Странные люди

Вместо предисловия

За годы накопились отдельные рассказы, раскиданные на просторах интернета. Захотелось увидеть их в одном месте, под единой «крышей», чтобы читатель смог понять автора и его отношение к миру, жизни, людям.

Согласитесь, что люди – весьма странные создания: непредсказуемые, упрямые, романтические и эгоистичные, добрые и крохоборы, душевные и безликие. Но это все люди, с которыми мы постоянно общаемся и порой весьма тесно. Есть ли жизнь в жизни и что дает нам силу жить и радоваться жизни?

Жизнь коротка

Жизнь коротка и не стоит напрасно тратить время, обижаясь на нее. Жизнь коротка и она стоит того, чтобы насладиться каждым ее мгновением. Вы слышали, как поют курские соловьи? Нет? Ну и черт с ними, лучше выпейте пива и спойте сами. После третьей кружки ваше пение будет казаться вам самой приятной песней, а жизнь удивительной и прекрасной.

Вот идет девушка, она не похожа на ту, что вы видели тут же, но вчера. Эта еще моложе, еще красивее и стреляет глазками в вашу сторону. Да бросьте вы это пиво, жизнь коротка, бегите за девушкой и спросите, как ее зовут. Спешите жить, иначе совсем скоро при виде вас девушки будут испытывать только жалость.

Вам нужна жалость? Ну ее к черту, пусть ее подают бесплатно по четвергам убогим духом, мы то еще о-го-го, мы то еще можем, хотя жизнь коротка и половина ее прошла в размышлениях кем быть.

Зато впереди лучшая половина жизни, ее расцвет, хотя… если задуматься и прикинуть месячный бюджет оставляемый в аптеке, расцвет больше напоминает цветущее болото. К черту болото, у нас опыт жизни, мы столько знаем, мы можем научить, по нам нужно равняться, если конечно мы сможем разогнуться от не вовремя схватившего нас радикулита.

Жизнь коротка, но мы помним каждое ее мгновение, хотя не так чтобы подряд и не так чтобы очень уж далеко. Особенно помнится детство, потом как-то сразу армия и беспросветное будущее. Будущее помнится, потому что всю жизнь все хорошее у нас было впереди. А когда мы туда вперед добежали, оказалось поезд ушел и нас ждут на следующей станции, но бюджет, аптека, радикулит и девушки, которые машут вслед не нам уходящим, а им молодым и бегущим.

Жизнь коротка, поэтому не тратьте время понапрасну, бросьте вы эту чушь читать и спешите жить! Пока не аптека, пока девушки, пока тело молодо и полно жизнью. Ваш поезд не там на следующей станции, а тут вокруг вас. Вы уже в нем и вместе с ним несетесь по жизни. Все лучшее рядом с вами, спешите сказать ему, вашему окружению все доброе и светлое. Лучше сейчас, а не потом в завещании. Живое слово, лучше любой писанины.

Жизнь коротка и ее надо прожить! Прожить, чтобы понять зачем вам это надо. А и не поймете, не страшно, никто не выставит оценку и не запишет в дневник вашей жизни: «Контрольная работа не зачтена! Пересдача на осень!» А и пусть запишут! Я с удовольствием пересдам, всю, день за днем, еще разочек…

Пусть напишут!

Лютики-цветочки

Остановка. Жду маршрутку. Еще пять минут и «Могу опоздать!» перерастет в уверенное «Ну вот, опоздала!». Лихорадочно кручу головой, выискивая взглядом скучающего таксиста, в кошельке есть полтинник, жаль, но придется с ним расстаться. Взгляд натыкается на странное для утренней остановки зрелище – парень у цветочного киоска с охапкой ромашек.

Торгует что ли? Вроде нет. Оглядывается по сторонам, смотрит на часы, неужели ждет девушку? Утреннее свидание! Как это здорово быть девушкой, которую ждет такой парень с таким восхитительным букетом. Ну почему не я бегу к нему на свидание? Я бы плюнула на вечно опаздывающие троллейбусы и маршрутки, схватила бы такси и босиком полетела бы к милому.

Славный мальчик, молодой, русоволосый, по-спортивному подтянутый, вовсе не похож на пацана с загнутыми пальцами. Нетипичный для нашего времени, слишком простой, слишком влюбленный. Хотя как знать, разве может быть слишком много влюбленности? Чертовски приятно, когда тебя любят, ждут, звонят и спрашивают, когда мы снова встретимся, скучают по тебе и не скрывают этого.

Господи, когда это было? Иногда кажется, что молодость, любовь, свидания под дождем и шуршащие желтые листья под ногами были чьим-то сном, картиной, прочитанной книгой, подслушанным рассказом. Словно все это было в чьей-то другой жизни, до обидного похожей на твою собственную.

Вот и продавщица в цветочном киоске, похоже, думает о том же. А о чем еще мы можем думать, глупые бабы, кроме любви? Увидели парня с букетом, и сразу в сердце звякнула льдинка, что-то растаяло, поплыло, так захотелось любви, нежных слов, признаний в любви, подарков с милыми сердцу пожеланиями. Смотрит продавщица, аж в окошечко высунулась, хочется ей увидеть, что же за чудо прибежит на свидание? Посмотрит и вздохнет грустно, нам такие парни не светят. А может быть и наоборот, скептически улыбнется, мол мы то на класс круче, пойти что ли отбить парня у простушки?

Глупости все это, а сердечко то бьется, томится. Признайся, Светка, самой до смерти хочется увидеть эту счастливицу! Хотя нет, врешь ведь, на самом деле тебе хочется увидеть, что она не придет и тогда… А что будет тогда? Он загрустит, тяжело вздохнет, сунет букет в мусорную урну, как в бетонную вазу, и пойдет по своим делам, оставив урну радовать глаз прохожих чудесной ромашковой шапкой.

А может быть и не выбросит, подойдет к тебе и скажет: «Девушка, у вас такие грустные глаза. Можно я подарю вам эти ромашки? Очень хочется увидеть вашу улыбку!» А я улыбнусь широко-широко и скажу: «Можно! Спасибо! Я так люблю цветы!» И не скажу еще больше: «Мне так давно не дарили цветы просто так, без повода! Мне так приятно, что вы… ты… можно я буду называть тебя на ты? Так приятно, что ты подарил этот букет именно мне!»

Глупости, сама ведь понимаешь, что не светит такое чудо, потому и вздыхаешь тяжело, потому и забыла, что на работу опаздываешь. Стоишь, как приклеенная, и весь мир сосредоточился в этой маленькой сцене с одним единственным актером. Готова все на свете отдать, чтобы узнать, чем закончится этот спектакль.

Эй, мальчик, ты чего загрустил? С нами это бывает, мы иногда опаздываем, брось печалиться, она придет! Ой, он на меня посмотрел! Подумал наверное: «Что за дура пялится?» Улыбнулся, ко мне идет! Ой, мамочка! Как я выгляжу, быстро вспоминай изображение в зеркале! Господи, ну зачем я надела эту дурацкую шляпу? Стоп, Светка, прекрати истерику! Он просто идет, он пройдет мимо, его девушка стоит у тебя за спиной, он ее увидел, сейчас он пройдет…

– Здравствуйте, девушка! Вы любите цветы?

Это он мне? Зачем я оглянулась назад, как глупо это все выглядит со стороны, чего я молчу, как статуя?

– З-здравствуйте, люблю!

– У вас такие красивые глаза, только грустные. Можно я подарю вам цветы, вы не обидитесь? Не подумайте ничего плохого, очень хочется увидеть, как вы улыбаетесь! У вас должна быть красивая солнечная улыбка. Это вам!

Он протягивает мне охапку ромашек, я хватаю их и прижимаю к груди, на лице неудержимо расплывается отчаянно счастливая улыбка, почему-то хочется плакать.

– Вам очень идет улыбка, вы очень красивая!

Он улыбается мне, вздыхает и шагает мимо меня в открытую дверь троллейбуса. Я даже не заметила, как он подъехал. Двери закрываются, троллейбус уносит в неизвестность сказку, мой троллейбус, мою сказку. А я стою и улыбаюсь, сердце щемит странная боль, такая сладкая, такая острая, такая желанная. Продавщица в киоске прикладывает платочек к глазам, тоже плачет. Почему тоже? Господи, да ведь и у меня глаза на мокром месте, а я даже платочек достать не могу.

Не могу и не хочу, пусть текут, пусть все видят – у меня сегодня счастливое утро, мне подарили счастье, мне подарили букет цветов, просто так, за красивые глаза! Я хочу жить, мир прекрасен, я буду верить в сказки, потому что они сбываются!

Ни слова о любви…

Мне кажется, что я его… нет, нельзя, нельзя произносить это слово. Оно как омут – затягивает, заставляет забыть о жизни и собственных чувствах. Стоит его произнести и начинаешь видеть мир в других красках – розовых или черных в зависимости от его улыбки.

Он опять не улыбнулся мне при встрече, прошел мимо, слегка кивнув, словно не он говорил мне о… Вот опять, это слово как настырная кошка пытается пролезть в малейшую брешь моей шаткой защиты. Впрочем, защитой это можно назвать весьма условно – ветхое ограждение из жалких оговорок и намеков.

Он был занят… у него проблема с контрактом… ему нельзя проявлять чувства на людях… все равно он меня… дура! Ему совершенно нет до тебя дела. Вспомни, расшевели болото памяти, нащупай в топкой глубине всепрощения тот единственный день, когда он жарко шептал тебе на ухо страстные слова признания. Его руки блуждали по твоему телу и ты разрешала им то, что никогда не разрешила бы случайному человеку.

Хотя… всего за час до этого он был именно тем самым случайным человеком. Вы совершенно неожиданно оказались рядом за столиком на корпоративной вечеринке, он удивленно посмотрел на тебя и похвалил твои духи. Ты растаяла – надо же, он точно угадал марку духов и они, как это ни странно, оказались его любимыми духами.

Он был сильно навеселе, шел четвертый час праздника, никто ни в чем себе не отказывал – как никак десятилетие фирмы. В такие моменты стираются грани между высшими и низшими, всеми овладевает чувство радости и… Опять, стоит немного расслабиться и оно тотчас прыгает в прореху.

Задай себе один маленький, но очень противный вопрос – если бы он тогда был трезв, услышала бы ты его признания, польстился бы он на твое не самое фигуристое тело? И напоследок, заколачивая гвозди в крышку гроба твоих надежд, маленький, крошечный вопросик – он вообще помнит о твоем существовании и своих словах?

Звонок. Телефон. Кому-то звонят. Ой, это же мой телефон.

– Алло? Да, это я. Хорошо, я подготовлю отчет. Спасибо!

Это он, он говорил так ласково и нежно, словно весь день думал обо мне, он назвал меня умницей, и я слышала, как он тихонько чмокнул трубочку, словно хотел передать мне нежный поцелуй. Мир снова стал розовым и счастливым. За спиной расправляются крылья и душа стремится в полет! Господи, какие глупости приходят в голову из-за всяких пустяков!

Самоубийца

Верочка смотрела в черную воду и слезы сами собой текли по щекам. Она стояла на узеньком выступе металлической обвязки моста, крепко прижавшись спиной к холодному железу. Достаточно отпустить руки – и…

– Холодно, ч-черт. Из-з-з-вините, у вас не найдется з-з-закурить?

Верочка вздрогнула от неожиданности, пальцы едва не соскользнули, и она судорожно вцепилась в балку.

– Что?! – спросила она неизвестно кого.

Бред какой-то. Наверное, кто-то с другой стороны беседует с кем-то. Они не видят ее и не имеют к ней никакого отношения. Как ужасно! Она громко всхлипнула, тотчас же испугалась и тихонько шмыгнула носом. Вдруг услышат, полезут со своими дурацкими советами, будут упрашивать не делать этого безвозвратного поступка.

– Пр-р-р-ошу пр-р-р-ощения, я, быть может, некстати? Не обращайте на меня внимания, если я вам помешал.

Нет, это не на мосту, голос явно обращен к ней и звучит он слишком близко. Верочка медленно повернула голову вправо – никого. А может быть это галлюцинации? Она помаленьку сходит с ума, стоя над холодной водой на краешке…

– Я с другой с-с-стороны, д-д-девушка.

Вера обреченно вздохнула и обернулась в другую сторону. Нет, не галлюцинация, слишком уж ужасно выглядит. Если бы это был глюк, то, скорее всего, он выглядел бы посимпатичнее. Я бы увидела случайно заблудившегося Брэда Пита… А этот? Небритый, лохматый, как черт, худой, как кот после дождя, в одной рубашке на ветру, бр-р-р, ему же холодно.

– Ужасно холодно, брр! – вздрогнул он, словно подслушав ее мысли. – Вы не возражаете?

Верочка помотала головой, не понимая, чего от нее добивается этот странный человек. Мужчина заглянул через перила, вздохнул и полез на наружную сторону моста.

– Осторожнее! – испуганно пискнула Верочка внезапно севшим голосом. – Там скользко!

– А? Что? – мужчина уже перелез через перила, встал на железный карниз и обернулся на Верочкино восклицание.

В тот же момент его нога соскользнула с карниза, дернувшись всем телом, он судорожно вцепился в решетку. Верочка напряглась, душой рванулась к мужчине, но тело ее сильнее вжалось в железную балку. Одна часть ее души рвалась помочь мужчине, другая кричала: «Ты с ума сошла! Какое тебе до него дело? Ты же на половину покойница!»

– Ч-ч-черт, ч-ч-чуть не с-с-свалился, уф-ф-ф! – мужчина осторожно подтянул себя повыше, помялся немного, привыкая к размерам опоры под ногами, и решительно перевернулся, как и Верочка, спиной к железной балке.

– Вам не холодно без пальто? – Верочка понимала, что вопрос дурацкий, но очень хотелось что-то сказать этому нелепому человеку, в столь неподходящее время оказавшемуся в столь неподходящем месте.

Хотя, с другой стороны, если подумать, у дураков мысли сходятся. Она вздохнула. Раз уж ей в трудный момент жизни захотелось прыгнуть с моста в воду и тем самым решить все проблемы, значит и другому идиоту вполне могла придти в голову подобная мысль.

– Ужасно холодно. Я как-то не подумал, что на дворе сентябрь. Выбежал в чем был.

Мужчина замолчал, размышляя о чем-то ужасно важном, более важном, чем Верочкина судьба. Так всегда, подумала Верочка, никому нет до меня дела. И этот такой же… эгоист. Мужчина вздрогнул, словно последнее слово было произнесено Верочкой вслух.

– Извините, задумался. Ужасно хочется курить. У вас случайно нет сигаретки или папироски? – с надеждой в голосе спросил он.

– Нет. Извините. Я не курю! – в голосе Верочки звучало смущение. – А вы знаете, курить вредно, капля никотина убивает лошадь! – из обороны она моментально перешла в атаку и тут же пристыжено замолчала.

Ведь именно так всегда поступала ее старшая сестра и мама, чем ты лучше них? Вот ведь как все нелепо, человек попросил, а у нее нет. Могла бы просто так держать в сумочке. Ну, кто знал-то?

– Да я ничего, – вздохнул мужчина и обреченно уставился в черную воду, – я ведь не курю. Так просто… захотелось попробовать напоследок… обидно, что никогда не узнаешь, как это курить…

– Ни-ког-да, – по слогам прошептала Верочка и снова всхлипнула.

Она тоже никогда не узнает, как это закурить и пустить дым носом и как это пальчиком сбивать пепел с кончика сигареты и видеть, как кончик сигареты вспыхивает ярким красным огоньком, от твоего дыхания…

– Дурацкое желание, но вдруг захотелось! – словно оправдываясь, бормотал мужчина, не глядя на Верочку.

Его взгляд был прикован к воде, словно он уже видел то место, куда плюхнется его тело. Словно он вот-вот…

– У меня жвачка есть, хотите? – неожиданно предложила она.

– Жвачка? – мужчина посмотрел на нее с недоумением, словно в первый раз увидел.

Похоже, он слишком глубоко ушел в свои мысли, погрузился в ожидание смерти и голос девушки ударил его словно током.

– Какая, к чертям собачьим жвачка? Я смерти хочу, а она «жвачка». Дура! – мужчина попытался грозно махнуть в ее сторону кулаком, опять чуть не сорвался и замер, крепко сжав губы.

Над черной водой повисла тяжелая пауза. Верочка тяжело дышала, обида в ней нарастала как снежный ком, колола холодными иголочками сердце, мешала глубоко вздохнуть.

– Извините, я не хотел… все так неожиданно… простите, если сможете! – не глядя на Верочку, попросил он.

Верочка глубоко вздохнула, медленно выдохнула, выталкивая из себя вместе с воздухом обиду и злость. Дура, конечно дура, человек сейчас умрет, а ты на него обижаться вздумала. Да ты сама сейчас холодным бревном поплывешь по реке, дура. Она представила себя утопленницей, и ей захотелось разрыдаться, но получилось лишь всхлипнуть.

– Я сам виноват, никогда не умел разговаривать с женщинами, – словно оправдывался мужчина, – но такой момент в жизни. Неприятный момент, надо сказать, – он покашлял, шмыгнул носом, отвернулся в сторону, пряча лицо.

А ведь он плачет, подумала Верочка, мужчина, и плачет, бедненький! Ей захотелось погладить его по голове, прижать к груди и ласково так пошептать в лохматую макушку: «Все будет хорошо, мой маленький! Все будет хорошо! Баю-бай, мой маленький, спи спокойно!» Так бабушка успокаивала их с сестрой после бурных ссор. Но он вон где, а она тут и никак…

– А вы поплачьте, вам легче станет. Я всегда плачу, когда мне плохо.

– И как? Помогает? – хриплым голосом поинтересовался мужчина.

– Помогает… иногда… – Верочка вздохнула.

– А ты… вы…, тьфу черт, давай уж на ты, так проще.

– Давайте, ой, давай…

– А ты чего сюда-то прибежала? О жизни подумать, свежим воздухом подышать?

– Нет… я утопиться хочу… я никому не нужна… – Верочка произносила вслух слова, которые никогда и никому не сказала бы вот так запросто, и язык не отсох, дыхание не прервалось. – А так, один шаг и все…

– Станешь всем нужна?

– Нет… я как-то не думала об этом… скорее всего нет, еще и ругать будут, дурой обзывать. А вы то… то есть ты-то чего сюда пришел?

– Достало все! Надоело! Устал я до чертиков! Надоело быть за все крайним! А вот нате вам, выкусите! Посмотрим, какие у вас рожи будут, когда я утоплюсь! Ха-ха-ха, – мужчина хрипло рассмеялся, представив, по всей видимости, лица тех, о ком говорил. – Я им говорил, вдалбливал в их пустые головы, что так делать нельзя, а они сделали. И что?

– И что? – эхом отозвалась Верочка, не отрывая взгляда от горящих праведным гневом глаз мужчины.

– Они сделали по-своему, проект развалился, а виноват во всем кто?

– Кто?

– Виноват я! А почему?

– Почему? Вы ведь…

– Потому что больше всех надо, потому что сижу на работе до темна, потому что дома только голодный кот и злобный телевизор, потому что дурак… – мужчина внезапно замолчал, поник, словно сдувшийся футбольный мяч.

– Нет-нет, вы не дурак! – попыталась ободрить его Верочка. – Нельзя же так падать духом, нужно найти в себе силы…

– А сама-то? – грубо перебил ее мужчина.

– Что сама? – не поняла Верочка.

– Сама-то чего не стала в себе силы искать, чего топиться побежала?

– Дурак! – обиделась Верочка и отвернулась, чтобы скрыть брызнувшие слезы горькой обиды.

В такую минуту… она ему душу открыла… помочь хотела… а он, как все… гад… козел.

– Ты это… извини! Я не со зла… вырвалось случайно… в запале я был, – в голосе мужчины слышалась тревога и раскаяние.

Ему не все равно, полоснула по сердцу нежданная мысль, он переживает, он не такой как все.

– Скажите, а почему у вас кот голодный? – тихо, боясь спугнуть призрачную надежду, спросила Верочка.

– Кот? Черт его знает, он всегда голодный, по-моему, – не очень уверенно ответил мужчина. – Как ни придешь, орет истошно, трется как щетка, чуть не зубами к холодильнику тащит.

– Может быть, он так свою любовь выражает?

– Как это? Через холодильник?

– При чем тут холодильник? Он вам показывает, что все делает правильно. Вот вы с работы пришли и будете его кормить, а он очень хочет поскорее вам показать, как он это здорово умеет делать!

– Что делать-то? Жрать?!

– Во-первых, не жрать! Жрать – свинячье дело. А, во-вторых, он хорошо кушает и это должно наполнять сердце хозяина радостью.

– Никогда бы так не подумал.

– Кстати, в квартире остался хоть кто-то, кто накормит кота, когда вы… когда ты…

– Нет конечно. Вот ведь незадача, про кота я и не подумал как-то.

– Вот и я, как ваш кот… как твой кот… обо мне тоже никто не думает.

– Брось ты, так не бывает, – неуверенно подбодрил мужчина Верочку. – Есть же кто-то, кто тебя любит. Или кому ты деньги должна, – пошутил он и сам улыбнулся своей шутке.

– Никому я не должна, нет такой привычки – деньги в долг брать, – отрезала Верочка, чувствуя, как тает в холодном воздухе призрачная надежда.

– Я в общем-то тоже… стараюсь… А как же с котом быть? Ума не приложу, не идти же за ним.

– Зачем за ним идти? Вы что, как Герасим Муму… утопить его хотите? Душегуб! – возмутилась Верочка, представив, как мужчина прыгнет в воду, прижимая к себе бедное животное.

– Не собирался я его топить. Выпущу на волю и ключи от квартиры соседке в почтовый ящик подкину, пусть разбираются, кому она достанется.

– А соседка тут при чем? Скажут, что убила соседа и квартиру прикарманила. Или бандиты на нее наедут и пристукнут за твою квартиру, как лишнего свидетеля.

– Слушай, а ты позитивнее думать не пыталась? – в свою очередь возмутился мужчина. – Хотя… если задуматься… действительно глупость получается.

– Шли бы вы… шел бы ты… домой… к коту. Супчику поешь, комедию посмотришь.

– Нету у меня супчика, я в столовой обедаю, а дома бутербродами.

– Как же так? У тебя свой дом есть, а супа нет? А я люблю суп готовить, только никто даже спасибо не скажет, – она хлюпнула носом, вспомнив, как сестра молча съела суп, читая книжку.

– Слушай… – мужчина запнулся, не решаясь сказать следующее слово, – пойдем со мной, а? Я тебе кота покажу, он у меня такой здоровый… А ты супчика приготовишь, сто лет домашнего супчика не ел, – он зажмурился и сильно втянул воздух через нос, словно пытался дотянуться носом до спрятанного в далеком прошлом маминого супчика.

– А потом? – насторожилась Верочка.

– Потом как захочешь. Если все будет плохо, обратно вернемся, мост никуда от нас не убежит, – он застенчиво улыбнулся и часто заморгал, смешно дергая носом.

А у него красивые глаза и ресницы такие пушистые, как у девчонки. Ему бы побриться, подстричься и красавец мужчина. Только что с того? Супчику поедим, потом в постельку, потешится, гад и бросит, все мужики сволочи, у них одно на уме…

– Давай… те. Не денется, куда ему деться железному? – она улыбнулась и решительно повернулась, чтобы перехватиться за перила.

Мужчина вспыхнул счастливой улыбкой, дернулся, словно пытался махнуть ей рукой и сорвался вниз. Он так и падал, счастливо улыбаясь, еще не понимая, что квартира, кот, супчик, девушка с каждым мгновением все дальше от него. Еще миг и их разделит смерть.

– Не-е-е-т! – закричала Верочка и бросилась вниз.

Холодная вода ударила с твердостью асфальта. Верочка ушла глубоко под воду, пробкой выскочила на поверхность и увидела проплывающее мимо нее безвольное тело мужчины. Не чувствуя холода, она рванулась к нему, схватила и перевернула лицом вверх – мужчина не дышал.

Верочка заплакала от безысходности, от глупой случайности, столь безжалостно погасившей едва родившийся лучик надежды на лучшую жизнь. В отчаянии она ударила рукой по воде, но попала по лицу мужчины. Тот дернулся и, поперхнувшись, выплюнул воду из себя. Начал судорожно кашлять и снова чуть не утоп.

– Я с тобой… я с тобой… – дрожащими от радости и холода губами шептала Верочка, – я тебя никому не отдам, – твердила она, загребая одной рукой и цепко держа второй мужчину за ворот рубашки. – Давай, миленький, помоги мне, греби немножко, тяжелый ты, не справиться мне одной.

