашими душами всё больше завладевают смятение и печаль…

Мутантов оказалось слишком много. Твари ухитрились незаметно окружить нас с тыла и застать врасплох. Погодка сегодня выдалась особенно скверная, видимость на нуле, только на интуицию, чуйку полагаться приходилось, шарить наощупь в городских развалинах. Поохотились, называется. Упустили мы этого зверюгу, и след его теперь простыл во мгле. Обманула нас зима, наказала. Поманила везением — сначала дала обогнуть «карающий палец», избежать кончины и даже извлечь из этого кое-какие уроки. А потом наказала за грёбаную жажду наживы, заглушающую внутри всё человеческое. И теперь мы сами стали дичью, я и молодой Горак. За что боролись, на то и напоролись.

— Падай! — шепчу я, едва шевеля окоченевшими губами. Толкаю ученика в сугроб, после чего следую его примеру. Только бы пронесло…

Надо затаиться, переждать; слиться с местностью, поглубже зарыться. Но эти уже в курсе, где мы. Мутант, некогда бывший человеком, пытается достать зубами до моего горла; я бросаю горсть снега ему в лицо, и, пока он ослеплён, хватаю кинжал и бью в сонную артерию. Кровавый фонтан щедро орошает всё вокруг. Меня сбивают с ног мощными ударами, я сопротивляюсь отчаянно. От сильного удара по голове я временно теряю зрение. Проклятые снежинки забиваются в нос и рот, дышать всё труднее… Как же не хочется сдохнуть посреди этой пустыни, как же я люблю жить!.. Враги убивают меня, режут моё тело, вожак в набедренной повязке замахивается топором. Сражаюсь, пусть даже на автомате, на одних рефлексах, пусть даже лицо онемело от мороза, только единая мысль засела в сознании: «Прорвусь. Ты должен сделать добро из зла…», которая не даёт опустить руки, упасть ниц и бросить Горака, распрощавшись с честью воина. Горак ведь меня не бросил, он, дрожа, несколько раз выстрелил из арбалета, прикончив троих посланников смерти. Он склоняется надо мной, встаёт на колени; тела помутнённых, сражённых арбалетными болтами, лежали здесь же, кто-то ещё стонал, а кто-то умолк навсегда. Горак искренне сочувствовал мне, старожилу Церкви. Но понимал, что не поможет никакая аптечка…

В животе Железного Грома зияла страшная рана, оставленная топором одного из помутнённых; из груди торчала стрела.

— Прощай, солдат, — сказал я. — Не сдай Крепость. Или умри как мужчина. Я уверен, из него выйдет превосходный Ходок-в-Метель. Ведь я на собственном примере показал ему, как необходимо стоять за свою отчизну. Как быть её опорой и хранителем. Как это когда-то показал мне же мой отец… И долг сей возвращён. Я, охотник, покину этот мир вечной зимы в надежде, что мои потомки когда-нибудь смогут наяву, а не только во сне, увидеть свет звезды по имени Солнце, чистый и незамутнённый. Мы, старшее поколение, толкаем вперёд потомков, последователей, уходя в глубь веков. Мы жертвуем собой ради них, и делаем всё, чтобы дать им как можно больше. Даже не видя смысла в жизни, а ведь он далеко не всегда очевиден, люди будут пытаться сохранить своё общее будущее любой ценой и бороться до победного конца. А смысл потом как-нибудь найдётся. «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать», — говорил мне отец. Ведь если мы уподобимся злу, так кто же мы станем, если не зло? Уподобимся — и проиграем вечную битву. Даже сражаясь против зла, мы должны сберечь свой внутренний свет, чтобы с его помощью рассеять мрак. И делать так постоянно, ведь источник тьмы, первоначальное зло всё равно будет существовать вечно. А вот пропорции света и тьмы во вселенной могут меняться. Даже в самую тёмную ночь где-то теплится лучик Солнца. И возможно, он в нас. Трудно конвертировать вечные истины в понятные для нас материи, не упустив главного. Ходоки ненавидят белый цвет и снег, потому что эти символы ассоциируются у них со смертью. Но кому желает зла обычная маленькая снежинка? Она всего лишь, как и мы, хочет быть частью мироздания. А то, что мы, скрипя зубами, продираемся сквозь снежные завалы в стремлении выжить, удрать от наступающего на пятки карачуна, так это процесс побочный. Мы — тоже хотим дополнять мироздание, хотим быть живыми. Жизнь — ценная штука, однако. Но и потеряв её, мы останемся. Ничто не исчезает бесследно. Если есть на небе краешек луны, значит — где-то есть Солнце. Аминь.

ВОИНЫ ЗИМЫ

Горак провёл рукой по мягким каштановым волосам Мэриэм, от которых исходили тепло и уют. Девушка сладко зевнула, потом потянулась к возлюбленному и поцеловала его в губы. Невозможное блаженство… Стук бьющихся в унисон сердец, и на контрасте с этим — истошный вой ветра, доносящийся снаружи. Неприхотливый завтрак: сухари, гренки, один ломтик свежего хлеба на двоих, солёные огурцы, мёрзлая картошка, чифир. Бездонные карие глаза Мэриэм. И спустя две минуты — суровый ледяной взгляд Железного Грома, который сегодня собрался посвящать Горака в Ходоки.

Вот бывает, ждёшь ты чего-то невыносимо долго, и наконец, претворяется в жизнь это событие, и сначала внутри возникает смесь детского восторга и беспокойства, но потом ей на смену приходит какая-то буддистская отрешённость, словно наблюдаешь за собой со стороны. Искренние, но немного скупые фразы, которые Горак произносит во время прощания с чуткой пожилой матерью. Скупые потому, что многого не выразишь словами, нечто неуловимое передаётся волнами души… Гром сжал руку парня и вывел его из крепости. Снайпер молча проводил их взглядом в прицел винтовки. Холодный, отмороженный мужик. Но, тем не менее, помнящий о собственном долге перед Обителью.

Везде, куда можно было дотянуться пристальным взглядом, расстилалось белоснежное пуховое одеяло. Изредка взгляд натыкался на торчащие из-под него скелеты мёртвых деревьев. В сугробе, в луже из собственной и принадлежащей помутнённым крови лежал труп Железного Грома, вернее, то, что от него осталось. Немного поодаль сжался в позе зародыша обезумевший Горак. Приподнялся. Растёр перекошенное лицо горстью чистого снега, тряхнул головой. Взял арбалет. Остатки отряда помутнённых ушли, не погнавшись за юношей то ли из жалости, то ли из брезгливости. С собой каннибалы забрали ноги и руки Грома — видимо, посчитали, что на ужин этого будет достаточно…

Горак осознавал, что обязан похоронить наставника, но колени било дрожью, пальцы заледенели и не гнулись, щёки невыносимо жгло — похоже, зима решила во что бы то ни стало прикончить его, так что культурными обычаями пришлось поступиться. Тем более, рыть нечем. Хотя это и есть истинная война — довольно непредсказуемая, диктующая порой совсем иные правила, чем те, по которым привык жить человек. Юный Горак, с трудом шевеля ногами, неуклюже бежал по глубоким сугробам. Возвращаться к своим? Нет уж, прежде он должен утолить свою жажду. Жажду, завладевшую им после встречи с бесчеловечными мутантами, взращёнными самой Мареной, поработившей планету. Жажду мести, предельно искреннюю, закономерную и необузданную. Семь арбалетных болтов. Небольшой, но увесистый свёрток, начинённый порохом и железными обломками. Две спички, промокший кулёк с едой. Умеренная ярость, отчасти согревающая тело и подконтрольная трезвому, расчётливому мозгу.

Надолго останавливаться нельзя. Горак сделал глоток ракии из фляги, чтобы чуть-чуть взбодриться. Нападать на отряд помутнённых в его практически полном составе — гарантированное самоубийство. Если рассуждать здраво, смерть одного защитника Церкви меньшее зло, чем смерть двоих. Хотя, если оставить в стороне рациональные соображения, смерть во имя свершения справедливой мести достойна мужчины. Задачей Железного Грома было воспитать из Горака мужчину в первую очередь в духовном понимании, а не в физическом, хотя эти два аспекта связаны между собой. Как бы ни было тяжело, но решение Горака должно быть ответственным по отношению к народу Обители. Добровольно пойти на верную смерть — безрассудство, достойное мальчишки… Смириться с уходом наставника и возвратиться в Церковь — взрослый, верный с точки зрения здравого смысла поступок. Но разве отомстить, свершить справедливость — это не долг воина? Коли выбирать из этих двух вариантов, Горак останется мужчиной, отдав предпочтение любому из них. Но ведь мужчиной он для начала должен быть для самого себя. Как он сможет смотреть в глаза собратьям, как докажет себе, что достоин звания защитника Обители и Ходока-в-Метель, если не покарает убийц учителя, людоедов с шестиконечными звёздами на лбах?

Пойло оказалось очень крепким. Вкус напомнил ему о Мэриэм. Он вдруг ощутил острую необходимость быть рядом с любимой… Когда возникает такое желание, оно кажется первоочерёдным, жизненно важным. Душе и подавно больше ничего не надо, только лишь утолить эту величайшую в мире потребность. А утихнет она, только если сможешь добраться к своей половинке, повинуешься загадочному необъяснимому притяжению… Он будет с ней. Только разберётся со своим делом чести, и придёт. Для него не существует никаких иных раскладов.

Барс атаковал жёстко и подло, со спины, организовав засаду из-за снежного холма. Грациозная кошка, обнажив когти, широкими быстрыми прыжками попыталась настигнуть Горака. Пятнистый хищник попробовал вцепиться в горло юноши, дабы убить сразу, но то ли Горак в критический момент краем глаза засёк движение позади, то ли просто интуиция его предупредила, однако ж несостоявшаяся жертва охоты барса ловко извернулась и, плюхнувшись в сугроб, подставила под удар левую руку. Клыки палача впились в разгорячённую алкоголем и эмоциональными переживаниями плоть человека; Горак, выпустив арбалет из другой руки, схватил нож и ударил барса. Метил в шею, но угодил немного пониже. Пятнистый дёрнулся, издав жалостливое «мяу». Главное — вырвать травмированную конечность из сжатой пасти животного. Усилие, ещё… Взять арбалет, сделать два выстрела в упор. Зубы барса разодрали руку Горака до мяса. Даже смотреть на рану было жутко. Существовала высокая вероятность заражения… Но, прежде чем сдохнуть от гангрены, Гораку как раз хватит времени, чтобы прихлопнуть ещё штук десять помутнённых. Полакомились плотью его наставника — теперь полакомятся стрелами из арбалета его ученика. Чтоб неповадно было.

Хищник трясся в агонии; наконец, шустрый зверь прекратил дёргаться и извиваться, а Горак смог высвободить несчастную руку и выдернуть клинок. Гордый и игривый хищник этот барс, невероятно сильный и умный, таких следует уважать и не следует недооценивать. Людей он атакует или почуяв непосредственную угрозу, исходящую от них, или от скуки, чтоб просто посостязаться. Действительно опасное животное, при встрече лицом к лицу с которым у бывалого воина возникает благоговейный трепет. Без должного почитания соперника едва ли есть вероятность одолеть этого самого соперника.

Надо потом вернуться и забрать тушку, отметил Горак. На пропитание жителям Церкви. Если вообще наступит это самое «потом».

…Вражеский отряд состоял из шести боевых единиц. Лагерь был организован в соответствии со всеми тонкостями военного ремесла. В качестве места для стоянки выбрали овраг — и дым от огня не так заметен издалека, и дозорному меньше хлопот, знай себе обходи овраг по периметру, вот и вся вахта. Вожака Горак убил ещё в самой первой схватке, но рядовые члены клана сами по себе являлись опытными противниками, поэтому подготовились по полной программе. У Горака не было времени тщательно продумать план боя. В основе избранной им тактики лежал принцип «бей быстро, наповал, и не подставляйся по пустякам». Не ахти, конечно, но за неимением других преимуществ, кроме эффекта неожиданности, приходилось довольствоваться малым.

Так непринуждённо и весело хрустящий под ногами снег выступал однозначной подставой, благодаря ему устранение часового превратилось в опасную, долгоиграющую процедуру. Горак старался двигаться синхронно с противником, шагал и замирал одновременно с ним. Обильный густой мрак, напротив, как раз играл на руку. Укрытую снегами Землю накрыла ночь. Планета отвернула морду от солнца, которое и так большую часть времени оставалось невидимым для глаз людей, и отправилась на боковую. Планета, планета, повернись к солнцу задом… или передом? Это зависело от того, какое полушарие считать «мордой». От холода Горак абсолютно ничего не соображал, казалось, продрогли даже его мозги, в голову лез всякий бред. Шум ветра помогал воину маскировать свои шаги. В последние секунды жизни враг таки обнаружил Горака — почуял что-то неладное и развернулся на сто восемьдесят, но лезвие ножа вошло аккурат ему в глазницу. Молодой боец поймал тело часового и аккуратно положил наземь, дабы звук падения не разбудил его товарищей: двоих, клевавших носом у костра, и троих, спавших поодаль с громким храпом. Самый бдительный снят. Остались ещё пятеро.

Горак подполз к почти догоревшему костру и перерезал горло одному из противников. Здесь он допустил неосторожное движение, повлёкшее за собой немедленные последствия: с лежавшего рядом каннибала слетели остатки дрёмы, и поединок был неизбежен, а те, кто пока что ещё спали, накрывшись звериными шкурами, могли в любой момент оклематься и присоединиться к потасовке. Надо бы Гораку сперва тихо разобраться с теми, что лежали дальше, в тени, а потом швырнуть бомбу в костёр, но теперь уж поздно пить боржоми. Мутант откатился в сторону и бросил в Горака топором; юноше удалось увернуться, но его всё равно чувствительно задело по плечу обухом. Не страшно. Горак выстрелил из арбалета. Чёрт, промазал! Болт прошёл ниже, а помутнённый не стоит на месте, крутится, сволочь. Ножом вряд ли достать, хоть Горак и упражнялся в метании, но ещё не до совершенства отточил навык, а чтобы по движущейся мишени с приличной дистанции попасть — надо быть если не мастаком, то хотя бы умельцем средней руки.

Враг схватил торчащую из костра палку, так что получилось нечто вроде факела, и запустил в Горака. Одежда юноши едва не загорелась; Горак откатился в сторону. Там, где факел воткнулся в снег, возникло шипящее облачко пара. Когда Горак попытался встать, помутнённый уже летел на него — теперь, когда воин лишился топора, у него остался последний шанс разделаться с нападающим — в рукопашной. Юноша вовремя встретил «попрыгунчика» ударом ноги в пах. Потом добил, не медля и не колеблясь — некогда. Один из ранее спавших продемонстрировал впечатляющую расторопность и сейчас приближался бочком к Гораку, примериваясь перед тем, как запустить в него томагавком. Горак выстрелил два раза — подбил, каннибал рухнул в сугроб, не успев сделать замах и метнуть верное оружие. Ещё одна стрела была выпущена точнёхонько в шестиконечную татуировку на лбу проспавшего начало заварушки второго неприятеля. На последнего болтов не хватило, пришлось управляться ножом. К слову, помутнённые, вопреки расхожему представлению о них как о неотёсанных дикарях, в рукопашном бою порой ничем не уступали людям, но не было у Горака выбора, драться или не драться. Назвался груздем — полезай в кузов, как гласила древняя поговорка.

Юноша оказался везучее и живучее соперника. Помутнённый поднял копьё над головой и раскрылся, не успев даже толком совершить замах. Горак поднырнул под него и вспорол лезвием живот. Помутнённый упал, корчась в агонии. Горак проявил снисхождение, избавив его от долгой мучительной смерти.

Странно, но этой ночью Горак изведал холод в своём сердце. Вокруг валялись трупы и мерцали тусклым алым светом угольки костра. Иссиня-чёрное небо становилось серым, потом белёсым — утро вступало в свои права. Оно, как и любое другое время суток на этой планете, не отличалось разнообразием, и за двадцать лет Гораку порядком приелось наблюдать постоянно одно и то же. Но сейчас Горак был благодарен вселенной за то, что она подарила возможность увидеть ещё одно утро. Он шёл домой. Он шёл к Мэриэм. Он шёл к матери. Он победил.

Горак осушил флягу до дна и спрятал в карман. Знакомый ореол маяка не показался, когда Горак, без всяких сомнений, подошёл на нужное расстояние. Вначале юноша испугался, что заблудился. Здание Церкви и башня маяка, прежде служившая путеводной звездой, показались только после того, как юноша приблизился вплотную к ним. Повезло ещё, что нашёл дорогу по памяти и по оставленным ранее вешкам. Горак занервничал: огонь не горит — плохой знак. И он едва ли не с голыми руками, из оружия у него при себе лишь кинжал и топор помутнённого. На пороге Обители лежали три мёртвых тела, принадлежащих защитникам некогда неприступной Крепости. Стражники были убиты холодным оружием, причём тела так изуродовали, что опознать их едва ли представлялось возможным. Матерь Божья, подумал Горак, да кто же мог такое совершить? В горле застыл крик, готовый вырваться наружу, дай хозяин хоть малейшую слабину голосовым связкам… Но поддаться истерике было нельзя. Он теперь солдат, а не мальчик. Солдат, который поддался истерике, уже наполовину проиграл битву.

Горак толкнул тяжёлые двери и ступил в холл. Здесь всего какой-то час или другой назад происходило побоище. Стены были алые от крови, святыни измазаны фекалиями. Убитые женщины лежали в углу. Большинство факелов не горели, но Горак смог бы справиться с сумраком и различить ясную картинку, если бы не слёзы, заполнившие глаза… Ходок, не обращая внимания на подкативший к горлу ком, вглядывался в лица погибших. Нет его матери и Мэриэм. Зато отец Сергий лежал на мраморном полу. На груди священника, чуть сбившись на бок, лежал крестик, прикреплённый к цепочке, а пониже торчал меч. Меч с выгравированной на рукоятке шестиконечной звездой.

— Кто это был? — необычайно твёрдо спросил Горак, уже заранее зная ответ. Видимая им картина мира, которая только что «поплыла» из-за хлынувших слёз, начинала приобретать прежние очертания.

— Помутнённые, — ответил Велислав. Их осталось пятеро, но они не сдались и таки удержали форпост людей. — Мы… Не получилось помешать. Они использовали колесницы… Забрали огнестрел и продовольствие. А ещё они убивали старых женщин. Молодых увели… Твою мать тоже взяли, она так настойчиво умоляла пощадить её и отца Сергия, что эти мрази сохранили ей жизнь. Я помню, как они сказали: «Аппетитный кусок мяса. Хорошая отбивная получится»… А Сергий только шептал молитву. Он молился за наши души на Страшном Суде…

— Горе всем нам… Смерть пришла в Обитель… — раздались приглушённые голоса.

— Ну, всё, хватит!!! Заткнитесь вы, слышите!.. — заорал ходящий, но его и так уже слушали молча. Пять оставшихся людей. — Мы пойдём за ними! Эти каннибалы заплатят за то, что совершили… — Горак снова зарыдал и упал на колени перед телом священника, даже мышки не обидевшего на своём веку. — ЕЩЁ МОЖНО ВСЁ ИСПРАВИТЬ!!! МЫ СПАСЁМ НАШИХ ЖЁН И ДОЧЕРЕЙ!!! Я ПОВЕДУ ВАС, БРАТЬЯ…

— Да пребудет с нами Господь, — добавил бы отец Сергий.

МСТИТЕЛИ ЗИМЫ

Отряд

Чиркает спичка, зарождая на кончике своём слабенькую искру, такую неприметную и незначительную на фоне бескрайней зимней ночи, однако имеющую шанс вырасти в полноценный огонь, который будет отгонять подступающий со всех сторон хаос и делиться своим теплом с Идущими. Не случилось — потух мимолётный отблеск пламени, был сожран тьмой. Но сдохнуть посреди снежной пустыни, сдаться и замёрзнуть без спасительного огня, не достигнув цели, им нельзя категорически, поэтому Велислав будет вновь и вновь пытаться — пока не сломаются напрочь закоченевшие пальцы, пока не сотрётся фосфор и не порвётся коробок, из которого он достал спичку. Терпение и труд всегда рано или поздно вознаграждаются. Вот и занялись хворостинки, бережно заготовленные и обёрнутые в сухую материю ещё до Последнего Похода.

Постепенно огонь начинает осознавать данную ему власть, осваивает всё новое и новое пространство, и наконец полностью охватывает охапку дров на небольшой площадке, превращаясь в стабильный источник обогрева. Велислав заворожённо глядит на то, как пляшут языки пламени… треск, волны тепла и света, обличающие подлую ночь, не таящую в себе ничего, кроме смерти. Человеки преданно сгрудились вокруг огня и принимают его опеку. Слав думает: это звёзды перенесли сюда, в это возведённое ещё до Мерзлоты строение, частичку себя, дабы благословить идущих на последний бой воинов. На бой, который грядёт совсем скоро, и уже сейчас мысли о его приближении не дают покоя участникам отряда.

Велислав, хоть и был из аграрников, а не из Ходоков, проявил себя как зрелый, отважный, решительный мужчина. Виктории он нравился за космы — длинные, светлые и пахнущие рожью (этот запах прочно ассоциировался у неё с домом), а также за пронзительный взгляд светло-голубых глаз. Виктория была Ходоком — настоящим воином, добытчиком, готовым, если что, без малейших колебаний рискнуть жизнью. По случайному стечению обстоятельств она покинула Обитель за несколько часов до прихода помутнённых и запечатлела, как и Горак, лишь итог, последствия устроенной кровавой бойни. Ушла в обычное, рядовое странствие по заснеженным землям… и вернулась, в отличие от Железного Грома, в разрушенную Церковь. Хорошо, что Гром не, он не перенёс бы того, что мог узреть. Ещё выпутались, добрались до нынешней стоянки, окромя Виктории и Велислава, Томас и Горак. А вот Весельчак Бо и Новотный полегли ещё вчера в «карающем пальце», причём Новотный пострадал вовсе ни за что ни про что. Когда шарахать начало, все застыли, зажмурившись и шелохнуться опасаясь, а когда улетучился сгусток молний, рассчитывали, авось пронесло, ан нет, одного задело… Весельчак, когда таять начал, молчал, как снежный фантом — ещё бы, жутко ведь запредельно, когда понимаешь, что испаряешься, что зацепил тебя-таки коварный алый разряд, и теперь некуда деться от неизбежной летальной участи.

Ну, и Новотный, ступавший замыкающим бок о бок вместе с поражённым аномалией поваром, гибельных выделений и надышался. Только после ощутил странный аромат патоки в морозном воздухе… Не стало в одночасье ведавшего провиантом пухлого усатого добряка Бо, за ним же вынужденно последовал и ремесленник, вытачивавший ножи и стрелы для защитников Церкви и Ходоков, увлечённый Гораком в этот ответный рейд против помутнённых.

Юный Горак… едва оперившийся и обретший стойкость духа воитель, научившийся успешно уничтожать каннибалов. Когда дикие до основания разгромили Дом людей, не подарив и мизерной возможности уцелеть — убили, увели женщин, осквернили святыни, разрушили крепкие стены, забрали оружие и продовольствие — именно этот вчерашний мальчик пробудил в подавленных заступниках Обители праведный гнев и желание действовать, сплотил отряд мстителей и повёл их в дальнюю дорогу. Велислав, он же Вилли, во всех начинаниях поддерживал командира, не забывает аграрник такого. Даже больше — он самому себе пообещал продолжить дело Горака, ежели командир падёт в бою, или с ним ещё что-то случится по пути…

В искривлении

Вперёд!.. Не замедляться! Мороз сковывал тела, налёт инея покрывал лица и одежду Ходоков, стужа продирала до самых костей, лизала кожу шершавым языком. Верхняя часть лица Виктории была надёжно прикрыта защитными очками в оправе из металла и кожи, нижняя часть и шея обмотаны шарфом, так что наружу высовывался лишь кончик носа. Проводник выполняет неизменный, проверенный годами цикл прокладывания тропы. Остальные идут по проторенному. Лидер и идейный вдохновитель карательно-освободительного отряда, Горак, который прежде всегда двигался первым, попросил кого-нибудь подменить его и пока шёл за Велиславом, поэтому Виктория и заняла место в авангарде. Насвистывал свою неприличную песенку похабник-ветер, изредка в неё вклинивался звериный вой. Очередной порыв — лопату снега за воротник и столько же в лицо, закрыться рукой, отряхнуться, удержать равновесие… и устремиться дальше. Поставить ногу, нащупать точку опоры. Разношенные, но ещё крепкие ботинки из грубой кожи, верные лыжи. Толчок, скольжение… Беспрестанно вперёд — Дома больше нет, свернуть на постой некуда. Исходные координаты потеряны навсегда. Тащатся, тащатся обречённые по лишь им одним ведомому маршруту, а может, им только кажется, что они идут к цели, но это лишь иллюзия движения, а на самом деле они бродят по кругу…

— Эй, как там тебя… Виктория! — хриплым басом окликнул потрёпанный судьбой бродяга Томас. — Кажись, неладно здесь что-то… кругами ходим… метель усиливается… Наверняка в искривление влипли мы.

— Потише, — прошептала женщина. — Сдаётся мне, оно нас пока не чувствует. Не переживай, я выведу. — Виктория чрезвычайно внимательно прислушалась к собственной интуиции и изменила траекторию движения, отдав предпочтение одному из второстепенных вариантов маршрута.