Мужчина дергался, бестолково стучал руками и ногами, больше мешая, чем помогая Верочке спасать его. Но берег, тем не менее, неожиданно ударил по ногам. В темноте он казался недостижимым и далеким, как коммунизм.

Верочка уперлась ногами в илистое дно и потащила мужчину к берегу. Он перевернулся на живот и пополз на коленках, потом попытался встать, плюхнулся, его вырвало мутной жижей. Но что-то внутри него пробудило потаенные силы, он напрягся и встал, шатаясь, на ноги.

Так они и добрались до берега, поддерживая друг друга, спотыкаясь и падая, дрожащие от холода и неимоверно счастливые. Ведь там, куда они спешили, их ждал теплый кот, квартира и супчик. Он будет, обязательно будет домашний супчик и телевизор перестанет быть злым.

Они шли по ночной улице, тесно прижавшись друг к другу, что-то бормотали трясущимися от холода губами, ничего не понимали из сказанного, но самое главное было ясно и без слов – на мост они больше не вернутся. Никогда. Ни при какой погоде.

К гадалке не ходи

Серенькое утро назойливо брезжило между занавесок спальни, напоминая изображавшим спокойный сон супругам, что просыпаться все равно придется. Сейчас зазвенит будильник, потом соседи сверху начнут топать, собирая чад в садик и в школу, строго по расписанию дебильный таксист начнет бибикать неспешно собирающейся жене и разбудит весь дом.

Все равно придется просыпаться или делать вид, что просыпаешься, хотя за ночь не сомкнул глаз, прислушиваясь к дыханию своей половинки. Неизбежное свершиться вне зависимости от желаний, потому что судьба, потому что предопределенность, не человеку менять неподвластное его мелкой сущности.

– Спишь, – шепотом поинтересовалась она.

– Нет, проснулся уже, – продолжая игру, сонно ответил он.

– Пора вставать, – вздохнула она, думая, в чем пойдет сегодня.

Событие важное, знаковое! Одеться повседневно, значит обидеть судьбу. Но, как назло, торжественное и знаковое одеть не позволяли несколько расплывшиеся формы, а доступное выглядит праздничным разве что для работы.

– Куда спешить, без нас не начнут, – попытался пошутить он, но шутка повисла в воздухе.

– Тебе рубашку погладить нужно, ты в какой пойдешь? – она решила начать с его проблем, раз уж в голову ничего путного не приходит. – Что приготовить на завтрак?

– Завтрак? Ты можешь есть в такой момент? – в его голосе звучало раздражение и сарказм, но она не обиделась.

По утрам, спросонок, на голодный желудок он никогда не отличался ангельским характером. Но, допивая утренний кофе, приходил в состояние умиления и осознания, что у него самая замечательная и обаятельная жена, красавица, искусница и самая любимая женщина. О чем он незамедлительно и сообщал ей, мешая собираться обниманиями и поцелуями. Она ворчала и отпихивала его, но в душе радовалась этим маленьким проявлениям нежности и неизменно ждала их. Если бы однажды он поступил по-другому, она бы непременно обиделась, насторожилась и начала ревновать.

– Могу, – улыбнулась она, – почему нет? Не потоп, не землетрясение, ничего неожиданного не случилось. Мы знали об этом еще год назад и были готовы. Почему бы не позавтракать, раз уж есть такая возможность? Не глупи, все нормально или ты против?

– Против чего? – буркнул он, поднимаясь с постели и нашаривая ногой тапки. – Раз надо, значит надо, хотя глупости все это.

– Ага. А две ссоры и три счастливых события в прошлом месяце произошли случайно? Именно в предсказанные дни, именно с теми людьми, именно там, где и предсказали? Это судьба и ты сам с этим согласился! Не будь ребенком, одевайся и завтракать!

– Не буду одеваться, – он бухнулся обратно в постель. Зацепившийся за ногу тапок взлетел к потолку и благополучно шмякнулся в аквариум. – Глупость все это! Предсказать, что мы поедем к морю в августе, может и слепой – мы всегда ездим к морю в августе. А ссоры и радости у нас происходят с завидной регулярностью, но ты заметила только предсказанные, потому что ждала их именно в эти дни. Попробуй убедить меня в обратном! – он лежал на спине, заложив руки за голову, упрямо уставившись в потолок.

Она вздохнула – ребенок, маленький капризный ребенок. А она мамочка – терпеливая, заботливая мамочка. Год назад, на дне рождения друзей они в шутку устроили гадания и шаманство, дурачились, придумывая друг другу всякие гадости и радости. Им гадал незнакомый мужчина, приглашенный хозяйкой в надежде на закрепление отношений. Гадания строились капитально, в ход шла кофейная гуща, воск, карты и, случайно обнаруженный в шкафу, хрустальный шар. На чудачества с интересом взирало чучело совы, посверкивая в полутьме огромными пластмассовыми глазищами. Было весело, интересно и немножко жутко.

Никто и не думал принимать нагаданное всерьез. По сути, ни у кого ничего и не сбылось, но в их случае судьба явно решила проявить заботу. После второй ссоры она случайно посмотрела на календарь, вспомнила про гадание и кинулась лихорадочно вспоминать, когда именно произошла первая ссора – даты совпали! На этот же день было предсказано радостное событие. Душа замерла в предчувствии.

За окном требовательно загудел автомобильный сигнал. Поначалу она не обратила внимания, но настойчивость водителя начинала раздражать. При хорошем настроении, можно было бы просто закрыть окно и включить телевизор. Но раздражение толкнуло к окошку, и она почти крикнула: «Да, заткни ты свою гуделку, идиот!» Но не успела – перед подъездом стояла новенькая белая машинка, и снизу вверх на нее смотрел он. Именно он нажимал на сигнал и звал полюбоваться обновкой.

Она чуть не свалилась на пол, хорошо подвернулась табуретка – ноги ослабели и не держали. Муж купил машину, обещал и купил, долго собирался и наконец-то выполнил обещанное. Но не это главное. Главное, что это произошло именно в этот день. Потом они обмывали покупку с друзьями, вспоминали ухажера подруги и его гадания, шутили по поводу случайности совпадений, но у нее никак не получалось ответить на главный вопрос – а что дальше?

А дальше все происходило в точности по графику – радостные события и ссоры чередовались, как полустанки, с точностью курьерского поезда. Но поезд всегда прибывает к станции назначения, и этот момент наступил. Сегодня развод. Им было предсказано, что именно в этот день они разведутся. Что бы они не делали, это произойдет, потому что нарушение хода вещей вызовет вселенскую катастрофу.

Месяц тому назад они договорились, что в этот день не будет никаких стрессов – все пройдет чинно и благородно. Мы же культурные люди, сказали они самим себе, чему быть, того не миновать и обойдемся без истерик и битья посуды. Месяц назад это казалось возможным и даже не страшным, забавным и не совсем реальным, словно речь шла не о них, а какой-то другой семейной паре.

– Давай никуда не пойдем, – тихо предложила она.

Вселенная вздрогнула и замерла в изумлении. Земной шар, скрипя осями и полюсами, испытал крохотное, едва различимое среди множества катаклизмов потрясение.

– Ты серьезно? – он приподнялся и недоверчиво посмотрел на нее. – Если ты так хочешь, давай не пойдем.

Континенты колыхнулись на разогревшейся от возмущения мантии, но движение было столь малым, что его не уловил ни один из самых чувствительных приборов. Но на глубине нескольких километров под их домом обрушилась карстовая пустота, вызвав перемещение грунта – фундамент дома принял дополнительную нагрузку как должное.

– А ты не хочешь? – удивилась она. – Это только мое желание? – в голосе звучали слезы и разочарование.

– Хочу. Извини, я неправильно выразился, сглупил, не мог поверить услышанному. Мы никуда не идем, к черту предсказания!

Фундамент прогнулся, но выдержал. Дом едва заметно, на доли миллиметра качнулся, и стену от крыши до асфальта прочертила трещина. Она казалась привычной и безобидной – легкий пунктир пробежал по штукатурке, наметив фронт работ для строителей на ближайшую неделю. Но под штукатуркой трещина продолжалась дальше вглубь бетонных плит и требовала особого внимания строителей.

– Иди ко мне, котенок, – он протянул руки и крепко прижал к себе горячее, нежно любимое тело. – Судьба – это мы, – шептал он, целуя ее в ушко, – мы будем жить вечно и вместе. Мы любим друг друга и никому ничего не должны! Пусть весь мир провалится в тартарары из-за глупых гадалок, но мы никуда не пойдем и никогда не расстанемся, пока…

– Твою же мать! – раздался за окном зычный мужской голос. – Где эта гадалка из проектно-сметного, растудыть ее в качель? При таком фундаменте, – пищал мужик, изображая проектировщицу, – дом даст трещину уже в мае! Давить таких гадалок нужно, полено ей по загривку! Чего встали, валенки туруханские? Звони в СМУ, вызывай бригаду – нужно замазывать трещину, пока прокурор не пожаловал.

Он и она переглянулись, счастливо рассмеялись и спокойно уснули, наплевав на шум за окном, назойливый будильник, топот детей над головой и гудки дебильного таксиста. Счастье – жить так, как этого хочешь ты и твое сердце, а не так, как придумала неведомая судьба. Судьба существует для тех, кто готов ей подчиняться.

Хотя с другой стороны – стена ведь треснула точно по расписанию!

Нежные чувства

Софочка жеманно хихикала и забавно вскидывала при этом носик. Пантелеймон Селиверстович Скоробогатов, выгнув причудливо шею и согнувшись под хитрым углом, чтобы не дай бог не коснуться девушки телом, шептал ей на ушко абсолютную чушь. Его речь была столь же пламенной, сколь и невнятной, поскольку Пантелеймон ужасно шепелявил и картавил, из-за чего речь его напоминала шуршание заезженной до неприличия грамофонной пластинки.

– Вы поймите, Софья Сергеевна, мы с вами, как две птички парим на крыльях нашей любви, – в его исполнении это звучало как «вубви» и Софочка хихикнула, – но пора же нам свить гнездышко семейного счастья, чтобы, так сказать, укрепить наши чувства. Согласитесь, что гнездо, то есть семейный очаг, так сказать, вещь немаловажная в любви. Трудно любить на холоде, – Пантелеймон непроизвольно поежился и тихонько вздохнул, скомкав в усах едва не выскочившее следом «и в голоде».

Они сидели на холодной скамейке в пожелтевшей осенней аллее парка уже битый час и Пантелеймон с огорчением замечал непрестанно усиливающееся желание перекусить. Произнося пылкие речи за укрепление нежных чувств, он мысленно рисовал себе приятные картины кухонной суеты, скворчащие на сковороде котлеты, исходящий паром борщец в широкой тарелке и огромные ломти свежего пшеничного хлеба. Особенным образом рядом с каждым живописуемым предметом еды неизменным стражем возникала стопочка с водкой.

– Вам, Софья Сергеевна, к лицу этот чудный румянец, но много лучше было бы сейчас, – он чуть не ляпнул «тяпнуть водочки и за обед», – посмотреть новый фильм в стенах родного дома. Так приятно, когда тебя, – «кормят ужином» утонули в длинном глотке опасные слова, заменившись на вполне нейтральные, – согревает дружеское плечо. Но еще лучше, когда это плечо любимого человека.

– Какой вы необычный, Пантелеймон Селиверстович, как интересно вас слушать, – промурлыкала Софочка, чувствуя, как ножки, обутые в легкие босоножки и лишь формально одетые в тончайшие колготки, постепенно замерзают.

Она плотнее сдвинула прелестные ножки, подтянула на колени сколько было возможности короткую юбку и томно вздохнула, гася в медленном выдохе зарождающийся чих. Так и до насморка недолго, – подумалось ей.

– Вы, Софья Сергеевна, не подумайте ничего плохого, – озаботился Пантелеймон, неправильно истолковавший Софочкин вздох и особенно поправленную юбку. – Не хотите давать ответ, я потерплю. Скажите лишь, могу ли я надеяться на вашу благосклонность? Ведь годы летят, ах годы летят, – промырлыкал он не музыкальным голосом слова известной песенки.

Замуж Софочке хотелось ужасно, но Пантелеймон Силиверстович не пробуждал в ее девичьей душе нежных чувств. А без этого непременного атрибута, по здравому рассуждению Софочки, какая же может быть речь о любви. К тому же проживал ее ухажер в рабочем общежитии и видов на жилье не имел никаких. Сама же Софочка жила с родителями в сталинских времен обширной трехкомнатной квартире и делить ее с первым встречным не собиралась категорически.

– Вот вы, Пантелеймон Селиверстович, о гнездышке речь заводите, а есть ли у вас виды на этот предмет? Мне не хотелось бы наш семейный очаг затевать среди моих родителей. Поймите меня правильно, – извиняющимся тоном оправдывалась Софочка, – родители у меня старенькие, квартиру нашу менять нет никакой возможности. Так о каком гнездышке вы ведете речь, Пантелеймон Селиверстович?

В ее чудной белокурой головке теплилось ожидание некоего чуда, к примеру окажется, что далекая тетушка оставила наследство или умерший дядюшка отказал Пантелеймону хотя бы однокомнатную, но лучше двух- или даже трехкомнатную квартирку. Более того, ей чудилось, что та квартирка по чудесному совпадению окажется, если и не в подъезде их собственного дома, но хотя бы в соседнем, в крайнем случае в доме напротив. Вся душа ее замерла в ожидании волшебных слов.

– Что же я скажу вам, Софья Сергеевна? Вы чудный цветок майской розы, пылающий бутон свежести и красоты, ваша чудная фигура сводит меня с ума, – поставил старую пластинку на свой граммафон слегка упавший духом Пантелеймон. – Когда я слышу ваш голос, в душе моей поют ангелы. Я любуюсь каждым вашим движением и помню каждое ваше словечко.

Он надеялся увести ее мысли куда-нибудь подальше от опасной темы, заболтать, навешать красивой цветной лапши на прелестные ушки своей возлюбленной. Но тревожный колокольчик лихорадочно гремел в ушах – пора делать ноги, если не хочешь выглядеть глупо. Сказать по правде, Софочка ему не нравилась совершенно, была она, по его мнению, глупой, вздорной и кукольно красивой. Родители ее воспитали в совершеннейшем восхищении самой собой и любые намеки на несовершенство могли кончиться для ухажера плачевно.

Но квартира, трехкомнатная сталинская обширная квартира манила Пантелеймона Селиверстовича с колдовской силой. Ночами, мучаясь от бессоницы под храп соседа по общаге, он представлял себе уютную спаленку, обширную гостинную, просторную кухню, на которой скворчат на сковородке котлеты. Столовская еда в такие моменты вела себя предательски безобразно, мучая организм Пантелеймона коликами и газами.

– Любовь, Пантелеймон Селиверстович, вещь приятная, но что вы скажете фактически по вопросу гнездышка, как вы себе представляете наш семейный очаг?

Софочка совершенно не собиралась выходить замуж за этого худого жилистого бухгалтера, прятавшего глаза за толстыми стеклами очков и смешно топорщащего усы при разговоре. Вид у него был чистенький, но не более того. Не было в ухажере лоска и шика, столь богато представленного в кино и книжках. Трудно было представить его упавшим на одно колено и протягивающем даме своего сердца, Софочке естественно, огромный букет алых роз. Более того, он всячески уводил ее подальше от тех мест, где они могли нарваться на диких бабулек, стремящихся всучить влюбленным парочкам цветочные бомбы.

С другой стороны, если будет возможность устроить приличное гнездышко, отчего бы и не согласиться. Софочка рассуждала совершенно трезво и отстраненно, входя в дикий контраст с кукольно красивым личиком. А что прижимист, так для семейной жизни это даже и неплохо – лишнюю копеечку не потратит, все в дом, все милой женушке на подарочки и наряды. Вот только не слышно волшебных слов, от которых в ее душе вполне могли бы зародиться и нежные чувства к этому смешному, не первой молодости костлявому ухажеру в стареньком костюмчике.

– Как я его себе представляю? – переспросил Пантелеймон, оттягивая неизбежное.

– Да-да, расскажите подробнее, мне это ужасно интересно, – ободряюще улыбнулась Софочка и, продолжая надеяться на чудо, ловко поцеловала ошалевшего Пантелеймона в щечку.

Поцелуй, точнее слабый намек на него, легкое, похожее на дуновение ветерка, касание губ, прошел для сознания Пантелеймона незамеченным. Во-первых, в животе нещадно урчало и звук этот грозил быть услышанным прелестной соседкой. Во-вторых, в голове не было совершенно никаких идей, которые дали бы ему надежду на передышку и перегруппировку мыслей. В-третьих, он ужасно замерз и мечтал в данный конкретный момент о стопке водки, нежели о продолжении глупого разговора с этой дурой. И, кстати, какая же ты дура!

– Я дура? – поперхнулась Софочка, выпучив глазки.

Ее кукольное личико превратилось в рыбью маску, рот некрасиво перекосился, носик сморщился и она оглушително чихнула, обрызгав Пантелеймона слюной.

– Вы хам, вы… недостойный… у вас нет квартиры… вы только врете все… – стреляла она обвинениями, всаживая пули упреков в остывающее сердце Пантелеймона.

Он уже понял, что последнюю фразу неосторожно произнес вслух. Он понял, что ни малейшего шанса вернуться на исходные позиции он не имеет. Он понял, что… ужасно хочет выпить и что-то съесть, ему страшно надоело мерзнуть с этой дурой на скамейке, в сердце его не осталось не то что нежных чувств, но даже слабого влечения к Софочке.

– Подумаешь, цаца! – подскочил он со скамейки. – Квартиру ей подавай! А это не хочешь? – он вытянул в направлении лица Софочки руку и та с ужасом узнала в сплетении пальцев обычнейшую фигу. – Ты еще повыбирай, повыбирай, девушка, глядишь и прискачет прынц на белой кобыле. Только тут тебе не сказка, мужиков нынче в лесу с собаками не найдешь. К тебе с открытым сердцем… птички… любовь… Вот и… – он махнул рукой и отвернулся, кутаясь в кургузый пиджачок.

Плечи его вздрагивали, голова склонилась к груди, ветер лохматил волосы, давно мечтающие о стрижке. А ведь он плачет, – с щемящей тоской в сердце подумала Софочка. – Милый… какой же он милый… он же любит меня, а я… чем я отплатила ему?

Софочка чувствовала, как что-то незнакомое теплое растекалось от сердца, поднималось все выше и выше, подбиралось к глазам и делало глаза мокрыми. Носик ее зашмыгал, слезы умиления и неожиданной радости готовы были политься ручьем из глаз. Нежное чувство заполняло все ее существо. И таким несущественным в этот момент стало отсутствие квартиры, нескладная фигура и старенький костюм, протертый на рукавах. Все отодвинулось на задний план, а на переднем плане, на авансцене Софочкиной души стоял влюбленный в нее мужчина, плачущий от того, что она обращалась с ним жестоко и бессердечно.

– Пантелеймон Селиверстович, я люблю вас, не покидайте меня, – ей показалось, что она крикнула это на весь белый свет и испуганные голуби должны были взлететь над парком, а прохожие испуганно обернуться.

На самом деле губы ее прошептали едва слышно очень важные для нее слова. Ветер, до того беспечно резвящийся и крутящий в разные стороны опавшие листья, бережно подхватил слабый Софочкин призыв и аккуратно донес до ушей Пантелеймона Селиверстовича. Тот вздрогнул от неожиданности, потом до сознания его дошел смысл сказанного и он стремительно обернулся, не веря своему счастью.

Совершенно обычные книжные затрепанные столетиями слова породили в его сердце бурю нежных чувств. Скуластое и некрасивое лицо его, озарилось столь счастливой улыбкой, а в глазах его вспыхнул столь жаркий огонь надежды, что в этот миг он стал самым красивым для Софочки мужчиной.

Софочка протянула к Пантелеймону Селиверстовичу тонкие свои руки и сделала шаг навстречу. Тотчас и он кинулся к Софочке, заключив ее в крепкие объятия. Они стояли, крепко обнявшись, раскачиваясь под ударами бури нежных чувств. Софочка загадочно улыбалась, а Пантелеймон Селиверстович шептал ей на ушко одно лишь слово «люблю», повторяя его на разные лады, перемежая звуки нежными едва заметными поцелуями. И Софочка удивительным образом не замечала странного преображения этого слова в невнятное «вубвю».

Нежные чувства переполняли влюбленные сердца, выплескивались в окружающее пространство и проказник ветер подхватывал и разносил их по окрестностям. С шумом взлетела потревоженная голубинная стая. Понимающе переглянулись старички на скамейке. Мальчик с девочкой взялись за руки и весело побежали в песочницу. Серые тучи убегали прочь, уступая место нежаркому осеннему солнцу. Природа всегда рада нежным чувствам и отзывается на них теплом и солнцем. Не замечали?

С аудиоверсией рассказа можно познакомиться по адресу:

http://linear.ucoz.ru/NegnyeChuvstva.mp31

Доктор

– Здравствуйте, доктора вызывали?

– Простите, вы кто?

– Соображайте быстрее, объявление в газете, вы позвонили, назначили время…

– А-а-а, так вы…

– Значит, вызывали?

– Да-да, проходите, пожалуйста! Извините, я не совсем готова, как-то все это неожиданно. Постойте, куда же вы, а тапочки?

– Так, так, интересно. Кабинет, кухня, спальня, хорошая у вас кровать – обширная. Я, собственно к вам! Лидия, если я не ошибаюсь. Кстати, встречать доктора поутру в халате на голое тело не рекомендуется. За тапочки спасибо, я тут пока переобуюсь, а вы бегом одеваться. Трусиков и лифчика будет достаточно, халатик можете оставить. И не нужно так смущаться, я же доктор.

– Извините, я сейчас, я быстренько.

– У вас кофе есть?

– А, что?

– Кофе хочется с утра, не выспался, если не сложно сварите свеженького, Лидия!

– Уф-ф-ф, какое наслаждение, чудный кофе, спасибо, вы меня спасли, Лидия.

– Ой, да что вы, если хотите, я еще сварю!

– Хорошо, учтем на будущее. А пока присядьте, я хочу сразу все расставить по местам, чтобы у вас не было напрасных иллюзий. Устраивайтесь поудобней, вы же у себя дома, Лидия. И улыбнитесь. Я хочу увидеть вашу улыбку, представьте, что вы мне очень рады. Отлично!

– Итак, в объявлении звучало слово «Дорого!» – это действительно так. Но… если за один сеанс я не сделаю вас счастливой, вы мне ничего не должны. Это раз! Второе, вы сами оцениваете качество услуги по трехбалльной шкале, для каждого значения есть своя стоимость. Мужчины стараются заплатить подороже, надеясь, что дороговизна помогает решению проблемы. Женщины норовят заплатить поменьше, справедливо предполагая, что услуга уже оказана, второй раз мы вряд ли встретимся и совершенная глупость платить втридорога, если можно сэкономить.

– Ну что вы, у меня нет проблем с деньгами, если хотите, я могу заплатить сразу, сколько скажете. Не в деньгах счастье, мне бы…

– Лидия, я не закончил, имейте терпение. Терпение и еще раз терпение, его вам нынче понадобится очень много. Мне не нужны ваши деньги и тем более не нужна предоплата. Я не продаю свои услуги.

– Извините, а как же… там же в объявлении… вы же сами писали…

– Еще раз, читайте по губам: «Я не продаю свои услуги!» Вы делаете мне подарок. От души, в меру признательности, в размере, который ваша душа определит самостоятельно. Вы понимаете, что о предоплате никакого разговора быть не может?

– Я совсем запуталась, но вам виднее. Сейчас столько всяких теорий, специалистов, у меня уже голова кругом идет. Вы знаете, я прочитала все, что возможно, но результата нет. Жизнь проходит мимо меня, а так хочется счастья, простого женского счастья.

– Платочек есть?

– Что?

– Платочек, чтобы плакалось комфортнее. Только помните – в нашем распоряжении всего час. Мы можем потратить его на выслушивание ваших жалоб на жизнь, а можем заняться исправлением этой самой жизни. Выберите, что вам больше нравится!

– Пожалуй, я бы хотела второе…

– Что? Не слышу, скажите четко и понятно.

– Я хочу исправить свою жизнь!

– Чудненько! Слово сказано. Оглянитесь по сторонам, замечаете изменения?

– Не-е-е-т, а что, должно было что-то измениться?

– Нет, конечно. Если бы слова меняли нашу жизнь, мы бы жили при коммунизме. Я хочу, чтобы вы, Лидия, это четко поняли – словами жизнь не изменить. Вы можете давать себе обещания, писать записки и развешивать их по стенам, читать мантры и заниматься самогипнозом. Жизнь меняется только делами.

– Я согласна, что нужно сделать?

– Кофе сварите!

– А это поможет?

– Вам? Нет, кофе мне. У вас хорошо получается варить кофе, Лидия.

– Ой, да что вы, обычный кофе, я и не замечаю даже.

– А я замечаю, профессия у меня такая – все замечать. Запомните, милая девушка – вы замечательно готовите кофе! Кстати, у вас достаточно жарко. Если вы не против, то можете скинуть халатик. Что вас так удивляет? Я хочу увидеть вашу фигуру. Вы будете готовить кофе, а я буду заниматься своим делом. Вас что-то смущает? Если я не ошибаюсь, вы собирались просто заняться со мной любовью. Нет? Лидия, теряем время!

– Как-то это все необычно.

– Умница! Хотя, я рекомендовал вам надеть еще и лифчик, но сделанного в карман не воротишь. Священнодействуйте, куртизанка вы наша!

– Вот ваш кофе, доктор. Я могу одеться?

– Нет, не можете. Садитесь на место, продолжим.

– Мне как-то неуютно, может, я все-таки надену халатик?

– Лидия, делайте, что вам говорят, сядьте и забудьте про этот чертов халат!

– Умница! Румянец вам к лицу, только не упирайте взгляд в стол, вы прожжете в нем дырку. Смотрите мне в глаза, забудьте про свою обнаженность, вы у себя дома, вы можете делать все, что взбредет вам в голову, а гости, если им не нравится, пусть проваливают к чертовой матери!

– Так лучше?

– Вот! Именно так, с вызовом, дерзость во взгляде, хитрый чертик на кончике языка! Запомните, Лидия – вы девушка, вы хорошо сложены, у вас женственная, подчеркиваю, женственная фигура. Вашим прелестям многие могут только позавидовать, а вы комплексуете. Совершенно напрасно! Быстро представили себе – я ваш муж, шейх, зашел в гарем выпить чашечку ароматного кофе, ваша задача привлечь внимание мужа, вы одна из сотни. От вашего старания зависит, получите вы сегодня удовольствие или продолжите созерцание павлинов в парке.

– Ставлю десять против одного, что восточными танцами вы не увлекались.

– Что? Так ужасно получилось?

– Напротив, вы чудесно потянулись, ваши движения исполнены шарма, неги, призыва. Вы действительно хотите мне понравиться. Я прав? Вы бы хотели сейчас оказаться со мной в постели?

– Да… я хочу… хочу прямо сейчас…

– Стоп! Свет в студию!

– Вы издеваетесь надо мной?

– Нет, Лидия, нет, я привлекаю ваше внимание к вашему чувству. Вспомните, как именно вы только что смотрели на меня, что мелькало перед вашим внутренним взором, о чем вы только что думали, мечтали, представляли? Повторите еще раз, хотя бы частично, только без театральности. Пробудите в себе то же самое состояние и не стесняйтесь, бога ради!

– Вот, вот оно! Знаете, как отзовется на этот взгляд мужчина?

– Сбежит?

– Если сможет. От такого взгляда его достоинство моментально придет в боевую готовность, куда ему бежать? Но не этого мы добиваемся. Попробуйте то же самое, но дозу поменьше, самую малость, чуть-чуть, на уровне узнавания. Скажите взглядом: «Я хочу тебя!»

– Я хочу тебя!

– Лидия, не голосом, взглядом! Мельком посмотрите на меня и глазами выплесните это чувство! Вот, так, умничка! Каким духами пользуетесь? Тащите сюда косметику!

– Скажите, Лидия, а вам не мешает обнаженность? Ничего, ничего, это я так к слову. Обратите внимание, вы уже чувствуете себя непринужденно, хотя шастаете по дому практически голая в присутствии малознакомого мужчины.

– Но вы же доктор! Вы же сами так сказали!

– Можно подумать, именно это вас раскрепостило. Просто запомните это состояние – вам хорошо и комфортно в любом состоянии, вы красивы и обаятельны, у вас замечательное тело, ваша фигура женственна и грациозна. Вам приятно слышать это?

– Спрашиваете, я прямо и не знаю куда деваться от счастья. Мне никто не говорил столько комплиментов за раз. Честно говоря, мне их вообще никто не говорил.

– Запомните, Лидия, то, что я сказал, думает каждый мужчина, глядящий на вас! Прочувствовали?

– В самом деле? Вы мне льстите! Отродясь они так не смотрят. Что в стенку, что на меня, смотрят, как на манекен.

– Глупости, вы это сами себе придумали, вы убедили себя в этом, вы сделали это своим девизом, написали у себя на лбу. И чего вы хотите от мужчин? Они же существа простые. Им говорят, пошел вон, они идут прочь. Идут, между прочим к тем, у кого на лбу написано: «Я хочу тебя!». Все, выбросили из головы глупости, вспомнили взгляд, чувство и демонстрируйте мне свои духи.

– Мда, отличная коллекция. Дорогие духи?

– Спрашиваете, конечно дорогие. Я дешевые духи не покупаю!

– А зря. Дорогие духи сложнее выбросить.

– Как выбросить? Это же духи!

– Просто выбросить. На помойку. Или подарите их своим конкуренткам. Точно, замечательная идея, раздайте их под благовидным предлогом своим конкуренткам.

– Ни за что! Они будут привлекать этими ароматами мужчин, а я как тополь на Плющихе буду ароматизировать лошадиным потом?

– В точку! Потом не потом, но вы будете пахнуть сама собой. Поверьте мужчине – женщина должна пахнуть молоком, медом и хлебом. Мужчина не пчелка, которую привлекает острый запах, он любит все, что пахнет едой. Поставьте с одной стороны духи от Шанель, а с другой сковородку с котлетами и куда, как вы думаете, повернется нос мужчины? Правильно! Мы договорились?

– Ну-у-у, хорошо… если вы так считаете… А можно я оставлю себе хотя бы вот это?

– Это? Дайте-ка его сюда. Тонко, пряно, кружит голову. Хорошо, это оставьте. Сделайте это своим запахом, своим брэндом, если хотите. Пусть этот запах будет вашей визитной карточкой. Но за визитной карточкой должен следовать солидный офис. Переходим к гардеробу. В темпе вальса, мы уже в цейтноте, несколько ваших нарядов. Убегаете в спальню, наряжаетесь и дефилируете на кухню. Именно дефилируете, а не вбегаете, как пожарный по тревоге. Покажите мне парочку ваших рабочих нарядов, ваш любимый наряд для друзей, домашний наряд и любимый купальник, а также ваш комплект для фитнеса.

– Сами покупаете или шьете на заказ?

– У меня портниха, между прочим одна из лучших!

– Расстаньтесь с ней, порекомендуйте ее тем же, кому подарите духи. Отряхните прах и забудьте. Отличный крой, замечательная дорогая ткань, волшебная вышивка, чудные пуговицы! А женщина? Где за всем этим женщина? Вы спрятались за этими чудными тряпками, как премьер Большого театра за занавесом. Ваши зрители видят не вас, а ваши тряпки. В бутик, в тусовку, потратьте деньги не на вещи, а на тех, кто поможет вам выбрать нужное, подчеркивающее вашу неповторимость и красоту. Именно вашу красоту, а не вещи. Фитнес можете оставить, это не так важно, как может показаться, но именно здесь вы подошли с позиции удобства и были правы. Купальник к черту! Эхма как вы! Я же не говорил снять его прямо сейчас, но все равно чудесно!

– Что я хочу сказать вам напоследок, Лидия?

– Наверное, сколько я вам должна за услугу!

– Нет, Лидия! Я хочу вас сказать, что вы непроходимая дура и уродина, в вас нет ни грации, ни женственности, ни обаяния. Вы одеваетесь как пугало огородное, от вас несет ароматом лакокрасочной фабрики. При встрече с вами хочется перейти на другую сторону улицы. Если вам так уж хочется потрахаться, то бегом на панель, там народ непритязательный – после второй бутылки и вы станете красавицей.

– Но как же… вы же говорили… как вы смеете… сами вы урод…

– Стоп! Свет в студию! Лидия, вытрите слезы, сопли и сядьте на место.

– Да я вас на порог… негодяй… извращенец…

– Я сказал, сядь на место! Это жестокий, но необходимый шаг, обязательный элемент программы. Выкиньте из головы все, что вы собрались мне сказать, но не забудьте ничего из того, что я вам сказал. Вам было обидно? Вы решили, что я таким образом зло над вами подшутил? И самое главное, внутренне вы согласились со всем, что я вам сказал?

– А разве это не так? Вы… они… так всегда…

– Мы с вами потратили целый час на то, чтобы нарисовать ваш идеальный образ – образ неотразимой женщины, женщины, пробуждающей в мужчинах желание, женщины-мечты. Но это миф, такого не бывает. В реальном мире нет ничего идеального. Мы всего лишь то, что сами о себе думаем. Вы думаете Наполеон был красавцем? А женщины по нему сходили с ума! Знаете почему? Потому что он сам считал себя совершенно неотразимым красавцем и великолепным любовником.

– Я не знаю, что там думал Наполеон, но ведь я для того вам и позвонила…

– Вы позвонили мне, надеясь таким образом скрасить свое одиночество. Вы надеялись на легкий ни к чему не обязывающий секс. Вам хотелось тепла и страсти, грубых мужских ласк, запаха мужского пота и смятых простыней. Вы готовы были заплатить мне за все это любые деньги, лишь бы я согласился часочек потешить вас в постели. Только честно, вы думали именно об этом, когда звонили мне?

– Ну, не совсем так… но потом. Я подумала, а почему бы и нет. Он, то есть вы, ходите по чужим квартирам, вам не впервой бывать с дамами наедине, скорее всего вы пользуетесь у женщин успехом, вы берете деньги за свои услуги. Почему бы и нет, подумала я? И позвонила. Это плохо? Я безнадежна?

– Лилечка, идите ко мне, дайте я вас обниму и вытру ваши заплаканные глазки. Прижмите ухо к моей груди, вы чувствуете, как стучит сердце? Это сердце мужчины. Оно ничем не отличается от сердца женщины, кроме того, что по-другому реагирует на этот мир. Вам нужно знать твердо, железно, железобетонно – вы ничем не хуже всех прочих. Более того, вы лучше, потому что хотите любви. Вы как цветок, что открывается доверчиво навстречу солнцу. Вы как нежная трель соловья, пробуждающая в сердце любовь. Вы сон, нежнейшая фантазия, счастье того, в чьем сердце зажжете огонь.

– А где же он тот единственный, как его найти?

– Лилечка, вам не нужно искать. Самый главный секрет заключается в отсутствии секрета. Вспомните все, что я вам сказал, сделайте это правилом жизни и он сам вас найдет. Он будет смотреть в твои глаза, девочка, будет дарить тебе цветы, писать стихи, шептать ласковые слова и, однажды, с трепетом во взгляде, попросит тебя стать его женой.

– А это не вы? Вы такой нежный все понимающий, с вами легко и надежно. Почему бы вам не стать этим мужчиной?

– Лилечка, я стар и корыстен. Меня не столько интересует твое счастье, сколько сумма гонорара. Я с удовольствием выпью пива сегодня вечером за твое здоровье. Но, сперва, обдеру как липку, заберу последние деньги, оставив всего лишь надежду. Если ты услышала в моих словах искренность и заботу, то ты ошиблась. Я груб и расчетлив.

– Не верю! Или вы великий артист или…

– Скорее второе. Если ты не возражаешь, я бы хотел вернуться к вопросу гонорара. Ты мне должна за услугу ровно тысячу долларов.

– Но вы же говорили что-то о трехбалльной системе. Вдруг я оценю ваше мастерство дороже или дешевле?

– Я лгал. Видишь, как легко я обманываю. Нет никакой системы, все просто и банально.

– Как скажете, доктор. Вот ваши деньги. Можно один вопрос на прощание?

– За такие деньги, хоть два!

– Как вас зовут? Я даже не знаю вашего имени!

– Зачем оно тебе, Лилечка? Имя пустой звук. Я могу назвать любое имя на выбор и ты можешь быть уверена, что я солгу. Хуже того, мой образ тоже поддельный, я сниму грим и стану другим человеком. Для тебя я никто, просто Доктор. Без имени и образа. Я не должен стоять между тобой и твоим избранником, ты не сможешь вспомнить обо мне ничего уже через час, ничего, кроме того факта, что твоя жизнь изменилась. Ты ни-че-го не вспомнишь! Ты! Начинаешь! Новую! Жизнь! Твои глаза закрыты, ты дышишь глубоко и ровно, как только стукнет дверь, ты закроешь ее на замок и пойдешь собираться на работу! Ты вспомнишь все, чему я учил тебя и применишь это на практике!

Сухо щелкнула захлопнувшаяся дверь, девушка вздрогнула от звука, медленно открыла глаза и недоуменно огляделась по сторонам, словно не понимая, что она делает одна в коридоре. Ах, да! Кто-то должен был прийти, с кем-то она вчера назначала встречу на утро! В памяти ничего не всплывало. Девушка улыбнулась, махнула рукой и, напевая веселую песенку, поскакала на одной ножке в душ. Странно, подумалось ей мимолетно, чего это я стояла голая перед дверью?

Муза по вызову

– Семерикин Николай Иванович? Писатель?

– Да, а вы собственно к кому? – Семерикин уже жалел, что оторвался от рукописи и открыл дверь незнакомому человеку.

– К вам, Николай Иванович. Я ваша Муза. Муза Степановна. Буду жить с вами, помогать в творчестве. Позвольте пройти, не стоять же на пороге. Так-так, интересно, и тут вы, значит, творите?

– Позвольте, что значит Муза? Между прочим я женат, – выдвинул он несокрушимый по его мнению аргумент.

– Это ничего, – успокоила его Муза, – объясним. Главное, чтобы вы, дорогой наш писатель, не отрывались от дела, писали на радость своим читателям. Жене некогда – работа, хозяйство, приготовь, постирай, а мужа послушать-вдохновить некогда, да и неохота.

Семерикин, как завороженный кивал, соглашаясь со словами Музы, но вдруг спохватился.

– Жена у меня – замечательный человек, она вопреки всем житейским трудностям находит минутку, чтобы вдохновлять меня на новые свершения!

– Вот и я говорю, – согласилась Муза Степановна, – житейские трудности – вещь опасная. Сегодня ты им вопреки, завтра они тебя поперек. Кстати, со мной будет жить мой муж, на все руки мастер, затейник и балагур. Обещаю – скучать не придется.

– Постойте, что значит муж? Я понимаю – Муза, но про мужа никто никогда не говорил, я не согласен, – уперся Семерикин, смирившийся уже с неотвратимостью существования Музы Степановны.

– Дорогой вы наш, а как же без мужа, что жена ваша подумает? То-то и оно. А так все по-людски, все по правилам, комар носу не подточит. К тому же кто-то должен и мужскую работу в доме справлять – табуретку починить, стекло вставить, мясо порубить, ремонт квартире дать в конце-то концов. Вы знаете, Николай Иванович, сколь пагубное влияние оказывает на творчество писателей затянувшийся ремонт? Вот! А мой Прохор мигом весь ремонт закончит.

– Я ж разве спорю? Я и не спорю вовсе, – поник плечами Семерикин, представивший совместную жизнь двух семейств в маленькой однокомнатной квартирке.

В комнате он на пишущей машинке стучит, рядом с ним Муза Степановна вдохновляет, на кухне жена сковородками гремит и между всего этого шмыгает мастер на все руки и балагур Прохор с молотком и гармошкой.

– Вот и замечательно, – подвела итог разговору Муза Степановна. – Так, что мы тут пишем?

Она достала из футляра очки, нацепила их на нос и, отставив лист на расстояние вытянутой руки, прочитала громко с выражением:

«Смеркалось. Зловещая ночь словно подкрадывалась к не спящим от ужаса сельчанам, притаившимся за крепко закрытыми дверями и ставнями. Ветер зловеще выл в трубах, вытягивая последнее тепло из нетопленных печей.»

– Нет, никуда не годится, нашему читателю этого не надо, – решительно заявила Муза и разорвала лист. – Садитесь и пишите!

Семерикин автоматически плюхнулся на стул, заправил чистый лист в машинку, пальцы его замерли над клавишами:

– Что писать? – задал он дурацкий по его мнению вопрос.

Дурацкий, потому что писатель этот вопрос задает лишь самому себе и собственному вдохновению, но никак не постороннему человеку, даже если тот называет себя Музой.

– Пишите!

«Занимался рассвет. Нежное розовое утро ласково обнимало спящие дома сельчан. Светлана чихнула и проснулась. Луч солнца золотой проник в щель ставни и заиграл на ее золотистых кудрях. Ах, – воскликнула Светлана, – утро новой жизни, новой любви, я так люблю своего Прохора.»

– Постойте, я не буду писать эту чушь, – возмутился Семерикин, отодвигая от себя пишущую машинку. – У меня есть собственные мысли и я буду их писать, даже если они вам не нравятся.

– Что значит собственные? – возмутилась Муза Степановна. – Откуда эти собственнические настроения? Вы писатель, я ваша Муза и мысли у нас общие – пишите, я вам говорю!

– Не буду, мне не нравится, я так не пишу, – слабо сопротивлялся Семерикин, не привыкший спорить с женщинами. – И почему героя зовут Прохор?

– Так зовут моего мужа, – как малому ребенку терпеливо пояснила Муза Степановна. – Вам без разницы, а мне было бы приятно увековечить его имя. Николай Иванович, не отвлекайтесь, у нас работы невпроворот, нам писать и писать. У меня этих самых творческих задумок на семь романов и пять повестей, мы с вами ого-го как прославимся.

Писатель Семерикин представил перспективу совместного написания с Музой Степановной семи романов и пяти повестей, взвыл от горя и бухнулся головой об стол. Свет померк в его глазах.

– Коля, Коленька, очнись миленький, – услышал он как через вату озабоченный голос жены.

Противный запах нашатыря ударил в нос, заставив Семерикина подскочить на месте и в ужасе открыть глаза. Он лихорадочно озирался, нигде не находя зловредной Музы.

– Где она, куда она подевалась? – в страхе твердил он, вцепившись в руку жены.

– Коленька, кто она? Тут никого, кроме нас нет! Успокойся, миленький, вот водички выпей и успокойся.

– Тут Муза была, – стуча зубами о край стакана, признался он.

– Ах, Муза, – облегченно вздохнула жена. – Ушла Муза, нету ее, пора тебе отдохнуть, Коленька, совсем заработался со своей книжкой.

– Нету? – не поверил Семерикин. – И дверь запертая была? – спохватился он, вспомнив, что дверь за Музой Степановной не закрыл. – Все вещи на месте?

– Коленька, успокойся, что у нас можно украсть? – усмехнулась жена. – А дверь совершенно точно была закрытой.

Семерикин облегченно вздохнул – сон, глупый сон, переработал, вот и сморило.

– На чем ты там остановился, писатель мой великий? – жена вытянула лист из пишущей машинки и близоруко прищурилась.

«Занимался рассвет. Нежное розовое утро ласково обнимало спящие дома сельчан. Светлана чихнула и проснулась. Луч солнца золотой проник в щель ставни и заиграл на ее золотистых кудрях. Ах, – воскликнула Светлана, – утро новой жизни, новой любви, я так люблю своего Прохора.»

– Как интересно, – засмеялась жена, – совсем на тебя не похоже. А почему героя зовут Прохор?

Семерикин медленно оседал на стул – не приснилось!

С аудиоверсией рассказа можно познакомиться по адресу:

http://linear.ucoz.ru/MuzaPoVyzovu.mp32

Венечка, только не это!

В доме Вениамина Витольдовича Некрасова семейная буря набирала обороты, громыхали далекие громы, посверкивали молнии, брови хмурились и руки заламывались в мольбах и обвинениях.

– Венечка, только не это! – умоляла мужа Софья Сергеевна, женщина далеко не средних лет, но моложавая и весьма приятная на вид. – Я не могу больше терпеть этих мучений, каждый день проходя мимо соседей и видя их взгляды! Ты видел, как они на нас с тобой смотрят?

– И как? – неловко улыбаясь, спросил Венечка, сделав робкую попытку скрыться в кабинете.

– Лучше бы ты пил! – горестно воскликнула жена и уронила седеющую голову на локоток руки лежащей на столе.

В другой руке она теребила кисейный платочек, изредка весьма демонстративно прикладывая его к заплаканным глазам.

– Ну почему, почему, Венечка, у других мужья, как мужья? Ведь слова кривого про них не скажешь, все при деле, уважаемые люди, опора семьи, гордость детей. Ну почему бы тебе не взяться за ум и не устроиться в магазин грузчиком?

– Мне? Русскому писателю? Грузчиком в магазин? Никогда! – Вениамин встал в позу обиженного Наполеона, вперив взгляд в старенькие обои.

– Вот-вот, – оживилась Софья Сергеевна, – вот-вот, именно что! Ты знаешь, что чувствовал наш внучек Андрюшенька, когда при всем классе его назвали внуком русского писателя? А как на него смотрела его девушка?

– Девушка? Софья, ты в своем уме? Наш внук в третьем классе! Какая девушка? – взорвался Вениамин Витольдович, потрясая руками над головой в позе возмущенного Зевса.

– А почему ты не спросил, почему они так на него смотрели, а? – в свою очередь возмутилась Софья Сергеевна. – Между прочим, ты безнадежно отстал от жизни, писатель русский! Девушек заводят еще в садике и остаются им верными до самого пятого класса, к твоему сведению, – язвительно уведомила она мужа, часто моргающего от удивления.

– Мне стыдно, мне ужасно стыдно перед соседями, перед школьной учительницей, да перед собственными детьми стыдно, что не смогла удержать тебя от этой пагубной страсти! Венечка, миленький, ну, давай сходим к врачу, – она вцепилась ему в плечо и теребила, пытаясь привлечь внимание нахмурившегося и закрывшегося от нее мужа. – Это бесплатно, я объявление видела, их теперь на каждом столбе развешивают, потому что нельзя оставлять такое на самотек! Ты не виноват, это просто болезнь, временное помутнение, это пройдет, нужно только обратиться к специалисту, – она гладила его по голове и говорила, говорила вкрадчиво, ласково, словно с малым ребенком.

– Нет, – вскинулся Вениамин, отстраняясь от жены и делая шаг в сторону. – Это не болезнь! Я в любой момент могу бросить, если захочу! Но пока я не хочу бросать, – уточнил он в ответ на язвительную усмешку жены. – Что в этом позорного? Ведь я не пишу на улице, в общественных местах. Не собираюсь шумными компаниями и не кричу заполночь о судьбах русской литературы. Я пишу дома, пишу в стол, даже не пытаясь отправлять это в издательство. Почему я должен этого стыдиться? Почему меня от этого нужно лечить?

– Венечка, миленький, но согласись, если человек болеет, то не имеет значения, где он болеет – дома, на работе или на улице. Ты согласен? – вопрос был риторическим, и Софья Сергеевна продолжила, не дожидаясь ответа. – Давай я тебя с Михаилом Сергеевичем познакомлю, соседом нашим по лестничной клетке. Чудеснейший человек, должна тебе сказать. Жену любит, значит, бьет иногда. С получки выпивает, но всегда в компании, с друзьями. А как он играет в домино, Венечка, тебе понравится! Все полезнее, чем корпеть над бумажками!

– Может, мне тебя тоже ударить? – пыхтя от возмущения, еле выговорил Вениамин Витольдович, выталкивая слова, как тяжелые камни. – Может, мне тоже напиться и подраться на улице?

– А и ударь, Венечка, и напейся, стань ты, наконец, нормальным мужиком, чтобы мне было о чем с соседками поговорить, а не пробегать мимо них серой мышкой, боясь брошенных вслед слов: «Видали? Писателева жена побежала! Бедняжка! Вот ведь как не повезло ей в жизни, а так-то из себя женщина видная, да за писателя выскочила! Любовь зла!»

– А если я умру? Прямо сейчас умру, – трагическим голосом с надрывом вскричал Вениамин, представив собственный хладный труп и столпившихся вкруг него родственников и соседей, а также классную училку, внука и девушку его. – Вам станет легче жить? Вы перестанете меня стыдиться? Так пусть же я умру!

Он взмахнул рукой и рванулся к открытому окну квартиры, расположенной на девятом этаже, явно собираясь исполнить обещанное, но споткнулся и, ударившись головой о табуреточку, потерял сознание. Мир погрузился во тьму.

– Венечка, миленький, что с тобой? – словно сквозь вату услышал он озабоченный голос жены. – Приснилось что-то, а?

Вениамин Витольдович прислушался к словам.