Почуяло. Иногда всё же не стоит высказывать опрометчивые предположения вслух. Удары под конец взбесившегося воздушного хлыста твёрдо вознамерились сбить Ходоков с ног, погрести под снегом их тела, сдавить лёгкие, лишив способности к дыханию… Само собой, Велислав не мог оплошать: массивным телом заслонил Викторию от беспощадного натиска бури. Вилли являлся ответственным сразу за два предприятия — аграрник нёс на плечах здоровенный рюкзачище с остатками припасов, сохранёнными после набега помутнённых на Обитель, спальными мешками и вообще принадлежностями походного инвентаря, и одновременно с этим должен был прикрывать идущую перед ним женщину от возможного нападения сзади. Но предпринятых им мер по спасению Виктории оказалось недостаточно, и обстоятельства сильно усугубились, когда из снежной мглы выскочили три кривды.

Горак и Вилли на пару секунд замерли в нерешительности, они-то впервые за долгую жизнь столкнулись с этими чудовищами. Раньше только недостоверные байки о существовании кривд доходили до ушей Вилли. Зато Томас не растерялся, не впал в замешательство — что и говорить, груз опыта не последним образом сказался на быстроте его реакции. Боец обнажил кинжал и обрушился на неприятеля. Вытаращились тремя парами фасеточных гляделок на пришельцев, обнажили страшные когти на гротескно изогнутых ручищах и прут кривды… обманчиво неторопливо ковыляют, но вблизи рубятся жёстко, в полный контакт, норовя пробить блоки обороняющихся, либо сзади заходят, дабы сразу разделаться с неприятелем. Том за счёт везучести и напористости вывел из строя одну кривду, а его запоздало опомнившиеся напарники таки успели изрубить оставшуюся парочку. Главное — не терять сосредоточения, не позволить маскирующимся в стиле «стелс» инфернальным бякам впиться клыками в аппетитное мясо Ходоков, а то из-за снежных холмов ещё противники полезли. Только по матово-чёрным фасеточным глазам их и удаётся различить, а кожа белая с местностью сливается на ура. Арбалет беспомощен: выпущенные болты тут же сносит ветром, настолько мощным и непредсказуемым, что поправку не рассчитать, а на короткой дистанции чудовища наседали плотной гурьбой, не давая опомниться.

Бытует мнение, что в безысходной ситуёвине может открыться второе дыхание. Ещё как открылось!.. Рвение покрошить, изничтожить слуг ненавистной Марены зажглось из искорки отчаяния, заполонило до краёв чашу сознания и выплеснулось наружу — Велислав и его напарники продолжили биться. На миг натиск инородных форм жизни захлебнулся, Виктория исторгла ликующее «ПРОРВЁМСЯ!» и ринулась прочь из ловушки. И вырвались ведь — преодолели непролазные снежные дебри, прошли сквозь препятствия, устроенные злодейкой-вьюгой, преодолели сопротивление ветра и оказались вне досягаемости коварной западни. Не дотянуться сюда шестиглазым выродкам, бесчинствующим внутри аномалии, но не покидающим её границ… Ну, теперь вздохнуть облегчённо — и снова двигаться. А то нагонит жуткое нечто и в этот раз не отпустит, не повторит промашку. Подфартило-то как несказанно — выиграли схватку с мифическими созданиями и чудом вырвались из капкана, одержав верх над силами разгневавшегося батюшки-холода. Помнить, хотеть, пытаться — вот что важно. Всё, что можно, уже потеряно, кроме самого непременного — души…

Укромное местечко

Пещера Отшельника была обнаружена случайно. Божьей волею, объяснил бы отец Сергий. Городские развалины вот уже сутки как затерялись позади, теперь отряд мстителей шёл по безжизненной снежной пустыне. Горак, чей потенциал следопыта раскрылся в полной мере именно в этом походе, уже в третий раз выводил группу на стоянку помутнённых. Кое-как присыпанные снегом угли от костра, обглоданные человеческие кости, всяческий мусор и другие доказательства пребывания противника выдавали её. Сбиться со следа отряду не позволяли обильно разбросанные мутантами улики, благодаря обнаружению которых погоня велась достаточно успешно. В какой-то момент местность пошла в гору, и за очередной снежной насыпью внезапно обнаружился небольшой свободный ото льда участок, на котором росли деревья (Виктория раньше слышала о таком явлении, но сама не встречала), а также ход, уводящий под землю. Виктория не преминула полюбопытствовать и приняла решение проверить лаз — не подвела, причём, чуйка, не напоролись на берлогу карачуна и не провалились в яму, которая могла их там поджидать, но встретили себе подобного и даже нашли укрытие на одну ночь.

Характерными чертами внешности Отшельника были аккуратно расчёсанная седая борода и тоскливая, но добрая, излучающая тепло улыбка. Жил он весьма скудно, кормился охотой и собирательством (в лесочке на поверхности, о существовании которого Ходоки раньше не подозревали, оказывается, росли кое-какие съедобные плоды и ягоды). Огонь научился добывать при помощи камней и поэтому не нуждался в привычных городским спичках.

Почему Отшельник проживал один? Как он умудрился столько лет барахтаться в агрессивной среде? Он называл себя изгнанником и утверждал, что когда-то, в незапамятные времена жил в Церкви и присматривал за диковинными домашними животными — пчёлами. Это были маленькие, жужжащие, летающие существа, которые своим трудом создавали уникальный продукт питания — мёд, очень сладкий и обладающий многими полезными свойствами. Старик утверждал, что так как пчёлы привыкли к нему, то подпускали его к ульям для сбора мёда, в отличие от остальных людей. Но однажды с пчёлами что-то произошло, видимо, по вине Отшельника (этого он не уточнил), и расстроенные собратья прогнали его. В зиму, на верную смерть. Но — тот не сгинул, не утратил рассудок и сейчас даже готовил для четвёрки отважных мстителей горячую похлёбку на огне, разведённом в пещере, и любезно пустил их переночевать. Хотя мог бы и выпроводить, чтобы свести таким образом счёты с городскими, на которых наверняка затаил обиду. Самому хозяину зачем-то приспичило на ночь глядя пойти на охоту…

…Томас всё никак не мог уснуть — закрыв глаза, видавший многое воин думал о том, что рассказывал Отшельник. Ностальгия по былому, память о Доме, об убитой помутнёнными супруге всё не отпускали Томаса в объятия сна. Воспоминания растравливают раны. Они как наркотик. Они светятся очень чисто, но этот свет жалит тебя своей недоступностью. Когда-то их было гораздо больше — людей, населявших Церковь. Тогда они были вместе, тогда ещё жили на этом свете дети Тома, мальчик и девочка. А сейчас только пустота… Разум Ходока медленно уплывает куда-то вдаль. Может, там получится наконец-то обрести покой?.. Том успокаивается, и окончательно перестаёт биться «мотор» в его груди. Его душа отправляется в иные измерения. Возможно, дальше его ожидает реинкарнация, а возможно — лишь вечная тьма. Но наверняка можно сказать одно — Томас не проснётся уже в этой уютной пещерке, а Последний Поход для него завершился…

Столкновение

…А ведь Горак начал уж было грезить о скорой расправе над каннибалами, предвкусил сладкий вкус победы. Нельзя, ох нельзя было раньше назначенного часа о том даже помышлять. Ослушался чутья Ходока, поддался соблазну, допустил крамольные мысли. Не ради кровавых завоеваний они в этот поход выступили, а чтобы покарать врага за зверства, учинённые им в Церкви. После падения Крепости крохотный шанс на возрождение цивилизации исчез, агония это всё, предсмертная судорога. Самое страшное уже случилось, и тут ничего не поделать. Но вдруг получится хотя бы настичь нападавших и задать им хорошую трёпку напоследок.

Ух и зарычал карачун, глазищи вытаращил и тараном попёр на Викторию. Наметил себе первую жертву и понёсся к ней напролом — вот, сейчас разорвёт её страшными лапами и, не церемонясь, слопает за обе щеки, а потом и за спутников девушки примется. Время немного замедлилось для Виктории — она напряжённо просчитывала все варианты. Бросила гибкое тело вбок, чтобы не быть втоптанной в снег или перемолотой шестью челюстями, нисколько не прельщали эти перспективы бойкую девушку. Кинжал — в крепкий захват, и получше всадить в брюхо монстру.

Но не пробить прочнейшую шкуру — хоть и не приходилось прежде Виктории биться с карачуном, конечно, как и любой Ходок, она была изрядно наслышана о толщине шкуры чудовища, и рассчитывать могла только на особую, сокрушительную мощь самого первого удара, когда организм ещё не измотан схваткой, да ещё на извечное русское «авось». Главное, успела увернуться, и живой таран на полном ускорении мимо неё промчался. Оттолкнулась ногами со всей мочи, за шею образины ухватилась, повисла… Он соображает… или как будто пытается соображать, башкой мотает, сучий потрох… Эге, нашему брату надо достойно погибнуть, так уйти, чтобы, когда занавес опустился, искренние аплодисменты ещё долго не утихали, не подыхать как можно дольше назло тем, по чьей милости оказался перед лицом верной гибели. Вот и достала всё же кинжалом до глаза одной из голов мастерица Виктория — по рукоять всадила, чтоб до мозгов, радиацией разжиженных, карачуна достать. Но когда два наших брата сошлись и оба натиском, удалью своеобразной и неутомимостью в том, что касается борьбы за жизнь, похвастаться могут, тогда-то как раз и может начаться игра по-крупному. Первый раунд — в ничью…

Интермедия

Они наделили окружающее цветом, эти Ходоки и карачун, разбавив скучное чёрно-белое кино пятнами ярко-красного. У Горака возникло неприятное дежавю: опять окрашены кровью поверхности ближайших сугробов, только на этот раз — и своей в том числе… Карачун — мастак драться, он тоже (скинув с себя оказавшуюся не по зубам назойливую «всадницу») серьёзно Вилли и Горака потрепал. Как заботливый папаша — оболтусов-детей… Правда, без одной функционирующей головы ему было уже не так сподручно сражаться, но всё ещё вполне сносно. Хорошо хоть, это чудо-юдо пока не научилось регенерировать отрубленные головы, а иначе бы совсем пиши пропало…

Аааргх, боль какая в рёбрах!!! Недруг подгадал момент и нанёс прямой удар, Горака протащило в воздухе метра три, из глаз брызнули слёзы. Зато посадка выдалась, считай, мягкая, на снег, а не на ржавые крючья арматуры. Хотя бы тут подфартило.

Прежде набрасывались Горак и Велислав поочерёдно на чудовище, чтобы скопом не мешать друг другу, а храбрая Виктория наносила удары противнику с тыла, орудуя двумя кинжалами, в кулаках маленьких прочно зажатыми… Но этого оказалось недостаточно. И что же теперь, признать поражение? Бороться? Ради чего? Наставник, Железный Гром, тот, память о ком до последнего дня не угаснет в сердце молодого воина, учил не сдаваться, вгрызаться зубами в жизнь до последнего, даже когда гнилостное дыхание старухи с косой чувствуется совсем близко. Коль уж суждено человеку сгинуть, ему будет спокойнее умирать, если он сможет сказать сам себе: «Я сделал всё, что смог», и его кончина будет как бы оправдана его усилиями. Ну, тогда — тактику кардинально пересмотреть! По-другому поступить, должен быть какой-то запасной путь, блин, но какой?

Горак замер. Не дёргаться, не поддаваться панике! Осмыслить в секунду всё, предвидеть последствия и принять решение, не застопорившись на месте, решение единственно верное и ведущее к победе. А пока — интермедия, тайм-аут…

Кульминация

…Стиснуть покрытые мурашками груди, перевернуться на бок, игриво укусить за мочку уха, расцарапать ногтями спину и зарыться лицом в длинные волосы. Слав издал негромкий, но эмоциональный стон. В эту минуту он не просто любовался, он стал одержим ею, той, что открыла ему двери к более глубокому познанию самого себя и окружающего мира. Нервы были взвинчены, пальцы трясло дрожью — вулкан взорвался, извержение, свод пещеры рухнул на голову, всё вывернулось наизнанку. На секунду тела расщепились на атомы, а потом вернулись в прежнее состояние; тёплая волна разливалась по телу, наполняя его блаженной истомой. Голова женщины опустилась на плечо мужчине. Эхо наслаждения отзывалось в каждой клеточке, в каждом миллиметре организма. Они лежали, как первые люди, укрывшись звериной шкурой, одни на всей планете, и ночь находилась полностью в их власти; она была дана лишь им двоим.

Развязка

…И жахнул взрыв, взлохмачивая сугробы и разряжая критической силы ударную волну в карачуна. Словно рука невидимого художника плеснула слой яркой жёлтой краски на беспробудно-скучный зимний пейзаж. Повезло, что не кинул тогда свёрток, начинённый порохом и всякой дрянью, Горак в костёр, разведённый убийцами Грома… Теперь поразмыслил солдат и понял, что настал черёд воспользоваться этой штуковиной — поджёг фитиль и метнул в верхнюю часть туловища монстра; Велислав ошалел малость и поспешил убраться из радиуса взрыва на сравнительно безопасное расстояние, с разбегу головой вперёд прыгнул в сугроб и постарался закопаться в него. Свёрток чуть не снесло ветром, да он загодя рванул, ещё на подлёте; хотя прямого попадания и не случилось, зато карачуна задело веером осколков. Этого и изначальной мощности взрыва оказалось достаточно, чтобы две боеспособные головы мутанту оторвать. Туша повалилась навзничь. Велислав засмеялся — истерически, как умалишённый, не замечающий ничего вокруг в своей одержимости, но всё же победоносно. Враг-то сдулся.

Лирическое отступление

…Они закутались в спальник и лежали, обнявшись, на полу пещеры. Вставать было страшно — мало ли что вообще скрывается в темноте, смерть не дремлет и поджидает неосторожных жертв. Лучше шептаться здесь, где уютно, хорошо и тепло вместе. Бесконечное множество вселенных — неведомое и пугающее нечто, но стоит взять, сконцентрироваться на том клочке мироздания, где они парят в невесомости полусна, окружённые флёром выделяющегося и испаряющегося пота, желания и откровенных разговоров, и окажется, что холодный мрак и неутешительные прогнозы скептиков не значат ровно ничего с глобального ракурса. В центре, в водовороте событий именно двое, они всецело здесь и сейчас, и, как бы ни были широки горизонты, будущее не нависает угрожающе, его попросту нет, а вектор того, что будет происходить, произвольно варьируется теми, кто управляет миром — ими, нагими божьими созданиями, готовыми к прорыву через баррикады небытия и забвения, дабы выступить в главных ролях на подмостках Вселенной, отвоевав своё суверенное право на то.

— Цени этот миг, любимый, — шепчет Виктория. — Банально, да, но из таких вот моментов мы и состоим… Наши личности формируются из событий. Мы тонки, мы уязвимы, лестница под ногами грозит обрушиться, а зыбкая ниточка света в душе — оборваться. Навечно.

Пища

…Не пришёл Отшельник наутро, затерялся, раздавлен и заглочен был. Томас тоже не возвратился — правда, из чертогов Морфея. Горак пачку сухарей в знак уважения к жильцу «берлоги» перед уходом в углу оставил. И перекрестился, как сделал бы отец Сергий.

…Оплело ногу шустрое щупальце и утаскивает под снег. До смешного нелепо так погибать. Виктория упустила момент и сейчас чуть не потеряла равновесие. Щупальца огромной мутировавшей кукумарии прятались под толщей льда, ожидая несчастного бедолагу, которого они выжмут до последней капли. Боевые побратимы оглушены взрывом, и чересчур запоздало приходят на помощь. Идущая-в-Метель ножом рубит чёртово щупальце, и вроде было отступает гадина. Однако ещё один «канат» вдруг резко сдавливает грудь, подбирается к горлу… верхними конечностями не пошевелить, ноги скользят, сползают в ледяную воду. Ещё чуть-чуть — и наступит неконтролируемое падение, глубже и глубже, в объятия скользких отростков. Напрягаешь мышцы, но шею и рёбра только сильнее сдавливает, мутная серая пелена повисает вокруг и кашель кровью исторгается из женской груди…

— Вот и дорога наша окончилась, — произносит Слав, едва не срываясь. Вытащить проводницу сумели, отрубив ненасытные щупальца, да только было уже поздно.

— Соберись! — собственный голос до Виктории доносится искажённо, но любимому нужен ответ. — В случившемся нет твоей вины. Так угодно мирозданию. Мы действовали в рамках своих возможностей… Эй, юный Ходок! — она наигранно легко обратилась к Гораку. — Помни одну вещь. Если действительно хочешь победить зиму снаружи, сначала нужно растопить лёд в собственном сердце. Я не прощаюсь… встретимся по ту сторону.

— Я люблю тебя, — когда Виктория навсегда закрыла очаровательные глаза, Велислав бесстрашно, не колеблясь, вонзил клинок себе в горло.

Постскриптум

Он стоял один, воистину один посреди снежной равнины, склонясь над телами незаменимых верных друзей, только что ЖИВШИХ. Неужто он и вправду единственный выживший теперь? Неужто занавес, бесповоротный финал?.. Или — НЕ?! Всё в Реале потеряно окончательно, безапелляционно, иль придёт к поставленным задачам этот отдельно взятый человеческий индивидуум? Ведь должен, коль уж так вышло. Авось откликнется Вселенная. Ведь главное — что? Главное — быть услышанным в своих деяниях. И поэтому он будет стремиться туда, в туман, к невидимому горизонту, в глубины постапокалиптической пустоши, на месте которой некогда располагались поля, реки, сады, сёла и города. Последний участник Последнего Похода.

ДЕТИ ЗИМЫ

Снег рябит белыми точками на синем экране ночи. Ветер растворяет следы, как будто бы их и не было. Дальше своего носа — буквально — ничего не видать.

Помутнённые шли, оскалив мечи, изготовив к бою луки и арбалеты. Они всегда готовы к нападению неизвестности. Хотя сейчас всё вроде бы тихо. Но это только так казалось.

Справа, параллельным курсом, но немного позади, по снегу двигалась тень. Каннибалы и не подозревали о её существовании. ОН не мог их видеть, но, тем не менее, безошибочно следовал за ними… он ЧУЯЛ их, как зверь, ведущий свою добычу. Что он хочет? И на что способен? Мутант ли это… или точнее будет спросить, в какой степени мутант? Пока не стоило бы и гадать. Звуки, издаваемые преследователем, сразу тонули в ветре, — сколько ты ни проведёшь, лазая по пустошам, всё равно так и не научишься слышать сквозь него — не доходя до мутных. К тому же, сами мутные производили сполна треска и лязга, тем более понижая шансы обнаружения неведомого противника. Если же идущие затихали и затихал ветер — останавливалась и тень. Точнее, тень никогда не останавливалась, тень пережидала. Он умел ждать; он, как ловец, держал свою цель. Могло показаться, что надежда в его глазах угасла навсегда, они покрылись туманной пеленой, но нет, если всмотреться, багровел в них ещё огонь, блестела кровь… И в человеке, которого теперь можно было обоснованно называть НЕчеловеком, постепенно просыпалась сила, заграничная, всепоглощающая. Он всегда рядом, и притом невидим — кровожадный призрак из мрака. Палач, который пришёл казнить палачей.

Куда идти, определял командир. Оного звали Рур. Но шёл он не самым первым: чуть впереди главного всегда следовал особый приближенный, для того чтобы в случае опасности любой ценой сохранить жизнь вожака. Такая традиция существовала издавна и практиковалась во всех без исключения отрядах. А уже после командира и его специального охранителя следовали остальные бойцы. В данной ситуации то были: лучник, арбалетчик с копейщиком и четыре мечника. Причём из четырёх действительно толковыми были лишь двое.

Девять бойцов — всё, что осталось от двух полных отрядов. Выжившие соединились в один. Выбрав (вынужденно) нового вожака. Прошёл целый месяц после того, как они атаковали Церковь. Последний оплот людей в этом городе. Тогда они и потеряли чуть ли не всех бойцов — в итоге им удалось прорваться внутрь, забрать с собой немало всего полезного, часть мирного населения повырезать, а часть угнать с собой в качестве рабов. Также они выпотрошили мощи, разгромили алтарь, ну и ещё покуролесили в таком духе. Хотя они захватили, в основном, всю территорию, перебить всех до конца вражеских воинов им не удалось, и пришлось ретироваться, чтобы самим не быть уничтоженными. Руда, старого вожака, и его брата, второго вожака, люди убили. Вообще с обеих сторон сражающихся было примерно поровну, тактические преимущества тоже переходили от одних к другим, но у людей ещё имелось страшное ОГНЕННОЕ ОРУЖИЕ. Которое позволило им сократить численность нападающих настолько, чтобы в итоге, хоть и с фатальными потерями, но отбить атаку.

Муты это самое легендарное, сокрушительной мощи, доисторическое оружие несли с собой. Правда, они до сих пор ещё не разобрались, как с ним обращаться, но сам факт того, что они отобрали его у людишек, прибавлял гордости. Об этих штуках и о том, что они делают, Рур, новоиспечённый командир, слышал и из смутных рассказов сородичей в детстве, и позже, от взятых им в плен пойманных человечков. В реальности эти механизмы снаружи оказались чёрными и железными, но внутри их скрывался огонь, члены отряда сами были тому свидетели, и знали, что посвящённый в тайное Знание может направлять тот огонь в свою пользу.

(Кроме ОРУЖИЯ в закромах Обители были нашарены всяческие припасы, медикаменты… спички и другое — не то чтобы жизненно необходимое помутнённым, но и не помешает. Даже сверкающие цацки потом можно будет выменять у конкурирующих отрядов на что-то более нужное.)

Вообще отряды мирно между собой практически не взаимодействовали. Всегда они были сами по себе, не стояло над ними никакой общей власти, и по сути считалось нормальным употреблять в пищу мясо не только людей, но также и особей, принадлежащих к чужим отрядам. Порой случалось вступать разве что в торговые отношения. То, что два отряда объединились для нападения на Обитель — даже не исключение, а единственный случай.

Если бы все помутнённые города когда-нибудь напали на Крепость сообща — её бы и не стало как таковой. Ну, не считая разве что совсем далёкие времена, когда численный и ресурсный перевес был ещё на стороне людей…

Руд объединился с отрядом своего брата. Так получилось, что в детстве их разлучили — брат был брошен, а Руд остался со своим отрядом, впоследствии стал вожаком. Брат тоже стал вожаком, только самостоятельно сколоченного отряда. И вот через много лет они сошлись, признали друг друга и…

Когда Гораку только удалось к ним подобраться, спустя недели бесплодных и отчаянных изысканий, ему показалось. Помстилось, что в общей гармонии зимы и среди разговоров мутантов, шагов и оружейного бряцанья на миг проблеснул девчачий крик. Те или не те? Чем дольше он полз за ними, тем сильнее внутри него нарастало ощущение, что ТЕ, что — НАШЁЛ. Хотя ТОГО голоса он больше не слышал, сомнения остались позади. А значит, всё решится здесь и сейчас. Путь пройдён — и теперь терять нечего… Хотя любой пройдённый путь — это только начало нового пути.

…Метрах в тридцати впереди, на возвышенности, застыла неподвижная фигура. Она явно принадлежала либо каннибалу, либо человеку. И когда силуэты помутнённых оказались в пределах её досягаемости… в полёт стартанул увесистый топорище! Секунду спустя он уже прошиб череп охранителя, шедшего возле Рура. Вожак отряда всегда самый сильный, и по логике его нужно было вывести из строя в первую очередь. Но этому вожаку, оказалось, суждено прожить немного дольше. Кое-кто хотел поквитаться с ним в честном бою.

…Мечники, шедшие замыкающими, очень удивились, когда двум из них перерезали глотки. Горак подобрался, наконец, вплотную, и они с Отшельником ударили одновременно.

Отшельник теперь спускался с возвышенности, а у Горака было некоторое время, чтобы разделаться с другими каннибалами. Те по указанию вожака разделились на две группы. Трое окружили нападающего. Двое других же — уцелевшие мечники, подхватили общую ношу, которую переносил отряд, и вместе с вожаком стали отступать. Главную угрозу они сейчас, скорее всего, видели в том враге, который метал топор, потому что пока он был вне зоны их досягаемости; то, что Горак справится с отряжённой на него троицей, даже не рассматривалось как вариант.

Хлопья снега, парящие в пространстве, ринулись навстречу воину. Ветер, дувший было до этого куда-то на северо-запад, вдруг резко изменил направление и сбил с траектории арбалетный болт. Если б не эта внезапная подмога, снаряд бы неминуемо попал в Горака.

Повезло… Но лучник уже приготовил стрелу, и Горак может не успеть увернуться, так как ему одновременно нужно держать в поле зрения ещё и копейщика, и третьего воина-арбалетчика. Копейщик разбегается — и бросается на Горака. Горак хотел поднырнуть под копьё, чтобы оно прошло над ним, но понял, что не успевает и что зазор между носом копья и землёй слишком мал. Как поступить? Оставалось только одно — «скрепка». Точнее, именно это пришло на ум. Дерзкая штука, которую Гораку когда-то показал не кто иной, как его первый учитель, Гром.

Парень подпрыгнул, оттолкнувшись так сильно, как только смог — сугробы не самый удачный трамплин — и пропустил копьё между ногами, разведя их на манер ножниц… Прыгнул вверх и одновременно вперёд, и повалился на не ожидавшего такого поворота событий копейщика, снёс его своей массой… И быстро, без изысков разобрался с ним — ещё в падении ухватил пальцами за подбородок, потом рванул несколько под углом от себя. И даже сквозь гул ветра каким-то неимоверным образом расслышал, как щёлкнула сломанная, подобно карандашному грифелю, шея врага.

Это предоставило фору: арбалетчик с лучником ещё не разобрались в том, кто кого победил, слишком быстро всё произошло — мозг стороннего наблюдателя просто не поспевает фиксировать. Горак рухнул сверху на мертвеца, прикинувшись тоже бездыханным, чтобы двое оставшихся в живых врагов не смогли среагировать, а потом резко прыгнул в сторону и оттуда кинулся на арбалетчика. Тот рефлекторно было сделал шаг назад, но для выстрела нужно было повернуть оружие в сторону вслед за Гораком, и повернуть до конца он не успел, его опередил кулак Горака, врезавшийся в его кадык.