Приснилось? Так это все приснилось? Господи, радость-то какая? А он уж подумал, что все, жизнь закончилась! И не беда, что повесть, которую он обещал редактору сдать еще в прошлом месяце, написана едва ли наполовину. Не беда, что нет совершенно никаких мыслей, что именно писать дальше! Главное, что это был сон, а на самом деле…

– Венечка, хватить меня пугать! – возмутилась жена, неверно истолковав дурацкую ухмылку на лице счастливого русского писателя. – Мне твои сочинительства уже вот где сидят, – она рубанула ребром ладони по нежной шейке. – Все, хватит!

Вениамин Витольдович замер в ужасе.

– Вынеси мусор и иди пиши свою повесть, писатель русский! Что я скажу учительнице Андрюшеньки? Она давно хочет пригласить тебя на классный час, чтобы ты рассказал детям о своей повести. Ведь не у каждого ученика нашей школы есть дед – русский писатель! Представляешь, как Андрюшенька будет гордиться тобой?

– А девушка Андрюшеньки тоже там будет? – осторожно спросил Венечка, не веря еще до конца в чудо.

– Венечка, Бог с тобой, какая девушка? Андрюшенька в третьем классе! – Софья Сергеевна постучала Вениамина Витольдовича по высокому писательскому лбу согнутым пальчиком, и он почувствовал себя при этом самым счастливым человеком на свете.

Он может и хочет писать и это не болезнь!

Палёнка

Кто без изъяна, кинь в меня кирпичом! В любом человеке недостаток есть, а в ином тех недостатков еще и с избытком. Я сам к изъянам нормально отношусь: рожу не кривлю и через губу с человеком не разговариваю, кем бы он ни был и в каком бы состоянии не находился.

Есть у нас в цеху слесарь – дядя Витя. Вообще-то, Виктор Степанович, но его чаще дядей Витей кличут, племяннички, етить их в коромысло. Мастер – золотые руки, ежели трезвый, конечно, а выпить дядя Витя любит, хотя достоинства человеческого при этом не теряет – хобби у него такое, говорит.

Жена за ним смотрит зорко, соколом на зарплату кидается, любую заначку почище таможни враз найдет – нет у дяди Вити средств, чтобы пить, а пьян и жизнью доволен совершенно. Способов выпить на халяву находит прорву и ни разу не повторился. Народ про его способности знает, бережется, но не было еще случая, чтобы дядя Витя сплоховал и без почетного приза остался.

Об одном таком случае и рассказать хочу, потому как вспомню его, так на слезу умиления пробивает. Ай, да дядя Витя, ай, да… ну, дальше вы сами лучше моего знаете.

Обычно по пятницам мужики под вечер после смены в столярке собираются. Заранее скидываются и припас закупают, чтобы почтить памятью прошедшую неделю бутылочкой-другой крепкого напитка. Начальство на это дело глаза закрывает и мимо проходит – не бузят и ладно. Пойди, поищи на такую зарплату работников, чтобы они к станку встали или на морозе трубы варили! Нынче все норовят в теплом кабинете да в белой рубашечке бумажки перекладывать, руками работать – желающих нет. Потому пятничное рандеву в столярке проходит регулярно и без сбоев.

Участники за столом импровизированным рассаживаются, но все запасы на стол не выставляют, берегутся на всякий случай – вдруг кто на халяву выпить захочет, а тут всего ничего, самим мало. Потому на столе стоит початая бутылка водки, простецкая закусь на газетках аккуратно порублена, да стаканы строго по числу участников праздника жизни.

Народ, стало быть, в предвкушении замер, стаканы налиты, во рту слюна сглатывается и огурчик в руке очереди ждет. И тут входит в столярку дядя Витя, словно бы по делу, торопливо проходит мимо стола и молчком спиной к замершим от неожиданности сотоварищам начинает в ящике с инструментом ковыряться.

– Дядь Витя, – не выдерживает самый нетерпеливый Петро с малярки, – тебе чего надо? Может подсказать?

– Ничего-ничего, Петя, сам найду, а вы отдыхайте в свое удовольствие, у меня еще дел не переделать, не ко времени мне водку пить, – отнекивается дядя Витя, проявляя полнейшее равнодушие к налитым стаканам и водочным ароматам.

– Ну-у-у-у, – подвел общее резюме Петя, мужик под два метра ростом, сам себя шире, – поехали! – и поднял стакан, готовясь влить содержимое в луженую глотку.

– Лишь бы не палёнка, – подал голос дядя Витя, словно рассуждая сам собой и ни к кому конкретно не обращаясь.

Стаканы, как приколоченные, замерли в воздухе, затем плавно опустились на стол.

– В смысле? – откашлявшись, спросил Петро.

– Говорю, ежели палёнка, то бывает худо, а с нормальной водки и голова утром не болит. Только где ж ее нормальную-то купить? Я вот на прошлой неделе выпил и три дня сам не свой был, чуть не помер, едрид её ангидрид! Да вы пейте, робяты, пейте! Хуже нет теплой водки и… палёнки, – добавил он вдогонку, уставив взгляд в потолок столярки, словно вспоминая произошедшее с ним несчастье.

Мужики молча переглянулись и замялись в нерешительности. Нет, выпить хотелось отчаянно, организм уже получил образ грядущего удовольствия и требовал продолжения банкета, а вот разум, еще не окончательно пропитый, требовал проявлять бдительность и осторожность.

Дядя Витя, найдя единственно нужную ему стамеску, решительно пошел на выход, напрочь отметая предположения некоторых особо жадных товарищей о его желании обманом втереться в коллектив. Но коллектив теперь не был готов с ним расстаться, так как по молчаливому мнению мужиков дядя Витя был в данный конкретный момент единственным экспертом по палёнке.

– Дядя Витя, а давай с нами по маленькой! – хитро улыбаясь, предложил крановщик Степан Егорович, протягивая эксперту собственный, до самой полосочки наполненный, стакан водки.

– А вдруг палёнка? – усомнился дядя Витя, отставив стакан на расстояние вытянутой руки и разглядывая водку на просвет. – У меня ж ее вкус во где сидит, – он рубанул ладонью по горлу, – как вспомню, так инеем и мурашками покрываюсь, – продолжал он нагонять жути перед сомневающимися зрителями. – Разве что стаканчик? – рассуждал он, поднеся водку к носу и принюхиваясь к запаху. – Черт ее знает, может и не палёнка! Не, нормальная водка, пейте, мужики, на здоровье, мне чужого не надо! – он решительно поставил стакан на стол и зашагал к выходу.

– Дядя Витя… Витя… Виктор Степанович… – загомонили мужики, совершенно не уверенные в теоретических выводах самозваного эксперта.

Как же без пробы узнать-то палёнка или нет? А на утро ослепнешь или оглохнешь, кому это надо? Надо в точности знать все про водку, прежде чем в себя ее вливать. Тут опыт нужен, эксперимент, так сказать, на живом человеке, как бы кощунственно это не прозвучало. А чего? – рассуждали мужики. – Он же с той палёнки не помер, стало быть у него этот… как его? … иммунитет выработался! А вкус-то он помнит!

– Ну, мужики, ну что вы меня, как девку лапаете? Я ж не скидывался, вы ж знаете – денег нет, вот я и решил вовсе не пить! Мужик сказал, мужик сделал! – вяло, для виду отбивался дядя Витя, мало-помалу приближаясь к столу уже в качестве почетного гостя.

Все встали вкруг стола, а дядя Витя сел и приготовился к действу. Мелко глотнул из стакана, покатал по языку, прищурился, словно прислушиваясь к ощущениям, сглотнул. Вместе с ним сглотнули обильно выступившую слюну замершие в нетерпении зрители. Затем не спеша мелкими глотками, не прерываясь ни на мгновение, выпил стакан до дна, отказался от огурчика и снова погрузился в самосозерцание. Неожиданно икнул и схватился за сердце.

– Палёнка! – выдохнули мужики, представив себя сейчас на месте дяди Вити мертвыми и холодными.

– Не, не палёнка, – неожиданно ожил эксперт, – вспомнил, что часы оставил в цеху, а завтра выходной. – Вроде не палёнка, – уточнил он, подумав. – Есть что-то такое во вкусе знакомое, но вроде не палёнка, – не совсем уверенно заявил дядя Витя, готовясь встать и покинуть помещение.

– Дядя Витя, а давай еще стаканчик для верности, – доброхоты уже наполняли опустевший стакан эксперта и весьма убедительно прижимали его к стулу, чтобы не сбежал раньше времени ненароком.

– Да вы что, мужики? Я ж у вас так всю водку выпью! Сами-то что пить будете? – удивился дядя Витя.

– Да у нас тут еще запас есть! Пей, дядя Витя, не робей! Пей на здоровье!

Эксперт не заставил себя долго упрашивать, справедливо полагая, что излишняя старательность в этом деле пойдет ему во вред. Потому второй стакан ушел быстро и без многозначительных пауз.

– Давай следом еще, быстро! – потребовал сиплым голосом дядя Витя. – Меня тогда с третьего стакана понесло в радугу, едрид её ангидрид!

Третий стакан был выпит в полной тишине. Казалось, что чихни в этот момент комар, все бы оглохли, как от выстрела. Шесть пар глаз сошлись на дяде Вите кинжальным прожекторным огнем живейшего интереса, подогретого нетерпением.

– О! Нормалек! – слегка растягивая и путая звуки, сообщил окончательный диагноз эксперт по палёнке. – Я жив, следовательно, я пьян, как говорил Архимед, надевая штаны Пифагора. Пить можно, пить нужно, есть тост! Наливай!

Мужики ринулись за стол радостным стадом, толкаясь и мешая друг другу. Снова забулькала водка, наполняя стаканы, зашуршали газеты и раздался дружный звон стекла, как салют к зажигательному тосту дяди Вити:

– За здоровье, которое не купишь и не пропьешь!

Бордо, Фиту и девушка в белом

Если кто-то решил, что в названии рассказа есть ошибка и автор не имеет познаний в марках французских вин, спешу его разочаровать – Фиту не только марка вина, но и имя кота, лежащего у меня на коленях, который мурлычет и отчаянно грустит о своих хозяевах. Анна и Жерар покинули дом на целую вечность и променяли его, нежного маленького пушистого котенка, на Испанскую Ривьеру и корриду. И пусть котеночек весит больше пяти килограмм, а вечность измеряется двумя неделями, это обстоятельство ничего не меняет в грустном настроении кота. Он снисходительно позволяет малознакомой леди почесывать его за ушком и, чтобы ей это было удобнее делать, снисходительно устраивается у ней на коленях. Кот продолжает грустить и петь песню о скором возвращении заблудших овечек. Овечек становится все больше и больше и постепенно кот засыпает.

Я же сижу на террасе замка в кресле качалке, наслаждаюсь бордо фиту и поглаживаю Фиту за ушком, раздумывая о причудах судьбы, закинувшей меня в старинный замок, расположенный в южном Провансе. Хотя, положа руку на сердце, назвать этот уютный домик замком было бы кощунством. Замок – нечто мрачное, полное старых тайн и призраков, в замке гуляют сквозняки и по ночам слышно заунывное пение ветра в каминных трубах, мох покрывает почерневшие от времени стены, а люди в округе не рискуют бродить в его окрестностях, так как… на это есть своя очень страшная история.

Уютный домик, предоставленный в мое распоряжение добрым друзьями, связывает с понятием «замок» исключительно древность его постройки. Эти стены возведены во времена Людовика, но ничто не пугает взор и слух случайного путника. Привидения давно сбежали, мох высох, а стены покрыты вьющимся плющом, в комнатах тепло и уютно, в доме очень тихо, настолько тихо, что слышно, как капает вода на кухне из неплотно прикрытого крана.

Честно говоря, я специально его не закрываю до конца. Должно быть нечто кроме ветра, что напоминало бы о течении времени. Кап-кап-кап – три мгновения позади, мир изменился, но все это далеко от замка и его обитателей, мы во власти постоянства, тишины и мыслей. Кот мечтает о возвращении добрых хозяев, а я, говоря откровенно, о том, чтобы они задержались в своей поездке еще на недельку. Я тоже их люблю, но сейчас более всего мне нужны тишина и покой, полное отсутствие людей, дикая природа, совмещенная с прелестями цивилизации и немножко вина, чтобы все это стало моим на краткие две недели.

Вино помогает уйти напряжению, помогающему быть на острие атаки, в постоянном бою за то, что должно принести успех и богатство. Мы, люди дела, бьемся, бежим, достигаем поставленных целей, но что-то неуловимое в то же самое время проходит мимо нас. Оно рядом с нами, пытается достучаться до нас, обращается к нашей душе, но нам некогда – мы в бою, мы бежим, напряженно вглядываясь в туманные дали, ожидая препятствий и готовя оружие. Безумная скачка не может продолжаться вечно, нам нужен отдых, передышка, смена обстановки. Но так трудно порой вырваться из плена дел и забот.

Как лошадь после длительной скачки не может остановиться сразу, чтобы не умереть, так и нам нужно магическое средство, помогающее перешагнуть из мира деловых отношений к умиротворению и отдыху. У каждого свой ритуал: кто-то бешено мчится по автостраде, кому-то по душе громкая музыка, а я люблю тишину и бордо. В этом сочетании есть нечто мистическое – вино расслабляет тело и освобождает сознание. Ты начинаешь думать о приятном, улыбка трогает губы и, с легким вздохом, ты отправляешься в мысленное путешествие по волнам памяти. Ты подобен волшебнику, создавая в сознании необычные картины бытия, перемешивая сон и явь, не задумываясь о невозможности подобного в реальном мире.

Вечернее солнце, пропущенное через бокал бордо, становится похоже на спелую виноградину. Я представляю, как оно согревает напиток в бокале и наполняет его особой солнечной энергией. Маленький глоток и мягкое умиротворяющее тепло разливается по телу, я причмокиваю от удовольствия и отрываю виноградину от крупной грозди – пусть молодой виноград оттенит вкус старого вина. Солнечный блик пробегает по изумрудной траве лужайки, запрыгивает на крону дуба и замирает шаловливым солнечным зайчиком в его листве.

Солнечный зайчик, как романтично. Постой, милая, но ведь солнце светит тебе в глаза. Если солнце отразилось от стекол, и кто-то открыл окно, тогда все встает на свои места. Вопрос лишь в том, что в доме некому открывать окна – все его обитатели сидят в кресле на террасе. Я замираю от страха, мой слух обостряется, я слышу тяжелые шаги в доме, кто-то спускается по лестнице со второго этажа. Я даже слышу его голос, но этот голос не принадлежит моим друзьям – старческое брюзжание трудно спутать с молодыми задорными голосами Анны и Жерара, даже предположив, что они решили подшутить надо мной и моими страхами по поводу привидений.

Страх столь же стремительно наполняет мое сердце, как до того оно наполнилось радостью и покоем. Нужно немедленно бежать, спрятаться, найти убежище от надвигающейся опасности. В словах незнакомца я слышу раздражение моим присутствием и проклятия в адрес кота, бессовестно убежавшего от хозяина.

– Проклятый Фиту, если ты решил поиграть со мной в прятки, то будь уверен – твоя жирная задница познакомится с моим ботинком. Кого это ты пригрел, паршивец, в моем доме? Если ты не можешь спровадить его когтями, придется мне на старости лет указать проходимцу на дверь шпагой. За что я кормлю тебя, белое отродье?

Меня? Шпагой? Бежать! Вот только ноги отказываются подчиняться, не то что сделать шаг, я не могу даже приподняться из кресла. К тому же Фиту давит на меня и вдобавок впился когтями в платье. Мгновение назад расслабленный и теплый, сейчас – комок мышц, готовый к стремительному прыжку.

Двери дома стремительно распахиваются, и в освещенном пылающим камином дверном проеме появляется угловатая фигура старика с всклокоченными волосами. Он держит в руках подсвечник и подслеповато щурится в темноту двора.

– Кто здесь? А ну покажись на свет! – старик настроен более чем решительно, в голосе его нотки угрозы и раздражения. Но прежней силы нет, и от этого рассерженный старик выглядит несколько убого и смешно.

Я уже хочу подать голос, но кто-то опережает меня.

– Отец, это я, твоя Анна, я вернулась, – женский голос звучит устало и несколько безжизненно.

Я оборачиваюсь на голос, но в темноте практически ничего не видно: смутные фигуры, угадывается одна женская и детская. Боже мой, я даже не заметила, как наступила ночь! Неужели меня сморил сон и я выпала из реальности? И в это время в доме появился какой-то старик, к которому приехала его дочь. Трогательно, но как-то неожиданно и не ко времени.

– Ты был прав, папа. Александр бросил меня и мне больше некуда идти, – молодая женщина с трудом выталкивает слова, стараясь говорить разборчиво.

– Почему ты решила, что можешь вернуться в мой дом? Ты же прокляла меня, говорила, что только смерть заставит тебя вернуться сюда вновь. Кхе-кхе-кхе, проклятая сырость, этот дождь никогда не кончится.

До меня не сразу доходит, что воздух буквально пропитан влагой, небеса подсвечиваются дальними всполохами молний, а дождь монотонно стучит в мокрую землю. Холодная сырость моментально пробирает до костей и я, едва не чихнув, успеваю в последний миг зажать нос пальцами. Не дай бог, они меня увидят.

– Если ты откажешь нам, отец, мы умрем от холода этой ночью, – безликим голосом произносит Анна. – Пусти в дом хотя бы Жерара, он ничего тебе не сделал и…

– Отродье Александра? Невинное дитя, ставшее плодом пагубной страсти? Детка, он любил деньги и только деньги, а ты поверила в его сказки. Ты послала меня к черту и я умер тогда, а теперь ты пришла просить у меня тепла и любви. Что может дать живому человеку мертвое сердце? Но ты права, ребенок тут ни при чем. Как ты сказала его зовут, Жерар? Жерар, иди к дедушке, я переодену тебя и накормлю.

– Прости, отец, я все это время молилась, чтобы небеса простили мой грех. В моем сердце только любовь, мне так не хватало тебя, папа. Прости и прощай! – девушка поворачивается, ноги ее запутываются в жидкой грязи, и она падает навзничь как подкошенная.

Ребенок вскрикивает и бросается к матери, стараясь помочь ей подняться, но Анна не подает признаков жизни: ее руки безвольно раскинуты, она похожа на выброшенную за ненадобностью старую тряпичную куклу.

– Проклятье, – скрипит старик и, поставив подсвечник на каменный пол, устремляется к дочери.

Он спешит, смешно перебирая скрюченными подагрой ногами, при этом он неизбежно должен споткнуться о меня и Фиту. Я закрываю в ужасе глаза и прикрываюсь руками, а кот в то же самое время взвивается в стремительном прыжке. Мощный толчок толкает кресло качалку в одну сторону, затем оно не менее стремительно летит обратно, и я заваливаюсь набок практически под ноги сумасшедшему старику. Он пробегает мимо меня, не обращая ни малейшего внимания на мое плачевное положение – вообще-то я ударилась головой и, похоже, будет большая шишка.

– Анна, Анна, – клокочет хриплый механизм в груди старика, – кхе-кхе-кхе, только не умирай на пороге родного дома, прости меня, дурака старого, сейчас я отнесу тебя в дом, ты согреешься, и тебе станет лучше!

Он и в самом деле пытается поднять девушку на руки, но тотчас же падает рядом с ней, рыдая от бессилия. В унисон ему плачет мальчик, воздух пропитан сыростью и смертью.

– Господи, дай мне силы спасти мою дочь! – старик в бессилии колотит мокрую землю, темные всплески грязи разлетаются высоко в воздух, но бог молчит.

Я набираюсь смелости, вскакиваю на ноги, оправляю юбку и торопливо, путая французские и английские слова, обращаюсь к старику:

– Позвольте мне помочь вам, месье? – но старик не слышит меня, словно мой голос не звучит вовсе. И мальчик не обращает внимания на мой призыв, он уже перестал кричать и только жалко скулит от страха и холода.

Так бывает, успокаиваю я себя, люди в шоке могут не слышать обращенные к ним слова, нужно просто действовать, просто делать то, что нужно. В доме тепло, там горит огонь, есть питье и еда. Сейчас главное, чтобы все оказались в доме. Пока я морально готовлю себя к роли спасателя, старик начинает действовать. Он с трудом встает на ноги и, стиснув зубы, хватает женщину за руки. Он тащит ее к дому и покрикивает на малыша:

– Не стой столбом, Жерар, хватай вещи и беги в дом, – слова получаются едва понятными, искаженными хриплым кашлем и проклятиями, но мальчик понимает их смысл и, с трудом выдирая ботинки из жидкой грязи, спешит в дом к теплу.

– Будь ты проклят, Александр, будь проклят день, когда ты появился в моем доме и совратил мою дочь, – слышу я хриплые проклятья старика, когда он с превеликим трудом протаскивает тело дочери мимо меня. – Я знал, чем все это кончится. Нужно было сразу же убить тебя и к черту мою душу. Зато Анна сейчас была бы счастлива.

Стиснув зубы, едва сдерживая дрожь, я кидаюсь на помощь старику и вцепляюсь в промокший дорожный плащ Анны, чтобы совместными усилиями скорее затащить ее в дом. На счету каждая минута, нужно переодеть женщину в сухое, растереть ей ноги спиртом, дать выпить теплого вина…

Но что это? О, Господи! Мои руки хватают пустоту, я едва не падаю от того, что тело готовое к усилию, не получает его. Я с недоумением смотрю на свои руки, на старика, на женщину, которую мало помалу старик втаскивает в дом, на ребенка в глубине комнаты, трясущегося от холода у жарко пылающего камина. Руки не почувствовали ничего, совершенно ничего, я пыталась схватить пустоту. Неужели это наяву и привидения по-прежнему живут в старых замках?

Любопытство борется во мне со страхом. Никогда не прощу себе, если не узнаю, чем все это закончится, решаю я про себя и кидаюсь к открытой двери. Пусть это призраки, но я не хочу умереть от сырости и холода в ночи. Будь что будет, но в доме и у камина. Мы же современные люди, успокаиваю я себя, всему есть рациональное объяснение, а пока нужно быть простым свидетелем. И остаться в живых, напоминает мне внутренний голос, слегка дрожа от страха.

Дверь, предоставленная самой себе, с грохотом закрывается, но никого это не волнует. Старик, дотащив дочь до камина, шлепает ее по щекам, раздергивает плащ на груди и прикладывает ухо, стараясь, по всей видимости, уловить стук сердца. Плечи его вздрагивают и он опадает без сил в рыданиях на грудь дочери.

Умерла. Господи, какая трагедия, умереть на пороге родного дома. Мне хочется как-то успокоить старика, но что может сделать полезного живой человек в мире призраков? Слезы предательски скатываются по моим щекам, комок в горле мешает дышать, еще миг и я разревусь в голос. Мне бесконечно жаль всех троих: безвременно ушедшую из жизни девушку, ее старика отца и маленького мальчика, неожиданно ставшего сиротой. Анна и Жерар, удивительное совпадение – прямо как мои друзья, пробегает мимолетная мысль, чтобы тотчас же угаснуть, потому как события стремительно меняют ход.

Старик вскакивает на ноги, решительно идет к камину и выхватывает из огня каминные щипцы. Затем приближается к дочери, решительно разрывает сорочку на груди и прикасается раскаленным металлом к коже. Я чувствую запах горелой плоти, меня сейчас вырвет, но случается неожиданное – девушка выгибается, судорожно вдыхает и открывает глаза, с недоумением оглядывая комнату.

– Мне показалось, что я умерла, – хрипло, с трудом говорит Анна. – Я видела, как ты отец тащил меня в дом, но ангелы уже несли меня к небесам. У них холодные пальцы, папа, а умирать совсем не страшно, это как уснуть и видеть сон. Зачем ты держишь в руках эту железку, папа? Мне холодно, укрой меня, я хочу поближе к огню. Жерар, не бойся, я с тобой, не плачь, малыш, – голос ее слабеет, а глаза снова стремительно закрываются.

Старик собирается применить испытанное средство, но в голову ему приходит другая мысль.

– Потерпи еще мгновение, Анна, я верну тебя к жизни, будь я проклят, если на этот раз не верну тебя, мой ангел.

Он хватает бутылку вина, выливает вино в высокий железный бокал и тотчас же сует бокал прямо в огонь. Трещит горящая на руке кожа, но старик не выпускает бокал из скрюченных пальцев, пока вино не согревается в той мере, чтобы стать живительным питьем. Дочь не видит страданий отца, она снова впадает в бессознательное состояние и лишь легкое едва заметное дыхание вздымает грудь, обезображенную страшным ожогом.

Старик, кривясь от страшной боли, переливает вино в другой бокал, приподнимает голову дочери здоровой рукой и прижимает бокал к губам:

– Пей, Анна, это нужно выпить, это вернет тебя к жизни! Пей, кому сказал! – яростно, обреченно кричит старик и девушка судорожно открывает рот, делает маленький глоток, а затем все быстрее и быстрее поглощает содержимое бокала, давясь и захлебываясь.