Лучник таки сказал своё слово — но стрела просвистела над макушкой Горака. Понимая, что вытащить вторую из колчана ему не хватает времени, стрелок выхватил из ножен клинок. Горак пытался отвлечь его внимание, описывал вокруг него круги, но каннибал был не прост — защиту держал безупречно, да и сам, чуть что, норовил кольнуть, дай только слабину. В конце концов, хоть это и был непозволительный риск, Горак якобы случайно оступился, противник не преминул этим воспользоваться, и тут-то его и ждал последний в этой жизни сюрприз.

Горак отдышался и увидел бредущую к нему из снежной мглы фигуру Отшельника.

— Чисто, — отрапортовал Гор.

— Я вижу, — подтвердил Отшельник.

Ещё пара помутнённых в связке с вожаком засели где-то поблизости. Они ждут тех, кто хочет их убить — и будут драться до финала, как и положено настоящим головорезам.

— Ну что, пойдём? — спросил Отшельник.

Вместо ответа Горак сдержанно кивнул и направился по следам Рура.

…И снова привычно напевала вьюга, как ни в чём не бывало, и не прорывались сквозь этот мерный, шипящий звук лязганье металла, боевые возгласы, сбивчивая ругань и вопли раненых. Снег поглотил кровь, и всё возвратилось на свои места. Можно сказать, воцарился штиль — старинное, позабытое словечко, но именно оно нежданно пришло на ум Отшельнику. Хотя он не смог бы толком объяснить, что оно означает. Просто бывают ситуации, когда подходящие слова подбираются сами, откуда-то свыше, причём такие, что ты сам и не предполагал, что до такого додумаешься.

Воины спали. Все, кроме двух. Снег храпел под их ногами. Оставшаяся парочка, напарники-недорубы, приблизилась туда, где у убиенных врагов была «ноша»… Там было и что-то ЖИВОЕ. Руки у Горака тряслись, хотя во время боя дрожь отсутствовала. В глазах стало темно.

ОНА лежала вся съёженная, казавшаяся жалкой, в запачканных лохмотьях, завёрнутая в нечто вроде мешка. И тоже тряслась — от холода, соображать она ничего не могла. Из-под краёв того, что было напялено ей на голову, и затянуто куском верёвки на горле, торчали концы волос. ЕЁ великолепных каштановых волос, тех, что он помнил растрёпанными по подушке… Она была теперь совсем потухшая, полуживая… но — всё-таки живая! Её тело покрывали кровавые потёки и ссадины, но оно по-прежнему оставалось самым божественным на Земле.

Горак поцеловал её. Больше никого не было. Всех остальных или съели, или они сами покончили с собой. Это была точка. Но не для них троих.

Горак затопил пустоту в душе, образовавшуюся после того, как стало ясно, что кроме возлюбленной он не смог никого спасти, слишком долго шёл, воспоминаниями. О когда-то сказанном и несказанном, которое можно было сказать — всем ТЕМ ЛЮДЯМ — о светлом и о тёмном, которое теперь стало светлым, о временах, проведённых ВМЕСТЕ, вместе. Они будут живы, подумал Горак. Они И ТАК ЖИВУТ, в прошлом, и я смогу увидеться с ними в любой момент, когда пожелаю, когда захочу, если только вернусь туда. Нужно только ВЕРИТЬ В ЭТО, по-настоящему — пока они ЕСТЬ в моей памяти, они на самом деле ЖИВЫ…

Он заплакал, потому что Мэриэм ЗАБЫТЬ, отпустить всё будет труднее. Ей ведь досталось больше меня, понял Горак. И он целовал её ещё и ещё, как будто это могло помочь.

Потом посмотрел на Отшельника. Он стоял молча. В стороне. Смотрел. А ведь если б не их давеча случайная встреча, не быть бы им здесь. Горак прикрыл веки — и вот он уже снова, сломя голову, улепётывает от медведя, натурального медведя, белого и злющего, как демон, в три человеческих роста — как ледяная глыба… Надо ж было случайно потревожить его досуг в пещере, ища площадку для ночлега.

Хотя нёсся Горак фантастически быстро, так, наверно, ни разу до этого не приходилось бегать, шансов уйти не было никаких. Медведь был больше и опытнее — за счёт этого выигрывал и в скорости, и в битве. Благо, на очередном этапе напряжённой погони Горак споткнулся — и лицом в снег… всё, подумал, прибежал. А зверь валится на него сверху… и не шевелится. За мгновение боевой топор Отшельника, который тот метнул, поделил голову косолапого аккурат напополам. Горак понял, что жив, и понял, что штаны мокрые не только от снега.

А потом Отшельник помог ему вылезти из-под туши. Хорошо, медведь не всем телом его придавил. Иначе Горака бы раздавило насмерть без вариантов. Отшельник вынул из того, кому сегодня суждено было уйти в ночь, свой томагавк. Острейший, массивный и изящно сделанный. Фирменный аргумент матёрого вояки.

Месяцы до этого Горак скитался по городу и его окрестностям, на пределе выживая, продолжая вопреки всему выполнять свою миссию… Давно сбившись со следа, но не потеряв стремления. Он искал тех помутнённых, которые пришли в его дом в его отсутствие и разорили святыни, убили близких Горака. У него не осталось соратников, но осталась цель — свести счёты с безжалостными детьми зимы. За месяцы, проведённые в непрерывной борьбе, вне общества подобных себе, он одичал и стал мало чем отличаться от этих самых детей. С той лишь разницей, что он всё-таки ещё оставался человеком. Иначе бы не НАШЁЛ.

И не спас Мэриэм. А ведь он всё-таки спас… спас его любимую, незабвенную, самую прекрасную женщину на всей планете!.. И во всём мире. Спас, когда надежды на это уже не оставалось — почти.

Если бы она сама, будучи рабыней, СДАЛАСЬ — хоть на миг разуверилась бы в том, что он за ней ПРИДЁТ, что есть, ради чего ещё быть, она бы не выжила. Ослабленная, раздавленная физически и морально, она всё-таки ВЕРИЛА. Когда другого выхода нет — остаётся лишь верить… Ведь вера — это единственное, что никто не сможет отнять у человека. И Мэриэм она привела к чуду… Горак. Горак и Мэриэм. Теперь их никто не сможет разлучить, они навсегда вместе.

Это чудо из чудес.

Как в старинной песне.

«Даже если солнце зайдёт,

А дороги смоют дожди,

Я приду к тебе, только ты меня

Дождись…»

Дожди… Что такое дожди? Горак попробовал вспомнить и бросил это занятие. И снова бросился в сладкий омут объятий любимой. Отшельник похлопал его по плечу. Горак взглянул в его глаза и понял, что пора идти.

Теперь они — дети зимы.

…И всё-таки, тогда, на снежном пустыре, возле убитого медведя, вот так же, как и сейчас, встретившись взглядами, что Горак и Отшельник сказали друг другу?

— Мальчик, — прошептал Отшельник. — Это ты.

Гор не услышал его шёпота — вьюга звенела слишком яростно.

— Отшельник! — прокричал Горак. — А я думал, ты ушёл и не вернулся.

Старик в одной руке держал прекрасный боевой топор, а другая рука… отсутствовала до предплечья.

— Помутнённые, — сжав зубы, сказал Отшельник. — Вчера схлестнулся с четырьмя, и один из них откусил мне руку. Теперь неминуемо разовьётся гангрена… А твои спутники?..

Горак молчал, но старый воин всё прочитал по его взгляду.

— Ладно, я так понял, мы теперь с тобой в одной связке… Я тоже страсть как хочу поквитаться с ЭТИМИ. Обречённым терять нечего… А вдвоём мы с тобой уж точно заберём с собой как минимум вдвое больше врагов, — произнёс Отшельник.

— Мы не умрём, пока не убьём всех.

Отшельник улыбнулся, едва заметно.

— Главное, что теперь мы с тобой вместе, — сказал он. — Значит, ещё поживём.

— Поживём, — согласился Горак. — А там поглядим.

СВЕРЖЕНИЕ ЗИМЫ

У зимы есть свои легенды и сказки.

Одна из них рассказывала о волшебном месте, в котором круглый год светило солнце. В нём встречались животные, которые в остальном мире вымерли после Катастрофы. Зима там длилась всего три месяца в году, но это была не такая зима, как во всём остальном мире, например, во время неё на небе можно было увидеть солнце. В этом месте не было вечной Мерзлоты — каждый год, как только наступала весна, холмы там покрывались зеленью, цвели цветы, в тёплом воздухе раздавалось жужжание насекомых. Горак помнил, как слышал об этом месте в детстве. Но оно было сказкой, и не более. Только дети верят в сказки.

И вот они нашли карту. Карта, среди прочих вещей, обнаружилась в походном мешке мертвеца. Мертвец сидел здесь уже давно, года два, наверное, но тело неплохо сохранилось из-за холода. Он искал Эльдорадо, то самое волшебное место, но не нашёл, не успел добраться до заветной точки на карте. Голодная смерть настигла его раньше. Удивительно, каким чудом тело до сих пор не уничтожили падальщики… Видимо, они просто не водились в данной местности.

Никаких доказательств существования Эльдорадо не было. Только карта. (Интересно, откуда она вообще могла взяться?) С точки зрения здравого смысла в эту легенду слабо верилось. На планете произошёл глобальный апокалипсис, всё везде замёрзло. Так гласила официальная версия. Но сказка была лучше — сказка оставляла надежду. Она не обещала, что путь будет лёгким, но хотя бы наделяла его смыслом…

Ходоки, которые прежде уходили наружу на поиски пропитания, имели ДОМ. Они выросли и жили в Церкви. Подсознательно они знали, что у них есть место, куда они всегда смогут вернуться. У Горака и Мэриэм, а ещё бывалого старого вояки Отшельника — никакого дома не было. Разве что пещера у последнего. Но та не вызывала у него привязанности. Свой настоящий дом Отшельник потерял давно. Для Горака и Эм Церковь была домом, но теперь она разрушена. И раз уж они выжили… именно они трое к данному моменту сохранили свои шкуры, и оказались вместе, плечом к плечу, против враждебного мира — то теперь им нужно было идти дальше. И чтобы идти, хорошо бы иметь какую-то цель. Пускай даже иллюзорную. Так почему бы не проверить легенду?..

Терпкий привкус утра на губах. Небо из непроглядно тёмного стало серым. Произошла очередная смена дня и ночи. Мир толком ещё не оклемался, не понял, что к чему, а уже где-то среди городских развалин громыхнул выстрел.

Один из шайки преследователей запнулся и испачкал девственно белые сугробы содержимым своей черепной коробки. Стрелок начал судорожно перезаряжаться, но дрожащие от холода руки ни в какую не слушались. Подушечки пальцев с трудом отлипали от оружейного металла.

Толпа мутантов приближалась. Горак быстро зафиксировал обстановку: один окружает слева, пара других прут спереди, и с тыла, как подсказывает интуиция, тоже кто-то заходит. Судя по организованности нападения, взаимодействие друг с другом у них развито если не хорошо, то нормально. Выглядят они так, что не верится, что ТАКОЕ, пусть даже под воздействием мутации, могло получиться из человека. Обросшие жёсткой белой шерстью, со злыми, налитыми кровью глазами. Выносливые тела, отличающиеся повышенной ловкостью. Хотя по общим признакам, таким, как рост и пропорции фигуры, мутанты схожи с хомо сапиенсом. Разве что лоб у них заметно выступает вперёд, и руки длинные, болтаются почти до самой земли. Мускулистые ноги позволяют стремительно бегать и прыгать, так что ещё попробуй поймай на мушку. Голодные… агрессивные к другим живым существам — этому их научила природа… Похоже, вожака у них нет, ибо из толпы ни одна особь так сразу не выделяется как особенно сильная или быстрая, или, напротив, отчуждённая (лидеры, как правило, или первые рвутся в бой, или держатся в сторонке, но второе характерно для более умных). Хотя поди разберись, когда они с четырёх сторон на тебя наседают.

Макушки голов, казалось, заполнили всё обозримое пространство, через это скопление не просочиться, не выйти сухим из воды, и остаётся только…

Автомат в руках. Чувствуется уже как родной — как оказалось, чтобы разобраться, как им пользоваться, требуется не так уж много времени, опыт дело наживное. Ну, и патроны — всё при себе. Пока есть чем стрелять — будем отбиваться! Хотя часть боезапаса лучше всё же сэкономить на чёрный день.

Пожилой воин, шедший первым, тоже времени даром не теряет. Прежде он был занят прокладыванием Тропы, но теперь уже успел подстроиться под ситуацию. Снайперский выстрел в голову — и один из переднего ряда нападающих выведен из строя. Другой столь же филигранный выстрел — и второй нападающий секундой позже расписывает своими мозгами снежное полотно.

Всё-таки есть нечто красивое даже в войне. Горак занялся той особью, которая забегала с фланга. А женщина, третья напарница, при помощи не огнестрела, но изящного лука принялась зачищать тыл. И тут… один мутант оттолкнулся ногами, увернулся от летящей стрелы и повалил Мэриэм, вцепился в неё зубами… Но воительница орудовала не только луком, но и ножом. Помощь мужской половины отряда не потребовалась.

Когда площадка была зачищена, Отшельник (так звали второго воина) указал рукой вдаль и сказал:

— Там что-то есть. Если меня не подводит зрение, в той стороне здание. Предлагаю двигать туда!

Других вариантов особо и не было. Когда ты стоишь на открытом пространстве, и к тебе отовсюду несутся свирепые мутанты, а в одном из направлений виднеется возможное укрытие… Решение приходит само по себе.

Вот поэтому Отшельнику никто ничего не ответил, все просто устремились туда, куда он показал. Мэриэм, взмахнув копной роскошных волос, на бегу послала две стрелы в ползущих за ними следом мутантов. Горак хотел сделать выстрел, но Отшельник его остановил. Предупредив, что патроны не резиновые.

Добежать им всё-таки не дали. Метрах в тридцати от внушительного здания торчала из снега табличка с надписью: «Университет» (остальные слова стёрлись). Вот возле неё-то основная драка и произошла. Горак, твёрдо следуя совету Отшельника, не израсходовал больше ни пули, хотя мог бы выкосить половину мутантов ещё на подходе одной длинной очередью. Вышел он из этой заварушки весь в крови, покачивающийся, порезавшийся собственным ножом. Даже когда всё уже успокоилось, и снова стала слышна убаюкивающая песнь вьюги, он стоял, рыча, и никак не мог прийти в себя. Он ведь ещё и лучницу-Мэриэм прикрывал. Которая работала по мишеням на дальней дистанции. Когда ты не только за себя несёшь ответственность, а ещё и за жизнь кого-то другого, то бой даётся в разы тяжелее. Если бы с ними не было Отшельника, который дорабатывал то, что не успевали они, «подчищал хвосты», чёрта с два бы им уцелеть…

…Горак и Мэриэм грелись у костра. Еда была уже почти готова. Отшельник третий час как ушёл на охоту. Охотиться одному, да ещё и без руки — занятие, которое обычному воину покажется самоубийственным. Действительно, безопаснее было бы ходить вдвоём, но тогда Эм пришлось бы оставить одну. Так что выбор был очевиден. Для обоих мужчин.

Пока Отшельник уходил на охоту, у молодых появлялась возможность уединиться. Можно было даже наполовину раздеться. Если находиться недалеко от костра… внутри временного пристанища, вырубленного троицей напарников буквально в снегу. Часть работы выполнял томагавк Отшельника, Горак значительно ускорял процесс с помощью штык-ножа, а Мэриэм тоже содействовала в меру своих сил, каковых у неё обнаружилось немало. И в результате совместного труда появилась крытая площадка примерно пять на пять метров.

Университет давно и надёжно завалило. Когда-то в нём рухнула крыша… осыпались этажные перекрытия… только несущие стены остались стоять, ещё очень надолго, и снег наполнял и наполнял здание… так что теперь здесь образовалась целая гора. По прошествии десятилетий снег в самом низу сделался твёрдым, как скала, ничуть не похожим на мокрые хлопья, которые тают на языке, если их поймать ртом (хотя какой дурак стал бы ловить снег ртом?). Через ЭТО пришлось реально прорубаться, в поте лица, ножами и томагавком. Чтобы сделать укромную нору, в которой одна, внешняя стена — каменная, от старинного здания, а внутренние, так сказать, из снега. В этой норе можно было укрыться от ветра, развести костёр, не боясь, что дым заметят враги, и практически не опасаясь пожара… разве что капало с потолка, но то было меньшее из возможных зол.

И здесь они провели в общей сложности два месяца. За это время с Мэриэм успело что-то произойти… У неё под сердцем начало биться ещё одно сердце. В мире-после-Катастрофы такое случалось исключительно редко. Горак заметил, что что-то не то, даже раньше самой Эм. Хотя сначала они оба не придавали этому значения. Это потом, уже в пути, оказалось, что НЕ ПРИДАВАТЬ — не выйдет… А путь они возобновили, когда выяснилось, что дела их старого напарника всё плачевнее и осталось ему немного. Для воина погибать всегда лучше в пути. С надеждой в душе. Да и потом, может удастся-таки найти это заповедное Место?..

Существа были с шестью лапами, перемещались в основном скачками и что-то лепетали на своём непонятном наречии, и этот их лепет обладал своим ритмом, и каким-то даже своим очарованием, отвлекая людей от схватки. Поэтому Мэриэм чуть не допустила ошибку… и промахнулась, и не успела увернуться, когда тварь на неё набросилась, но Горак вовремя пришёл на помощь. И даже ему с трудом удалось справиться с тварью в ближнем бою.

Отшельник кивнул Гораку, и они взяли каждый свой сектора. На Мэриэм по умолчанию возлагался тыл. Так они делали всегда, это было уже много раз отработано.

Горак встретил летящего к нему монстра ударом ножа по горлу. Только так с ними и надо, нечего церемониться. Ай, чёрт… Кровь врага брызнула в глаза и на секунды ослепила юного воина, и в этот момент к нему подобрались ещё две твари. Отшельник в это время находился в окружении целых четырёх особей, и с его одной рукой… несладко придётся.

Горак принял удар на грудь, почувствовал, как затрещали рёбра, но не отлетел назад, а сразу же рубанул одну из гадин, хотя и не вонзал в неё нож глубоко — тогда бы он не успел обработать вторую. Второй он сначала нанёс мощный хук, потом полоснул, потом выпотрошил кишки первой. Наконец, покончив со своей порцией, Горак подключился к Отшельнику. Мэриэм занималась своей работой — отстрелом тех, кто подбегал сзади. Она с трудом, но успевала класть их всех ещё на подходах.

Эх, обложили, падлы! Отшельник вертелся, как мог, проявляя просто чудеса ловкости, но монстры избегали его ударов, в то же время не давая ему снизить темп. Один из них сдерживал Горака, а трое скопом давили на Отшельника. Вдруг старый воин, в очередной раз уходя от атаки, поскользнулся и на миг потерял равновесие… и одна тварь немедля этим воспользовалась — размахнулась и выстрелила с места в решающем броске…

Но Отшельник успел.

— …НЕ ДОЖДЁТЕСЬ! — прокричал он, разрубив шестилапую топором и закрепив за собой прежние позиции.

Горак как раз отправил на тот свет ещё одну. Теперь им нужно было только вдвоём разобраться с двумя тварями. А это было хоть и непросто… но выполнимо.

— Эм, — позвал Горак и обернулся. Пусть и ненадолго, ему всё же пришлось упустить любимую из виду… Но он тут же облегчённо выдохнул — с ней всё было в порядке. А значит, ему ещё есть, ради чего жить на белом свете…

Перемены дали о себе знать примерно спустя неделю странствия. По мере продвижения ветер становился теплее, сугробы — менее внушительными, а сам снег более рыхлым. Природа будто отходила ото сна — сначала едва заметно, но потом всё быстрее и быстрее, необратимо оживая, и вот уже показались первые цветы, и вот нескончаемая белёсая мгла испарилась, будто её не было никогда… и в небесной вышине засверкала синева! На небе не было места ни привычным взгляду тучам, норовящим разразиться градом, ни унылой дымке. Откуда-то оттуда искрило солнце. Оно не имело чётких границ — весь свет на небе и был солнцем.

Вскоре путники поснимали шарфы и шапки. Затем с такой же лёгкостью избавились от полушубков и свитеров, наконец Горак остался лишь в лёгкой одежде — штанах и рубахе, которые носил под основным костюмом. Отшельник и вовсе оголил волосатую грудь. Мэриэм, зачарованно смотря на цветок, опустилась перед ним на колени и осторожно приникла губами. Её прелестные каштановые волосы шевелил ветер.

Воздух тут был непривычный… он был и свежий, но в то же время не морозил, а мягко приникал со всех сторон, будто обнимал старого друга. Ветер не набрасывался, а скользил, словно трепал тебя по плечу. Как же здесь ЯРКО, пропала привычная сонливость Мерзлоты, рассвело, озарилось! Трое Ходоков в приподнятом настроении продолжало шагать в том же направлении, вперёд. На поляне паслись невиданные животные, совершенно не сторонящиеся людей. По морю сочной травы пробегала воздушная рябь. Это всё напоминало сон. Но это был не сон — они действительно достигли той самой грани, заветного рубежа, отделяющего зиму от лета. Значит, оно есть, лето!.. Значит, предания не лгут!

К слову, если бы не принципиальный подход Отшельника к экономии патронов — им бы сюда просто НЕ ДОЙТИ. После той стычки на подходах к университету, в пути они ещё не раз встречали ТАКОЕ, что та стычка казалась им разминкой. Даже с огнестрелом приходилось туго, а без него бы не выкрутиться сто процентов — и будь у них чуть меньше боезапаса, чем нужно…

Горак и Мэриэм, прочно связанные взаимными чувствами друг к другу, очутились в новом мире, да что там, вселенной, где всё для них было незнакомо, а вот Отшельник не забыл ещё изображения другой реальности, которые он видел в детстве на немногочисленных фотоснимках. Давным-давно, когда в Церкви ещё БЫЛИ люди, действительно много людей, а не горстка, и когда Отшельнику было лет пять, тогда ещё снимки эти чудом уцелели, и Отшельник помнил, как удивлённо он щупал их руками — не мог поверить в то, что на них запечатлено. Настолько тогда это казалось ему невероятным, ирреальным. Но здесь, много лет спустя, в натуральном раю, всё было совсем-совсем как на тех фотоснимках, только… лучше. Природа здесь была настоящей, не плоской, не двухмерной, не такой, как на бумаге, она жила, и пела, и согревала, вызывала непередаваемые новые чувства. И ради того, чтобы узнать эту разницу, запечатлеть самому, как оно НА САМОМ ДЕЛЕ, пожалуй, стоило всё время до этого БЫТЬ… изо дня в день концентрироваться на борьбе с болезнью, терзаться сомнениями, ради чего это всё, преодолевать барьеры и всё же ИДТИ вместе с верными друзьями.

На горизонте виднелись сутулые зелёные спины холмов, до них оставалось совсем чуть-чуть. А как быстро преодолеваются расстояния, когда каждый шаг не делаешь с трудом, увязая в снежных завалах, а свободно, беспрепятственно переставляешь ноги!.. Отшельник не мог даже и представить. Разулись и побежали босиком по живописному пейзажу. Мэриэм засмеялась, Горак поцеловал её так, словно боялся потерять.

И простиралась даль, стрекотали цикады, лихорадочно плясали солнечные зайчики, пылал раскалённый шар в зените. Преодолев гряду холмов, Ходоки пришли к ручью. Ручей был просторный и шумный, вода в нём шипела и пенилась, прозрачная и прохладная. Столько воды сразу… А ведь вода — это снег, но только расколдованный солнцем, он обрёл теперь свободу в постоянном движении и светится, благодаря тому что на него светит солнце. Напились вдоволь, не в силах оторваться от пьянящего источника. Так как все подутомились, единогласно было решено сделать привал. Да и идти больше некуда — пройдёшь слишком далеко, за пределы Места, и всё рассеется, и снова наступит зима. Жара стояла невообразимая. Трое Идущих уселись в круг на поляне, скрестив ноги по-турецки.

— Путь окончен, — сказал Отшельник. — Последний этап нашего Похода завершён. Спасибо, что составили мне компанию…

— Но что же дальше? — вопросила Мэриэм.

— Моё время на исходе, — прокряхтел старик. — Я ухожу… В Новый Поход. А вы как хотели? Одно неизбежно сменяется другим. Я раньше боялся, что там, за чертой, ничего нет. Теперь знаю, что мне ещё что-то уготовано. В этом же мире я больше просто не нужен.

— Прощай… — прошептал Горак.

— Не спеши, — улыбнулся воин. — Смерть обещала подождать до рассвета. Осталось ещё так много мановений…

На пунцово-золотистом куполе неба застыли прекрасные перистые облака. Неспешно смеркалось. Вечер намечался тихий и знойный…

…С того дня, как Горак, Мэриэм и Отшельник нашли заповедный край, прошёл месяц. У подножия холма, в тенистом закутке была могила Отшельника. На вершине холма стояла хижина, в которой жили Горак и его любимая. Иногда Горак выходил за пределы рая и на какой-то срок возвращался в вечную зиму, но не чтобы поохотиться на мутантов — пропитания в лесу и так было предостаточно. Он искал таких же людей, как они с Мэриэм, товарищей по несчастью. Искал выживших в надежде, что сможет протянуть им руку помощи, привести в чудесное место и сообща построить что-то новое. Он также оставлял знаки — может быть, кто-то случайно наткнётся на них.

И хотя пока что его поиски не увенчались успехом, довольно скоро он заметил то, что вызвало у них с Эм несказанную радость. Граница между раем и окружающим его царством вечного холода не оставалась неподвижной. Снег таял. Облака расступались. Небольшая территория, на которой жили Горак и Мэриэм, и где происходила нормальная смена лета и зимы, увеличивалась в диаметре. Граница медленно, но неуклонно отодвигалась, иногда на один метр в день, а иногда на значительно большее расстояние. Это означало, что природа возвращается к своему нормальному образу жизни, и когда-нибудь, вполне вероятно, жизнь на планете станет такой же, какой была до Катастрофы. Скорее всего, Гораку и Мэриэм не суждено дожить до тех дней, но быть может, их детям повезёт? Воодушевлённый этой мыслью, Горак с удвоенным рвением уходил на поиски людей, хотя чем ближе были роды, тем больше заботы нужно было уделять Мэриэм, и тем больше он боялся оставлять её надолго одну. Несмотря на житейские хлопоты, составлявшие часть их жизни, Горак всё чаще замечал, что Мэриэм по вечерам засыпала с улыбкой на губах. Раньше подобное случалось редко. После того, как Мэриэм засыпала, засыпал и сам Горак. Жизнь здесь, в раю, текла беззаботно и размеренно. Дни были похожи друг на друга, как близнецы, и каждый из них был прекрасен, и каждый новый день олицетворял новую надежду.

июнь 2013 — октябрь 2015 май — июнь 2024 Владивосток — Москва

БЛАГОДАРНОСТИ

Макар Авдеев искренне благодарен Татьяне Аппаковой, Максиму Костюку, Людмиле Аппаковой, Кристине Кретовой-Даждь, Ольге Батыршиной, Забаве, Нине Валерьевне С., Константину Лисовскому, Олегу Ладыженскому, Алине Левчук, Алексею Караковскому и администрации портала «Точка зрения», Татьяне Лысогор.

<

Летний ветер (рассказ)

ЛЕТО

1. Вступление. Дворняга Джек

За улицами 50 лет ВЛКСМ и Коммунаров, в Первомайском районе на юге города, находилось Морское Кладбище. Называлось оно Морским, очевидно, потому что от него было рукой подать до моря. С той, морской стороны, мимо него следовали недавно построенные, скоростные трассы, а с другой стороны, верхней, то бишь северной, стояли улицы старой застройки, имевшие вид угрюмый и затерянный.

Говорили, что Кладбище очень большое - одно из первоначальных в этом городе. Рельеф его, следуя за рельефом опоясывающих его улиц, был неровен, уклоняясь, хотя и не слишком круто, то вверх, то вниз. Да и вообще такой же - неровный - был и весь город.

От улиц города Кладбище отгораживалось забором - где просто железным, а где белым железобетонным, и забор этот иногда прерывался - кое-где были залатанные прорехи, а кое-где отсутствовали целые сектора. То есть, помимо основных ворот, входов и выходов здесь имелось несметное количество. Идущий по дороге, пролегавшей вдоль Кладбища, мог через эти просветы наблюдать ряды могил, удивительно тесно расположенных друг к другу, казалось бы, расстояние между могилами должно быть шире.

Днём тишину в этих местах нарушал порой только ветер. Извращённые чьим-то воображением, его протяжные завывания, доносящиеся из глубины Кладбища, могли бы быть приняты за собачий вой.

Собаки тут на самом деле были. Кладбище занимало общую площадь около 112 га, и на всё это количество приходилось где-то двести-триста собак. Но днём они не высовывались, забиваясь как можно дальше. Из своих дыр они выходили лишь ночью. И если бы кому-нибудь из людей взбрело в голову оказаться здесь ночью - он бы наверняка очень скоро нашёл себя в окружении нескольких горящих пар глаз.

Но люди не приходили сюда по ночам. Так что днём это была лояльная территория, а с наступлением темноты на ней хозяйничали собаки. Те делились на стаи. Вся территория была условно поделена между стаями. Для каждого бродяги из той или иной стаи, по каким-то причинам отвергнутого остальным миром, Кладбище было Домом.

Домом оно могло становиться и для бомжей - редких людей-изгоев, нашедших здесь своё постоянное пристанище. Таковых было, конечно, намного меньше, чем собак, да и встречались они в основном поодиночке. С восходом солнца прятались, после полуночи выползали, искали добычу... Иногда даже и в город выползали на сутки-другие, если уж голод совсем прижмёт, впрочем, и собаки тоже. Между собаками и бомжами в целом поддерживался нейтралитет - общая доля вынуждала.

...Появившись из ночной мглы, пятеро силуэтов приблизились вплотную к Джеку, маленькой лохматой дворняге. Он впервые попал в это место, на Кладбище: случайно забрёл сюда и заблудился средь нескончаемых рядов могил, не успев разыскать дорогу назад до темноты, а только совсем запутавшись, пытаясь это сделать, и очутившись в самом центре этого мрачного места.

«Чего они хотят от меня?» - подумал Джек. - «Кто они?» - Его всего до кончика хвоста пробрал леденящий страх.

«Что ты делаешь на нашей территории?!» - рявкнул один из пяти псов, Генри. Он был весьма крупного размера, и, хоть и выглядел внешне потрёпанным, маленькому Джеку он всё равно казался очень устрашающим. Его порода явно имела родство с мастифом. Если бы Генри встал на задние лапы, то вполне бы мог достать до груди человека; он был, пожалуй, наиболее высоким в холке из всех своих собратьев, хотя все они не сильно различались по росту.

«Я случайно сюда забрёл, - кое-как выдавил из себя Джек. - Простите, я не знал, что это ваша территория, и не хотел вам навредить. Я просто искал что-нибудь, чтобы поесть, и, пожалуй, какое-нибудь подходящее местечко для ночлега».

«Гляди-ка, а он смелый», - прорычал Пит, жилистый питбуль, из-под брюха которого проступали, поблескивая при свете луны, рёбра.

«Вот что, - решил Барбос, второй пёс, главный, кто мог посоперничать с Генри по росту. Хотя внешне он выглядел таким же худым и облезлым, как и остальные, чувствовалось, что изнутри его исходит настоящая сила. - Ты не зря пришёл сюда. Раз тебе некуда больше пойти, можешь присоединиться к нам и искать еду вместе с нами. Так же мы покажем тебе место, где мы ночуем».

«Кто вы?» - спросил Джек.

«Мы - Охотники, - ответил пегий, с жёлтыми волчьими глазами Джим. - Вместе все группы Охотников представляют собой стаю. Каждый район Кладбища, принадлежащий какой-либо стае, поделён между отрядами Охотников. Здесь мы ищем себе пропитание, а если не находим, с разрешения других Охотников мы можем заходить на их территорию».

«А кто у вас главный?» - спросил Джек.

«Я главный, - раздался из темноты голос, который прежде всё время молчал. Его обладатель спокойно за всем наблюдал, стоя чуть сзади своих товарищей. Теперь они расступились и вожак выступил вперёд. - Меня зовут Ферг. Я предводитель этой шайки Охотников». - Он подошёл совсем близко и в упор посмотрел на Джека своими зелёными ледяными глазами. Хотя по размерам Ферг немного уступал Генри и Барбосу, держался он столь же достойно, как и они, а по силе духа, возможно, и превосходил их. Он был единственный из всех присутствующих Охотников, кто имел практически сто процентов чёрный окрас. - «Теперь ты будешь жить с нами в этом месте, станешь нашим братом. Но сначала ты должен пройти через инициацию и принести Клятву».

«Я согласен», - сказал маленький бродяга и чуть склонил голову в знак благодарности.

«Как тебя зовут?»

«Джек».

«Что ж, Джек, повторяй за мной, - сказал Пит. - «Отныне я буду считать вас своими братьями, как если бы это было по крови, но даже больше...»

«Отныне...»

«Я обещаю искать еду вместе с вами с такой же силой и делить всё найденное поровну, а также соблюдать законы стаи...»

«Я обещаю...»

«...И чтобы ни случилось, я клянусь никогда не бросать вас, моих товарищей, и бороться с вами бок о бок до самого конца».

«Клянусь...»

«Теперь ты должен три раза провыть, как истинный пёс».

Джек попробовал, но у него не очень хорошо получалось - всё-таки он так не умел, ведь был всего лишь обычным дворнягой.

«Ну вот, теперь он наш» - сказал Пит.

«Хорошо, Джек, - сказал Фергюсон. - Знакомься: это Пит, это Генри, это Джим, а это Барбос. Давайте пожмём друг другу лапы...»

2. Охота

Когда обряд закончился, шайка уже в обновлённом составе продолжила охоту. Они разошлись каждый в своём направлении. На первый раз Ферг пошёл вместе с Джеком. Он наказал ему смотреть, что он делает, и повторять за ним, привыкать к новым запахам и приобщаться к ощущениям. Также Ферг рассказал, что обычно они начинают искать еду после полуночи, встречаются перед самым рассветом и делят еду, а после все вместе возвращаются в берлогу.

Ночью Кладбище было залито серебристым лунным светом, падавшим сквозь тёмные купола древесных крон. Он отражался в памятниках, будто в зеркалах, а памятники встречались тут и там, из-за них это место напоминало некий мраморно-растительный лабиринт. В городском ландшафте такого загромождения, как тут, не было и близко.

Джек ощущал запахи различных цветов, как будто бы он находился в парке или в саду, но к ним примешивались запахи перегноя, шедшие от каждой могилы (с незначительными изменениями по оттенкам и по силе). Привычные запахи травы и землистой сырости иногда перебивались остаточными ароматами человеческих ног, обуви и одежды. Иногда он чувствовал следы других собак, это значило, что они приближаются к чужой территории. Однажды Джек чуть не потерял Ферга, но оказалось, что тот просто застыл в темноте позади него, к чему-то прислушиваясь. В итоге Ферг поймал зайца, а Джек нашёл небольшого дохлого мыша. Но это было редкостное везение. Жрать вообще было нечего, а за животными обычно не угонишься.

Ещё до того как им подфартило с добычей, Джек заметил, как в ночном сумраке что-то шевельнулось.

«Что это?» - спросил он у напарника не без тревоги в голосе.

«О, это наш друг, - ответил Ферг. - Пошли за ним. Может, он даст нам что-нибудь».

Человек, шедший в темноте, передвигался неуклюже, как паук, да и одет он был в какие-то чёрные лохмотья. На него то и дело садились мухи, а разило от него как от слизняка, только в сто раз сильнее. Он был похож на зомби, который только что восстал из могилы. Разве что длинная седая борода рассеивала этот образ.

Дотащившись до своей землянки, где была припрятана лопата и лежали тряпки, на которых он спал, нищий развёл руками - мол, нет у меня ничего, сами видите, извиняйте, ребята, разве что если меня только съедите. Фергу и Джеку пришлось уйти ни с чем.

«Жаль, - сказал Ферг. - Иногда он может бросить нам кусочек рыбы, пойманной в кладбищенском пруду. А иногда делится и человечинкой. По закону стаи нам нельзя первыми нападать на людей, но эти бездомные вырывают свежие трупы, а потом закапывают обратно, как будто так всё и было. Если везёт и труп очень свежий, то при правильном обращении и приготовлении его хватает на несколько дней».

Джек поморщился.

«Есть человечину?»

«Ну вот, сразу видно, неопытный, - сказал Ферг. - А чем им ещё питаться?»

Есть приходилось буквально всё, что находили. Поймать хотя бы крысу, или найти дохлую было серьёзным везением. Особенно зимой. Зимы здесь вообще боялись, как огня. О ней старались даже не упоминать.

Иногда люди оставляли на могилах кое-какую еду - например, конфеты. Из всей шайки их больше других любил есть Генри. Особенно много конфет было на Родительский день, но он уже давно прошёл, весной. Джеку конфеты казались невкусными. Впрочем, за неимением другого он ел и их, когда попадались. И даже цветы пытался жевать.

Иногда среди выброшенного людьми мусора вдруг оказывалось что-то съедобное.

Редко когда кто-то из людей, приходивших на Кладбище, даже подкармливал чем-то собак. Джеку, правда, такого счастья ни разу не выпало. Вообще собаки старались хорониться от незнакомых людей. Что у них на уме, никто не знал, поэтому - от греха подальше.

Постоянный, гложущий голод был не единственной проблемой. Когда подолгу не бывало дождя, высыхали все лужи и испарялась вода во всех мраморных углублениях, начинала с чудовищной силой одолевать жажда. Зимой же из-за того, что приходилось глотать снег, простужалось горло, а любая болезнь в таких условиях была почти равнозначна смерти.

«...Стой», - шепнул Ферг. Вдалеке глухо закричала птица.

Шестерых Искателей обступили по кругу восемь других собак. Одна из них подошла поближе к Фергу. Они обнюхали друг друга.

«Ферг», - сказал другой вожак.

«Рекс», - ответил Фергюсон, отходя чуть назад.

«Как дела?»

«Живые», - ответил Ферг.

«А мы возвращались из города, смотрим, вы идёте с нами параллельным курсом. Решили проведать».

Они стали аккуратно идти по кругу, не отводя взгляда друг от друга. Нападать вроде бы причин не было, но обе стороны держались очень настороженно.

«Ну ладно, проведали, - сказал Ферг. - Теперь идите дальше».

«Хорошо, - сказал Рекс. - Кстати, вас раньше было пятеро».

«У нас появился новичок, - ответил Ферг. - Это Джек».

«Ясно. Значит, теперь вас шестеро, - Рекс отступил обратно в темноту, и вместе с ним стали отступать остальные. - Если понадобится какая-нибудь помощь, вы знаете, где нас можно найти».

«Что это было?» - спросил Джек, когда шаги недавних гостей затихли в темноте.

«Это из соседней шайки, - сказал Ферг. - С ними нужно держать ухо востро. Если они почувствуют слабину, могут напасть и отобрать пищу. На сегодня всё, давайте в логово».

3. Пит

Джек и Пит шли по Кладбищу. Иногда они вместе выходили днём из укрытия, чтобы пошарить на предмет неожиданной добычи. Это у них стало своеобразной привычкой, хоть и случалось не каждый день, а только когда была подходящая погода, и настроение у обоих.

Пит обучал Джека различным премудростям, всему тому, что знал сам, как различать разные запахи, как быстрее ориентироваться на местности, или как, например, по запаху человека определить, давно ли он был в этой точке, и как далеко находится сейчас. Джек и сам многое умел, так как уличная школа не проходит даром, но Пит помогал ему развить уже имеющиеся навыки и открыть ранее неизвестные.

Сам Пит пережил целых две, а может, три зимы. Правда, об этом он вспоминать не любил. По обычным собачьим меркам он был ещё не старый пёс, но по меркам улицы - настоящий ветеран. От своих хозяев Пит убежал ещё почти малышом, из-за того, что те невыносимо жестоко над ним издевались.

Пит наставлял Джека, чтобы тот никогда не спал в привычном смысле этого слова. Сон, по его словам, должен быть затаённым ожиданием, потому что в любую секунду может появиться враг. Волки, рассказывал он, во сне чувствуют всё, что происходит вокруг, и распознают все запахи и шорохи, которые поступают снаружи. И Джек слушал его и так же учился распознавать все запахи и шорохи во сне.

«Вот это кладбищенский сторож, - сказал Пит. - старая развалина. Два раза в день, перед обедом и после, он ходит в обход. Он не очень страшный, но ему на глаза лучше не показываться. Увидит - начнёт кричать, мол, кыш! Ему по статусу это можно. А трогать его не стоит. Погоди-ка, смотри, он, кажется, оставил дверь незапертой... Постой на шухере».

«Пит, ты что! Куда?»

Сторож, выйдя из будки, пошёл делать обход - опираясь на палку, поковылял по тропе между памятниками. Пит юлой прошмыгнул у него за спиной, потянул лапой за дверь и проник в отворившуюся щель. Сторож услышал скрип и обернулся. Заковылял было обратно, чтобы проверить.

Но тут и Джек не растерялся - выскочил на дорогу и как давай лаять! Причём лаять нагло и самоотверженно, как если бы совсем не был дворнягой. Старик аж растерялся, выронил от неожиданности свою клюку и отпрянул. Секунды две они пялились друг на друга. Потом старик крикнул:

- Тебе чего надо? А ну пшёл вон! - подхватил палку и запустил ей в Джека.

Тот стремглав ретировался обратно в кусты. Пит оказался уже там. В зубах у него была палка колбасы, да не просто колбасы, а настоящего сервилата.

«Этот дурень бросил её прямо на столе!» - хихикнул питбуль, положив добычу перед Джеком. Джек при виде колбасы едва удержался, чтобы сразу не накинуться на неё. Пит тоже еле сдерживался. Но закон стаи был непоколебим - всё нужно делить поровну между товарищами по шайке.

«Да уж, вот это удача», - восхитился Джек.

«А то! - сказал Пит. - Такая хорошо если раз в год бывает. А ты молодец, здорово меня выручил... Круто ты отвлёк его внимание, и что б я без тебя делал, хех, герой!»

Они взяли колбасу и отнесли её к товарищам. Довольны в этот раз остались все. Даже Ферг заметил, что не каждый раз выпадет такой деликатес. Ему, как вожаку, кусок полагался немного больший, чем остальным.

Берлога их находилась под большим старым деревом, где со временем образовалось просторное углубление между корнями, отлично прикрываемое ветками. С другой стороны укрытие заслоняла от посторонних глаз стена склепа. Почву на этом островке всю устилал мягкий травяной ковёр, на котором спокойно помещалась вся шайка и было тепло и удобно спать. После трапезы Джек и Пит вышли ещё раз наружу. Над Кладбищем разгорался малиновый закат. Землю медленно поглощала тень. На могильных камнях поблёскивали золотые искры. По обременённым тяжёлой листвой ветвям прокатывался волнами ветер, летний ветер.

4. Дом

«Генри, а у тебя был дом?» - как-то раз спросил Джек у своего братика.

Они вдвоём лежали на солнцепёке. Над их головами расстилался величавый голубой атлас неба.

«У меня не было дома, - сказал Генри. - Мой дом всегда был тут, с вами».

«А у меня была хозяйка, очень давно, - поделился Джек воспоминаниями. - Но она умерла. Помню только, что у неё были очень красивые рыжие волосы».

«...Проклятая мошка, - проворчал Генри, пытаясь хвостом отогнать летучих тварей. - А почему умерла? Что с ней случилось?»

«Я не знаю, - Джек виновато опустил глаза. - Просто, когда я смог её увидеть, она лежала уже совсем холодная, неживая. И запах от неё шёл другой, чужой. А потом меня оттащили. Никогда не забуду ту последнюю нашу встречу... Квартиру нашу продали, а меня хотели отдать в приют, но я сбежал. Ты же знаешь, что дл собаки, особенно для домашней, нет ничего страшнее, чем попасть в приют. Так я стал уличным дворнягой...»

«Печальная история, - сказал Генри. - А я как раз родился и рос в приюте и никогда не ведал, что это такое, иметь хозяина... А твоя хозяйка, какая она была, добрая?»

«Да, самая добрая», - уверенно сказал Джек.

«А ты тоскуешь по... тому дому?»

«Нет, - сказал Джек. - Уже давно нет. Просто вспоминаю иногда. Как... сон».

Сон сейчас бы пришёлся весьма кстати. На такой жаре, да ещё после бессонной охотничей ночи больше ничего не охота было делать. Вокруг не виднелось ни души, и двое псов, устроившись поудобнее, очень скоро отошли в блаженную дремоту. Они могли бы переместиться в тень, но там комары совсем бы не дали покоя.

Джеку приснился его старый дом, и оказалось, что он всё же ещё тоскует по нему. Он не помнил, сколько времени уже провёл на улице, но сейчас, в забытьи, ему всё показалось наоборот: те сладкие воспоминания - явью, а то, что было потом, просто кошмарным сном.

Тем не менее, каждый день на Кладбище наполнялся новыми впечатлениями, и Джек освоился здесь даже скорее, чем думал. Со старшими товарищами ему было не так сложно выжить хотя бы в моральном плане. По крайней мере, он теперь не был одинок. И по тому, прежнему дому, тосковал он всё меньше, а новым Домом постепенно становилось ему Кладбище. В глубине его было тихо и спокойно, хорошо прятаться. Чем ближе к центру, тем более древними становились могилы, и на них некому уже было приходить. Правда, в поисках еды иногда всё равно приходилось вылазить за пределы Кладбища и совершать дальние путешествия на свалки, или заходить в поисках удачи на городские рынки. И тогда перед Джеком снова воскресали знакомые пейзажи из его памяти. Но потом неизменно следовало возвращение сюда, в эту тихую бухту, в нескончаемые коридоры могил, последнее пристанище людских останков.

КОНЕЦ ЛЕТА

1. Берта

Ливень, шедший несколько дней кряду, иссяк, и снова выглянуло солнце. После столь долгого беспрерывного дождя Джеку и Берте было радостно увидеть наконец его сияние. Они топали рядом - бурый Джек и рыженькая Берта - по только одним им известной тропинке.

Если что и могло спасти от тоски собак, у которых больше не было родного дома, так это любовь. У Джека и Берты любовь была молчаливая. Они познакомились, притёрлись друг к другу и теперь подолгу гуляли вместе, но вслух почти никогда о ней не говорили. Джек встретил Берту в другой шайке, и в честном бою победил тамошнего кобеля, который тоже на неё претендовал.

«Сегодня наконец-то тёплая погода», - сказал Джек.

«А в пруду, наверно, после дождя очень много воды, - сказала Берта. - Пойдём поплаваем».

«Что-то я уже наплавался за эти дни, - не захотел Джек. - Но если ты хочешь, то пошли».

И он лежал на солнышке, на берегу, глядя на Берту, которая плавала. Наконец Берта вышла из воды и отряхнулась, забрызгав водой Джека.

«Как думаешь, почему нам так хорошо вместе?» - спросила Берта.

«Наверное, мы встретились в правильное время, в правильном месте», - ответил тот.

«Да, - ответила она. - Так и получается».

2. Барбос

Ближе к осени Барбос серьёзно заболел, наверное, подхватил какую-то заразу. Сначала у него появилась слабость, со временем он стал подолгу спать и почти перестал есть - переваривать пищу ему было больно. Потом он вообще не смог ходить, хотя нюх ещё по-прежнему сохранялся, только в самом конце начал пропадать. Барбос был очень отважным псом, и очень старым, старше даже Ферга. И когда он перестал ходить вместе с шайкой на охоту, ему всё равно по-честному приносили равную долю от общего пайка, хоть он с трудом мог её съесть. В последнюю ночь для Барбоса, когда вся шайка ушла на охоту, Джек остался наедине с ним в берлоге.

«Ну, как ты, Барбос?» - спросил он.

Барбос ничего не ответил - по его виду и так было всё понятно. Он положил голову на лапы и смотрел в пустоту.

«Ты не отчаивайся, - говорил ему Джек, - может, ты ещё поправишься».

Барбос зажмурился от боли.

«Кончай меня утешать, а? Мы с тобой оба знаем, что скоро мне крышка. Давай лучше просто помолчим».

«Давай».

«А знаешь, - сказал Барбос, - я ни о чём не жалею. Не такая уж хорошая у меня была жизнь, чтобы за неё держаться».

«Главное, брат, ты знай, что мы всегда будем с тобой».

«Да, - сказал Барбос. - Я верю. Наверное, это и есть главное в жизни - не то, чтобы она была хорошая, а прожить её так, чтобы перед смертью кто-то хотел быть рядом с тобой».

Осень Барбос уже не увидел.

ОСЕНЬ

1. Холода

Шло время, и летний ветер сменялся осенним. Листва на деревьях стала терять цвет - с насыщенно-зелёного на желтоватый, выцветший, как будто она слишком долго находилась на солнце и напиталась им, и наконец на красный, лиловый, ярко-рыжий. Эти рыжие деревья вызывали у Джека давно забытое уже воспоминание - его хозяйку. У той тоже были рыжие волосы. Джек думал о ней с теплотой, но уже без прежней тоски.

Листья падали вниз, устилая землю разноцветным ковром. Они украшали захоронения - на каждую однообразную серую плиту ложились хотя бы два-три кроваво-жёлтых листика, другие листья устилали крыши склепов, подножье большого каменного всадника, и даже на голову этого всадника упал один маленький листочек.

Холодало незаметно. Казалось бы, вот уже стало зябко, и воздух помертвел, истратил всё тепло, а через день так же, как было: та же жара, и шкура покрывается испариной. Правда, птицы улетали на юг, и на околевших деревьях оставались пустые гнёзда. Сквозь редкие ветки стало видно небо. Оно было другим - не таким, как летом, ярким и сочным, а каким-то лёгким, невесомым.

Однажды Пит пропал. Ушёл в город и не вернулся. Генри отправился его искать, но потерял след. Что с ним случилось, так и не узнали. Может, попал под машину или стал жертвой живодёров. Хотя вряд ли - Пит был очень внимательным, да и живодёрам к нему соваться было себе дороже. И Джеку стало совсем грустно без друга. Он тоже до посинения пытался его найти, расспрашивал всех встречных собак, но так ничего и не добился. Теперь днём он выходил в одиночку, без Пита. А по ночам иногда тихонько плакал и подвывал на луну.

Потом всё замело снегом. Снег, на первый взгляд, был менее неприятен, чем дождь, однако, оседая на шкуре, он постепенно стекал под волоски и таял, а так как воздух вокруг был холодным, ничего не стоило продрогнуть до смерти. Под снегом стало сложнее искать еду. Было такое чувство, что еда вообще исчезла. Особенно, когда снега выпадало много.