Бордо Фиту, этот аромат ни с чем не перепутать, мое любимое вино только что вернуло девушку к жизни. Это знак! Не зря я выбрала именно его из сотен других прекрасных французских вин. Внутренний голос однажды подсказал мне – это твое и я в первый раз познакомилась с ним. Я помню ощущение счастья, наполнившее сердце после первого глотка. Мягкое живительное тепло растеклось по телу, заполнило радостью и покоем каждую клеточку. Захотелось жить, не просто жить, но бежать по лужам босиком, радуясь жизни.

Воспоминания на мгновение отвлекли меня от печальной картины у камина. Я зажмурилась от счастья, а когда открыла глаза, солнце вцепилось в меня горячими обжигающими лучами. Вечер, напоенный ароматом душистых трав, обещал чудную ночь и спокойный крепкий сон.

Солнце?! Но только что была ночь и я была в доме рядом с камином, пылающим камином! С другой стороны Анна рассказывала, что этот камин не зажигали уже лет сто, с тех пор, как вернулась на родину ее бабушка. Ее и назвали в честь бабушки, так захотел отец. На самом деле отец не был родным сыном бабушки, она подобрала его, скитаясь по дороге домой. Но он по сути своей был до конца ее дней любящим сыном.

Анна никогда не рассказывала мне подробностей этой загадочной семейной истории, упомянув лишь однажды, что бабушка не любит платья с глубоким декольте. На груди у нее с давних пор остался грубый рубец от сильного ожога, причину которого бабушка утаила даже от своей внучки.

Что это было, да и было ли что-то вообще? Фиту по-прежнему спит у меня на коленях, бокал бордо согревается в лучах заходящего солнца, замок, укутанный в зеленое покрывало, выглядит уютно и приветливо. Ничто не напоминает о трагедии, которая возможно разыгралась именно здесь сто лет тому назад. А может все это игры Фиту? Не кота, естественно, а вина! Хорошее вино, если вовремя не остановиться, может сыграть с человеком веселую шутку.

Хорошая жизнь

– Нина, не спишь? – Борис потрепал жену по плечу.

Сон никак не шел в голову, мысли будоражили, требовали выхода и обсуждения.

– Борюсик, давай спать, поздно уже, – Ниночка сладко зевнула и потянулась с кошачьей грацией.

Борис так любил ее в эти мгновения, что готов был отдать все, что угодно, лишь бы она делала это еще и еще.

– Масенька моя, соня-засоня, – рассмеялся он и, нежно обняв, поцеловал в лоб, потом в глаза и в губы. – Какая ты у меня красивая, самая распрекрасная, самая расчудесная моя учительница.

– Не твоя, Борюсик, ты уже не маленький школяр, – хихикнула довольная Ниночка, нежась в сильных объятиях мужа.

– Не верю, – шутливо по-театральному ответил Борис, – рядом с тобой я чувствую себя вечным учеником. Ты у меня такая строгая!

– Вот и нет, хватить дурачиться, у меня завтра полугодовая контрольная. Имей совесть, дай выспаться, если не хочешь, чтобы твоя строгая учительница завтра на уроке носом клевала.

Им обоим нравились эти вечерние игры и разговоры между сном и явью. За пределами квартиры оставались суета и гам, а в их уютной спаленке разворачивался маленький семейный спектакль, в котором роли давно уже были поделены и расписаны, но, тем не менее, не набили оскомину и не приелись.

Он рассказывал о делах на заводе, делился планами и прожектами их счастливого будущего. Она жаловалась на свой любимый 6а класс и директора, рассказывала о курьезах школьной жизни.

Маленькая вечерняя серенада была напоена ароматом любви и нежности, приносила покой и умиротворение. Кто-то сдавался первым и засыпал к досаде другого. Но досада была мимолетной, так как сон не оставлял своим вниманием отставшего и набрасывал на уставшее сознание мягкое одеяло покоя.

Они вместе уже полгода, но кажется, что пролетела всего неделя, как отзвучал марш Мендельсона в городском ЗАГСе. Праздновали скромно в заводской столовой, пригласив лишь родственников и самых близких друзей. За полгода, хотя и оба страстно хотели детей, изменений в семейном состоянии не наблюдалось, но молодожены не унывали – вся жизнь впереди!

– Нина, слушай, может мне уйти с завода? Мне работу предлагают, свое дело, поначалу будет нелегко и с деньгами напряг, зато потом поднимемся. Нам же о будущем думать нужно, правильно? – жена молчала, но Борис, погруженный в мысли, этого не заметил.

– Пока детей нет, можно и пояса затянуть, мы же взрослые люди, справимся. А вот детки появятся, так придется и потратиться серьезно, там уже копеечку не будешь жалеть, разве ж можно что-то для родного ребенка пожалеть? Так что думаешь, рвануть мне в свое дело? Сдюжим?

Борис прислушался, дыхание жены было ровным и спокойным, она уснула, оставив мужа наедине с тяжкими мыслями.

– Как всегда, – не то обиделся, не то посетовал он, – я с ней о жизни, а она спит без задних ног.

Он, конечно, понимал, что Ниночка устает в школе, что сорванцы из ее любимого 6а класса подобны тайфуну, запущенному горе-волшебником. Но понимание этого не успокаивало душу, бередило старые обиды, которым давно пора было отправиться на свалку памяти, ан нет – возвращались и скреблись, как голодные кошки.

Борис толком и не помнил, что случилось через неделю после свадьбы. Память отказывалась выдавать страшную тайну, хотя он старательно напрягался, пытаясь вспомнить хотя бы намеки на серьезную размолвку, круто изменившую их жизнь.

Нина никогда не разговаривала на эту тему и тотчас же замыкалась в себе, стоило ему попытаться начать говорить об этом. Борис хотел было сходить к врачам, чтобы под гипнозом заставить ожить потерянный кусочек памяти, но постыдился, да и, честно говоря, побоялся. Если память отказывается раскрывать ему тайну такого события, значит и не стоит оно того, чтобы об этом знали еще кто-то, хотя бы и врач.

За полгода они привыкли обходить далеко стороной запретную тему, она уже не мешала жизни, но иногда что-то подступало к горлу и становилось тяжело дышать. В такие моменты Борису казалось, что нечто мрачное и тяжелое вторгается в их жизнь, заставляя их навсегда расстаться. Но на самом деле этого ведь не было, – убеждал он себя, вглядываясь в счастливые глаза Ниночки, прислушиваясь к интонациям голоса, приглядываясь к движениям ее грациозного девичьего тела.

– Ничего не было, надо жить, живое тянется к живым, люби и все будет хорошо! – говорил он себе и окунался с головой с житейскую суету.

Мысли, мысли, размышления о будущем не давали уснуть спокойно. Он мужчина, он и только он ответственен за то, чтобы в семье всегда был достаток, чтобы его Ниночка была самой счастливой и красивой. Стоит ли грузить ее светлую головку тяжкими мыслями о путях достижения счастливого будущего. Давай, Борис, борись! – приказал он сам себе и зевнул.

– Пора и мне баиньки, – вздохнул Борис.

Он погладил уснувшую жену по волосам, упрятав непослушную прядку за нежным и столь любимым ушком, поцеловал в плечо и, опустив голову на подушку, смежил глаза. Упрямо бубнивший соседский радиоприемник за стенкой не помешал его стремлению заснуть как можно скорее, и уже через минуту Борис погрузился в сладостный сон.

Ему, как обычно, ничего не снилось. Сон упал, как черная штора, выключив осознание бытия и позволяя организму отдохнуть на полную катушку. Кто умеет много работать, должен уметь хорошо спать, – привычная мысль завершила увертюру засыпания.

– Боренька, спишь? – молодая красивая женщина, сидящая у кровати пациента, погладила его по голове и поправила одеяло. – Что тебе снится, Боренька, сколько же ты еще проспишь, миленький?

Она тяжело вздохнула, порывисто встала со стула и подошла к открытому окошку, словно ей внезапно стало нечем дышать. За окном щебетали птицы, шумела листва на деревьях, с криками носилась детвора, с шумом проносились автомобили. И только здесь, в палате реанимации, стояли постоянная непрерывная тишина и покой, нарушаемые лишь шумом из окна, да передачами по настенному радио.

Три года назад, буквально через неделю после свадьбы Бориса сбил автомобиль. Сильных повреждений не было, но, удар головой о бетонный бордюр, вогнал Бориса в кому. Он так и не узнал, что у них родилась дочка, которой завтра исполнится два с половиной года. Он лежал и лежал, не умирая и не просыпаясь. Ниночка прождала полгода, отчаянно надеясь, что случится чудо и Борис однажды откроет глаза. Но чудо не случилось ни через полгода, ни через год, ни через три.

Ей было страшно остаться в этом мире одной с ребенком на руках. Мысли избавиться от ребенка ей и в голову не приходило, как не приходила мысль заново выйти замуж. Вот он муж – совсем рядом, не калека, не урод, всего лишь спит непонятным сном, – думала она, гладя его по рукам, по голове, целуя в безмолвные, но горячие губы. – Он проснется и все будет хорошо, – убеждала она себя, – обтирая его мокрыми губками и делая массаж рук и ног.

Она продержалась полгода, потом что-то сломалось в душе, и наступила пустота, заполненная ожиданием новой жизни, уже дававшей о себе знать в полную силу. Она снова вышла замуж, точнее стала жить с мужчиной существенно старше ее, но заботливым и обеспеченным. Родилась дочка, жизнь приобрела новые краски и можно было забыть о неудавшейся истории первой любви, но душа мучилась и не отпускала, не давала разорвать тонкую связующую нить между полным жизни человеком и бессознательным полутрупом, когда-то бывшим молодым и красивым, самым красивым мужчиной, ее мужчиной.

Ниночка вернулась к постели пациента, снова погладила его по поредевшим волосам, поцеловала в лоб и, стремительно отвернувшись, вышла из палаты, словно опасаясь, что Борис может заметить слезы и услышать сдавленный всхлип.

Она приходила к нему все реже и реже. Теперь лишь раз в неделю, скоро будет приходить раз в месяц, а потом и вовсе вспомнит о нем, лишь получив уведомление о смерти мужа, развод с которым она так и не оформила.

Ниночка промокнула глаза платочком, поджала губки и глубоко вздохнула, выталкивая тугой комок из горла. Так надо, жизнь не обмануть, живое тянется к живым, – повторяла она, как мантру, слова прощальной молитвы. Дома ждет Светочка и муж, завтра на работу к своему 9а. Никто за пределами этой больницы не должен видеть ее страдания. Так она решила, так старалась жить.

Борис спал. Радио продолжало бубнить про международную политику и происки правительства. Приборы чертили графики пульса. Мимо полуоткрытой двери палаты, в которой расположились еще шесть таких же бедолаг, пробегала жизнь, совершенно не мешая той, другой, что неспешно текла в мыслях впавших в кому пациентов реанимации.

Мгновение жизни

Мистицкому Теодору Михайловичу,

помещику Псковской губернии,

село Кутуевка

Любезный друг мой, Теодор Михайлович! Не стану утомлять тебя описанием житейских перипетий, что привели меня на склоне лет в старое мое поместье на краю света в Архангельской губернии. О многом ты и сам знаешь, о прочем догадаешься, ведь ты у нас светлая голова.

Хочу сказать тебе, Теодор, что вынужденное заточение в стенах старого дома не пошло на пользу здоровью, но вместе с тем придало необычайную ясность мыслям моим и выводам. Кто знает, мой друг, что послужило этому причиной. Я же смею предполагать, что совершенно скоро грядет моя кончина и сие событие уже положительно сказывается на способности человека отбрасывать мелочи, концентрируясь на важном и значимом.

Не грусти, дорогой Теодор, о том, что по получении этого письма меня уже не будет рядом с тобой в нашем мире. Ведь все мы переходим в лучший мир по прошествии нашей земной жизни, и тому у меня есть несомненные доказательства, хотя в большинстве своем они умозрительные и иллюзорные.

Ты помнишь, Теодор Михайлович, наш вечный спор о жизни и смерти? Ты старался со всей пылкостью молодой души блистательного ученого доказать мне старому затворнику, что никакой жизни до и тем более после смерти не существует. Жизнь, наша земная жизнь, утверждал ты, начинается рождением из материнского лона и заканчивается совершенно и бесповоротно с последним вздохом. Я же пытался, насколько хватало моих сил и знаний, уверить тебя, что жизнь намного шире подобного утверждения, но в то время, кроме веры не было у меня никаких доказательств.

Перейду к сути вопроса, мой друг, так как чувствую некоторую немоту в пальцах, что может служить признаком близкой кончины. Поэтому, не тратя времени понапрасну, кратко изложу тебе мысли, посетившие меня третьего дня и не дающие заснуть уже вторую ночь.

Ты помнишь маятник Фуко, в особенности те фигуры, что прочерчивает он на песке при своем качании. Пример совершенно утилитарный и служит исключительно для наглядности. Представь себе нашу жизнь, протекающую по закону маятника Фуко. Мы делаем колебание в плоскости, все время пересекая центральную точку, но каждый раз прочерчивая новую траекторию за счет влияния вращения Земли. Теперь представь себе, что центральная точка это и есть точка нашего рождения. Более того, на обратном витке мы снова входим в ту же точку, завершая свой земной путь.

Если быть совершенно точным, то, не завершая жизненный цикл, а начиная новый цикл, но в другой плоскости. Мы умираем в этом мире, чтобы заново родиться в другом. Теперь ты понимаешь, Теодор, почему у меня нет страха перед смертью, но есть бесконечная грусть, что мы с тобой никогда более не встретимся в этих новых жизнях.

Да-да, именно жизнях, бесконечном их количестве и бесконечной изменчивости. Поначалу я думал, что «маятник жизни» совершает «колебания» в одной плоскости, то есть мы умираем и рождаемся заново в этом же мире. Но, рассудив здраво, я пришел к выводу, что новая жизнь нам дается в другом мире и таких миров бесконечное количество.

Если бы мы рождались в одном и том же мире, то уже с самого детства я знал бы многое и многих из своей предыдущей жизни и становился бесконечно мудрым с каждым рождением. Но такого не происходит, и мы рождаемся чистыми и беззащитными, вынужденными учиться и приспосабливаться, получать знания от родителей и учителей своих, дабы прожить свою новую жизнь подольше.

И тогда меня поразила еще одна мысль, которой поначалу я даже придавал значения, ослепленный открытием самого факта цикличности жизни в разных мирах. Кто или что определяет «период колебания» маятника жизни? Отчего кто-то умирает при родах, порой не сделав и первого вдоха, а другой живет до глубокой старости? Можем ли мы как-то влиять на этот период или оное находится за пределами человеческих возможностей?

Ведь мы тщимся доказать миру, что сами определяем свою судьбу и делаем все возможное, чтобы продлить дни свои. Бежим к докторам, изобретаем диеты и ездим на воды, единственно ради того, чтобы еще день, еще час, еще мгновение продлить свое земное существование. Но приходит миг, и мы умираем, окончательно и бесповоротно, чтобы быть отпетыми и преданными земле.

Оставив на время вопрос возможности влияния человеческого на продолжительность его земной жизни, задался я другим не менее важным вопросом, вспомнив, что маятник, обычно, качается в обе стороны одинаково. Не означает ли это, что прожив в этой жизни определенный срок, мы проживем в новой жизни срок не многим отличающийся от прежнего? То есть у каждого из нас есть свой маятник, свой период колебаний, свой жизненный срок во всех последующих жизнях? Сердце мое преисполнилось сожаления к тем, чья жизнь прервалась слишком рано, чтобы вкусить ее вдосталь. Неужели им на веки вечные дана такая судьба – краткая жизнь?

Нет, подумал я, это противоречит всем моим представлениям о жизни, а я познал ее сполна и могу говорить о ней авторитетно. Но как быть с законом маятника? И тут я понял, в чем изначальная ошибка моих рассуждений! Не скажу, что это мое открытие, но в таком контексте, думается мне, оно применяется впервые. Я исходил из предположения, что маятник «рисует» дорожку нашей жизни на плоскости! Точнее на множестве различных, но плоскостей, поэтому вполне логично было предположить, что конечные точки его качания располагаются на одинаковом расстоянии от центра.

Но представь себе, друг мой Теодор Михайлович, что маятник удивительным волшебным образом, то удлиняя, то укорачивая свою ось, скользит не над плоскостью, а над сложно искривленной поверхностью, изобилующей впадинами и высотами, да к тому же еще и похожей на сферу. То есть, при всей одинаковости движения маятника он всякий раз прочерчивает совершенно различную по продолжительности линию, которая, будучи развернута на плоскость и представляет собственно нашу жизнь. Ты представил это, Теодор?

Нам никогда не предугадать, какой срок выпадет в следующий раз, сколько мы проживем в следующей жизни. Но одно я знаю совершенно точно и определенно – жизнь наша не прекращается со смертью, а лишь совершает естественный переход к новой жизни. Более того, именно мы «коверкаем» поверхность будущей линии жизни, сокращая или удлиняя ее своими мыслями, делами и поступками.

Я чувствую, милый мой друг Теодор Михайлович, приближение моего личного маятника к точке перехода. Что именно происходит в этой точке нам не дано узнать, но приближение к ней мы чувствуем всей душой и телом. Этот неземной хрустальный звон и мириады звезд, что устремляются к нам, сливаясь в бешенное белое пламя…

***

Поверенный в делах скоропостижно умершего помещика иронично хмыкнул, дочитав «старческий бред» покойника до точки, поставленной самой смертью. Но, имея на письме адрес, не стал поступать супротив воли клиента. Аккуратно запечатал письмо в конверт, надписал адрес и, запечатав сургучом, отправил с посыльным на почту.

Он пытался выкинуть из головы рассуждения «выжившего из ума» старичка, но сама мысль о бесконечной жизни теперь тревожила его сознание и отвлекала от более важных мыслей, как это случается с ребенком, увидевшем в витрине красивую конфету или новую игрушку.

Что именно надобно делать, как именно нужно жить, чтобы сделать жизнь более долгой и, по возможности, счастливой? Разве что поехать самому к адресату, да и выспросить у него то, о чем старичок не успел написать? Да нет же, глупость совершенная и вздор! Самого за сумасшедшего примут, спаси Господи и избави нас от греха!

Взаимная уступка

– Давайте встретимся в пятницу!

– В пятницу? В котором часу?

– После пятнадцати, если вы не против, конечно.

– После пятнадцати я при всем желании не могу, после пятнадцати часов я буду мертв.

– Хорошо, давайте тогда… извините, мне послышалось?

– Нет-нет, вам не послышалось, в пятницу после пятнадцати часов я буду мертв. По этой причине я хотел бы уладить наши дела до пятнадцати часов. С учетом того, что наш разговор займет минут сорок, я бы предложил договориться на четырнадцать часов. Вы меня понимаете? В таком деле всегда нужен запас. Не хотелось бы прервать важное дело на полуслове.

– Постойте, у вас все в порядке, м-м-м…

– С головой?

– Н-ну, да.

– Я совершенно нормален, не волнуйтесь на этот счет. Это предсказание, обычное предсказание, это в порядке вещей, если относиться к таким вопросам без предрассудков.

– Извините, по всей видимости, я как раз с этими самыми, с предрассудками. Вы говорите о собственной смерти так спокойно, словно это произойдет не с вами.

– А что я могу сделать? Это же предсказание, оно сбудется в любом случае, что бы я не сделал. Можно удариться в панику, напиться вусьмерть и забыться, но что это меняет? Мне важно успеть сделать дела до этого часа. Разве это звучит ненормально?

– Все-таки да! Ненормально! И вы знаете, как именно вы умрете?

– Да! Я упаду с высоты и разобьюсь насмерть.

– Вы планируете залезать на высокую скалу или сходить на экскурсию по канату?

– Вообще говоря, не планировал.

– Но вы же можете не подниматься ни на какую высоту до назначенного часа. Разве это не так? Вы можете попросту лежать плашмя на бетонном полу, и с вами ничего не приключится, раз уж вы так верите в неизбежность пророчества! Нельзя вот так просто рассуждать о собственной смерти!

– Но пророчество уже есть и от него нельзя отмахнуться.

– Вы знаете, как именно вы погибнете?

– Если честно, то нет. Понимаете, пророчества, предсказания достаточно зыбки, они не дают четкой картины.

– Вы противоречите сами себе!

– Отнюдь! Я не знаю в точности, как именно все произойдет, но в нужный момент обязательно возникнет высота и я, упав с нее, разобьюсь насмерть. Высота появится любым способом, даже как провал грунта, если такое понадобится. Представляете, скольких ни в чем не повинных людей я подвергну лишней опасности, стараясь спасти себя? Чем больше сил и усердия я потрачу на собственное спасение, тем больше людей пострадает.

– Все равно не понимаю, это просто не укладывается в голове. Мы с вами встречаемся в четырнадцать часов, подписываем бумаги, а в пятнадцать часов…

– После пятнадцати. Пророчества не очень точны во времени.

– Какая разница, черт побери? Пусть будет после пятнадцати! А после пятнадцати часов вас не станет.

– Точнее я умру. Фактически от меня еще очень много чего останется. Шучу! Именно так. Так мы встречаемся в пятницу в четырнадцать часов?

– В пятницу? Извините, а кто вам напророчил скорую смерть? Вдруг это завистники или просто шарлатаны, а вы им поверили? Сейчас развелось столько ушлых людишек, всяк норовит подзаработать на людских проблемах.

– Это мое пророчество.

– Ваше?!

– Да! Я в некотором роде предсказатель. Вот, к примеру, сейчас у вас зазвонит телефон.

В кармане адвоката звенит телефон, он переводит взгляд с собеседника на карман, не спеша достать трубку.

– Это простое совпадение, вам повезло.

– Снимите трубку. Вам звонит жена, сказать, что с вашей мамой все в порядке.

– Откуда вы, черт возьми, знаете про мою маму? Извините…

Он торопливо выдергивает трубку из кармана и подносит к уху.

– Алло, слушаю, дорогая! Да. Да. Спасибо. Я тоже рад. Передай ей, что я ее люблю и скоро буду у нее. Я тоже тебя люблю. Все, пока, у меня клиент.

С задумчивым выражением лица адвокат выключает телефон и замолкает в размышлении. В воздухе повисает неловкая пауза. Наконец он вздрагивает и проводит ладонью по лицу, словно стирает липкую паутину.

– Извините, я задумался.

– Бывает. Я рад, что с вашей мамой все хорошо.

– Скажите… вы можете сказать…

– Нет!

– Вы не дослушали!

– Я знаю ваш вопрос. Нет. Я не знаю и не хочу знать, когда и как вы умрете!

– Но почему? Я тоже хочу…

– Вам этого не хочется, поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Вы не сможете жить с этим.

– Я скоро умру?!

– Нет! С чего вы взяли? Даже, если вы будете знать, что умрете через тридцать лет, эта мысль сведет вас с ума. Вы проживете эти тридцать лет в каждодневном ожидании смерти, зачем вам это? Нет, и не просите!

– Но для себя же вы узнали это!

– Я не собирался узнавать это, просто мой час стал близок, и знание пробилось сквозь защиту.

– У меня есть предложение, давайте решим сегодня наши вопросы. Я отложу встречи, расчищу весь сегодняшний день. У вас будет много времени, чтобы провести его с семьей.

– Не стоит. Именно в пятницу я уеду из города. Это должно произойти не на глазах семьи. Вы меня понимаете?

– Да, я как-то об этом не подумал.

– До пятницы я как раз и буду со своей семьей. Помните, как писал Экзюпери: «Уходя, улыбайся! Ты можешь не вернуться, так пусть тебя запомнят улыбающимся!» Кстати, он так и не вернулся из своего последнего полета, осталась только его фото – он улыбается в объектив.

– Как будто знал…

– Он знал. Тот, кто знает, по-другому видит этот мир, поверьте мне на слово.

– Я вам верю!

– Не нужно столько патетики, молодой человек, я не святой и не герой. Так значит до пятницы?

– До пятницы!

– В четырнадцать часов и без опозданий! Шутка! Вы никогда не подводили меня, именно поэтому я имею с вами дела.

– Спасибо, я буду вас вспоминать… потом… после того, как…

– Полноте, не стоит так убиваться, словно я уже покойник! А вдруг у меня плохое настроение и я все это выдумал, чтобы заставить вас встретиться со мной именно в четырнадцать часов, как мне удобно, а не в пятнадцать, как было бы удобнее вам. Может быть, у меня в пятнадцать часов намечена приятная вечеринка с пивом, пропустить которую было бы ужасно обидно. Вот я и выдумал всю эту дурацкую историю, чтобы заставить вас подстроиться под мой график. Как вам такой вариант?