Вскоре Джек застудил ноги, и у него начали болеть суставы, каждый шаг отдавался болью. Но это были ещё цветочки. Осень и ноябрь ещё как-то можно было пережить. Когда на весь мир обрушилась белая смерть, вот тогда настал край. Соседние шайки воевали между собой из-за еды и даже несли потери. Летом никто бы и помыслить не мог, что члены стаи будут грызться друг с другом, но - голод брал своё, он, страшный зверь, пожирал изнутри, заглушая рассудок и сердце. В одной из таких свар погиб Генри. В другой был смертельно ранен Ферг. И вот Джим и Джек остались с ним втроём перед смертью.

«Надо же, а я надеялся, что переживу и эту зиму», - вздохнул Ферг.

«Ферг, как же мы без тебя, дружище, - сказал Джим. - Мы же вдвоём не уцелеем».

«Ничего, спрячетесь и уцелеете. Главное - не лезьте на рожон. Тяжёлые времена когда-нибудь уйдут, и всё, что было зимой, забудется... Так есть всегда».

У Ферга был напрочь распорот живот, и каждое хотя бы малейшее шевеление давалось ему с ужасными мучениями.

«Ты молодец, Ферг, - похвалил его Джек. - Держись до последнего. Никогда бы не подумал, что у меня будет такой друг».

«Ты тоже хороший друг, Джек, - сказал Ферг. - Видишь, не зря в дороге повстречались...»

«А как думаешь, что там?.. За гранью?»

«Там... Небо. Мы все там когда-то уже были. И если кто-то умирает, значит, ему просто настаёт время туда вернуться».

«Но зачем же возвращаться... - спросил Джим, - если мы и так там уже были?»

«Чтобы ещё раз попасть сюда, - ответил Ферг. - Только уже в новом обличье».

«Но если мы будем в новом обличье... - сказал Джек. - То как нам тогда узнать друг друга потом, в следующей жизни?»

«По цвету глаз, наверное», - улыбнулся Ферг и ещё раз взглянул на братьев своими печальными зелёными глазами. «По глазам сразу можно понять, кто ты». Джек и Джим осторожно, чтобы не причинить ему боль, обняли его, и перед приходом смерти они все трое согрелись. Потом Ферг заснул насовсем...

2. Смерть

Джек и Джим возвращались в берлогу. В спины их гнал сильный морозный ветер. Внезапно они заметили на том конце дороге фигуру человечка. Не кладбищенского сторожа и не бездомного. Двое псов застыли на краю тропинки. Человек этот уверенно шёл прямо к ним, но вдруг он их заметил и тоже замер. Что-то в его походке, в его внешности не понравилось Джеку. Реакция Джима была похожей - он всем телом напрягся и зарычал, негромко, но убедительно. «Джим, спокойно», - предупредил Джек.

Джим, как и его напарник, ничего не ел уже где-то с неделю, и сейчас он совершенно потерял самоконтроль от голода. Ему казалось, что уже не голод был в нём, а он и был самим голодом, что это его единственное настоящее «я». И тут человек что-то прокричал и взмахнул рукой, развернулся - видимо, хотел уйти, но поскользнулся и упал, и в этот момент Джим уже бросился к нему, разорвал зубами горло. Джек подбежал и остановился в оцепенении. Из глаз Джима медленно пропадала кровавая пелена.

«Брат, что же ты наделал?» - спросил Джек.

«Чёрт, я не хотел... Он сам».

«По закону стаи мы не должны нападать на людей первыми... - сказал Джек. - Теперь его придут искать другие, на всех нас будет облава. Нужно прятаться и попробовать предупредить других Охотников».

«Ты прав, Джек. Но сначала... ты же не будешь отказываться от такого количества мяса? Он всё равно уже мёртвый, да и мы скоро отправимся вслед за ним, так хоть наедимся вдоволь».

И они принялись за поедание тела. Отрывали куски мяса - тёплого, с кровью - с клочками одежды от костей, проглатывали, почти не пережёвывая. Конечно, их могли заметить, но это сейчас было неважно. Всё вытеснил собой процесс утоления голода - кровавое, но столь долго вожделенное пиршество.

Джек оказался прав. Другие люди действительно пришли, на следующий день. И не просто пришли, а целенаправленно ища тех, кто одного из них убил. В руках у них были длинные чёрные палки - ружья. Джек инстинктивно чувствовал, что это смерть. Они с Джимом забились в своё логово и сидели там, не дыша. Но люди были упорны. Они всё равно их нашли и со всех сторон обступили укрытие. И тогда двум псам ничего не оставалось, кроме как принять бой.

«...бороться бок о бок до самого конца...»

Они стартанули одновременно - прыгнули, и, оскалив пасти, полетели в атаку. Джек не видел, что стало с Джимом, он вообще ничего не успел увидеть - что-то резко взорвалось у него в груди, как будто маленькое солнце родилось, он рухнул назад и уже не смог подняться, моментально провалился во тьму. В последнюю секунду жизни Джек успел вспомнить Берту. С ней он познакомился в конце лета, а потом её убили люди. Но этого он не вспомнил, он просто вспомнил её, какой она была... Его сознание пробыло в темноте неизвестно сколько. Но ему теперь уже не было холодно.

ВЕСНА

А потом Джек открыл глаза и увидел перед собой Дорогу. Дорога эта терялась далеко-далеко, и высоко над ней светило яркое путеводное солнце. Джек удивился - он больше не чувствовал боли, и даже суставы ног перестали беспокоить, о чудо!

А потом там, на том конце дороги, кто-то появился. Вскоре он приблизился, и Джек понял, что это Ферг.

«Ты живой», - вне себя от радости пролаял Джек.

«Здоро́во, братишка, - сказал Ферг. - Как видишь, я здесь. Я пришёл за тобой». - У него были всё те же светлые зелёные глаза, только они уже не были такими печальными и почти не слезились.

«А что там?» - спросил Джек и показал лапой туда, куда уводил путь.

«Там - Рай, - ответил Ферг. - Пойдём, все наши уже там».

И они пошли. Навстречу им подул летний ветер.

июль - ноябрь 2016

Евангелие от Иуды (рассказ)

Опубликовано в журнале «‎Точка зрения» 12 марта 2024 года.

Зная, что Иуда размышляет о величественном, Иисус сказал ему: Отойди от остальных, и Я поведаю тебе тайны царства. И ты можешь постигнуть царство это, но страдания твои будут велики. Ибо кто-то другой придет на твоё место, чтобы двенадцать [Учеников] могли вновь прийти к единству с Богом своим. И спросил Иуда: Когда же Ты расскажешь мне тайны эти, и когда снизайдет свет на род человеческий? Но как только произнес Иуда слова эти, Иисус оставил его.

Евангелие от Иуды. Перевод Андрея Владимирского с английского текста Родольфе Кассера, Марвина Мейера, Грегора Вурста и Франсуа Годара.Детство моё было полно тягот и лишений. Мои родители были небогатыми людьми, и мне часто приходилось голодать, а вместо игр заниматься тяжёлым физическим трудом, чтобы помогать им зарабатывать. Я ходил в обносках и, бывало, по нескольку дней не держал ни крошки во рту. Несмотря на то, что я каждый вечер молился Богу, положение наше по-прежнему оставалось печальным. Когда я повзрослел и покинул отчий дом, ничего не изменилось. Вокруг я видел всю ту же беспросветную бедность, не было ни любви, ни надежды. Иногда я бродяжничал и просил милостыню, а иногда мне удавалось найти временный заработок. Случалось так, что негде было переночевать и приходилось трястись от холода на улице. Я почти смирился со своей участью, как вдруг в один прекрасный летний вечер моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я встретил странника. Он имел такой доброжелательный и жизнерадостный вид, что мне невольно захотелось подойти и завести разговор. Мы довольно легко нашли общий язык, и уже скоро шли рядом, ведя непринуждённую беседу, как будто были знакомы сто лет. Его звали Иисус. Знакомство с ним изменило все мои прежние взгляды и убеждения. Прежде я считал, что в мире нет счастья и надежды, и что все люди злые и корыстные. Теперь я понял, что это не так. У Иисуса была идея о всепрощении и безусловной любви ко всему живому. Раньше я бы наверняка засмеялся, если бы кто-нибудь сказал мне о чём-то подобном, но Иисус был настолько убедителен и настолько уверен в том, что говорил, что я поверил ему и «заразился» его учением. Иисус сказал, что я — хороший человек, и у меня добрая душа. Он предложил отправиться странствовать вместе с ним, чтобы помогать в благородной миссии. Я согласился. Оказывается, раньше Господь только испытывал меня, ради того, чтобы в назначенный час вознаградить за все страдания. Я был не один. Были и другие последователи. С того дня, как я присоединился к Иисусу и его ученикам, я не то чтобы ни в чём себе не отказывал, но уже никогда не испытывал нужды. У нас всегда были в достатке хлеб и вино, мне больше не приходилось ночевать под открытым небом. Благодаря своему обаянию и красноречию Иисус легко заводил дружбу с богатыми и влиятельными людьми, и они нам покровительствовали. После стольких лет мытарств и скитаний это был верх счастья для меня. Для того, чтобы простые люди лучше верили словам Иисуса, для того, чтобы привить им тягу к добрым делам, Иисус использовал старую легенду, в которой говорится, что на Землю должен сойти Сын Божий. Он объявил себя этим самым Мессией. В доказательство приводились рассказы о якобы творимых им чудесах, например, что Иисус превращал воду в вино. Мы все подыгрывали ему и утверждали, будто видели чудо собственными глазами. Это делалось не просто чтобы запудрить мозги, а во имя благой цели, для того, чтобы больше людей принимали учение Иисуса и охотнее приносили пожертвования. Если же кто-нибудь сомневался и просил Иисуса показать, что он может, но во время демонстрации ничего не происходило, вода не превращалась в вино, то мы уверяли сомневающегося, что на самом деле вода стала красной и мы все это видим, просто он пока не может увидеть чудо, потому что душа его блуждает в потёмках, а сам он погряз во грехе. Люди из толпы в основном соглашались с нами и утверждали, что тоже видят вино вместо воды. Необходимо было дать людям веру, как однажды её обрёл я. Да, Иисус принёс в мою жизнь надежду, и я не мог передать словами всю благодарность, которую испытывал к этому Человеку. Однажды, когда мы лежали на покрытой росой утренней траве лицом друг к другу, я не выдержал и поцеловал его в губы, чтобы как-то выразить свою любовь…

Шли недели и месяцы. Мы странствовали, и учение наше привлекало всё новых и новых последователей. Я стал замечать то, чего не замечал раньше. Об этом не принято было говорить, но не все из нас, тех самых первых двенадцати учеников, всегда соглашались с Иисусом. Иисус же часто уходил от ответа на чужие доводы, пускаясь в умозрительные рассуждения о добре и всеобщем благе. В итоге всё сводилось к тому, что Иисус прав потому, что он самый добрый, а другой думает иначе только потому, что недостаточно добрый и недостаточно «верит», и его сердце ещё не готово принять Свет. Остальные ученики обычно принимали такое объяснение и больше не перечили. Если учитель изредка и уступал кому-то, то только после того, как человек уже согласился с ним; и уступал Иисус не потому что действительно изменял своё отношение к предмету спора, а как бы из одолжения, чтобы лишний раз подчеркнуть превосходство. Также я заметил, что некоторые поступки Иисуса на деле расходились с тем, что он проповедовал на словах. К примеру, одним из постулатов было, что нельзя смотреть на женщину с вожделением. Однако среди его поклонниц было немало молодых девушек, и я слышал, как с некоторыми из них он по ночам предавался плотским утехам. Остальные из нас делали вид, как будто ничего не замечают. Да и у меня поначалу если и зарождались какие-то сомнения, то при виде Иисуса и его лучезарной улыбки сразу же пропадали. Я вспоминал, как сильно люблю его, и он уверял меня, что это взаимно. Однако чем дальше, тем больше Иисус менялся. Он всё чаще уединялся по ночам с девушками и стал обделять меня вниманием. Я старался убеждать себя, что всё хорошо, но внутри росла обида. Раньше Иисус был для меня всем, а теперь он стал говорить, мол, когда мужчина целуется с мужчиной — это ненормально, мужчина должен любить только женщин. Ему легко было так говорить, он буквально купался в женском внимании, а меня, часто угрюмого и задумчивого, они редко награждали лаской. Я был интересен им только как спутник Иисуса, они не видели во мне отдельного человека. Мне хотелось заплакать от досады. Однажды вечером я таки набрался смелости откровенно всё ему высказать. Наутро, увидев его, опять едва не растаял перед его ласковым взглядом и обезоруживающей улыбкой. Но, вспомнив вчерашнее решение, выпалил в сердцах то, что накипело за долгое время. В первый раз Иисус позволил себе открыто нанести мне оскорбление. Он напомнил, какую жизнь я вёл до встречи с ним — убогое существование уличного бродяги, мечтавшего о крошке хлеба. И добавил, что я всегда буду отвергаемым, потому что нечист сердцем и душой, и поэтому не обладаю даром убеждения, как Иисус, которому всегда сопутствуют природное обаяние и удача. Я потупил глаза и не мог вымолвить ни слова. Его слова поразили меня, словно гром, в самое сердце. Над моей жизнью нависла огромная чёрная туча. Я, конечно, не мог отвернуться от Христа. Но с глаз моих словно спала пелена. Иисус так долго притворялся Сыном Бога, что и сам в это поверил. Я понял, что он стремится к безграничной власти над людьми, над их мыслями. И с каждым днём всё больше приближается к своей цели, его обаяние привлекает новых и новых адептов. Если так пойдёт дальше, Иисус сможет править миром. Но будет ли он строить Царство Божие? Или будет строить Царство Дьявола под видом Рая, потакая своим тёмным страстям? Он похоже и сам не различает, где заканчивается Царство Истины и начинаются его низменные желания. Возможно, что он искренне руководствуется благими намерениями. Но получив власть над миром, может распорядиться ей во вред тем, кто ему не по нраву. И хуже всего то, что я долгое время помогал Иисусу в достижении власти. Нет, самое худшее, что, вопреки всему, в душе я продолжаю любить Иисуса!.. И не могу просто покинуть его. Боже, как же я был слеп! Почему я раньше ничего не замечал? И всё равно люблю, люблю его… Да, меня мучили непростые мысли. Я надеялся, что со временем всё наладится и станет как прежде, но Иисус только больше гордился собой. С одной стороны, я обожал его и был всем сердцем благодарен за то, что Христос пришёл в мою жизнь, а с другой, я не хотел позволить ему навредить другим людям. Однако кто стал бы меня слушать? Остальные одиннадцать апостолов, как только прошёл слух, что у Иуды есть какие-то разногласия с Иисусом, стали относиться ко мне холодно и даже избегать меня. Я чувствовал себя одиноким и потерянным. Однажды ночью, это словно был не я, будто мной что-то двигало со стороны, я тихо покинул место, где все спали, и отправился к старейшинам. Я выдал им местонахождение Иисуса. Он объявил себя Сыном Божьим, что считалось смертным грехом. Но вряд ли бы кто-то осмелился донести на самого Иисуса Христа и поставить на себе клеймо предателя. Кроме меня. Я Иуда Искариот, предатель. На следующее утро всё изменилось. Иисус, узнав о произошедшем, пустил слух, будто я продал его за 30 серебренников, и другие апостолы слух тут же подхватили. Это была неправда, хотя за донос мне и дали в награду деньги, я сделал то, что сделал, не ради них. Я поступил так ради самого Иисуса. Но людям легче поверить в простое объяснение. Конечно, моё имя теперь навеки запятнано. Наверняка про меня будут думать, что я был одержим сатаной, что я был человеком крайне низких моральных качеств, а может, даже скажут, что мои родители бросили меня новорождённого в ковчежце в море, потому что видели сон, что их сын станет погибелью для родителей, и что через много лет, проведённых на острове, я вернулся, убил отца и совершил кровосмешение с матерью. Пусть так. Лучше остаться злодеем в памяти людей, чем своим бездействием допустить, чтобы этим людям был причинён вред. Скоро Иисуса схватили. Я не ощущал никакого удовлетворения, а лишь опустошение и холод. Даже, казалось бы, из такого безвыходного положения Иисус едва не выкрутился, он своим очарованием почти сумел охмурить прокуратора Иудеи Понтия Пилата, по словам свидетелей, после общения с ним Пилат впервые за долгое время почувствовал облегчение от головной боли. Однако старейшины были непреклонны. Их вера была очень твёрдой, и они сразу поняли, что Иисус никакой не Сын Божий. Под давлением старейшин Пилату пришлось уступить. Казнь Иисуса была неизбежна.

В день, когда это случилось, меня захлестнуло нестерпимое, чудовищное отчаяние. После распятия Иисуса апостолы распустят слух о его якобы чудесном воскрешении, но я-то знал, что это неправда. Мёртвые не возвращаются. А раз Иисуса нет, то и меня тоже нет. Ведь он на самом деле и был моей жизнью. Поняв это, я решил без промедления покончить со всем. У меня даже мелькнула надежда, что я смогу воссоединиться с ним там, после смерти. Я достал где-то верёвку и ринулся прочь из города. Разыскав подходящее дерево, решил здесь же и повеситься. Однако, когда я карабкался по стволу, чтобы привязать верёвку к ветке, луч закатного солнца попал мне прямо в глаза и ослепил. Я упал обратно на землю. Хорошо, если б убился, но к несчастью, было не так высоко. Я лежал на спине, совсем выбившись из сил. В глазах моих отражалось небо. И вдруг я почувствовал покой и умиротворение. Ветер ласково обдувал лицо, и трава гладила меня кончиками стеблей. Я просто лежал и смотрел, как зажигаются первые звёзды, и незаметно уснул… — …Ну что, добился своего? — спросил Иисус. — Прости, я не мог поступить иначе… — ответил я. — Ну ничего, я перед смертью повернул всё, как будто так и было задумано, что меня должны казнить, и что я мучился во имя искупления грехов человечества. Чувство вины сильный стимул. Теперь уже распространение моего учения не остановить. Будут сотни и тысячи продолжателей. Я, можно сказать, обратил своё поражение в победу… как воду в вино… сотворил чудо… — Он улыбнулся. — И, всё-таки, ты был не прав в том, что присвоил себе полномочия единолично решать, что добро, а что нет… — Ладно, под конец я действительно немного заигрался… Перестал видеть то, что у меня перед глазами. Сплоховал, так сказать… В чём-то ты был прав. Ну ничего, надеюсь, что следующие поколения моих последователей будут лучше, чем я, и не повторят моих ошибок… Мы шли рука об руку по дорожке из лунного света и ещё долго разговаривали. Наконец, я почувствовал, что мне дальше нельзя, и здесь мы должны расстаться. — Слушай, — спросил я напоследок, — так всё-таки, ты меня простил?.. — Конечно, — сказал он. — Только боюсь, что люди не простят, а будут ещё спустя столетия поминать недобрым словом. Люди они злопамятные. — Ну и к чёрту их!.. Иисус уходил, постепенно исчезая в лучах света, а я смотрел ему вслед и плакал от счастья. Когда я проснулся, мои глаза ещё были мокрыми от слёз. Стояло утро, ярко светило солнце и пели чудесные птицы. Желание покончить с собой ушло, я чувствовал освобождение. Но только я думал было встать и уйти отсюда куда-нибудь подальше, как меня обступила толпа разгневанных горожан. Они жаждали возмездия. Один из них недвусмысленно указал на верёвку, которая лежала на земле у меня под ногами. Намекая, чтобы я сделал то, что собирался вчера. Я категорически замотал головой, показывая, что делать этого не буду. Тогда они сами схватили меня, накинули верёвку на шею и стали завязывать. Я не выдержал и горько рассмеялся. Ещё немного, и верёвка сдавит горло, а рассудок канет во мрак. Но на моих губах застынет посмертная улыбка. Он простил меня…

9 апреля 2020; 15 декабря 2023 Николаев — Москва

Катя (рассказ из цикла «Черногорские хроники»)

Опубликовано в журнале «Точка зрения» 19 июня 2024 года.

Мама говорит, что они с папой полетят на Мальдивы. …Мы с мамой сидим на заднем сиденье, папа — рядом с водителем. Мы едем на такси из аэропорта Подгорицы в наш уютный городок Бар. Родители только что прилетели из России. На Мальдивы они собирались весной, на две недели, и уже купили билеты. Сейчас только конец осени две тысячи двадцать второго года. Когда мама сообщила мне об их планах, я испытал неоднозначные чувства. С одной стороны, я был рад за родителей. За время, пока я учился в школе, мы три раза ездили на Мальдивы. Это место ассоциировалось у меня с дайвингом, со скатами, к которым иногда можно было подплыть под водой практически вплотную и щёлкнуть на подводную камеру. Скаты казались такими милыми и безобидными, что даже хотелось протянуть руку и потрогать, но делать этого было ни в коем случае нельзя. Они напоминали огромные шляпки грибов, чёрные сверху и белые снизу, но без ножек. Рифовые акулы как бы с любопытством проплывают мимо меня, не проявляя агрессии. На обратной дороге, на катере, ныряльщикам предлагают блюдо с только что порезанными апельсинами. В отеле на завтрак шведский стол: жареный бекон, омлет, баварские сосиски (тогда я ещё ел мясо). Помню, как мы час тряслись в духоте на тесном гидросамолёте по дороге из столицы Мале на остров, где находился отель. Из салона открывался вид в кабину, где за приборной панелью босиком сидели двое пилотов из числа местных. Помню, как вставал на вэйк-борд и водные лыжи, как играли с папой и случайными знакомыми в волейбол на пляже. И я радуюсь, что мама с папой, пускай всего лишь на две недели, вновь окунутся в тропический рай, выйдут из этой повестки, из ситуации войны. Из ситуации, где их страна напала на другую, из-за чего они по сути вынуждены быть беженцами в третьей стране. Они ненадолго возвращались по делам в Россию, но папа говорил, что если ситуация дальше будет развиваться в таком же ключе… В общем, всё шло к тому, чтобы родители перебрались сюда на постоянку. Они были категорически против, чтобы я ехал туда. На Мальдивах наверняка ничего глобально не изменилось с тех пор, как мне было четырнадцать, когда я в последний раз туда ездил вместе с ними. Тогда не то, чтобы всё было хорошо. Откуда-то издалека уже раздавался звук надвигающегося обвала. Но, по крайней мере, камни не летели нам на головы, чтобы убить, как сейчас. С одной стороны, я счастлив за родителей, но… Меня грызёт какой-то червячок. Чувство, которому я не могу найти подходящего определения. Я чувствую себя неловко сейчас, сидя в машине, в этот момент.

Родители приезжают с очередного визарана и осыпают меня подарками: куртки, брюки, кроссовки, всё фирменное. Одежда, одежда, одежда. Я стараюсь подобрать какие-то слова благодарности. Они всегда охотно дарили мне одежду, но денег давали не то чтобы особо много. Столько, чтобы, если разумно ими распорядиться, хватало на арендную плату, еду и ещё осталось что-то на карманные расходы. Если отложить часть из этой суммы на помощь украинцам, голодать не придётся, но и не сказать, что сможешь жить на широкую ногу. Я довольно прохладно относился к дорогой одежде и гаджетам. Например, мне казалось, что в ситуации, когда надо было затянуть пояса, я бы вполне мог довольствоваться и одной курткой. Ну, максимум двумя. Зато я много тратил на продукты, так как сам готовить ленился, но при этом любил вкусно (и не всегда полезно) питаться. Любил покупать кофе, сладкую газировку, энергетики. Я знал, что «King» и «Monster» — самые вкусные энергетики из имеющихся в продаже в городе, и знал, в каких магазинах их нужно искать, а вот на фигню вроде «Guarana» даже не стоило тратить деньги…

Родители искренне хотели доставить мне радость, и нужно быть моральным уродом, чтобы их в этом упрекать. Но я с какого-то момента стал бояться заходить к ним в гости, потому что они обязательно начнут мне что-то дарить. И я каждый раз чувствовал себя не в своей тарелке. Чем больше дарили, тем больше делалось неловко. Неловкость росла, как снежный шар. Перед глазами мелькала одежда, а в голове щёлкал счётчик: 50 евро, 100, 300… Сумма выходила такая, что хотелось схватиться за голову. Если бы все эти деньги потратить на что-то по-настоящему важное, думал я… Вот папа говорит, что они с мамой присмотрели ещё одну квартиру. Я не знаю, как на это реагировать. Наверное, хорошо, что они начали перемещать свои активы сюда. Лучше поздно, чем никогда. Как они сами выразились, в сентябре, когда они в первый раз приехали в Бар, у них было ощущение, что за спиной «горят мосты».

Квартира, где сейчас проживали мама с папой, до них принадлежала одной эксцентричной женщине из Казахстана. Отец, когда впервые пришёл сюда, сразу оценил шикарный вид с балкона, да и сама квартира была неплохая, но, во-первых, засрана, так что после покупки отцу пришлось битых два дня её драить, а во-вторых, у хозяйки напрочь отсутствовал вкус. Папа попросил меня помочь избавиться от большей части мебели, которая была в квартире. «По крайней мере, — сказал он, — нужно, чтобы кто-нибудь просто этот хлам отсюда забрал. А если ещё и заплатят какую-то денежку, будет вообще отлично». «Когда будешь давать объявления, — добавил папа, — пиши: стиль тяжёлый люкс». Мы сделали фотографии с разных ракурсов, и вечером я залил всё это на местные черногорские сайты вроде «Авито». Ровно с восьми утра меня начали осаждать звонками и сообщениями в «Вотсапе» (цены я нарочно поставил символические). Приезжала семейная пара из Подгорицы на собственном микроавтобусе, им нужна была мебель на дачу. Они сами разобрали кровать и шкафы, а мы с папой лишь помогали по мелочёвке. Жена оказалась то ли тренеркой, то ли учительницей физкультуры, так что была не в худшей форме, чем её муж, и ловко орудовала шуруповёртом. Они планировали также забрать столик и два стула с балкона, которые я сперва выставил совсем за бесценок: десять евро. Но у папы в последний момент проснулась предпринимательская жилка, и он придержал этот комплект, посоветовав мне загрузить объявление заново уже с повышенной ценой. И в общем-то отец был прав. Он быстро втянулся в игру, и первоначальный дискурс «лишь бы кто-нибудь забрал даже забесплатно» сменился на здравый цинизм. У нас возникла небольшая дискуссия по поводу картины. Папа считал, что картина полная фигня, и повезёт, если кто-то купит её за 5 евро. «На ней даже нет подписи», — сказал он. Я же считал, что картина вполне себе милая, и уговорил пока повременить с выставлением на продажу, а сначала написать оценщику. Оценщик ожидаемо ответил мне, что работа не представляет никакой особой художественной ценности. «Так за сколько её продавать?» — спросил я. «Попробуйте выставить за 120-130 евро, а потом, если что, снизите». Вечером на следующий день один черногорец, который вообще-то приезжал за комодом, увидел в коридоре картину и спросил, сколько та стоит. «Сорок евро», — неохотно сказал я, понимая, что сильно занижаю цену, но нужно было продать ещё кучу барахла, а потому не хотелось долго возиться с картиной. «Двадцать, больше не дам, — покачал головой мужик. — На ней даже нет подписи!» «Сорок», — отрезал я. «Ну, я предлагаю так: давайте тридцать, — рассудительно сказал отец. — Ни нашим, ни вашим». Мужик со скрипом согласился, я не возражал. Когда он смотался, отец ободряюще хлопнул меня по плечу: — Вот видишь, что я говорил про подпись? Надо было тебе нарисовать в углу какую-нибудь закорючку, глядишь, ушла бы за косарь. Последними нашли нового хозяина позолоченные настенные часы. Покупатель был не из Бара. К несчастью, он не знал ни русского, ни английского, а я не знал черногорского, поэтому понимали мы друг друга с большим трудом. Он просил меня отправить часы по почте, но неясно было, как он сможет оплатить заказ. Карты местного банка у меня тогда ещё не было. (А потом, когда уже появилась, выяснилось, что лучше бы и не было.) «Жалко, часики очень понравились», — сказал он что-то в этом роде. В итоге мы сошлись на том, что я передам часы его брату, который будет проездом в Баре. Деньги, вырученные с продажи вещей, папа великодушно разрешил мне оставить себе. Я с самого начала точно знал, на что их потрачу.

…Семейный ужин по случаю дня рождения мамы. Мы едим пасту, которую приготовил папа, и пьём черногорское вино — недорогое, но приличное. Мама увлекается воспоминаниями и рассказывает о своём детстве, про то, как они с бабушкой Людой, её мамой, ездили летом в деревню, в Читинскую область. Ехать нужно было трое суток на поезде. Когда они возвращались обратно, на третий день запас еды подходил к концу, и бабушка покупала маме обед, который стоил 4 с половиной рубля, при этом сама никогда не ела. Говорила, что не голодна. С вокзала добирались ночью на такси до дома, и на такси у бабушки всегда оставалось ровно полтора рубля. Каждый раз, пока они ехали в машине, моя мама смотрела на счётчик у водителя, и самый большой её страх был, что он перещёлкнет за полтора рубля, потому что мама прекрасно понимала, что больше денег у них с собой не было. А в последний день месяца, перед зарплатой, мама уже знала, что сегодня на обед будут гренки, потому что у бабушки просто не оставалось денег ни на что другое, кроме батона хлеба. У неё было ровно от зарплаты до зарплаты. «Хорошо, тогда ещё хоть платили вовремя». — Татьяна Васильевна передаёт тебе привет, — сказала мама. Татьяна Васильевна была мне как вторая мать. При определённых обстоятельствах, формально чужие люди могут оказаться ближе тех, с кем тебя связывают кровные узы, например, родного дяди или тёти. Татьяна Васильевна и её семья жили в Харькове. У них с мамой была негласная игра — они регулярно, когда я разговаривал с кем-нибудь из них, передавали друг другу приветы через меня. Сначала я честно выполнял их просьбы, а потом забил и только поддакивал, а сам коварно ничего не передавал. Я не очень любил формальности. — …Они с Сергеем нам очень благодарны. Для них это кажется такая огромная сумма. — Хорошие люди, — сказал папа. Папа принципиально признавал только адресную помощь, и был против так называемой «благотворительности». Он считал это лицемерным самоутешением. «Вот я вижу тебя — и понимаю, да, тебе надо помогать», — говорил он мне. Мамина позиция была не такой категоричной. Один раз, когда мы шли с покупками из «Воли», она рассказывала, как много лет назад на работе участвовала в сборе: собирали деньги на операцию дочке одной из коллег. «Просто я никогда не считала нужным это афишировать, кричать на каждом углу», — добавила она. Я был очень благодарен родителям за то, что они меня поддерживают (говоря напрямоту: содержат), но втайне считал, что их возможности несоизмеримо больше, чем помощь мне, или, к примеру, одной отдельно взятой семье украинцев, что тоже само по себе было очень достойно. С другой стороны, легко считать чужие деньги. Возможно, если бы я зарабатывал столько же, сколько и они, то смотрел бы на вещи по-иному. Я рассказал маме, как можно перевести деньги, кому конкретно, какими способами. Она вежливо поблагодарила, но на этом дело и заглохло. Разыгрывать драмы я не умел. Кто-то другой на моём месте, вероятно, кричал бы и топал ногами, но не я. Я был спокоен, как пульс покойника. Попытайся я откровенно и без истерик поговорить с родителями, они бы со всей присущей им рассудительностью сказали, что любое хорошее дело должно быть добровольным, и нельзя принуждать кого-то заниматься благотворительностью. И по-своему были бы правы, вот в чём загвоздка. Всё продолжало идти, как обычно, но мне было «как-то не так». Вот, например, мне сказали: «Спасибо, вы чудесный человек». С одной стороны, было приятно, а с другой я чувствовал себя обманщиком и немножко моральным уродом.

Я решил помириться с Катей. Катя была прекрасное невинное создание, невысокого роста, в очках. В ней, казалось, было немного от Одри Тоту и совсем немного от бурундука из мультсериала «Чип и Дейл». После 24 февраля она уехала в Армению, а меня забросило в Черногорию. Мы перестали общаться за год до начала войны. Поссорились из-за ерунды. У нас были в общем-то очень похожие взгляды на окружающую действительность. Что самое немаловажное, мы оба были против войны. Но я всё ещё чувствовал обиду на Катю. И вдруг я спросил себя: если ты до сих пор, спустя столько времени, думаешь о ней и прокручиваешь в голове эту ситуацию, значит, тебе не всё равно, возможно, человек по-настоящему важен для тебя? После некоторых колебаний я решил написать ей первым и извиниться, взять вину на себя. В конце концов, подумал я, в это историческое время, будь оно проклято, людям, которые разделяют нормальные человеческие ценности, нужно засунуть гордость куда подальше и объединиться. На душе стало легко и светло от этой мысли. Как будто камень с плеч свалился. Вечером я пошёл в «Бургер Кинг» и попал под ужасный ледяной дождь. Когда я добрался до перекрёстка, где бульвар Двадцать четвёртого ноября соединялся с Новым бульваром, ливень перешёл в град. Зима в Баре не была похожа на российскую, но это вовсе не означало, что она безобидная. От раскатов грома, казалось, дрожала земная твердь под ногами. Ветер вспарывал воздух когтями и лязгал зубами, как тигр. Разыгралось настоящее светопреставление. Но меня происходящее не столько пугало, сколько восхищало до глубины души. «Это для меня», — мелькнула на краю сознания эгоцентричная мысль. Как будто кто-то послал мне это зрелище в награду за то, что я сделал правильный выбор. «Спасибо». Просторная асфальтовая площадка перед «Бургер Кингом» была вся залита. Вода была хоть и неглубокой, но тёмной в это вечернее время. Я старался двигаться по разметке, чтобы ненароком не угодить в какой-нибудь открытый люк или что-то вроде того. В ресторане, как ни странно, я оказался не единственным посетителем в такой непогожий час, но единственным, кто притопал на своих двоих, а не ехал на машине. Я взял то же, что и обычно: вегетарианский гамбургер с котлетой из растительного мяса; «хот брауни» — горячий маффин с шоколадом внутри, увенчанный шариком нежнейшего сливочного мороженого; и маленькую картошку фри с соусом чили. Когда я шёл обратно мимо католической церкви, на моём пути разверзлось небольшое бушующее море. Где-то метрах в ста впереди образовался затор из машин, которые беспомощно мигали фарами. Воды было по колено, а где и по пояс. Вода была холодной. Мне стало немного страшно идти, потому что я не видел, куда ступал, двигаясь практически наощупь. Наконец я взобрался на скамейку, которая послужила эдаким спасительным островом, немного отдышался и огляделся. Вскоре я выбрался туда, где воды было уже по щиколотку. Это не могло не радовать, но вдруг я со страхом понял, что перестаю чувствовать стопы. А море не кончалось, насколько хватало глаз. Тогда я собрал силы в кулак и вынужденно перешёл на бег. К счастью, всё обошлось, и я не успел получить обморожение, хотя ещё бы немного… Придя домой и бросив мокрую насквозь одежду на пороге, я с лёгким сожалением обнаружил, что пакет из «Бургер Кинга» размок и порвался, и бургер, видимо, выпал по пути. Только каким-то чудом не вывалилось остальное.

Я не написал Кате ни в тот же самый день, ни на следующий, так как хотел вначале тщательно обдумать каждую фразу, чтобы уменьшить шансы на неудачу. Несколько раз, когда я принимался писать, меня охватывал иррациональный страх. Наконец утром, когда собирался провожать родителей в аэропорт, я всё же отправил Кате сообщение, текст которого написал накануне вечером и перед отправкой предварительно ещё раз прочитал. Катя отреагировала почти моментально и ответила, что сейчас на работе и ответит, как будет время. «Ну что ж, ладно», — подумал я. Внутри начинало зарождаться неприятное предчувствие, но я приказал себе отставить преждевременную панику и отправился к родителям. Да, весной они планировали поехать на Мальдивы, но перед этим им ещё раз ненадолго нужно было вернуться в Россию. У папы там оставались дела по работе и требующие ухода пожилые родители, у моей мамы — врачи, которых нужно пройти. К тому же, родители не могли надолго бросать дом и хозяйство. В аэропорт нас троих в этот раз довозил украинец по имени Александр, который прежде несколько раз возил меня на визаран в Албанию. Разумеется, за скромную плату. Александру было лет пятьдесят пять — шестьдесят, и его сын воевал на фронте. Прямо сейчас. По дороге папа с Александром разговаривали о премудростях местной озёрной рыбалки. (Александру родители сказали, что едут в Белград, чтобы избежать лишних расспросов.) Уже когда надо было выходить из машины, я робко поинтересовался у Александра, как его сын. Честно говоря, я боялся спрашивать, потому что боялся услышать плохие новости. К моему облегчению, с сыном всё было в порядке. — Обманул он меня. Сказал, что до Нового года закончит войну — не закончил, — сказал Александр и добродушно подмигнул мне. Я боялся заходить в «Телеграм», но всё-таки пересилил себя и по пути до аэропорта прочитал ответ от Кати, которая писала, что не злится и не обижается, но общаться более со мной не желает. Внутри всё оборвалось. Это было самое ужасное. Когда человек злится, его ещё можно как-то раздобрить. (Вот я же обижался на неё, но в конечном итоге переступил через обиду.) — Ты чего такой грустный, сынок? — спросил папа, когда мы пили кофе в ожидании начала регистрации. — Переживаю за вас, — сказал я. Это было правдой, но только отчасти. Когда мы обнимались на прощание, отец сказал своё обычное: — Береги себя. — Да мне-то чего себя беречь, я же не в Россию лечу, я остаюсь в тепле и безопасности. Это вы берегите себя. Каждый раз мы прощались, как в последний, потому что любой из них и мог оказаться последним. Проводив родителей, я сел на такси и поехал в «Дельта Сити», торговый центр в Подгорице. Там я бессмысленно побродил взад-вперёд, заглянул в книжный магазин, где продавались книги на русском, потом поднялся на верхний этаж в кафе и заказал острую пасту «Арабиата». На душе будто кошки нассали, но я написал Кате, мол, ну ладно, бывай, всё в порядке, желаю творческих успехов. На что она ответила мне: «ТЫ БОЛЬНОЙ УЁБОК». Это меня окончательно убило. Кусок не лез в горло. Хотелось орать и биться головой от бессилия и отчаяния, но это ничего бы не дало. Руки замёрзли, хотя в кафе было не холодно. Окружающий мир не исчез, но словно померк, сделался нереальным. Остались только ледяной холод внутри и смертельная усталость, как будто мне было не двадцать три, а семьдесят три года. К столику подошёл цыганский ребёнок, просивший милостыню, и я подумал, что мне нужно в жизни столько же наглости, сколько есть у этого ребёнка, который ходит в кафе в торговом центре и просит мелочь. Я пошёл в туалет за углом и оставил куртку на стуле, и когда помыл руки и уже выходил из туалета, навстречу мне вошёл взрослый цыган в чёрной куртке, и я рефлекторно отступил на шаг назад, потому что он выглядел не очень чистым. И цыган, заметив мою лёгкую сконфуженность, сказал: «Извени», и сказал таким виноватым голосом, что я заподозрил, уж не моя ли это куртка была на нём, и пошёл обратно в кафе, стараясь идти как можно более быстрым шагом, чтобы убедиться, что куртка на месте, а если не на месте, чтобы ещё были шансы догнать цыгана. К счастью, мои опасения были напрасными. Я доел пасту, оплатил счёт, спустился по эскалатору, вышел на улицу и пошёл пешком до автобусной станции, чтобы оттуда ближайшим автобусом отправиться назад в Бар.

21-26 мая 2024, Москва

Ловец бабочек (рассказ из цикла «Черногорские хроники»)

Опубликован в журнале «Точка зрения» 17 июля 2024 года.

…Цетине — маленький, уютный городок, затерянный высоко в горах. Сам он ничем особым не примечателен, но расположен вдоль одного из популярных туристических маршрутов. Поэтому туристы, как правило, задерживаются здесь на короткий промежуток времени, от десяти минут до нескольких часов. Однако после первого, стремительного, но незабываемого посещения городка три года назад у Бояна осталось приятное лёгкое послевкусие. Всё это время ему хотелось вернуться. И вот сейчас, когда они с тётей Зораной отправились в трёхнедельную поездку по Черногории, ему наконец представилась такая возможность.

Боян и его тётя приехали из Сербии. Бояну недавно исполнилось 23 года. Статный, интеллигентный молодой человек, студент пятого курса исторического факультета, с чёрными кудрями, горящими зелёными глазами и привычкой постоянно теребить что-то в руках. На правой ноге ниже колена красовалась татуировка в виде головы волка, которую он сделал по глупости в четырнадцать. Сейчас бы он придумал что-нибудь пооригинальнее. Тётя Зорана, кстати, тогда даже не отчитала племянника за татуировку, хотя родители были в шоке. Когда Боян учился в школе, тётя постоянно предостерегала его от злоупотребления алкоголем и сигаретами. И одёргивала, когда он теребил рукав куртки или что-нибудь в этом роде. Тётушка Зорана, сестра мамы Бояна, но на целых двадцать лет её старше, была человеком, который привык переходить дорогу на зелёный свет, но при этом лишена чопорности и ханжества.

Цетине по атмосфере чем-то напоминал Бояну отель «Оверлук» из Кинговского «Сияния». Это было такое местечко, куда хотелось забуриться месяца на два и писать роман. Боян мечтал когда-нибудь написать роман, но пока что из-под его пера выходили только рассказы. Причём рассказы получались странные, какие-то неправильные. Например, автор мог посреди действия переключиться на что-то второстепенное, не имеющее отношения к основному сюжету, погнаться за условной бабочкой, и так увлекался, что забывал, о чём вообще собирался писать вначале. У Бояна имелись наработки для романа. В его голове теснились характеры и события, которые так и просились на бумагу, но Боян не знал, как связать разрозненные части воедино. Кроме того, роман — это великий труд, и Бояну пока было страшно замахиваться на такое, ему казалось, что он ещё не готов. Боян знал, что большая часть из того, что последнее время выдаётся за романы, является подделкой и по сути представляет из себя «растянутые» повести. Ему не хотелось тоже идти по пути имитации и множить сущности почём зря.

Боян и его тётя проголодались за время долгой поездки в автобусе и первым делом стали искать место, где можно было перекусить. Тут их ожидал неприятный сюрприз. Боян как-то слышал от своего друга, учившегося с ним на одном потоке в университете, выражение «потёмкинские деревни». Выяснилось, что, хотя главная улица и была полна различных кафе, в большинстве из них предлагали только напитки и какой-нибудь лёгкий перекус вроде сэндвичей. Найти место, где в меню была хоть какая-то нормальная еда, удалось хорошо если с пятой попытки.

Над столом рыскали здоровенные чёрные мухи. Зато в углу хотя бы оказалась розетка, где можно было поставить на зарядку фотоаппарат. Боян немного расслабился, но злоключения ещё не кончились. Тёте принесли салат с грибами, на которые у неё аллергия. Боян подошёл к официанту и ткнул пальцем в строчку меню, где в составе ингредиентов не были указаны грибы. Официант же ткнул пальцем в приписку, сделанную сбоку маркером, на которую Боян не обратил внимания. Тётушка уже была согласна, мол, так поковыряю, но официант запоздало извинился и сказал, что они всё переделают.

…Боян гладил загорелые ноги Невены, лежащие на траве. Лето было в самом разгаре, внизу, на побережье стояла ужасная жара, но здесь, высоко в горах, царила прохлада. Боян и Невена сидели под сенью дерева, стоящего неподалёку от монастырской стены. Им обоим было по девятнадцать, оба — студенты второго курса. Они взяли напрокат машину и отправились на выходные в черногорский заповедник Ловчен, а по пути заехали в Цетине. Во время дороги сюда они несколько раз ссорились и мирились. Только что они страстно целовались в машине, хотя два часа назад Невена объявила, что не разговаривает с ним. А сейчас Невена останавливала руку Бояна, не давая ему выйти за рамки приличий. Хотя, судя по выражению лица, ей и было приятно, но она боялась, что их могут заметить из монастыря. («Ну и что?» — думал Боян.)

— Значит, теперь, раз ты пообещала дать ему шанс… Мы не сможем быть вместе? Я имею в виду, мы будем общаться только, как друзья, но не сможем спать?

— Боян… Ну как я могу с тобой не спать?!

— Но ведь это неправильно…

Если подумать, то кто такой Боян? Всего лишь бедный студент исторического факультета. Куда ему до богатого ухажёра Невены… Невена писала картины и мечтала стать популярной художницей. А чтобы раскрутиться, нужны были деньги. Сама она, как и Боян, родилась не в очень богатой семье…

Боян встряхнул головой. Перед глазами всё ещё стояли длинные шелковистые ноги Невены. Наваждение никак не хотело проходить. Боян не знал, где сейчас Невена. И не собирался выяснять. Наверное, вышла замуж. Некоторых вещей вообще лучше не знать.

…Несмотря на то, что у тёти Зораны были больные ноги, и через каждые пятьдесят-сто метров приходилось делать остановку, чтобы она могла отдохнуть, они с Бояном довольно быстро прошли весь городок насквозь. Взглядам их предстало подобие сельской местности. По левую сторону тарахтел небольшой трактор, а по правую сверкали панели солнечных батарей. А далеко впереди стоял посреди поля катер, который казался здесь чем-то совершенно абсурдным.

Пройдя немного по просёлочной дороге, они повернули назад, посидели в тенистом скверике на лавочке. Прошли мимо здания гостиницы, которое выглядело полузаброшенным. В этой части города было немноголюдно.

Время ещё оставалось, и они решили осмотреть монастырь. Тётя разнылась из-за того, что Боян, не зная местности, повёл её дорогой, на которой совсем не было скамеек. На пути им встретился одиноко стоящий автомат с газировкой. Боян как раз хотел попить что-то. Однако аппарат проглотил деньги и отказался выдавать ему банку «Колы». Боян позвонил в техподдержку по номеру, который был написан на том же автомате. Оказалось, что техник сейчас на другом конце города и сможет подойти через два-три часа, не раньше. Боян почувствовал, как внутри закипает раздражение, недовольство всем вокруг: капризами тётушки, сломанным автоматом и этим несчастным городом, который только притворялся милым и гостеприимным, а на поверку всё в нём было неправильным, криво сделанным.

Лужайка возле монастыря утратила свой романтический ореол. Это место всё ещё оставалось достаточно милым, на нём не было людей, отдыхающих, загорающих и приехавших на пикник, не было целлофановых обёрток, пластиковых бутылок и консервных банок. Но пропала аура привлекательности, которой Боян окружил его в своих воспоминаниях.

Боян с тётей осмотрели достопримечательности, обратно предусмотрительно пошли через центр и завернули в сувенирную лавку. Тёте непременно хотелось выбрать что-то на память. В итоге она взяла магнитик в виде кошачьей мордочки. Обычный дешёвый китч, как и большинство предметов, которые тут продавались. Боян не мог себе объяснить, зачем, когда денег и так не особо много, ещё и тратить их на безделушки, но вслух ничего не сказал.

— Не тереби рукав, — сказала тётя.

Боян почувствовал, что сейчас взорвётся.

Он уже ненавидел это место. Жизнь в маленьком городке только на первый взгляд кажется сказочной. На самом деле… эти тонкие фанерные стены, через которые слышно каждый вздох… тесные улочки… настоящий коммунальный ад. Жизнь под надзором, с постоянным ощущением, что кто-то подглядывает за тобой в щёлочку… Попробуй тут попиши роман. Почти все знают друг друга в лицо, сплетни, склоки… Б-р-р-р. Бояна передёрнуло.

По пути на автобусную станцию они с тётушкой посетили маленькое кафе, где на них повеяло европейским духом, за время ихнего пребывания в городке почти успевшим превратиться в полумифическое воспоминание. Внутри было чисто, в меру прохладно. Интерьер, как и экстерьер выглядели более цивильно по сравнению с предыдущим заведением.

Боян долго не мог решить, что заказать на десерт: мороженое или тирамису. В итоге выбрал второй вариант. И был вознаграждён! Тирамису оказалось очень нежным. Человек, который приготовил его, был настоящим поэтом. На миг Боян как будто снова перенёсся в сказку, которая едва не разрушилась. Сказку, которая была создана его же, Бояна, воображением.

Идеальное окончание дня. Правда, изначально Боян предвкушал, что весь день должен был быть таким, а не только вечер. Но к сожалению, в жизни не всё и не всегда идёт по плану. Тётушка больше не раздражала его. Боль от расставания с некогда любимой девушкой, проснувшаяся было, немного утихла.

Они вышли из кафе. Прямо перед ними был памятник: неизвестная девушка сидит на скамейке и читает книгу. Дальше, за спиной девушки виднелась стена, в которой зиял пролом, надо полагать, от попадания снаряда. В противоположном от девушки направлении тянулась пешеходная улочка: банк, городской музей. Вдоль улицы стояли ухоженные деревья. Справа были ворота заброшенного дома с двумя каменными львами по бокам.

Внезапно для самого себя Боян сказал:

— Я задержусь здесь.

— Надолго?

— На месяц, хотя бы.

— Ну да, — сказала тётушка вкрадчивым голосом, притворившись, что приняла правила игры. Она всегда так делала в детстве, когда Боян принимался фантазировать о чём-нибудь несбыточном. — И зачем, можно поинтересоваться?

— Буду писать роман.

Всякий уважающий себя автор, когда пишет литературное произведение, стремится придумать такой финал, который удивит читателя. Но этого мало. Конец должен удивить ещё и самого автора, только тогда он может считаться по-настоящему удачным…

— Боян, хватит валять дурака, — сказала тётушка. — Пошли, а то на автобус опоздаем.

— А я и не валяю дурака.

Вокруг них ничего не изменилось. Город жил своей тихой, размеренной жизнью. Парочка русских туристов стояла у прилавка с сувенирами. Мальчик играл с собакой. Черногорцы сидели под зонтиками, громко смеялись и пили пиво.

Боян медлил. Тётю Зорану нужно было хотя бы проводить до автобуса. Бросать её вот так значило бы поступить недостойно. Провожу тётю, подумал Боян, а там посмотрим. Идти от кафе до автовокзала минут пятнадцать. У Бояна было ещё пятнадцать минут, чтобы принять решение, от которого зависела его дальнейшая судьба. Ехать или остаться. Что ж, пятнадцать минут это очень много, если правильно ими распорядиться…

11-12 июня 2024, Москва

Антракт (Гулять по воде) (рассказ из цикла «Черногорские хроники»)

Опубликован в журнале «Дегуста», №23 за сентябрь 2025 года.

1

Когда он вышел с автобусной станции, то сначала не понял, в какую сторону двигаться, чтобы выйти к морю. В городах, в которых он бывал до этого — Которе, Будве, Баре и других, он сразу интуитивно понимал, куда идти, а тут растерялся. После того, как минут пятнадцать топал по обочине, на углу, в месте, где дорога раздваивалась, человек увидел кофейню. Девушка за стойкой немного оробела, когда он вошёл, до того неприступный вид был у посетителя. Он стеснялся, когда нужно было спрашивать дорогу у незнакомых людей, но всё же пересилил себя. В благодарность за помощь мужчина заказал кофе.