– Вы думаете? Да, нет, не верю… хотя… если вам так будет лучше…

– Будет!

– …будем считать вашу историю хорошим розыгрышем.

– Итак, до пятницы?

– До пятницы! И да хранит вас бог!

– Аминь!

Настоящее счастье

Раньше у меня с женой не было никакого взаимопонимания. Мало работаю, денег в дом не несу, пиво пью часто, на баб поглядываю и тому подобные попреки каждый день, да изо дня в день – тоска смертная.

И мужик вроде как не совсем пропащий – в коллективе меня ценят, не каждый месяц, но премию подкидывают. Пиво люблю, но не наглею и с дружками в баре не зависаю. А на баб любой нормальный мужик поглядывает, потому что он мужик, а не амеба. И что с того, что поглядываю? Может, радуюсь, на них глядючи, что моя Машка красивше и ладнее? Ан нет – для жены со всех сторон плох и нет ни малейшего просвета в жизни, одна тоска и печаль.

А теперь красота – целый день могу на диване пролежать, жена слова не скажет. Круче того: мимо проходит – слово ласковое скажет, спросит – не хочу ли покушать. А кормит прям как короля. На выбор по пять блюд на день, всегда все свеженькое, вкусненькое. И как меня видит, прям счастьем так и лучится, ко мне тянется, обнимает и слова ласковые на ушко шепчет, аж душа в пятки убегает.

А про баб и разговора нет. Стоит мне захотеть и свое желание явно обозначить, жена тотчас со всей готовностью и рвением отправляет меня к любой бабенке на мой выбор. Причем никакой ревности, сплошное умиление и пожелание хорошего отдыха с любимой. Господи, за что мне грешному столько счастья в одни руки?

И ведь всю жизнь о таком мечтал, но получить не надеялся. А стоило помереть и душой в нашего кота Мурзика переметнуться случайно, тогда и понял, что такое настоящее счастье. Так вот ты какая – райская жизнь!

Одноклассники.ру

– Давно это у вас, – участливо спросил психотерапевт, протирая стекла очков замшевой тряпочкой.

– Пять лет уже, – гордо сообщила Светочка и спохватилась, – это плохо?

– Что вы, некоторые по десять лет этим увлекаются и пока живы-здоровы, даже иногда ходят на работу, – успокоил ее доктор, отводя при этом взгляд в сторону.

– Скажите, Светлана, а вы мужа, когда в последний раз видели?

– Вчера! Точно, вчера – он заходил в одноклассники и мы так мило поболтали. Вы знаете, доктор, он несколько поправился, у него появились новые друзья и, мне кажется, у него есть дети, – сообщила она с видом заговорщика, весело подмигивая доктору.

– Шутите? Это ведь могут быть просто малолетние друзья, вы же знаете, в одноклассниках нет ограничений по возрасту для друзей. У одной моей знакомой дамы бальзаковского возраста есть подружка восьми лет из Ямало-Ненецка. Очень дружат, знаете ли, и совсем не по-детски, ведут серьезные беседы, знаете ли. Извините, я отвлекся, так может быть это просто друзья?

– Я тоже так подумала, а потом пригляделась к фотографиям, а там он с ними на пляже, в зоопарке, на дне рождения. Они там такие смешные и жена рядом с ним хлопочет. Милая такая дамочка, чем-то на меня похожа. У меня точно такая же блузка есть, как у нее.

– Кхм, Светлана, а вы не думали, что на фотографии можете быть вы? – доктор явно пришел в замешательство от милой непосредственности пациентки.

– Я? А вы знаете, очень даже может быть. И прическа моя и бусы точь-в-точь, как у меня и браслетик змейкой – мне его Миша на день рождения подарил. Странно, как это я раньше не подумала.

– Миша, это ваш муж? – уточнил доктор.

– Да-а-а, му-у-уж, – задумчиво протянула Светочка, забавно сморщив носик, словно собралась чихнуть. – А вы знаете, доктор, я вспомнила, как зовут мальчиков – Петя и Саша, вот! У меня отличная память на лица, – похвалилась она.

– Понятно, – доктор в задумчивости барабанил пальцами по столешнице. – Светлана, а как у вас складываются отношения с родителями?

– Ой, вы знаете, папу я давненько не видела, а вот мама недавно забегала в одноклассники и мы очень даже мило пообщались. Она не любит одноклассников, говорит, что в моем возрасте пора бы уже завести постоянный аккаунт в фейсбуке, но я считаю, что намеки на возраст некорректны. Хочется, знаете ли, порезвиться, погулять, с друзьями покутить. Вот недавно мы так весело наряжали терем Деда Мороза! А вы, доктор, не подключились к терему? Зря, много потеряли, столько эмоций, впечатлений, подарков, новых друзей! Мне повезло, а вот одной девочке не хватило лошадки – мы так все расстроились.

Доктор повернулся к ноутбуку, стоящему на столе, и что-то быстро набрал на клавиатуре. В сумочке пациентки коротко пискнул телефон.

– Ой, извините, доктор, сообщение из одноклассников. Я быстренько посмотрю?

– Вы что и на телефоне подключили одноклассников? – удивился доктор.

– А как же, – не меньше него удивилась Светочка, – не хочется выпадать из жизни, отрываясь от компьютера. А вдруг произойдет что-то важное, а я на работе? Вы знаете, доктор, у нас на работе такие варварские законы, они… они…, нет вы не представляете… они не дают с рабочего компьютера выходить в одноклассники, – вид у Светочки при произнесении этой фразы был возмущенно-ошарашенный, словно сама мысль о невозможности связи с одноклассниками через рабочий компьютер была для нее неприемлемой.

– Ой, доктор, а это вы? – обрадовалась Светочка, быстро стукая наманикюренным ноготком по виртуальной клавиатуре на экране телефона. – Зд-рав-ств-уй-те, до-кто-р! Вот!

– Ой, доктор, а вы мне отвечаете, – Светочка с восхищением, как на ожившее божество, смотрела на доктора. – Вы спрашиваете, где я? А что мне ответить?

– Правду и только правду! – жестко приказал доктор. – Я же доктор! – уже более мягко напомнил он.

– А, ну, да, что это я? Я у до-кто-ра пси-хо-ти или те? Ага, те-ра-певта. Вот. Ой, а он спрашивает, зачем я к нему пришла. А, точно – ме-ня бес-по-ко-ит ч-т-о я м-но-го в-ре-м-ен-и пр-ов-о-жу в одно-класс-никах, вот.

– Пробовала ли я избавиться от этой зависимости? Вы знаете, доктор…

– Нет-нет, вы ему отвечайте! – устранился доктор, отвернувшись к экрану ноутбука. – Давайте сделаем вид, что меня здесь нет. Хорошо?

– Хорошо! – Светочка на глазах повеселела, расправила плечики, грудь ее вздымалась легко и высоко, в глазах появился огонек живого интереса, погасший сразу же при входе в кабинет психотерапевта. – Я пы-та-лась из-ба-вить-ся от за-вис-им-ос-ти и це-лы-й час не под-хо-ди-ла к ком-пью-те-р-у. Меня по-те-ря-ли в-се д-ру-з-ья и я са-ма о-че-нь рас-стр-ои-л-ась.

– Это было ужасно, – на словах добавила она и чуть не заплакала, вспомнив о своих переживаниях по поводу героического акта самопожертвования. – Именно тогда я поставила одноклассников на телефон, чтобы никогда-никогда не расставаться с близкими мне людьми.

– Светлана, – доктор вновь обратился к пациентке наяву, а не через экран, – а в не задумывались, что дети вашего мужа, которых вы видели на фотографии, могут быть и вашими детьми?

– Моими? – искренне удивилась Светлана. – А почему я не вижу их у себя на фотографиях? – язвительно осведомилась она у доктора. – Почему их нет у меня в друзьях, в информации, в чате, в конце концов. Мы же должны как-то общаться! – последний довод показался ей весьма убедительным. – Нет, мне так не кажется, скорее всего, это его дети.

– Светлана, – доктор проявил настойчивость и даже взял нежные трепещущие от возмущения пальчики девушки в свои руки, – общаться можно и так, как это сейчас делаем мы с вами, то есть вербально, голосом, вживую.

– Правда? – новость была явно неожиданной для Светочки.

– Правда, – подтвердил доктор. – Так вот, вы не пробовали поговорить с мужем в домашней обстановке, обсудить вашу совместную жизнь и эту самую зависимость от одноклассников, пообщаться с детьми?

– Пробовали, доктор, – Светочка поджала губки, явно вспоминая этот момент, – ничего хорошего не получилось. Понимаете, у нас дома один компьютер на всю семью. И чтобы пообщаться с мужем нужно по очереди входить в свои аккаунты. Это так неудобно, так раздражает, чувствуешь себя какой-то пустой, ненужной, изгоем прямо скажем, пока бродишь в ожидании своей очереди по квартире. А еще эти… Петя и Саша постоянно отнимают компьютер, говорят, что им нужно уроки делать, а сами в стрелялки играются. В мои годы, дети делали уроки в тетрадке, – назидательно произнесла она голосом заслуженной училки младших классов.

– Хорошо, а с родителями как у вас, когда вы в последний раз были у родителей в гостях?

– Понимаете доктор, папа у нас принципиально не признает компьютеров, сидит целый день во дворе и режется в домино с соседями – каменный век какой-то. Я пробовала сходить в гости к маме на фейсбук, но там такой замороченный сайт – я голову сломала, а так и не зарегистрировалась. Ужас! Так что только мамочка иногда забегает ко мне в гости в одноклассники, там и общаемся.

Компьютер доктора коротко пискнул, доктор смутился и дернулся было к экрану, но остановился на полпути, краем глаза считывая информацию.

– Фейсбук, – извиняющимся тоном сообщил он. – Теща добралась до компьютера и теперь мне снова не будет житья. Я уже и аккаунт менял и фото другие подставлял, а она меня всякий раз как-то определяет и начинает тиранить. Представляете?

– Бедненький, – понимающе посочувствовала Светочка, проникаясь сочувствием к доктору.

Доктор в растерянности сдернул очки с носа и судорожно начал протирать сияющие стекла замшевой тряпочкой. В кабинете повисла напряженная тишина.

Право выбора

– Сожалею, господа, – пожилой джентльмен устало снял очки с носа, отвел взгляд от разложенных перед ним листочков и внимательно оглядел сидящих перед ним мужчин, – но никто из вас не получает лицензии на охоту.

– Позвольте, это произвол! – вскинулся самый старший из мужчин. – На основании чего принято такое решение?

– Что значит не получим лицензии? Я заплатил за это право полную сумму! – возмущенно запыхтел толстенький здоровячек.

– Ты чо, охренел в натуре? – с угрозой в голосе лениво поинтересовался приблатненный качок. – Чо я людям скажу?

Джентльмен, казалось бы, не обратил ни малейшего внимания на брошенные в его адрес упреки, вернул очки на место и продолжил, как ни в чем ни бывало.

– Вот вы, – он ткнул листочков в сторону старшего из мужчин, – вы работаете учителем в школе.

– Какое это имеет значение? – возмутился учитель.

– Вы учите детей любить природу, уважать чужую жизнь и при этом берете ружье и идете убивать. Вы отдаете себе отчет, что в вас слишком много лжи? Ваши решения не могут быть до конца честными, в ваших порывах нет искренности, нажимая курок, вы забываете обо всем, чему учите своих подопечных.

– Я не понимаю…

– Вот видите, вы не понимаете, – вздохнул джентльмен.

– Хорошо, он учитель, почти святой человек, но мне то, что мешает участвовать в охоте? – ехидно улыбаясь, вклинился в разговор толстячок.

– Вам? Ничего, – доброжелательно улыбнулся джентльмен. – Но вы плохо стреляете. В ваших мишенях практически нет попаданий.

– Какое ваше дело, попадаю я по мишеням или нет? – толстячок надулся, лицо его покраснело то ли от стыда, то ли от злости. – У меня нет проблем с патронами, если нужно, я возьму ящик патронов, буду стрелять шрапнелью. Я не понимаю, что вы к этому прицепились? Вы формалист или… вы это делаете специально! Вы меня провоцируете!

– Так. Понятно. Этот святоша. Этот фуфел. А чо ты мне лицензию запорол? Очко играет, слабо лицензию выписать? – качок демонстративно согнул руку, демонстрируя накаченные бицепсы. – Может, я в мишень не попал ни разу? – прищурился он, словно беря джентльмена на мушку, и сплюнул на пол перед его столом.

– Господа, я все понял, – подскочил на месте толстячок, – он боится! Он нас боится, поэтому не дает лицензии! Все это для оправдания собственной трусости, тут все подстроено!

В глазах толстячка горело радостное озарение, он тыкал в бок учителя и призывно подмигивал качку.

– Да-да-да, мне сразу показалось это странным. Что я, на охоте ни разу не был? Да у меня этих охот…

– Гони бабло обратно, гнус! – качок передернул затвор помпового ружья. – С новичками дела иметь не желаю, отвали дедушка, дай дорогу молодым!

– На моем счету двести пятьдесят шесть охот, – негромко, но достаточно, чтобы быть услышанным, произнес джентльмен.

– Двести… – подавился качок.

– Пятьдесят… – осел в кресло толстяк.

– Шесть… – эхом отозвался учитель, трясущимися пальцами пытаясь расстегнуть верхнюю пуговку рубашки.

– Хочу отметить, удачных охот, – добавил он тем же ровным тоном. – Как вы знаете, по условиям соглашения, жертва имеет право отказать охотнику, который, по ее мнению, не способен поразить жертву.

– Это оскорбление… вы не правы, я как собака… да я тебя с первого выстрела завалю… – загалдели обиженные до глубины души охотники.

Ни разу им не отказывали, ни в одной охоте никто не называл их неудачниками, хотя бы раз, но им удавалось поразить жертву наповал и сейчас им заявляют, что они никуда не годятся. И кто заявляет? Какой-то старикашка, которому давно пора в могилу. И пусть он был удачлив, но это было когда-то, в молодости, сто лет назад. Сейчас любой из них с закрытыми глазами и одним патроном в карабине уделает его, не сходя с места.

Джентльмен устало закрыл глаза, расслабился, словно готовясь к словесной перепалке и вдруг, совершенно неожиданно для разгоряченных охотников, легко перепрыгнул через широкий стол. В падении он ударил ногой в колено качка, отчего тот, скривившись от острой боли, раскинул руки и повалился навзничь. В тот же момент джентльмен оказался над ним, в его руке блеснуло лезвие неведомо откуда появившегося ножа, который он не замедлил вонзить качку в грудь.

Рука еще не закончила движение, как толстячок вскинул карабин и выстрелил в жертву, но в том месте уже никого не было. Джентльмен стоял на столе, широко раскинув руки, представляя собой отличную мишень. Толстячок лихорадочно передернул затвор, попутно включил режим автоматического огня и дернул спусковой курок. Пули изрешетили стену, стол, потолок, порвали на жертве пиджак и сбили охотничью шляпу с пером. Сухо щелкнул затвор – в обойме не осталось ни одного патрона. Коротко свистнул метательный нож, и толстячок с удивленно раскрытыми глазами начал плавно заваливаться на спину.

Учитель все это время тупо смотрел на происходящее, забыв, что в его руках смертельное оружие, он не вспомнил о своей роли охотника даже тогда, когда жертва, мягко спрыгнув со стола, подошла к нему вплотную. Он судорожно сглотнул ставшую необычайно вязкой слюну и приготовился к смерти. Он бы закрыл глаза, чтобы не видеть, как его будут убивать, но не мог отвести взгляда от глаз жертвы.

Джентльмен выхватил из-за спины большой охотничий нож с зазубренным лезвием и протянул его рукоятью вперед учителю.

– Возьмите! – не предложил, а приказал джентльмен учителю.

Рука учителя, действуя помимо сознания охотника, поднялась и ухватила рукоять ножа. Джентльмен, не выпуская лезвие, притянул нож к своей груди и приставил точно напротив сердца к тонкой ткани рубашки. Учителю казалось, что он чувствует биение сердца жертвы, передающееся ему через нож. Сердце стучало ровно и сильно, словно не этот человек только что убил двух не самых слабых охотников и не к его сердцу приставлен нож.

– Вам нужно закончить дело, убейте меня! Я устал жить, меня утомили охоты, я не хочу больше быть жертвой! Представьте, что я один из ваших учеников, который не выполнил домашнюю работу! Я плюнул вам в лицо, когда вы спросили меня, где моя тетрадь. Я обозвал вас задницей и рассказал при всем классе, как вы трахали училку по литературе в спортивном зале. Я расхохотался вам в лицо, когда вы заплакали от бессилия. В ваших руках нож, убейте меня и вы будете отомщены!

– Я не могу! – охотник отпрянул назад, брезгливо освобождаясь от смертельного оружия. – Я не могу вас убить!

Джентльмен перехватил нож поудобнее, прикинул на ладони и сильным движением метнул его в учителя. С глухим ударом нож вонзился в стену над головой учителя. Седой джентльмен вздохнул и вернулся на свое место, сел в кресло и придвинул к себе следующую папочку, словно забыв о трех неудачниках.

Через некоторое время завозился качок, с трудом открыл глаза, увидел нож в собственной груди и едва снова не отправился в темноту. Но ему хватило решимости протянуть руку и вырвать нож из своего тела – короткое, не более сантиметра, лезвие легко вышло из небольшой раны. Качок с удивлением смотрел на странный нож, который по всем приметам должен был убить его наповал.

В тот же момент завозился толстячок, сладко зевнул, потер глазки и с удивлением уставился на плачущего учителя. Затем в его голове щелкнуло какое-то невидимое реле, замкнулись цепи понимания, и картинка приобрела неожиданную конкретику. Он вспомнил, как его только что… Но позвольте! Лежащий рядом с ним нож был чист и совсем не похож на орудие убийства.

– Это мистификация? – ошарашено озвучил толстячок мысль, застрявшую в головах остальных охотников.

– Это маленькая демонстрация моих способностей, – спокойно пояснил джентльмен. – В особых случаях, читайте договор, жертва имеет право на демонстрацию своих возможностей перед заключением договора.

Он говорил это скучным серым голосом, не отрываясь от изучения лежащих перед ним документов.

– Жертва, то есть я, убедительно доказала охотникам их непригодность к проведению охоты. Вы можете выбрать другую жертву или вовсе отказаться от контракта. В любом случае залоговая сумма вам возвращена не будет. Это оговорено, читайте примечание к договору.

– А как же… – качок, подобно маятнику переводил взгляд с ножа на свою могучую грудь, не понимая причины собственного поражения.

– Оружие – крайнее средство, – пояснил джентльмен снисходительно. – Вы должны рассчитывать в первую очередь на себя и свои ресурсы. Пистолет, нож, ружье можно потерять, они могут сломаться или у вас кончатся патроны. Единственное, на что вы можете рассчитывать всегда – сила духа и воля к победе. Именно поэтому двести пятьдесят шесть раз я одерживал победу над охотниками.

– Но… что вам помешало…, – учитель с трудом выталкивал слова, – одержать еще одну победу? Вы же профессиональная жертва, мы тупые легкомысленные охотники. Еще одна победа, деньги за три договора, почему вы отказались от денег?

– Я устал. Мне надоело быть жертвой. Однажды я сам стану охотником и пролью чью-то кровь.

– Так становитесь же, черт побери, что вам мешает с вашими-то способностями? – возмущенно выпалил толстячок.

– Точно. Это. Ты подумай, в натуре. Это было круто – раз и в дамки. Научи меня, я заплачу! Сколько скажешь, столько и заплачу, не обижу, в натуре! Чик и все, это круто, уважаю!

– Нет. Вам этого не понять. Человек может быть или охотником или жертвой, но ни тем и другим одновременно. Жертва – это не способ заработать на жизнь, это философия жизни. Вы не охотники, по большому счету, но и не жертвы. Вы не можете пожертвовать ничем из того, что имеете, не потребовав за это огромного выкупа. В вас живет жажда приобретения нового, вы не умеете ценить достигнутого, ваша жизнь в движении к неведомой цели. Жертва живет сейчас и здесь, она любит тех, кто рядом и ценит достигнутое. Жертва готова отдать все, даже жизнь, чтобы не потерять этого. Охотник готов отдать все, даже деньги, чтобы получить новое.

– Ни хрена не понял, пурга какая-то, – поморщился качок.

– Вы не правы, – поддержал его учитель.

– Чушь собачья, – присоединился к общему мнению толстячок.

– Дверь там и не забудьте ваши вещи, господа! – без тени вежливости сухо ответил джентльмен. – И пригласите группу номер семнадцать, если вас не затруднит.

Чертыхаясь и бурча себе под нос, троица неудачливых кандидатов в охотники собирала разбросанную по комнате экипировку.

«До конца охотничьего сезона еще целых три недели! Господи, как я устал от этих идиотов! Дай мне умереть в постели от сердечного приступа, боже!» – мысленно молился джентльмен, делая вид, что его ужасно интересует содержимое следующей папки.

Монолог успешного мужчины

Отгремела пушечная канонада совещания. Именно отгремела, потому что в голове до сих пор стоит гул. Хорошо, когда можешь уединиться в комнате отдыха – своей, персональной, личной комнате отдыха. Я директор и имею на это право. Можно прилечь на диванчик, закрыть глаза и расслабиться, чтобы…

Чтобы что? Дурацкий вопрос. Такой же дурацкий, как – зачем, для чего, ради кого? Ты великий человек, потому что у тебя есть должность, престижная машина, собственный дом и солидный счет в банке. Тебе завидуют, с тобой хотят встречаться, можно с уверенностью сказать, что многие красавицы готовы перейти с тобой любимым на более близкие отношения. Это здорово? Ты этого хотел, к этому стремился?

Все ведь хорошо, отчего на душе так погано, словно миллион бездарно выбросил на ветер? На подчиненных наезжал больше для виду – прибыли растут, конкуренты в ауте, того и гляди появится возможность скупить за бесценок нескольких банкротов. Что же мешает отдохнуть по-человечески между совещаниями?

Тебе скоро полтинник, полжизни позади, как теперь модно говорить – впереди самая счастливая часть жизни. А если по правде? Посмотри в зеркало или хотя бы загляни в душу – что там увидишь? Пустоту.

Деньги, машины, недвижимость не создают жизни, они лишь ее атрибуты. А жизнь – это жизнь, как ни каламбурно это прозвучит. Посади дерево, построй дом, вырасти сына…

Никого. Ни жены, ни сына, да и дерева своими руками ни разу не сажал, больше ломал в хулиганском детстве.

Ты лежишь на мягком итальянском диванчике в собственной комнате отдыха своего роскошного директорского кабинета в цитадели финансового могущества и ощущаешь бесконечную пустоту прожитого и тщету переделанной прорвы работы. Ты даже не умеешь плакать, тебе горько, печально, но ни одной слезинки не скатится из привыкших к строгости глаз.

Закончится рабочий день, и куда ты поедешь? Домой? Нет, ты поедешь в дом. Туда, где тебя накормит служанка, и где ты уснешь на постели, застеленной руками усердной горничной. Чистота и уют в доме, но нет тепла, потому что не для мужа, а для хозяина. Вдруг что не так и погонят на улицу. И выгоню, ни мгновения не буду сомневаться – у меня все должно работать как швейцарские часы, безукоризненно и точно. Не можешь – ищи другую работу, тут не богадельня для придурков и лентяев.

Откуда это в тебе? Вспомни себя в детстве! Лентяй и недоумок – именно так тебя постоянно припечатывал отец, тютя – ласково укоряла мама. А теперь ты волк и сталь в одном флаконе и терпеть не можешь разгильдяев и недоумков. Еще больше не любишь излишне деликатных сотрудников. Постеснялся войти в кабинет – так стой дальше за дверью и стесняйся, работа требует жесткости и решительности.

Но это к сотрудникам. Вспомни детский дом, в котором ты на прошлой неделе раздавал игрушки детям! Обычно этим занимаются другие, но так надо было – пиар, фотосессия, благотворительность. Ты так вошел в роль, что в какой-то момент почувствовал себя Дедом Морозом.

Как они на тебя смотрели, ты был их героем и в какой-то момент ты сам для себя произнес эту фразу: «Для кого-то из них я мог бы быть отцом!» Помнишь, как ты представил себе собственный дом, наполненный именно такой суетой – бестолковой, веселой, озорной. Детский смех, детский плач, детские ссоры и детские игры. Ведь у тебя такой большой дом, в нем столько мест, чтобы устроить укромное местечко для штаба или пещеры Тома Сойера.