Городские декорации кончились очень внезапно. Человек свернул за угол, сделал пару шагов, и вот уже у ног плещутся волны. На миг ему показалось, что можно ступать дальше, так же легко, как по асфальту, только по воде, и не провалишься. Но это, конечно, была всего лишь заманчивая игра воображения.

Обычно, когда входишь в воду, глубина растёт постепенно, а тут достаточно было пройти несколько метров, как море уже становилось по шею. Головы купающихся виднелись совсем близко, казалось, протяни руку и потрогай. Приезжему захотелось раздеться и с разбега броситься в воду, но побоялся оставлять вещи без присмотра. Погода сегодня благоволила отдыхающим. Море было ярко-синим, как будто нарисованным в детской книжке. Вообще всё здесь казалось каким-то сказочным. В любой момент из-под воды могла вынырнуть русалка или водяной. Всё, от белых, вылизанных до блеска катеров до ресторанов — выглядело дорогим, но не роскошным. Роскошь всегда избыточна, а здесь ни в чём не было избытка, но всюду чувствовался шарм.

Это был Тиват.

Полоска пляжа была узкой, и загорающие лежали плотно, кучно, но и особой давки не чувствовалось, наверное, потому, что уже приближался конец сезона. На асфальте набережной кто-то чёрным маркером нарисовал мужской половой орган. «Наши люди», — сказал про себя путешественник.

…Перед тем, как уйти насовсем, он обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на море.

2

Свистел ледяной ветер. Ливень пока прекратился. Человек выбрался из своего укрытия, но под открытым небом его, как оказалось, подстерегала другая напасть…

Они подошли в темноте, не говоря ни слова. Они знали, чего хотят. От этой молчаливой уверенности делалось не по себе. Он предпочёл бы сначала услышать что-то вроде «кошелёк или жизнь», а уж потом переходить к драке.

В других обстоятельствах мужчина, может быть, сам охотно отдал бы кошелёк, лишь бы избежать ненужного кровопролития. Но сейчас пачка денег, лежавшая за пазухой, была кровь из носу нужна. На неё он надеялся ещё какое-то время протянуть. Отдать деньги значило бы остаться вообще без средств к существованию. Даже билет на самолёт не купить.

Впрочем, бродяги и не просили отдать им кошелёк, одежду или часы, они просто бросились на него. Мужчина побежал. Если получится убежать, будет хорошо; если нет, что ж, он хотя бы измотает противников. Бандиты чем-то напоминали пиратов. Бороды, опухшие лица, какие-то лохмотья вместо нормальной одежды, сильный запах перегара… В ночной темноте он не мог рассмотреть врагов как следует, но воображение само охотно дорисовывало недостающие детали: металлический крюк вместо руки, повязка на глазу… Ну, точно какие-нибудь восставшие из мёртвых головорезы из банды Чёрной Бороды.

У постороннего наблюдателя, будь он на этом пустыре в такой поздний час, могло бы сложиться мнение, что обороняющийся боялся не столько нападающих, сколько ударить слишком сильно, переборщить, или наоборот, драться с недостаточной отдачей и жестоко поплатиться за это. От кучки преследователей отделился один, самый резвый. Он упорно нагонял убегающего. Над головой нападающий занёс кирпич. Человек специально замедлился, как будто устал, и, когда враг подбежал поближе, развернулся и сшиб его молниеносным ударом ноги в челюсть.

Остальные застыли на месте, опешив от такого поворота событий. Он смотрел на них, стараясь придать себе максимально угрожающий вид. Почувствовал сзади движение. Еле успел уйти в сторону. Лом просвистел в воздухе. «Пират», не удержав равновесие, упал в лужу. Мужчина вырвал у него из рук лом, замахнулся и зарычал. Бродяга расторопно вскочил и бросился бежать. Его примеру, не особо раздумывая, последовали и остальные.

Человек бросил лом на землю. В округе лаяли разбуженные собаки. Лаяли не угрожающе, а скорее взволнованно: чувствовали, что происходит что-то неладное…

3

Сегодня годовщина. Которая уже по счёту? Четвёртая, а казалось, как будто прошло лет десять или пятнадцать, столько событий случилось за этот срок. Она снова вспомнила их первую встречу с Николаем. Дело было на её дне рождения, когда в её скромном гнёздышке собралась внушительная толпа людей, сплошь писатели, художники, поэты, журналисты, в общем, все сколько-нибудь видные представители творческой эмиграции. По крайней мере, из тех, что очутились в Баре, прибрежном туристическом городке с населением несколько десятков тысяч. Сперва разговор пошёл о делах житейских: превратностях визарана, вкусовых качествах ракии, а потом незаметно переключился на недавно начавшуюся войну на Ближнем Востоке. Горячо спорили об Израиле, палестинцах, террористах, Газе, реакции международного сообщества и других животрепещущих вопросах. Николай, сам еврей, первое время не принимал участия в дискуссии, а просто слушал, подперев голову рукой; но в какой-то момент, задетый чьей-то неаккуратной репликой, не выдержал, демонстративно откашлялся и бросился в бой. Это было особенно неожиданно для человека, который, как она узнает позднее, стеснялся спрашивать дорогу у незнакомых людей на улице.

После политдебатов случился казус: Николай, произнося тост, забыл имя виновницы торжества. Александра, и так немного сконфуженная тем, что большая часть внимания в этот вечер перепала не ей, расстроилась окончательно. К счастью, на подмогу пришёл верный рыцарь Артур, который принялся развлекать девушку своими историями.

Потом один мальчик играл на гитаре, да с таким самозабвением, что слушать, не раскрыв рот, было невозможно. В конце, словно не выдержав накала эмоций, оборвалась струна…

4

Море, днём казавшееся таким ласковым и гостеприимным, ночью становилось тёмным и непредсказуемым. Ещё недавно хотелось занырнуть в него, сплавать до буйков и обратно, а сейчас даже по колено зайти в воду и то было стрёмно. Поэтому он и она только лежали и слушали, как волны набегают на берег, не спеша входить с морем в тактильный или даже просто зрительный контакт. Правда, она в какой-то момент подкинула идейку искупаться голыми, но так, скорее в качестве забавной фантазии, а не сиюминутного призыва к действию.

Они расположились на соседних лежаках и попивали тёплое шампанское, каждый из своей отдельной бутылочки. Выпив, Николай становился особенно трогательным и каким-то беззащитным, что ли. Он осыпал её комплиментами, называл «королевой» и даже полез целовать ноги. Она испугалась, что кто-то увидит, но он долго убеждал, что на пляже кроме них двоих никого нет.

— Знаешь, в реальности от тебя исходит совершенно другое ощущение, чем в книгах. В прозе у тебя обычно преобладает холодная, отрешённая, безличная интонация…

Она не помнила, то ли действительно сказала это вслух, то ли только про себя. Ей показалось, что Николай крепко задумался над её словами. А может быть, просто заснул оттого, что много выпил — в темноте было непонятно…

5

Сколько себя помнил, он всегда легко засыпал. Но где-то год назад начались проблемы. И только вчера он впервые за последние месяцы уснул, как ребёнок, и проспал до одиннадцати утра.

Проснулся, когда в душе включили воду. Закурил. Ваня («Я знаю, что в вашей стране это мужское имя, но в нашей оно может быть и мужским, и женским», — сказала она ему при знакомстве) вышла из ванной и легла рядом, но уже не приставала. Как будто за ночь стали чужими людьми. А может, у мужчины было такое серьёзное и задумчивое лицо, что она просто не решилась…

6

— Ты что, боишься?.. — удивилась Саша. Они с Николаем гуляли по пляжу, и, когда в его сторону побежала собака, он рефлекторно прянул в сторону.

— Не боюсь, просто от незнакомой собаки мало ли чего можно ждать, — объяснил Николай. — У меня в детстве была собака, и очень хорошая, но все собаки разные, у всех разные хозяева, и характер тоже сильно отличается.

— Она же совсем маленькая, как её можно бояться?!

— Я боюсь не собаки, а того, что она нападёт, и я, защищаясь, могу причинить ей вред. Например, ударить слишком сильно. Поэтому если можно уступить дорогу, лучше уступить. Не вижу особого героизма в том, чтобы побить собаку, пусть даже при самообороне. Она ведь намного слабее человека.

— Ты боишься ударить собаку, потому что не хочешь причинить боль живому существу, или потому, что потом могут, например, появиться её хозяева и сделать больно уже тебе?..

— Скорее первое. Но честно говоря, нет, не хочу корчить из себя такого уж прям бесстрашного героя. У меня много страхов. Страх, что машина на переходе собьёт, а я книгу не успел дописать. Они же здесь носятся на красный, как психи. Или вот ещё… Была одна история. Бегал по юности за одной девушкой, а она не отвечала взаимностью. Я осыпал её признаниями и комплиментами, но все потуги разбудить в ней какие-то положительные эмоции приводили к тому, что она меня боялась. Это, конечно, не то, чего я хотел добиться. Я обижался и в конце концов сильно разозлился на неё. Но вот недавно шёл вечером по улице и поймал себя на мысли. Мне навстречу шла компания из трёх парней, три тёмные фигуры. Я почувствовал неприятный холодок в груди, и уже рефлекторно захотелось вжать голову в плечи. Хотя никакой реальной угрозы вполне возможно-то и не было. А ведь это даже не Россия, это Бар, туристический город, развитая Европа. И я не хрупкая девушка, а мужчина, причём далеко не самый слабый, могу и в морду дать, когда надо. А как же тогда должны себя чувствовать девушки на моём месте, которые от природы обычно физически слабее мужчин? Ты только не подумай ничего такого, я не сексист… В общем, ты поняла, что я хотел сказать.

Саша вдруг увидела Николая таким, какой он был на самом деле, во всём его очаровательном несовершенстве. Невысокий, потеющий, лысеющий мужчина за сорок, полноватый, с одышкой, трусоватый, близорукий, где-то неуклюжий, даже косноязычный. Не переносящий запах табачного дыма.

Когда на переходе загорелся зелёный свет для пешеходов, словно в подтверждение недавних слов Николая, какой-то чудила пронёсся на своей дорогой чёрной колымаге прямо у них перед носом.

— Наши люди, — мрачно заметил Николай.

7

Котор. На городских воротах было написано: «Чужого не надо, своего не отдадим». Ему посчастливилось приехать сюда в самый разгар карнавала. Ошеломляющее, дезориентирующее, завораживающее действо. Он никогда до этого не видел карнавал, только по телевизору. Давно это было… Заметил на земле маску, серебристую с голубыми ленточками, видимо, кто-то потерял. Подобрал, пока её не растоптали, отряхнул от пыли, завязал на затылке. Каждая маска здесь была произведением искусства. Он привык ощущать себя всё время как бы на виду, а здесь, где все были в масках, все притворялись кем-то, он тоже мог потеряться, кануть.

Бар. Небольшой южный городок, облюбованный русскими. Ранним утром он прогуливался по отдалённому и оттого достаточно безлюдному пляжу, расположенному на полпути до Сутоморе. Он любил ходить. Это полезно. Одна рука лежала в кармане, а другая непринуждённо болталась в такт шагам. Заметив парочку нудистов, прошагал мимо, как ни в чём не бывало, не прибавив и не убавив скорости шага. Подумаешь, что такого. (За свою жизнь чего только не насмотрелся.)

Цетине, прохладный, тихий, уютный городок высоко в горах, по настроению чем-то напоминающий отель «Оверлук» из Кинговского «Сияния». Сюда бы заселиться на годик-другой, передохнуть и пописать мемуары.

Было ещё много остановок: Будва, Подгорица, Херцег-Нови… Даже в Албанию занесло каким-то ветром. И вот Тиват.

Когда он брёл по берегу, то в одном месте обратил внимание на высокое красивое здание, которое стояло как бы острым углом к нему. Дорога здесь раздваивалась, и вдоль каждой из стен шло ответвление, нужно было выбрать левое или правое. Правый путь уводил глубже в городские кварталы, а левый шёл дальше вдоль моря. Мужчина предпочёл левый.

Какой-то местный житель в шортах и шлёпанцах гулял с собакой, точнее, с собаками, но они были похожи, как две капли воды, обе одной породы, белого цвета и примерно одинакового размера, так что издали турист наблюдал интересный эффект: ему показалось, как будто это собака с двумя головами. На ум неожиданно пришла ассоциация с Цербером из греческой мифологии. В детстве у него была книжка с греческими мифами в пересказе Николая Куна. Приглядевшись, он понял, конечно, что это всего лишь иллюзия, на самом деле собак было две, просто они были на одном поводке, так называемой «сворке».

Человек пообедал в ресторане с незамысловатым названием «La Trattoria», и напоследок, когда уже возвращался на автобусную станцию, набрёл на небольшой книжный магазинчик, в котором продавались книги на русском. Хозяйка, русская эмигрантка, сидела тут же, за прилавком. Она рассказала, что бизнес пока что выходил ей в убыток. Мужчина предположил, что стоило бы сделать рекламу; хозяйка ответила, что уже давала объявления в местных чатах и теперь, по-видимому, дело было за «сарафанным радио», оставалось только ждать. Мужчина поинтересовался, есть ли у них в продаже греческие мифы. Мифов не было, зато были другие детские книги, а также произведения авторов с мало что говорящими человеку фамилиями вроде Джойс или Сорокин.

Ну, вот и всё. Отдых окончен. Пора. Обратный билет, автобус. Пассажир закрыл глаза, собираясь немного вздремнуть…

8

Дверь Сашиной квартиры закрылась за Николаем. Ключ повернулся в замке с той стороны. В ушах у Николая ещё звучала музыка, чьи-то голоса. Его немного покачивало, словно весь день провёл на корабле и только сошёл на землю. Николай спустился по лестнице и вышел на улицу. В лицо неожиданно повеяло морозным бодрящим воздухом. Николай оглядел себя и обнаружил, что шорты и шлёпанцы исчезли, а вместо них на нём было зимнее пальто, ботинки и перчатки. Он вдруг оказался в тихом заснеженном дворе. Неподалёку жалобно скрипнули детские качели. Николай заметил три тёмные фигуры, услышал маты и смех. Он почувствовал, как по спине пробегает неприятный холодок (хотя, казалось бы, куда уж холоднее). Дунул порыв стылого ветра, и рефлекторно захотелось вжать голову в плечи. Но Николай подавил это искушение, разозлился на себя, собрал волю в кулак и решительно двинулся вперёд…

9

Саша поднялась с дивана, отодвинула край занавески и посмотрела в окно, на постылый, знакомый до боли двор, детские качели с облезлой краской. На площадке было пусто. Смеркалось, поскуливал ветер, в небе клубились тучи, из которых сеялся мелкий дождик. Саша включила настольную лампу и села за компьютер. По правую руку, в деревянной рамке стояло изображение мужчины. Он улыбался так искренне, как будто был живой, здесь, с ней, в комнате, а не на фото.

На стене висел календарь с надписью «Черногория» и заманчивой картинкой: море, пляж, красно-коричневая галька, два лежака и две непременные пальмы по бокам.

В углу комнаты стоял шкаф-горка, на полках скопился приличный слой пыли. Саша не то, чтобы была совсем оторвана от быта, просто, когда работала, не могла позволить себе отвлекаться на такую ерунду, как хозяйственные дела, поэтому в раковине, например, частенько лежала гора немытой посуды. Тем более, что жила она одна, и «наводить красоту» было особо не для кого…

Саша вернулась к рассказу, который начала вчера. Писалось легко, свободно, на одном дыхании, пальцы, порхавшие по клавишам, словно жили своей отдельной жизнью, и вскоре она перестала их замечать. Дождь за окном усиливался, то и дело грохотало. После очередного удара грома замяукала сигнализация чьей-то машины. Саша не обращала внимание. Так прошло какое-то время, час или несколько. Она написала основную часть рассказа и почти приступила к развязке, которая уже сложилась в голове.

И тут наконец тряхануло по-настоящему — компьютер жалобно пискнул напоследок, лампа моргнула и погасла, и всё погрузилось во тьму.

10

Минут через десять автобус внезапно заглох, и в салоне зажёгся свет, как будто в театре во время антракта. Спустя час ожидания мужчине пришлось пешком возвращаться обратно на станцию. Кто-то из пассажиров решил ждать до последнего, а кто-то последовал его примеру.

Сегодня автобусы больше не ходили. Мужчина понял, что ему придётся задержаться в городе ещё на одну ночь.

Свободных номеров в ближайшей к вокзалу гостинице не оказалось. Человек отправился искать другое место для ночлега, и невольно очутился на той самой развязке, на которой вчера останавливался в раздумьях. В полночном небе ярко сиял небесный фонарь. Дорога, которая уходила в левую сторону, вдоль берега, вся была залита лунным светом. И наоборот, дорогу, уводящую вправо, окутывал кромешный мрак. Словно существовала какая-то невидимая преграда в воздухе, из-за которой свет на ту сторону не проникал.

И тут мужчина увидел большую белую собаку.

У собаки было две головы.

Сколько он ни приглядывался, наваждение не отпускало. Человек пошёл вперёд, как будто в каком-то трансе. Он подходил всё ближе, но голов по-прежнему было две. Собака повернула направо. Ещё шаг — и её нет. Вот только что она стояла на перекрёстке и была отчётливо видна в серебристом свете луны, а тут вдруг исчезла, внезапно, в один момент. Как корова языком слизала. Какая-нибудь гигантская корова размером с дирижабль. С такими коровами шутки лучше не шутить.

Тем не менее, человек, не в силах удержаться от любопытства, последовал за собакой и тоже канул во мрак…

11

Мужчина стоял на развилке у высокого красивого здания и озадаченно обводил взглядом раскинувшийся вокруг пейзаж. Он почему-то не мог вспомнить, как здесь оказался, хотя место казалось ему смутно знакомым. День был раскалён докрасна. Море насыщенно-синего цвета, восхитительное, неправдоподобное, словно нарисованное. Стайки девиц в разноцветных купальниках. Воздушный змей над водой. Окутанные дымкой горы на противоположном берегу. Там, наверное, Япония.

Сегодня Николай, сам себе удивляясь, широко улыбался всем встреченным людям раньше, чем они успевали устрашиться его независимого вида, так сказать, улыбался на упреждение.

Подойдя к берегу, он сбросил сандалии, сделал шаг вперёд, ещё шаг, и… пошёл по воде! На небе тускло мерцала бледная, едва различимая дневная луна. Купальщики, головы которых торчали из воды, недоверчиво и осуждающе косились снизу вверх. А с гор на другой стороне, наверное, вовсю глазели удивлённые японцы.

Он обернулся, увидел на берегу Ваню, радостно замахал ей рукой и закричал:

— Иди сюда!

Зачерпнул воду и брызнул в лицо ближайшему из купальщиков. Купальщик запоздало прикрылся, скорчил недовольную гримасу и выдавил из себя что-то нечленораздельное. Николай громогласно расхохотался. Всё было возможно, ничто не кончено, и никто не убит. Он никогда не жил, а значит, попросту был бессмертен…

16 ноября 2023 — 7 апреля 2025

Москва

A Cursed Poem (short story)

Once one poet was doing his daily routine, but unexpectedly a line of new poem appeared in his mind. This line was enough original and surprised him. He immediately gave up his occupation, grabbed a pen and a sheet and started a hasty writing.

No sooner had he wrote fist line than several next lines popped into his head. The poet was going on writing. The written lines were bright and expressive.

The poet wrote six lines and happily thought that almost created a beautiful poem. But it needed two lines more. He missed and missed these last lines, but they didn’t come, and he got nervous.

He began to try different rhymes and to play with meanings. He was sitting with this poem for two hours, but couldn’t write a suitable ending. He tried many variations, but all they were weaker, than previous lines.

Finally, the author left the sheet and went to lie down. Although he was feeling so tired, he couldn’t sleep for a long time and was thinking about that ending. Two or three hours later he fell asleep. Falling into a dream it seemed to him like he almost found a true ending, but in the morning the poet forgot the idea was about.

A whole day he tried doing his usual activities, but couldn’t stop thinking about the poem more than for a minute. It was a wounded feeling of proud. He almost created a genial poem, but without ending this wasn’t completed.

After a while he started feeling of inferiority and fell into depression. In this way several next days had gone. In the end he decided to leave this poem and laid the sheet in the cupboard in the pile of drafts.

He began to watch an interesting film to get away. His mood became better. Over the days he wrote some new good poems, went to the street for a walk and even performed at a poetry festival. Gradually he forgot about that happening.

His life got normal. But once, when a long time had passed, the poet was cleaning up the room. He opened the cupboard, and the sheet with the poem fell on the floor. He read it and remembered about the unfinished work.

Since this moment the poem didn’t leave him alone. Six written lines were running through his mind again and again. It was like a torture. No matter how stubbornly he thought about it, he couldn’t find a true ending.

Being furious he punched the table and scattered a pile of paper. He fell into more deep depression than early. Films and music already didn’t help. He just kept on staring at one point on the wall with crazy eyes.

Suddenly he saw an exit. He took a rope, stood on a chair and hanged himself. The poem was left unfinished.

Літній вітер (оповідання)

Переклав з російської мови Дмитро Смолко

ЛІТО

1. Вступ. двірняк Джек

За вулицями 50 років ВЛКСМ і Комунарів, у Первомайському районі на півдні міста, знаходилося Морське Кладовище. Називалося воно Морським, очевидно, тому що звідти можна було швидко дістатися до моря. З того, морського боку, обіймали його недавно побудовані, швидкісні траси, а з іншого, верхнього, чи то пак північного, стояли вулиці старої забудови, що мали вигляд похмурий і загублений.

Говорили, буцім Кладовище дуже велике - одне з первісних у місті. Рельєф його, наслідував рельєф вулиць які йшли по периметру, був нерівний, ухиляючись, хоча і не дуже круто, то вгору, то вниз. А взагалі таким же - нерівним - було і всеньке місто.

Від вулиць міста Кладовище відгороджувалося парканом - де просто залізним, а де білим залізобетонним, і паркан цей іноді переривався - подекуди були залатані діри, а де-не-де не існувало цілих секторів. Тобто, крім основних воріт, входів і виходів тут було безліч. Той, хто йшов по дорозі, що пролягала вздовж Кладовища, міг через ці отвори спостерігати ряди могил, на диво тісно розташованих одна біля одної, хоча здавалось би, відстань між могилами має бути ширшою.

Вдень тишу цих місць порушував часом тільки вітер. Збочена чиясь уява, завивання його протяжні, що доносяться з глибини Кладовища, могла би прийняти за собаче виття.

Собаки тут насправді були. Кладовище займало загальну площу близько 112 га, і на всю цю кількість припадало десь двісті-триста собак. Але вдень вони не висовувалися, заникуючись якнайдалі. Зі своїх дірок вони виходили лише вночі. І якби людині будь-чого спало на думку опинитися тут вночі - вона би напевно дуже скоро знайшла себе оточеною кількома парами палаючих очей.

Але люди не приходили сюди ночами. Так що вдень тут була лояльна територія, а з настанням темряви на ній господарювали собаки. Ті ділилися на зграї. Вся територія була умовно поділена між зграями. Для кожного волоцюги з тієї чи іншої зграї, з якихось причин відкинутого великим світом, Кладовище було неначе рідний Дім.

Рідним Домом воно могло ставати і для бомжів - рідкісних людей-ізгоїв, які знайшли тут свій постійний притулок. Таких було, зазвичай, набагато менше, ніж собак, та й зустрічалися вони переважно поодинці. Зі сходом сонця ховалися, після опівночі виповзали, шукали здобич... Іноді навіть у місто виповзали на добу чи дві, якщо вже голод зовсім притисне, зрештою, і собаки так само. Між собаками і бомжами в цілому підтримувався нейтралітет - спільна доля змушувала.

...З'явившись з нічної імли, п'ятірка силуетів наблизилася впритул до Джека, маленького кудлатого двірняка. Він вперше потрапив на Кладовище: випадково забрів сюди і заблукав серед нескінченних рядів могил, не встиг до темряви відшукати дорогу назад, тільки зовсім заплутався, намагаючись це зробити, і опинився у самому центрі сього похмурого місця.

«Чого вони хочуть від мене?» - подумав Джек. - «Хто вони?» - Крижаним жахом пробрало його до кінчика хвоста.

«Що ти робиш на нашій території ?!» - гаркнув один з п'яти псів, Генрі. Він був дуже великого розміру, і, хоч виглядав зовні пошарпаним, маленькому Джеку все одно здавався дуже страшним. Його порода явно мала спорідненість з мастифом. Якби Генрі став на задні лапи, цілком міг би дістати до грудей людини; він був, мабуть, найбільшим у холці серед своїх побратимів, хоч усі вони не дуже відрізнялися за зростом.

«Я випадково сюди забрів, - сяк-так вичавив з себе Джек. - Вибачте, я не знав, що це ваша територія, і не хотів вам нашкодити. Я просто шукав що-небудь, аби поїсти, і, мабуть, якусь підходячу місцину для ночівлі».

«Диви, а він сміливий», - прогарчав Піт, жилавий пітбуль, з-під черева якого проступали, поблискуючи при світлі місяця, ребра.

«Ось що, - вирішив Барбос, єдиний, хто міг позмагатися з Генрі зростом. Хоча зовні він виглядав таким же худим і облізлим, як інші, відчувалося, що зсередини його струмує справжня сила. - Ти не дарма прийшов сюди. Раз тобі нікуди більше піти, можеш приєднатися до нас і шукати їжу разом з нами. Так само ми покажемо тобі місце, де ми ночуємо».

«Хто ви?» - запитав Джек.

«Ми - Мисливці, - відповів рябий, з жовтими вовчими очима Джим. - Разом всі групи Мисливців є зграєю. Кожен район Кладовища, що належить будь-якій зграї, поділений між загонами Мисливців. Тут ми шукаємо собі прожиток, а якщо не знаходимо, з дозволу інших Мисливців ми можемо заходити на їхню територію ».