Ты помнишь, как кольнуло сердце и стало зябко, когда ты понял, что ничего из этого в принципе быть не может? Уже не может, потому что ты не готов, ты не созрел для этого, да и никогда не созреешь. Все нужно делать вовремя. Впереди лучшая половина жизни, но нужна ли она тебе?

Живешь ли ты для себя? Каждый твой день расписан по минутам, ты знаешь все обо всем и готов к действию в любую минуту. Твой мозг работает круче любого компьютера, потому что просчитывает варианты самых невозможных событий, чтобы компания росла и процветала – твоя компания, твоя собственность, твое единственное детище. Именно ему ты отдал свою жизнь, именно для него построил дом, именно оно тебя и похоронит, как ни грустно думать об этом. Но, при всем при этом ты живешь именно для себя, потому что эта компания и есть ты. Согласись с этим, сейчас можно сказать правду, нас никто не слышит.

Правду? А кому она нужна твоя правда? Что с ней делать? На стенку ее не повесишь и за деньги не продашь. Правда глаза колет, правда всем неудобна, она мешает жить и зачем она нужна в таком случае? Сейчас в моде политкорректность, черт бы ее побрал – улыбаются, говорят правильные слова, а ты знаешь, что в этот момент на тебя компромат собирают и твои слабые стороны прощупывают. Начни говорить правду и сдохнешь раньше, чем умолкнет последний звук.

Ладно. Хватит размазывать сопли! Тютя разнюнился! Детишек ему не хватает. Открывай глаза, сползай с дивана и на совещание – там твоя жизнь. А мысли… мысли никуда не денешь. Именно они и будут пожирать лучшую половину твоей жизни.

Смерть как решение всех проблем

Проблемы… проблемы… проблемы. Иногда так хочется лечь и умереть, чтобы оставить проблемы с носом. Сбежать от них, как жених со свадьбы. Свадьба – это жизнь, а гости наши проблемы. Кто же невеста на этом празднике? Невеста – наша глупая вера в лучшие времена. Вера в то, что придет время и все проблемы решатся, а мы заживем хорошо и привольно, не имея ни малейших проблем.

Вместо того, чтобы ежесекундно искать способы избавления от проблем, можно лишить проблемы точки приложения сил. Точнее не лишить, а сделать их бессмысленными. Ведь не даром говорят – нет человека, нет проблем!

Вам негде было занять денег до получки, ваш автомобиль только что побывал в аварии и нет денег на ремонт, ваше жалованье и без того мизерное сократилось, а банк требует незамедлительно погасить задолженность по кредиту.

Чик и проблемы теряют смысл. Вам не нужна зарплата, не нужен автомобиль и вы можете посочувствовать банку, который удовольствуется продажей вашего разбитого авто на запчасти. Господи, отчего же ты позволяешь нам столько мучиться? К черту проблемы, я готов умереть хоть сейчас. Госпожа Смерть, я ваш клиент!

– Врешь ведь, – недоверчиво улыбается Смерть. – В прошлый раз говорил то же самое, но нашлось неотложное дело и я просидела без толку трое суток. А потом ты попросту забыл, что собрался умереть.

– Ах, да, – смущаюсь я, – но вы должны понять, войти в положение, это действительно было неотложное дело. И никто, поверьте мне на слово, никто не смог бы решить эту сложную проблему так, чтобы все сложилось правильно и хорошо.

– А сейчас ты готов незамедлительно проследовать со мной, – наклонив голову, с иронией интересуется моя собеседница.

– Готов, – пылко подтверждаю я. – Вот только… – спохватываюсь я тотчас же, вспомнив, что забыл пристроить в добрые руки кота.

Я помру, а животина останется в квартире и будет сходить с ума в одиночестве? Или того хуже – его выгонят на улицу и он, непривычный к суровой уличной действительности…

– Привыкнет, – прерывает мои размышления Смерть, – он животное, он предназначен природой к существованию без теплой подстилки и кошачьего корма. Тебе не надоело решать за других?

– Вы действительно так думаете? – недоверчиво спрашиваю я.

– Выживет, уверена на все сто! – безапелляционно заявляет собеседница.

– Да я не про это, – морщусь я, – вы действительно считаете, что я слишком часто думаю за других?

– А сам ты этого не замечал? – с легким удивлением спрашивает Смерть. – Ты вспомни, погляди на себя со стороны. Стоит у кого-то возникнуть проблеме, как ты тотчас же кидаешься ее решать. Ты обрушиваешь на жертву тонны заботы и дельных мыслей, ты утюжишь его мозг примерами из жизни и пытаешься всучить ему бесплатный билет к счастью. Более того, ты готов буквально на руках тащить его к нарисованному твоим воображением замку его якобы счастливого будущего!

– А что в этом плохого? – возмущаюсь я, вспоминая, как мои добрые дела буквально возвращали людей к жизни.

– Ага, – подтверждает собеседница, – возвращали и придавали сил. Сил, чтобы сбежать от тебя с нарисованной на лице улыбкой счастья. А ты не замечал, что в дальнейшем они стараются не подходить к тебе близко, а при встрече всегда улыбаются и стараются выглядеть счастливыми.

– Так это все притворство? – откровение Смерти буквально убивает меня.

– Тебя убьешь, – ворчит Смерть. – Скажи, пожалуйста, зачем ты снова меня вызвал? Хочешь помереть, пойдем! Опять задумался? И так всякий раз. У тебя бездна дел, ты все время в работе, в делах, тебе даже болеть некогда, не то что умереть, как нормальному человеку.

– Нет, ну почему же? – делаю я слабую попытку сопротивления. – И у меня бывают моменты, когда я ничем не занят и просто сижу в кресле, тупо глядя в телевизор. Именно в такие моменты в голову приходят мысли о смерти. Но ты не приходишь! – жалуюсь я.

– Ты думаешь, у меня кроме тебя не кем заняться? Ты думаешь, я должна стоять над тобой каждую минуту и ловить краткие мгновения хандры и безделья, чтобы проводить тебя на тот свет?

– Ты могла бы просто прислушиваться иногда к моим призывам, – упираюсь я, чувствуя слабость собственных аргументов. – Я понимаю твою занятость, нас много, а ты одна и тебе не разорваться, но…

– Стоп! – моя собеседница подскакивает на месте. – Не сметь!

– Что? Что такое? – реакция смерти меня изумляет до невозможности.

– Не смей решать мои проблемы! Иначе я тебя… ты у меня… будешь жить вечно! – победно заявляет Смерть, найдя самое тяжкое, на ее взгляд наказание для подобного мне человека.

– Собственно говоря, я не собирался ничего советовать…

– И не надо!

– Только посочувствовать и предложить помощь, – оправдываюсь я.

– Помощь? Мне? – собеседница в изумлении вновь падает в кресло. – И как ты это представляешь? Нет, не хочу слышать, я слабая женщина, но со своей работой я справлюсь сама! – в голосе Смерти звучат надрывные нотки приближающейся истерики. – Не смей, слышишь, не смей больше меня звать! – фальцетом вскрикивает она. – Что бы ты ни делал, как бы ты не жил, что бы с тобой не происходило, не смей упоминать мое имя. Я сама, только я и никто больше, решаю, когда кому уйти! Ты понял?

– Понял, – смиренно соглашаюсь я.

– Тогда выкинь глупости из головы и спи, черт бы тебя подрал, – приказывает она и удаляется прочь, бормоча под нос неразборчивые проклятья.

В тот же момент сон накрывает меня с головой, я погружаюсь в него, не в силах сопротивляться его бешенному напору. Моя последняя осознанная мысль «напрасно она отказалась от помощи» тонет в теплых волнах сна чугунной гирей. Я понимаю, что смерть не поможет мне решить ни свои проблемы ни чужие и нужно что-то делать.

Но сперва спать, утро вечера мудренее.

Техподдержка

– Алло, доброе утро, техподдержка. Слушаем вас!

– Пентаграмму сделали, а духи не вызываются?

– Пересчитайте углы! Сколько получилось? Шесть? А нужно? Не знаете? Оригинально!

– Давайте подумаем вместе – слово «пентаграмма» происходит от греческого…

– Хорошо не буду умничать. Сделай пять углов, маг-недоделок, и будет тебе счастье!

– Получилось? Поздравляю! Чтоб к тебе Вельзевул пришел!

И где только таких идиотов обучают магии?

– Техподдержка, дежурный маг, слушаю.

– Нет! Нет! Нет! Не вместо, не вместе и не взамен! Порошок мышиной желчи добавляют до пауков! В противном случае будет взрыв! Алло, алло, что там у вас происходит?

Нет, так нельзя, они же ничего не слушают. Я же сказал – ДО, а он сыплет и спрашивает, сыплет и спрашивает! Идиот! Надеюсь, его смогут собрать со стен и потолка для восстановления.

– Здравствуйте, что у вас? Сертификат на волхование? И что я должен с ним сделать? Заверить? Вы уверены, что пришли по адресу? Ах, вас сюда послали? И кто же? Мерлин? Кхм, давайте сертификат!

– Вы когда-нибудь видели сертификат на волхование ранее? Нет? Должен вас обрадовать – это не сертификат! Можете этой бумажкой…, кхм. В общем, вот тут должен быть оттиск когтя Вельзевула, а здесь роспись кровью. Вашей кровью, чьей же еще? Странно, что вы этого не знаете, но приходите от самого Мерлина. Внучек? Тогда понятно. Что ж, оттиск я вам сейчас сделаю, у меня есть заверенный в Аду муляж когтя, а вот кровушку вам пустить придется. Будь вы хоть брат самого Господа, без личной подписи никакой магический сертификат не действует, так что закатывайте рукав.

Уф-ф-ф, терпеть не могу эти дурацкие шуточки Мерлина. Парня ведь наверняка засосет в отстойник и кто потом будет отдуваться? Как возносить хвалы и нести дары, так это к Мерлину. А как разгребать отстойники и общаться с магами-идиотами, это в техподдержку! И где справедливость, я вас спрашиваю, абра-кадабра-скридижабль-мовртум-хрумздь!

Нет-нет, можешь возвращаться обратно, добрый бес, это я так, от злости брякнул. Хотя, если тебе все равно заняться нечем, можем пропустить пару стаканчиков прокисшей жабьей слизи. Занят? Ну, извини! Вздрокодль-арбадак-арба! Счастливого пути, бес!

Вот так всегда, пить тоже приходится в одиночестве, словно я запойный алкаш какой, а не маг третьей категории, способный мановением мизинца…

– Алло, слушаю вас. Техподдержка, естественно! А вы куда звоните? Что случилось? Заклинание не работает? Читайте! Кхм, стоп! Не «брезенталь», это не от слова «брезент», а от слова…, в общем это не важно, слушайте внимательно и попробуйте повторить. Пржджрнтль! Повторить или записали? Обратите внимание – там нет ни одной гласной буквы! Что значит, это нельзя произнести? А вы постарайтесь, иначе не быть вам магом нулевой ступени! Язык – это ваша волшебная палочка, так работайте языком, тренируйте его! Вот-вот-вот, уже лучше, но нужно поработать над акцентами. Ударение на последний слог! Как? Я не знаю как, тренируйтесь!

А ты думал, будет легко? В пути кормить не обещали! Ты сам лично явись, а не по телефону звони. Принеси в клюве вкусненького, повесели специалиста хорошим анекдотом, поучись жизни у мудрого человека. Магия – штука тонкая, тут мелочи важны, детали, а вы все наскоком, бегом, наспех.

Дзинь-дзинь-ку-ку-бдзинь!

Уффф, отработал свои сто лет в техподдержке, пора вызывать сменщика! Как это там? Пальчики сплетаем в куздру! Блин, как пальчики то занемели. Левой ногой стучим два раза по дубовому полену, топ-топ, на выдохе произносим «глубина-глубина, отпусти, я не твой!». Черт, это не то, это в какой-то книжке прочитал. Так-с, а что же там нужно сказать? Блин, забыл?!

– Алло! Это техподдержка?! Я забыл заклинание для вызова сменщика!!! Кто звонит? Дед Пихто! Смена у меня закончилась, сменщика нужно вызвать, задрало сидеть тут в дупле и слушать бред всяких идиотов! Я не вас имел в виду! Как-как? Это точно можно произнести? Да у меня язык не повернется такое сказать! А другого способа нет? Позвонить Мерлину? Нет уж, спасибо, диктуйте заклинание, думаю, что за годик я его освою, блин!

И что за идиотов набирают в техподдержку? Не могут дать толкового совета!

Мэри-черри

– Что упало, отдай Мэри-черри! – наставительно выговаривал одноглазый Хук, отвешивая подзатыльник сжавшемуся от страха проныре Соунку.

– Я тоже жрать хочу, – визжал тот, брызгая слюной, но не делая впрочем попыток убежать.

Да и куда бежать из тюрьмы? Где не прячься, а жрать захочешь – приползешь, как миленький к раздаче.

Остальные равнодушно наблюдали живописную сценку, в которой громила Хук выглядел на фоне мелкого Соунка карой Господней. Черный как смоль Хук не испытывал к белому Соунку расовой ненависти и бил его скорее по обязанности, чем с чувством.

Мэри-черри был местным изгоем, парень подвинулся умом и путал реальность с видениями, мог натурально сдохнуть, забыв есть и пить. Для него не существовало ничего, кроме собственных видений, как не существовало и самой тюрьмы вместе с ее преступными обитателями. Он не был лучше их, но людям, даже преступникам, свойственно чувство жалости к убогим, не способным выжить самостоятельно в диких джунглях жизни.

Именно поэтому когда-то кто-то придумал, а все подхватили железное правило – все, что упало, из еды, конечно, принадлежит Мэри-черри. Любой, нарушивший правило достоин наказания. Поэтому Соунк, подняв булочку, специально уроненную заботливой рукой, получил положенное – подзатыльник.

– Ешь, Мэри-черри, – Хук настойчиво вложил булочку в расслабленную ладошку парня и, сжав ее вместе с булкой, поднес к губам, – ешь, пока снова не уронил!

Парень открыл рот, зубы вцепились в хлеб и челюсти сами собой начали перемалывать упавшую с неба еду. Главное в такой момент следить за пальцами, так как слабоумному без разницы что жевать, а зубы у него крепкие, перемелют и пальцы кормящего. И все-таки само действо создавало некую ауру домашнего уюта, столь далекого от тюрьмы строгого режима, предназначенной для особо опасных преступников и расположенной в глубине скального массива у черта на рогах.

Совсем недавно, не более года тому назад, что-то нарушилось в размеренной жизни заведения. Причины оставались загадкой, но признаки говорили о многом. Во-первых, камеры перестали закрываться. В какой-то момент все замки открылись и перестали закрываться, хотя по-прежнему с электронной точностью звучали сигналы побудки, к принятию еды и отхождению ко сну.

Как и раньше еда и вода бесперебойно поступали в лотки заключенных, которые они устанавливали в ниши автоматов, авторизуя личность посредством индивидуальных жетонов. Правда еда становилась все более безвкусной, а вода приобретала странный привкус стоячего болота, но ко всему привыкаешь, если знаешь, что перемен к лучшему не будет.

Кто-то умирал и их остывшие тела скидывали в утилизатор, предусмотрительно срезая с рукава жетоны – системе без разницы жив ты или умер: есть жетон, получи еду. В тюрьме одна радость – пожрать, поэтому халявные жетоны разыгрывались в карты и счастливчики получали дополнительную пайку, пока не проигрывали привилегию очередному владельцу.

Перестали работать экраны телевизоров, хоть как-то связывавших запертых в скале преступников с внешним миром. Полностью автоматическая тюрьма не давала другого шанса узнать новости внешнего мира: нельзя было перекинуться словечком с охранником, подкупить наиболее жадного из них и передать или получить весточку с воли. Все подчинялось компьютеру и железной логике программы, не знавшей жалости к горстке отщепенцев, которых нужно было сразу казнить, но закон предпочел вечное заключение.

Не работало радио, собранное Хитрым Роджером из обломков телевизора, выброшенного на свалку по причине выхода из строя. Точнее говоря, оно работало как и ранее, но кроме шипения на всех диапазонах, да шорохов грозовых разрядов, ничего не принимало.

Создавалось ощущение, что некто усилил изоляцию тюрьмы, обернув скалу фольгой, чтобы подвергнуть узников еще более изощренному наказанию – наказанию полным одиночеством.

В такие моменты, потеряв последнюю надежду, люди, движимые безотчетным ужасом, готовы порвать друг другу глотку. И это вполне могло произойти, если бы Хук и парочка его приспешников не задавили бунт в зародыше, показательно убив зачинщиков и повесив их на перекрытиях гнить несколько дней. Смердящая плоть усмирила гнев и заставила всех прочих, зажав носы, задуматься о бренности земного существования. По крайней мере, еда и питье подавались по-прежнему без проблем, было чем дышать, а в остальном даже стало лучше – камеры день и ночь стояли с открытыми замками.

Но в любом обществе, даже в преступном, должны соблюдаться законы. И Мэри-черри был тем законом, который исполнялся неукоснительно. Можно было убить человека в драке, но съесть то, что упало на пол, никак нельзя, нельзя под страхом всеобщего отчуждения. Подзатыльник ничто в сравнении с тем, когда ты становишься никем и ничем в замкнутом пространстве. Тебя обходят как мебель, твой голос никто не слышит, твои проблемы становятся только твоими проблемами и нет адвоката, который бы сумел доказать сообществу, что ты встал на путь исправления. Злостный нарушитель закона Мэри-черри мог только умереть, чтобы навсегда покончить с вынесенным ему приговором.

Но Соунк получил лишь подзатыльник и это его невероятно радовало, несмотря на звенящую боль в голове от «легкого» удара Хука.

– Ты был вчера в секторе 3-Альфа? – как ни в чем ни бывало спросил Хук у пострадавшего, закончив кормление Мэри-черри.

– Был, – с обидой в голосе, пригнув голову и бросая быстрые ненавидящие взгляды по сторонам, коротко вякнул Соунк.

Он припомнит всем, кто сейчас лыбится и обсуждает полученную им выволочку. Пусть не думают, что Соунк может забыть обиду. Заточка из строительного гвоздя, невесть как попавшего в зону, хранится до поры до времени в надежном месте. И теперь, когда камеры открыты всю ночь, не составит труда подрезать нужного человечка во сне, зажав ему рот подушкой и всадив заточку снизу через сетку прямо в сердце.

– Ты не зыркай по сторонам! – Хук двинул Сонка локтем так, что тот едва не свалился со скамьи. – Мне из тебя слова клещами вытягивать? Что видел?

– Ничего не видел, все как обычно, – с неохотой ответил Соунк, уставившись в пол. Теперь он совершенно точно знал, кто умрет первым.

– Ничего нового, все по-старому, мать вашу, – Хук в раздражении ударил кулаком по скамье так, что едва не проломил прочный пластик. – Если все по-старому и ничего не изменилось, почему телики не работают? Нюхом чую, что-то не так, что-то произошло, чтоб мне сдохнуть.

При этих словах Соунк довольно ухмыльнулся – твои слова, Хук, да Богу в уши, подумал он, представляя, как заточка разрывает сердце этой черной скотины и Хук, хрипя, захлебываясь кровью, подыхает в собственной вонючей камере.

– Что мы знаем? – Хук мрачно осмотрелся по сторонам, словно приглашая всех поделиться знаниями. – Сектора больше не перекрыты и мы можем пройти в любой из них.

Молчание подтвердило его слова.

– Периметр видно, но пересечь его нельзя. Позавчера Рейнджер поджарился насмерть, пытаясь обмануть сторожевой лазер. Значит, – Хук пожевал толстыми губами, словно обобщая сказанное, – внутри тюрьмы полная свобода, но за периметр не выйти.

– Там нет людей, – прозвучавший в полной тишине голос, оказался для Хука неожиданностью.

– Это кто сказал? – он огляделся по сторонам, пытаясь понять, кто решился нарушить его исключительное право на обсуждение сложившейся ситуации.

Хук, будучи по натуре жестоким и безжалостным убийцей, не терпящим никакого мнения, кроме своего, тем не менее держал рядом с собой людей, способных распознать опасность раньше него. Они имели ум, он мышцы и способность убить любого, кто мог нарушить его спокойное существование. Голос, прозвучавший в ответ на его рассуждения, был ему незнаком, следовательно, опасен непредсказуемостью последствий.

– Там нет людей, – Хитрый Роджер встал в полный рост, слегка сутулясь, словно стесняясь своей долговязой фигуры. – Система подчиняется людям, хоть она и автоматическая, но управляют ей люди. Нам повезло, что их не стало, когда замки открылись.

– Ты все сказал? – в голосе Хука звучала неприкрытая угроза. Еще мгновение и он кинется на Рожера, словно дикий лев, готовый растерзать покушающегося на его право быть королем прайда.

– Жрачка с каждым днем все хуже, вода тоже, скоро воздух станет таким, что им невозможно будет дышать, – голос Роджера звучал безлико, протокольно, он сообщал факты, известные всем, но о которых предпочитали не думать.

– Тебе никто не давал слова, закрой пасть, ублюдок! – зарычал Хук, начисто забывший, что только что он вроде как пригласил всех к обсуждению ситуации.

– Воздух не забирается снаружи, он циркулирует внутри, очищаясь фильтрами, но их хватит не надолго. Автоматика закрыла приток внешнего воздуха, потому что им нельзя дышать, – Роджер смотрел на Хука без каких-либо чувств, роняя слова во все более плотно сгущавшуюся тишину.

Хук попытался осадить смельчака и рванулся к нему черным комом ярости, но отскочил назад, упершись в плотную стену сомкнувших ряды зеков. Они молча смотрели Хуку в глаза и было понятно, что продолжи он попытку добраться до Хитрого Роджера, быть ему неминуемо опозоренным и побитым. Против толпы не попрешь, тут хитрость нужна, а советчики, поджав хвосты, прячутся по ту сторону барьера.

– Хорошо, говори, – милостиво разрешил он, оценив шансы на победу и сделав зарубку в памяти на будущее.

– Жрачка и вода становятся хуже с каждым днем, потому что также идут в рециклинг, – Роджер сделал паузу, словно позволяя слушателям осознать, что значит «рециклинг» для еды и воды, – в этой системе ничего не пропадает, любой белок, любая жидкость в условиях отсутствия пополнения извне утилизируется, очищается и перерабатывается для повторного употребления.

– Охренеть, – выдохнул кто-то в толпе, – получается, что сегодня мы могли жрать на обед сдохшего вчера Рейнджера.

– Он хочет сказать, что мы едим и пьем все то, что попадает в парашу? – выматерился другой.

Толпа зашумела, явно не испытывая радости от информации, преподнесенной Хитрым Роджером.

– Да, все идет в рециклинг, чтобы сохранить жизнь заключенным. Если не будет хватать белка, в переработку пойдут живые, – Роджер сел на место, посчитав свой долг выполненным.

– Эй, братан, сказав А, говори и Б! – потребовал Хук, чувствуя, что в данный момент у него есть шанс переломить настроение толпы и добраться до глотки Хитрого Роджера. – Откуда ты знаешь всю эту хрень?

– Я ее проектировал, – совсем негромко, буквально под нос, словно удивляясь собственным словам, отозвался Роджер. – да, я проектировал эту чертову тюрьму, а потом сам же в нее и попал, – выкрикнул он громко с отчаяньем в голосе.

– Тогда ты должен знать, как из нее сбежать, – резонно заметил Хук, нагло усмехаясь в лицо Роджеру и приглашая других присоединиться к его издевке. – Ты же знаешь все секреты, давай, колись, как обмануть лазеры на периметре?

– Давай… эй, Роджер, расскажи нам… да мы сломаем все, что угодно, только скажи, Роджер, как отсюда выбраться… – зашумела обрадовано толпа, по своему истолковав призыв Хука.

– Никак, черт побери! Никак, черт возьми! Это лучшая в мире система и ее разработал я! – смешанное чувство гордости и отчаянья звучали в голосе Хитрого Роджера.

Только что звучавший радостный гул, подогретый пламенем надежды, мгновенно угас, превратившись в ледяную тишину. Даже Хук не посмел подать голос, понимая степень разочарования охватившую зеков.

– Обмануть нельзя, – продолжал рассуждать Роджер, словно и не заметивший перепада настроений толпы, – но можно попытаться прорваться. В отсутствии людей система переходит в ограниченный режим поддержания безопасности и жизнедеятельности. Это сделано на случай перебоев в снабжении или маловероятного отсутствия персонала.

– Систем никого не выпустит из тюрьмы, но примет любого человека снаружи и допустит его до пульта управления, чтобы этот человек мог запустить нормальный режим функционирования.

Слова Хитрого Роджера падали каплями в холод напряженного молчания. Надежда на избавление пряталась теперь столь глубоко, что нужно было сильно постараться растопить лед отчуждения, отдаливший людей от Роджера после слов «никак».