«А хто у вас головний?» - запитав Джек.

«Я головний, - озвався з темряви голос, що мовчав досі. Його володар спокійно за всім спостерігав, стоячи трохи позаду своїх товаришів. Тепер вони розступилися і ватажок виступив вперед. - Мене звуть Фергі. Я ватажок цієї зграї Мисливців ». - Він підійшов зовсім близько і впритул подивився на Джека своїми зеленими крижаними очима. Хоча за розмірами Фергі трохи поступався Генрі і Барбосу, тримався він настільки ж гідно, як і вони, а за силою духу, можливо, і перевершував їх. Він був єдиний з усіх присутніх Мисливців, хто мав практично сто відсотково чорне забарвлення. - «Тепер ти будеш жити з нами в цьому місці, станеш нашим братом. Але спочатку ти повинен пройти через ініціацію і принести Клятву».

«Я згоден», - сказав маленький бродяжка і трохи схилив голову на знак подяки.

"Як тебе звуть?"

«Джек».

«Що ж, Джек, повторюй за мною, - сказав Піт. - «Відтепер я буду вважати вас своїми братами, так як би це було по крові, та навіть більше ...»

«Відтепер...»

«Я обіцяю шукати їжу разом з вами з такою ж силою і ділити все знайдене порівну, а також дотримуватися законів зграї...»

"Я обіцяю..."

«... І щоб не трапилося, я клянусь ніколи не покидати вас, моїх товаришів, і боротися з вами пліч-о-пліч до самого скону».

«Клянусь...»

«Тепер ти повинен три рази завити, як достеменний пес».

Джек спробував, але виходило не дуже добре - він так не вмів, адже був усього лише звичайним двірняком.

«Ну ось, тепер він наш» - сказав Піт.

«Добре, Джек, - сказав Фергюсон. - Знайомся: це Піт, це Генрі, це Джим, а це Барбос. Давайте потиснемо один одному лапи ... »

2. Полювання

Коли обряд закінчився, зграя вже в оновленому складі продовжила полювання. Вони розійшлися кожен у своєму напрямку. На перший раз Фергі пішов разом з Джеком. Наказав йому спостерігати, за своїми діями, і повторювати так само, звикати до нових запахів і долучатися до відчуттів. Також Фергі розповів, що зазвичай вони починають шукати їжу після опівночі, зустрічаються перед самим світанком і ділять їжу, а після всі разом повертаються у барліг.

Вночі Кладовище заливало сріблясте місячне світло, що спадало крізь темні куполи-крони дерев. Воно відбивалося в пам'ятниках, ніби у дзеркалах, а пам'ятники зустрічалися тут і там, через них це місце нагадувало якийсь мармурово-рослинний лабіринт. У міському ландшафті такого захаращення, не було й близько.

Джек відчував запахи різних кольорів, як ніби-то він знаходився в парку або в саду, але до них приєднались запахи перегною, що йшли від кожної могили (з незначними змінами за відтінками і силою). Звичні запахи трави і землистої вогкості іноді перебивалися залишковими ароматами людських ніг, взуття та одягу. Іноді він відчував сліди інших собак, це означало, що вони наближаються до чужої території. Одного разу Джек ледь не втратив Фергі, але виявилося, що той просто застиг в темряві позад нього, до чогось прислухаючись. В результаті Фергі зловив зайця, а Джек знайшов невелику дохлу мишу. Але це було рідкісне везіння. Жерти взагалі не було чого, і за тваринами зазвичай не вженешся.

Ще до того як їм пощастило зі здобутком, Джек помітив,у нічному мороці щось ворухнулося.

«Що це?» - запитав він у напарника не без тривоги в голосі.

«О, це наш друг, - відповів Фергі. - Пішли за ним. Може, він дасть нам чого-небудь».

Чоловік, що йшов у темряві, пересувався незграбно, по павучому, та й одягнений був у якесь чорне лахміття. На нього раз у раз сідали мухи, а смердів як слимак, тільки в сто разів сильніше. Достеменно був схожий на зомбі, що тільки-но повстав з могили. Хіба що довга сива борода трохи розсіювала образ.

Дочалапавши до своєї землянки, де була прихована лопата і лежали ганчірки, на яких він спав, жебрак розвів руками - мовляв, немає у мене нічого, самі бачите, вибачайте, хлопці, хіба що мене з'їсте. Фергі і Джеку довелося піти порожняком.

«Шкода, - сказав Фергі. - Іноді він може кинути нам шматочок риби, спійманої в тутешньому ставку. А іноді ділиться і «чєловєчінкой». Згідно із законом зграї нам не можна першими нападати на людей, але ці бездомні виривають свіжі трупи, а потім закопують назад, як ніби так все і було. Якщо щастить і труп дуже свіжий, за умови правильного приготування його вистачає на кілька днів».

Джек скривився.

«Їсти людське м'ясо?»

«Ну ось, відразу видно, недосвідчений, - сказав Фергі. - А чим же їм іще харчуватися? »

Їсти доводилося буквально все, що знаходили. Спіймати щура, або знайти хоч дохлого було серйозним везінням. Особливо взимку. Зими тут взагалі боялися, як вогню. Про неї намагалися навіть не згадувати.

Іноді люди залишали на могилах деяку їжу - наприклад, цукерки. З усієї зграї їх більше за інших любив їсти Генрі. Особливо багато цукерок було на Батьківський день, але він вже давно минув, навесні. Джеку цукерки здавалися несмачними. Втім, через брак іншого він їв і їх, коли траплялися. І навіть квіти намагався жувати.

Іноді серед викинутого людьми сміття раптом виявлялося щось їстівне.

Рідко коли хтось із людей, які приходили на цвинтар, навіть підгодовував чимось собак. Джеку, правда, такого щастя ні разу не випало. Взагалі собаки намагалися ховатися від незнайомих людей. Що у них на думці, ніхто не знав, тому - від гріха подалі.

Постійний, пронизливий голод був не єдиною проблемою. Коли довго не бувало дощу, висихали всі калюжі і випаровувалася вода з усіх мармурових поглиблень, починала з жахливою силою долати спрага. Взимку ж через те, що доводилося ковтати сніг, застуджується горло, а будь-яка хвороба в таких умовах була майже рівнозначна смерті.

«...Стій», - шепнув Фергі. Вдалині глухо закричала птаха.

Шістьох Шукачів обступили по колу восьмеро інших собак. Один підійшов ближче до Фергі. Вони обнюхали одне одного.

«Фергі», - сказав інший ватажок.

«Рекс», - відповів Фергюсон, відходячи трохи назад.

"Як справи?"

«Живі», - відповів Фергі.

«А ми поверталися з міста, дивимося, ви йдете з нами паралельним курсом. Вирішили провідати».

Вони стали акуратно йти по колу, не відводячи погляду один від одного. Нападати начебто причин не було, але обидві сторони трималися дуже насторожено.

«Ну гаразд, провідали, - сказав Фергі. - Тепер ідіть далі».

«Добре, - сказав Рекс. - До речі, вас раніше було п'ятеро».

«У нас з'явився новачок, - відповів Фергі. - Це Джек».

«Ясно. Значить, тепер вас шестеро, - Рекс відступив назад в темряву, і разом з ним стали відступати інші. - Якщо знадобиться якась допомога, ви знаєте, де нас можна знайти».

«Що це було?» - запитав Джек, коли кроки недавніх гостей затихли в темряві.

«Це з сусідньої зграї, - сказав Фергі. - З ними потрібно бути насторожі. Якщо вони відчують слабину, можуть напасти і відібрати їжу. На сьогодні все, давайте в лігво».

3. Піт

Джек і Піт йшли по Кладовищу. Іноді вони разом виходили завидна з укриття, щоб понишпорити на предмет несподіваного видобутку. Це у них стало своєрідною звичкою, хоч і траплялося не щодня, а тільки коли була підходяча погода, і настрій у обох.

Піт навчав Джека різним премудростям, всього того, що знав сам, як розрізняти запахи, як швидше орієнтуватися на місцевості, або як, наприклад, за запахом людини визначити, чи давно вона була у цій точці, і як далеко знаходиться зараз. Джек і сам багато чого вмів, адже вулична школа не минає даремно, але Піт допомагав йому розвинути вже наявні навички і відкрити раніше невідомі.

Сам Піт пережив цілих дві, а може, три зими. Правда, згадувати про це не любив. За звичайними собачим мірками він був ще не старий пес, але за мірками вулиці - справжній ветеран. Від своїх господарів Піт втік ще майже малюком, через те, що вони нестерпно жорстоко над ним знущалися.

Піт наставляв Джека, ніколи не спати у звичному сенсі цього слова. Сон, казав він, повинен бути прихованим очікуванням, тому що в будь-яку секунду може з'явитися ворог. Вовки, за його словами, крізь сон відчувають

все, що відбувається навколо, і розпізнають усі запахи і шурхіт, які надходять зовні. Джек слухав і також навчався розпізнавати всі запахи і шурхіт крізь сон.

«Ось це цвинтарний сторож, - сказав Піт. - стара руїна. Два рази на день, перед обідом і опісля, ходить дозором. Він не дуже страшний, але на очі краще не траплятися. Побачить - почне кричати, мовляв, геть! Бо за статусом йому це можна. А чіпати його не варто. Чекай, дивись, здається, залишив двері незамкненими... Ставай на шухері».

«Піт, ти що! Куди? »

Сторож, вийшовши з будки, пішов робити обхід - спираючись на палицю, пошкандибав по стежці між пам'ятниками. Піт дзиґою шмигнув у нього за спиною, потягнув лапою двері і проник у відчинену щілину. Сторож почув скрип і обернувся. Пошкандибав було назад, щоб перевірити.

Але тут і Джек не розгубився - вискочив на дорогу і давай гавкати! Причому гавкати нахабно і самовіддано, якби й зовсім не двірняк. Старий аж розгубився, впустив від несподіванки свою ключку і відскочив. Кілька хвилин вони витріщалися один на одного. Потім старий крикнув:

- Тобі чого треба? А ну пішов геть! - підхопив палицю і пошпурив її в Джека.

Той прожогом ретирувався назад у кущі. Піт виявився вже там. В зубах він тримав палицю ковбаси, та не просто ковбасу, а справжній «Сервелат».

«Цей дурень кинув її прямо на столі!» - хихикнув пітбуль, поклавши здобич перед Джеком. Джек, побачивши ковбасу ледь втримався, щоб відразу не накинутися на неї. Піт теж ледве стримувався. Але закон зграї був непохитний - все потрібно ділити порівну між товаришами.

«Оце таки-так удача», - захопився Джек.

«А то! - сказав Піт. - Таке добре якщо раз на рік буває. Ти молодець, здорово мене виручив ... Круто відвернув його увагу, що б я без тебе робив, хех, герой! »

Вони взяли ковбасу і віднесли її до товаришів. Задоволені цього разу залишилися всі. Навіть Фергі зауважив, що не кожного дня випадає такий делікатес. Йому, як ватажкові, належав трохи більший шматок, ніж іншим.

Барліг їхній перебував під великим старим деревом, де з часом утворилося просторе заглиблення між коренями, відмінно прикрите гілками. З іншого боку укриття затулялося від сторонніх очей стіною склепу. Грунт на цьому острівці застеляв м'який трав'яний килим, на якому спокійно містилася вся зграя і було тепло і зручно спати. Після трапези Джек і Піт вийшли ще раз назовні. Над Кладовищем малиново палахкотів захід. Землю повільно поглинала тінь. На могильних каменях виблискували золоті іскри. За обтяженими важким листям гілками прокочувався хвилями вітер, літній вітер.

4. Дім

«Генрі, а у тебе був дім?» - якось раз запитав Джек у свого братика.

Вони удвох лежали на сонці. Над головами їхніми стелився великий блакитний атлас неба.

«У мене не було дому, - сказав Генрі. - Мій дім завжди був тут, з вами».

«А у мене була господиня, дуже давно, - поділився Джек спогадами. - Але вона померла. Пам'ятаю тільки, що у неї буле дуже красиве руде волосся».

«... Проклята мошка, - пробурчав Генрі, намагаючись хвостом відігнати летючих тварюк. - А чому померла? Що з нею сталося?»

«Я не знаю, - Джек винувато опустив очі. - Просто, коли я зміг її побачити, вона лежала вже зовсім холодна, нежива. І запах від неї йшов інший, чужий. А потім мене відтягнули. Ніколи не забуду ту останню зустріч... Квартиру нашу продали, а мене хотіли віддати до притулку, але я втік. Ти ж знаєш, що для собаки, особливо для домашньої, немає нічого страшнішого, ніж потрапити до притулку. Так я став вуличним двірняком...»

«Сумна історія, - сказав Генрі. - А я якраз народився і ріс у притулку і ніколи не відав, що це таке, мати господаря... А твоя господиня, яка вона була, добра?»

«Так, найдобріша», - впевнено сказав Джек.

«А ти сумуєш за... тим домом?»

«Ні, - сказав Джек. - Уже давно ні. Просто згадую іноді. Як... сон».

Сон зараз би припав вельми до речі. На такій спеці, та ще після безсонної мисливської ночі більше нічого не охота було робити. Довкола не видко, ні душі, і двоє псів, влаштувавшись зручніше, дуже скоро відійшли в блаженну дрімоту. Вони могли б переміститися в тінь, але там комарі зовсім би не дали спокою.

Джеку приснився його старий дім, і виявилося, що він все-таки ще сумує. Пес не пам'ятав, скільки часу провів на вулиці, але зараз, у забутті, все видавалося навпаки: солодкі спогади - дійсністю, а те, що було потім, просто жахливим сном.

Проте, кожен день на Цвинтарі наповнювався новими враженнями, і Джек освоївся тут навіть швидше, ніж думав. Зі старшими товаришами йому було не так складно вижити хоча б у моральному плані. Принаймні, він тепер не був самотній. І за тим, колишнім домом, сумував усе менше, а новим Домом поступово ставало йому Кладовище. У глибині якого було тихо і спокійно, добре ховатися. Чим ближче до центру, тим більш давніми ставали могили, і до них нікому вже було приходити. Правда, в пошуках їжі іноді все дно доводилося вилазити за межі Кладовища і здійснювати далекі подорожі на звалища, або заходити в пошуках удачі на міські ринки. І тоді перед Джеком знову воскресали знайомі пейзажі з його пам'яті. Але потім незмінним було повернення сюди, в цю тиху бухту, в нескінченні коридори могил, останній притулок людських останків.

КІНЕЦЬ ЛІТА

1. Берта

Злива, що періщила кілька днів поспіль, вичерпалася, і знову виглянуло сонце. Після такого тривалого безперервного дощу Джеку і Берті було радісно побачити нарешті сонячне сяйво. Вони тупотіли поруч - бурий Джек і руденька Берта - тільки їм одним відомою стежкою.

Якщо щось і могло врятувати від туги собак, у яких більше не було рідного дому, то це кохання. У Джека і Берти кохання було мовчазне. Вони познайомилися, притерлися одне до одного і з тих пір довгенько гуляли разом, але вголос майже ніколи про неї не говорили. Джек зустрів Берту в іншій ватазі, і в чесному двобої переміг тамтешнього вожака, який теж на неї претендував.

«Сьогодні нарешті тепла погода», - сказав Джек.

«А в ставку, напевно, після дощу дуже багато води, - мовила Берта. - Підемо поплаваємо».

«Либонь я вже наплавався цими днями, - виявив нехіть Джек. - Але якщо ти бажаєш, то ходім».

І він лежав під сонечком, на березі, дивлячись на Берту, яка плавала. Нарешті Берта вийшла з води і ретельно обтрусилася, мимоволі забризкавши Джека.

«Як думаєш, чому нам так добре разом?» - запитала Берта.

«Напевно, ми зустрілися у добрий час, у доброму місці», - відповів той.

«Так, - відповіла вона. - Так і виходить».

2. Барбос

Ближче до осені Барбос серйозно захворів, напевно, підхопив якусь заразу. Спочатку у з'явилася слабкість, згодом він став довгенько спати і майже перестав їсти - перетравлювати їжу йому було боляче. Потім взагалі не здужав ходити, хоча нюх іще зберігався, тільки насамкінець почав пропадати. Барбос був дуже відважним псом, і дуже старим, старішим навіть за Фергі. І коли він перестав ходити разом зі зграєю на полювання, йому все одно по-чесному приносили рівну частку від загальної пайки, хоча він насилу міг її їсти. В останню для Барбоса ніч, коли уся зграя пішла на полювання, Джек залишився у барлозі наодинці з ним.

«Ну, як ти, Барбос?» - запитав Джек.

Барбос нічого не відповів - його вигляд говорив сам за себе. Він поклав голову на лапи і дивився в порожнечу.

«Ти не впадай у відчай, - говорив йому Джек, - може, ще одужаєш».

Барбос примружився від болю.

«Кінчай мене втішати, га? Ми з тобою обидва знаємо, що скоро мені капець. Давай краще просто помовчимо».

«Давай».

«А знаєш, - сказав Барбос, - я ні об чим не шкодую. Не таке вже хороше у мене було життя, щоб за нього триматися».

«Головне, брат, ти знай, що ми будемо з тобою».

«Так, - сказав Барбос. - Я вірю. Напевно, це і є головне в житті - не те, щоб воно було гарне, а прожити його так, щоб перед смертю хтось хотів бути поруч з тобою».

Осені Барбос вже не побачив.

ОСІНЬ

1. Холоди

Минав час, і вітри літа змінювалися осінніми. Листя на деревах змінювало колір - з насичено-зеленого на жовтуватий, вицвілий, так ніби воно занадто довго перебувало на сонці і переповнилося сонцем, і нарешті на яскраво-рудий, червоний, або бордовий. Ці руді дерева викликали у Джека давно забуті вже спогади - його господиню. У якої теж було руде волосся. Джек думав про неї з теплотою, але вже без колишньої туги.

Листя падало вниз, устеляючи землю різнобарвним килимом. Вони прикрашали поховання - на кожну одноманітно сіру плиту лягали хоча б два-три криваво-червоних листочки, інші встеляли дахи склепів, підніжжя великого кам'яного вершника, і навіть на голову цього вершника впав один маленький листочок.

Холод надходив непомітно. Здавалося б, ось уже стало зимно, і повітря дубіє, витративши всеньке тепло, а через день знову так само, як було: та ж спека, і шкура покривається потом. Правда, птахи відлітали на південь, і на змертвілих деревах залишалися порожні гнізда. Крізь рідкі гілки стало видко небо. Воно було іншим - не таким, яскравим і соковитим, як влітку, а якимось легким, невагомим.

Одного разу Піт пропав. Пішов до міста і не повернувся. Генрі рушив його шукати, але втратив слід. Що з ним сталося, так і не дізнались. Може, потрапив під машину або став жертвою шкуродерів. Хоча навряд чи - Піт відзначався уважністю, та й шкуродерам до нього лізти було би собі дорожче. І Джек сумував без друга. Він теж як навісний намагався знайти Піта,розпитував усіх собак кого лишень зустрічав, але так нічого і не домігся. Тож вдень тепер виходив сам-один. А ночами іноді тихенько плакав і підвивав на місяць.

Потім все замело снігом. Сніг, на перший погляд, був менш неприємний, аніж дощ, проте, осідаючи на шкурі, він поступово стікав під шерсть і танув, а оскільки повітря навколо було холодним, нічого не коштувало закоцюбнути на смерть. Під снігом стало складніше шукати їжу. Було таке відчуття, що їжа взагалі зникла. Особливо, коли снігу випадало багато.

Незабаром Джек застудив ноги, і в нього почали боліти суглоби, кожен крок віддавався болем. Але це були ще квіточки. Осінь і листопад ще якось можна було пережити. Коли на увесь світ звалилася біла смерть, ось тоді настав край. Сусідні зграї воювали між собою через їжу і навіть несли втрати. Влітку ніхто б і подумати не міг, що члени зграї будуть гризтися між собою, але - голод брав верх, він, страшний звір, він жер зсередини, заглушаючи розум і серце. В одній з таких сварок загинув Генрі. В іншій був смертельно поранений Фергі. І ось Джим і Джек залишилися з ним втрьох перед смертю.

«Треба ж, а я сподівався, що переживу і цю зиму», - зітхнув Фергюсон.

«Фергі, як же ми без тебе, друже, - сказав Джим. - Ми ж удвох НЕ вціліємо».

«Нічого, сховаєтеся і вцілієте. Головне - не лізьте на рожен. Важкі часи колись-таки минуть, і все, що було взимку, забудеться... Так було завжди».

У Фергюсона був геть розпоротий живіт, і кожен хоча б найменший порух спричиняв йому жахливі муки.

«Ти молодець, Фергі, - похвалив його Джек. - Тримайся до останнього. Ніколи не сподівався, що в мене буде такий друг».

«Ти теж хороший друг, Джек, - сказав Фергі. - Бачиш, не дарма в дорозі зустрілися...»

«А як думаєш, що там? .. За гранню?»

«Там... Небо. Ми всі там колись уже були. І якщо хтось вмирає, значить, йому просто настає час туди повернутися».

«Але навіщо ж повертатися... - запитав Джим, - якщо ми і так там вже були?»

«Щоб ще раз потрапити сюди, - відповів Фергі. - Тільки вже в новому вигляді».

«Але якщо ми будемо в новому вигляді... - сказав Джек. - То як нам тоді впізнати одне одного потім, в наступному житті?»

«За кольором очей, напевно», - посміхнувся Фергюсон і ще раз глянув на братів своїми сумними зеленими очима. «По очах відразу можна зрозуміти, хто ти». Джек і Джим обережно, щоб не заподіяти йому болю, обняли друга, і перед приходом смерті вони всі троє зігрілися. Потім Фергі заснув назавжди…

2. Смерть

Джек і Джим поверталися в барліг. В спини їх гнав сильний морозний вітер. Раптом вони помітили на тому кінці дороги людську фігуру. Але не цвинтарного сторожа і не бездомного. Двоє псів застигли на краю стежки. Чоловік цей йшов впевнено, але раптом він їх помітив і теж завмер. Щось в його ході, зовнішності, не сподобалося Джеку. Реакція Джима була схожою - він усім тілом напружився і загарчав, неголосно, але переконливо. «Джим, спокійно», - попередив Джек.

Джим, як і його напарник, нічого не їв вже близько тижня, і зараз він абсолютно втратив самоконтроль від голоду. Йому здавалося, що вже не голод був у ньому, а він і був самим голодом, що це його єдине справжнє «Я». Перехожий щось прокричав, змахнувши рукою, розвернувся - мабуть, хотів піти, але ослизнувшись упав, і в цей мент Джим стрімко кинувся на нього, люто розірвав зубами горло. Джек підбіг і зупинився в заціпенінні. З очей Джима повільно спадала кривава полуда.

«Брат, що ж ти наробив?» - запитав Джек.

«Чорт, я не хотів ... Він сам».

«Згідно із законом зграї ми не повинні нападати на людей першими... - сказав Джек. - Тепер його прийдуть шукати, на усіх нас буде облава. Потрібно ховатися і спробувати попередити інших Мисливців».

«Ти маєш рацію, Джек. Але спочатку... ти ж не будеш відмовлятися від такої кількості м'яса? Він все одно вже мертвий, та й ми скоро вирушимо слідом за ним, так хоч наїмося досхочу».

І вони взялися за поїдання тіла. Відривали шматки м'яса - теплого, з кров'ю - з клаптиками одягу, від кісток, заковтували, майже не пережовуючи. Звичайно, їх могли помітити, але це зараз було неважливо. Все витіснив собою процес тамування голоду - кривавий, але так довго жаданий бенкет.

Джек мав рацію. Інші люди дійсно прийшли, наступного дня. І не просто прийшли, а цілеспрямовано, шукаючи тих, убивць. В руках їхніх були довгі чорні палиці - рушниці. Джек інстинктивно відчував, що це смерть. Вони з Джимом забилися в своє лігво і сиділи там, затамувавши подих. Але люди були наполегливі. Вони все дно їх знайшли і з усіх боків обступили укриття. Тож двом псам нічого не лишалося, окрім як прийняти бій.

«...боротися пліч-о-пліч до самого кінця...»

Вони стартували одночасно - стрибнули, і, вишкіривши пащі, полетіли в атаку. Джек не бачив, що сталося з Джимом, він взагалі нічого не встиг побачити - щось різко вибухнуло у грудях, так ніби маленьке сонце народилося, він звалився назад і вже не міг піднятися, моментально провалившись у темряву. Останньої секунди свого життя Джек встиг згадати Берту. З котрою познайомився наприкінці літа, а потім її вбили люди. Але цього він не згадував, просто згадав, якою вона була... Невизначений час його свідомість перебувала у темряві. Але тепер холодно вже не було.

ВЕСНА

А потім Джек відкрив очі і побачив перед собою Дорогу. Дорога ця губилася далеко-далеко, і високо над нею світило дороговказом яскраве сонце. Джек здивувався - він більше не відчував болю, і навіть суглоби ніг перестали турбувати, просто чудо!

А потім там, на тому кінці дороги, хтось з'явився. Незабаром він наблизився, і Джек зрозумів, що це Фергюсон.

«Ти живий», - у нестямі від радості прогавкав Джек.

«Здорово, братику, - привітався Фергі. - Як бачиш, я тут. Я прийшов по тебе». - Очі давнього друга були все ті ж самі світло-зелені, але вони не були вже такими сумними як колись і майже не сльозилися.

«А що там?» - запитав Джек і показав лапою в напрямку шляху.

«Там - Рай, - відповів Фергі. - Підемо, всі наші вже там, чекають...»

Отож вони рушили. А назустріч віяв ласкавий літній вітер.

липень - листопад 2016