– На складе есть теплоизолирующий материал с отражающим слоем. Склад в секторе 3-Альфа. Если несколько человек одновременно попытаются пройти периметр, замотавшись в пленку, есть вероятность, что хотя бы один из них выберется наружу и перезапустит систему.

– Это же лазер, – не поверили зеки, – какая ему разница, сколько человек пойдет через периметр? Нас всех сожгут и ни хрена не получится!

– Лазер стреляет не просто так, – уточнил Роджер. – Для начала нужно засечь цель и для этого есть тепловые сенсоры. Теплоизолятор спрячет нас от сенсора, а отражающий слой ослабит действие лазера, если он все-таки выстрелит.

Роджер говорил все более убежденно, словно наяву представляя себе картину прорыва охранной системы.

– И ты сможешь отключить систему, если окажешься снаружи? – холодно уточнил Хук, возвращая зеков к реальности. – А ты захочешь ее отключить, когда окажешься снаружи?

Последние слова, сказанные Хуком, явственно звучали в голове Роджера, когда он, срывая оплывшую после выстрела лазера пленку, ворвался в помещение пультовой. Он никак не мог заставить себя опустить пальцы на клавиатуру, чтобы набрать секретный код деактивации системы. Формально, будучи таким же заключенным, он мысленно проводил границу между собой и прочими, оказавшимися в клетке за смертельные прегрешения. И сейчас он должен собственными руками выпустить на свободу сотни исчадий Ада, подвергая угрозе жизнь ни в чем не повинных людей. Сейчас он и Бог и судья.

Они собрали всю доступную теплоизолирующую пленку, обмотав его больше всех, как самое ценное. Остатками замотали группу добровольцев, окруживших и направлявших полуслепого и неуклюжего Роджера к цели. Сенсор и лазер достаточно быстро расправились с группой поддержки, но Роджер практически успел прорваться за периметр, когда под ногу попалась железяка и он грохнулся плашмя на землю.

Ему пришлось вскрыть кокон изнутри, так как никто более не направлял его бег и он вполне мог вернуться туда, откуда вырвался с таким жертвами. Брешь в сплошной защите открыла его тепловому сенсору и лазер ударил в кокон со всей дури, оплавив наружные слои напрочь.

Роджер ощутил, как загорелись волосы на голове, и все тело охватила волна испепеляющего жара, последние слои тепловой защиты трескались под выстрелами лазера, когда ему удалось выкатиться в наружную зону.

Он смотрел на обожженные руки, нос был забит вонью горящей плоти, а перед глазами один за другим проходили люди, окружавшие его каждую минуту все эти пятнадцать лет заточения. Они безмолвно проходили мимо него, на мгновение поднимая взгляд, чтобы задать немой вопрос: «Ты откроешь периметр, Роджер?»

Теперь они все вместе стояли на склоне горы, многие годы хранившей в своей тверди секретную тюрьму для особо опасных преступников. Он все-таки открыл периметр, приняв собственное решение, взяв на себя волю Бога и судьи в одном лице, простить им прегрешения и дать шанс прожить новую жизнь.

Свежий ветер вливался в обожженную глотку спасительным эликсиром, свобода пела песню радости и опьяняла бывших узников и лишь зрение упрямо твердило свое – все напрасно, лучше вам было умереть там, в темноте и изгнании.

Повсюду, насколько хватало взгляда, царило смертельное запустение и разрушение. По всей видимости, пока они пребывали в заточении в самой надежной тюрьме на свете, произошло самое страшное из того, чего так боялись люди.

У кого-то не выдержали нервы и ядерный демон был выпущен на свободу. Когда конкретно это произошло можно только догадываться, но никак не ранее года тому назад, когда в первый раз не закрылись двери камер.

– Твою же мать, – выдохнул Хук и выронил корзину с припасами съестного.

– Мэри-черри, Мэри-черри, – забалоболил дурачок, подхватывая корзинку и пытаясь убежать с ней подальше.

Хук молча подхватил камень и с силой запустил им в убегающего Мэри-черри. Камень попал в голову и придурок упал как подкошенный. Кровь из разбитой головы струйкой потекла на камни.

Выжившие отпрянули в сторону от озверевшего Хука, инстинктивно подбирая камни и готовясь к схватке не на жизнь, а на смерть.

– Все, – отрезал Хук, мрачно оглядывая теперь уже свободных зеков. – Закона Мэри-черри больше нет, я его отменил! И ничего больше нет, идите к черту и пусть вам повезет.

Никто не сдвинулся с места. Они побросали камни и точно также опустились на землю, устремив потухшие взгляды в пространство. Свобода оказалась не более, чем обманкой, подарив им одиночество в масштабах мира. Это не свобода, это такая же тюрьма, как и прежде, только без замков и решеток. Но ты по-прежнему обречен быть с теми, с кем провел все эти годы. Потому что никого более на всей Земле нет.

Они свободны, как тот коршун-стервятник, что выжил по такой же счастливой случайности. И теперь он будет реять над ними в ожидании их смерти, потому что и для него нет больше во всем мире другого источника пропитания.

Роджер закончил просмотр новостей на архивном сервере. Последняя новость заканчивалась мажорными призывами к всеобщему разоружению и повсеместной ликвидации стратегического вооружения. По всей видимости оптимизм оказался напрасным.

Международное положение

– Петрович, слыш-ка, Матрена намедни с городу вернулась, новостей привезла. Чо в мире-то твориться, ужас!

– А чо в ем твориться может, коняка его задери? Мир он большой, небось не сдохнет.

– Кому большой, а кому с маково зернышко.

– Это ж кому?

– Да космонавту, кому ж еще. А нам снизу-то мир балшо-о-о-й, слыш-ка.

– Большой и большой, что с того? У тебя курить нету? Вчерась весь табак скурил, а бабка денег не дает, на гроб ей вишь ли не хватат, коняка ее задери.

– Гробы нонче дороги. Опять же международное положение напряженное. Ты, к примеру, к Гондурасу как относишься?

– Гондурасу? Никак не отношусь, меня не трогает и я не трону, коняка меня задери.

– Причем тут не трогает? Где ты, а где Гондурас. Да он про тебя и знать не знает.

– Не знает и хрен с ним. Так курить у тебя нету?

– Нету, сам без курева второй день. Старуха моя, как Матрену послухала, так все денежки в банку и в огороде закопала. Война, слыш-ка, как бы последнего не лишиться. Я уж весь огород палкой протыкал, нету банки.

– Жалко, курить хотца, аж в груди свербит. Война? Хто с кем воевать надумал, коняка их задери? Гондурас твой что-ли? Ну и названьице, коняка его задери, как только такая срамота людям в голову приходит?

– При чем тут Гондурас? Вовсе и не Гондурас, но тоже на гэ начинается. Погодь чуток, в памяти заело, гэ-гэ-гэ…

– Опять небось пакость какая, ты ж слова доброго сказать без пакости не можешь, коняка тебя задери.

– Чо это не могу? А про гавно я и упоминать не собирался, если ты на это намекаешь, пень старый. Георгия помнишь?

– Грузина что ли?

– Во, точно, грузина. Так это они на нас войной поперли. Танки, слыш-ка, пушки, самолетов тыща и прут и прут, как саранча.

– А чего это на Георгия нашло, с бодуна что ли? Отродясь, сколько помню его, мирный был, слова худого не скажет, рупь займет, компанию поддержит. Ты на Георгия бочку не кати, врет твоя Матрена насчет Георгия, коняка ее задери. Вот хучь сейчас пойдем и спросим у Георгия, чего ему в башку сбрендило на нас обижаться?

– Георгий тута вовсе ни при чем, да и помер он, рази ж ты не помнишь?

– Вот те раз – помер. Давно?

– Давненько уж. Не помнишь, значит. А как на поминках его барыню танцевал, тоже выходит не помнишь?

– Барыню? Чо это я барыню-то на поминках, кто ж на поминках барыню пляшет?

– Вот и зятю его твое веселье шибко не понравилось. Между вам драчка и вышла. Знатно вы друг друга отматузили.

– То-то я думаю, отчего на башке шишка, ни с кем не дрался и шишка. А оно вона как, понятно.

– Не, шишку ты после заработал, когда девять дней поминали. Все чин-чинарем сидят, самогон пьют, разговоры разговаривают, а тут ты как гаркнешь «Пожа…», все решили, что пожар начался и со скамейки-то подскочили. Скамейка под тобой хрясь и перевернулась, ты орешь «…луйста, гости дорогие!» и башкой прямо об печку.

– От ить, что водка с людями делает, коняка их задери. Я ж на самогон грешу, голова ить болит, как ушибленная. А оно эвон как вышло. Так кто там на нас с войной бочку катит, коняка их задери?

– Да это, ну где грузины живут, ну да ты знаешь…

– Грузиния?

– Ага, типа того.

– И чо, пора в партизаны подаваться, коняка нас задери?

– Шут их знает. Матрена ж никогда толком ничего не распознает, ей бы тока языком про свои бабские дела почесать. Нет чтоб про Грузинию все доподлинно выспросить.

– Вот был бы Георгий жив, может чо бы и рассказал. Хороший мужик был.

– Хороший. А по нынешним временам враг получается.

– Кто? Георгий? Тю на тебя, сдурел совсем, как это Георгий врагом быть может? Я ж его вот с таких лет знаю и отца его помню. Сам ты враг и шпиен Гондураский, коняка тебя задери. Ишь чо удумал – Георгий враг! Да и помер он, забыл что ли?

– А шпиены завсегда так делають, вроде помер он, а сам шасть и документы из сейфа тащит.

– Председательского что-ли? На кой ляд ему документы, он и читать-то не умел?

– Да я вообще говорю, в международном смысле. Та же Грузиния, как Матрена говорит, прикинулась больной и квелой, а сама ка-а-а-к жахнула в самое сердце и душа вон.

– Погодь, куда жахнула, чья душа вон?

– Да кто ж ее знаеть, растудыть ее в качель эту Матрену. Кого-то жахнула, народу полегло, как колосьев пшеничных под комбайном, реки кровушкой замутились, мертвечина повсюду и негры бегають.

– Негры-то откуда? Попутала твоя Матрена, небось грязные все были, война не баня, морду не красит, коняка ее задери. Помню мы в сорок втором…

– Да погодь ты со своим сорок вторым, тыщу раз уже про твой сорок второй слухал. Говорят тебе негры, значит негры – здоровые такие, по-нашему ни бельмеса, в одной руке автомат, в другой пулемет, в зубах сабля, а в…

– …в заднице штык. Хорошь врать-то, коняка тебя задери. На кой ему сабля, если у него пулемет есть? Ври, да не завирайся.

– А патроны кончаться, а? Чо ему тогда взад вертаться? Тут он саблей-то и помашет.

– Много он ей помашет, пока ему башку не снесут вместе с той саблей. Слыш-ка, информбюро, по военным временам кажному бойцу полагается пачка махорки в день. Может сгоняем к председателю, коняка его задери?

– Ага, даст он. Потом догонит и еще даст. Забыл кем тот председатель Георгию покойному приходится?

– Стучать-колотить, так он же зять его. Тады не даст. Ежели ты не соврал насчет барыни, тады не даст, коняка его задери.

– По всему выходит международное положение нам с куревом не поможет.

– Не поможет, едрить его в корень.

– А эта как ее Грузиния твоя далече?

– Чо это она моя? Откуль я знаю, отродясь меня этот вопрос не занимал. Да хоть в Гондурасе, тебе то что за забота?

– Вдруг до нас фронт дойдет…

– Типун тебе на язык!

– Замолчь! Мы в сорок втором, как в атаку пойдем, завсегда после боя каптерку ихнюю искали. Табачок там был отменный, не то что наш горлодер. Дык как думаешь, дойдут или укорот им раньше дадут?

– Дурак ты, Петрович, и не лечишься. Кто ж их в Сибирь пустит?

– И то правда. Да они и сами не пойдут. А жаль, я бы как в сорок втором, вспомнил молодость, и-эх, где мои шишнадцать лет?

– Матрена баяла, что на поверку-то их тыщи дутыми оказались, ну как наш урожай прошлогодний. Тока наши с силами собрались, как из них уж и дух вон. Такая вот история выходит.

– Прямо как с Георгием.

– А Георгий тут при чем?

– Рубль я ему должен был, а он помер не кстати, коняка его задери. Вот я теперь и думаю, раз уж война с этой Грузинией развязалась, должен я его зятю тот рубль возвертать или ну его к лешему, врага народа?

– Про врага это ты, Петрович, загнул. А рубль ты Георгию был должен, вот на том свете и сочтетесь. Угостишь его папироской и скажешь: «Помнишь, Георгий, я рупь тебе должен был? Так вот кури папироску, на нее твой рупь и потратил.»

– Кхм, хорошо бы ту папироску да сейчас, за помин души выкурить.

– Эх, хорошо бы, да нету папироски.

– Пойдем, может, до Матрены? Чайку попьем, может еще чего глупая баба про Грузинию вспомнит. Вот ведь как выходит – в мире война кипит, а у нас ни слуху ни духу, одно слово Сибирь!

Как Колумб Америку открыл

– Ты, барин, вина-то подливай, не жалей! Тебе скуку развеять, мне душу согреть. За хорошим разговором времечко-то быстро летит.

Вот ты думаешь, барин, что Федька обычный пропойца, ради стаканчика хмельного готов любому заезжему зубы заговаривать. По глазам вижу, не отнекивайся.

А вот скажи, мил человек, ты-ж образованный, книжки читаешь, все на свете знаешь, кто по-твоему Америку открыл?

И неправильный ответ, хотя другого ты не знаешь.

Соглашусь, что не со свиным рылом в калашный ряд, но русский супротив гешпанца всегда сильнее и сметливее был. А вот с Америкой неувязочка вышла.

Откудова знаю, спрашиваешь? Так я ж ее родимую и открыл с друганами. А гешпанцы это уж потом было, прилипли как лист березовый к голой заднице в бане – покажи, да покажи, где твоя Америка, вот и показал, растудыть их в качель, прости Господи.

Сам я Архангельских буду. Наша жизть артельная проста, как десница Господа – знай себе в море ходи, да тюленя бей. Попадется рыба-кит, стало быть бог на нашей стороне. Все, что добудешь твое, твой фарт, тебе и честь.

Вот так мы с друганами и артелили на промысле, пока нас в одночасье бурей-ураганом в бело море не унесло, чуть не потопли, но выгребли. До кровавых мозолей гребли, чтобы к волне боком не стать, а как ветер стих, да болтанка прекратилась, уснули мертвым сном. Ешь нас с потрохами рыба-кит, все одно не проснемся.

А как глазоньки-то продрали, матерь божья, чудо странное, земля неведомая – понизу трава зеленеет, а чуть поодаль горы ледяные до самого неба. Куды вынесло, ума не приложим – место неведомое, направлений никаких, решили к берегу пристать, вдруг какой народишко найдется.

Только мы к берегу путь наладили, как с горы в море хрясь ледяная гора и такую волну погнала, что мы чуть сызнова не потопли. А гора-то нырнула в водичку и вот она снова наверху – покачивается эдак величаво, словно барыня, да к нам прям так и тянется.

– Друганы, – кричу, – хватай веслы в други руки, греби прочь отседова, пока нам полный карачун не вышел!

Баркас у нас хоть и вместительный, промысловый стало-быть, но ходкий, к тому ж два десятка здоровых мужиков на веслах. Выскочили из под ее ледяных боков, прошли сторонкой, да подале в море отплыли, чтобы еще один такой сюрприз не словить случаем.

Плывем далее вдоль да по берегу, ищем места приветливого под стоянку, хотя бы и временную. Хочется уже огня развести, да чем-то горяченьким утробу набить. Но не судьба видать – то берег неприветливый, то льды-торосы нас в открытое море выгоняют.

А тут видим в другой стороне вроде как другая земля виднеется, мы рукой махнули на эту ледышку и почапали счастья искать в другом месте. Долго плыли, аж умаялись, а та земля все не приближается – мы к ней, она от нас, словно черт водит, прости Господи.

Догнали мы беглянку, да и сплюнули от досады – такая же гора ледяная, тока поболе той первой изрядно. От того и попутались, приняли за землю.

Туман набежал, ночь упала, но на счастье иль беду, море спокойное вышло. Попадали мы, как были на дно баркаса, в парусину завернулись, да и уснули сном богатырским.

Крики чаек разбудили. Матерь божья, сквозь сон возблагодарил я бога, что домой нас вернул – спасибо тебе, что не дал сгинуть в море!

Товарищи мои повскакали, плачут и смеются, башками в разные стороны вертят, берег знакомый ищут. Ан нет его, чисто море кругом, да горы ледяные вдали толкутся, как торгаши на базаре. По нашу душу видать собрались, еще бы поспали и проснулись бы в объятиях морского дьявола. Перемололи бы они нас, как орешки, вот те крест, барин, не вру.

– Да ты наливай, барин, не спи над стаканом, сейчас оно самое интересное будет.

Не буду сказывать, как мы от тех плывучих гор убегали, но вскорости в тумане настоящий берег проступил, хоть и снежный, но не льдистый. Точь-в-точь, как в Архангельске в море нашем Белом, сердцу любезном.

Возрадовалися мы немеряно, подналегли на весла, баркас стрелой к берегу милому полетел. Хоть и не узнаем мы берегов тех, а сердце зовет – вперед, вперед, земля близко. Видим речку немаленькую, что в море впадает, вплываем в устье и гребем сколько можем вверх, чтобы местечко поприветливей найти.

Матерь божья, по берегам зверье непуганое бродит, по веткам зверь пушной носится, так на стрелу и просится. Раз зверь есть, стало быть и народ должен при нем кормиться, но нигде дымки не вьются, хибары не стоят, лодок-баркасов у берегов не видать. Стало быть, рассуждаем с друганами, места не хоженые. Стало быть могем и мы тут охотиться вволю.

Могем-то могем, а куды пушнинку-то потом везти?

Решили: утро вечера мудренее, разобьем стоянку, а там видно будет – бог не выдаст, свинья не съест.

Поохотились мы в ту пору изрядно, да и грех сказать – поохотились, зверь с руки ест, ты к нему идешь, а он не шугается, стоит себе и на тебя смотрит без страха. По-первости жуть брала, а потом пообвыкли – зверь на то и создан богом, чтобы человеку было на что охотиться.

Из шкур сгоношили быстрые плоскодонки, погоняли по речке вверх, сколько смогли, разведали окрестности. Богатейшие места, живи не хочу, ни в чем недостатку не будет. Столько мы в тех краях повидали, что на сто жизней хватит, в конце уж и удивляться перестали – раз уж так бог решил, стало быть и быть по сему. Принимали все как должное, не забывали бога благодарить, да в закрома добытое складывать.

Так бы и жили, да в родном доме родичи ждут, за нас беспокоятся, свечки ставят во здравие, ждут без устали, верят в скорое возвращение. А как иначе?

Как в обратную дорогу собирались рассказывать не буду, скажу только, что всю добычу взять не смогли – баркас потонет, попрятали надежно до будущих времен оставили троих охотников присматривать, и сызнова в море отправились, держась ввиду ледяных гор.

Все бы было хорошо и нюх бы нас к родным морям вывел, да опять в шторм-болтанку попали, потом течением закружило и сызнова в ураган плюхнуло. Матерь божья, все святители, как нас мотало, как кидало, на словах не рассказать. Очнулся я ни жив ни мертв, плыву по спокойному морю, вцепившись насмерть в мешок с пушниной. Те мешки мы крепко перевязывали, чтобы пушнину водой не побило, вот мешочек то меня и спас.

Не помню как так получилось, что из всей нашей ватаги я один остался, но в скором времени меня корабль гешпанский подобрал, рому дали крепкого, накормили горячим, в чувство привели, допрос с пристрастием устроили – кто таков буду, не пират ли?

Хорошо у них толмач оказался, худо-бедно по-русски говорить мог, а так бы мы с ними до драки бы разругались. Толмача Христофором звали, потом уже в кабаке узнал, что Колумбом кличут того Христофора. Хитер бестия оказался – из всего, что я капитану сказал, только и довел, что купец русский и в шторм смыло меня с корабля в море. В доказательство сунул капитану под нос мешок с пушниной. На том и расстались – пушнину капитан забрал в уплату за провоз пассажира и отправил к матросам в кубрик, где и провалялся я до самого гешпанского порта.

Вышел с корабля, стою в порту и думу гадаю – куда податься русскому человеку в проклятой неметчине? По-русски никто не говорит, денег нет, куда пойти не знаю. Тут меня Христя, нехристь гешпанская, в оборот-то и взял. Очень ему мой рассказ про дальние богатые земли понравился.

Он меня под белы ручки взял, в кабак повел, наливал вина, кормил как на убой и все выспрашивал, как ту землю найти, как далеко находится, что есть в тех землях кроме пушнины.

Вроде уже все рассказал, да как-то обмолвился, что в одном из походов по реке встретили мы местных охотников. Виду они были странного, разговор у них незнакомый, не особенно приветливы, но и в шею не гонят.

К огню пригласили, еды предложили, табаку дали покурить. Колумб про табак услышал, засуетился, что это мол за такое дело? Не знаю, говорю, мы попробовали, нам не понравилось – глотку дерет, слезу гонит, голову ломит. А они сидят, тем дымом дышат и ухом не ведут. Того табаку там, что наша лебеда, растет немерянно, хоть коси и в стога складывай. Только кому эта зараза нужна, толкую я Христе, попивая винцо их заморское, коли с него одна беда. А тот меня слушает, да на ус мотает.

А как я обмолвился, что еду мы золотыми палочками брали, да золотыми ножами резали, так он чуть со скамьи не свалился и подавился так, что пришлось его по спине дубасить, чтобы не помер в одночасье. Оживши же кинулся меня трепать и требовать доказательств моей буйной фантазии. Тогда я ему и показал монетку золотую, что мне те охотники на память вручили. Думал деткам отвезти, как игрушку, а Христофор от той игрушки совсем безумный стал.

Ты, говорит, Федька, мне показать должен, где та земля есть. От меня корабли, команда, провизия, а от тебя, Федька, верный путь. К тому же товарищей твоих спасать нужно, напомнил он мне. И верно, за всей передрягой, от вина и еды размякнув, я, черт мне под ребро, про товарищей совсем забыл.

Столковались мы с Христофором и через месяц опять в море вышли. Не сказать, чтобы я дорогу доподлинно помнил, но всяко дело, кто из моряков чужой берег хоть раз видел, в другой раз нюхом, верхним чутьем найдет, туман-ураган не помеха. Долго плыли, потому как все против нас было. Один корабль потеряли во время шторма, другой мачту повредил, отстал на ремонт встал. Места своего мы так и не нашли, но к тому берегу Американскому вышли. Оно, место, хоть и другое выпало, а все ж таки похожее, хоть и поприветливее того первого.

Весь путь Христофор добивался от меня подарить ему ту самую монету, что я ему в кабаке показывал. Говорил, что она не просто монета, а талисман. А талисман должен быть у капитана, чтобы судно не потопло и к цели пришло без проблем великих. Только я уперся, сказавшись, что обронил ту монетку в море, но он мне до последнего не верил и так и норовил напоить до беспамятства, чтобы потом сонного обыскать.

Отстал от меня с той монетой только, как на берег сошел. Как увидел он богатства нового края, так наша дружба и закончилась, кинули меня в кубрик, заперли как пленника и пошла писать губерния. Огнем и мечом, обманом и пыткой добывали его солдаты золото из местного народа. Сколько он золота да табака на корабль загрузил я не знаю, только корабль брюхом по песку чиркал, когда мы из бухты выходили в чисто море.

По чистой случайности сам жив остался, кабы нехристь этот прознал, что я не сгинул в Америках, кормить бы мне рыб. Дюже он строг был в вопросе тайны. Окромя него никто в картах и компасах не разбирался, а я нюхом тот путь помню, стало быть злейшим врагом Христофора стал.

– Эх, вот же судьба-злодейка, то златом наградит, то в омут окунет. Прятался я на корабле колумбовом, как крыса последняя, прости Господи. Питался отбросами, пил воду дождевую, как выжил, сам не знаю. Но, слава Господу, добрались до гешпанского порта, а там сбежал и скоро ли, долго ли добрался до родных мест. А там уж и нет никого из близких. Дом сгорел, кто помер, кто по свету разбрелся – остался я один одинешенек.

С той поры море мне не по душе, да и морю я не нравлюсь. Стоит близко к воде подойти, как волна набежит, а то ветерок дунет так, что деревья пригибаются. Плюнул я на это дело, хлопнул шапкой о землю, да на большую землю подался. Вот теперь гоняю пассажирские тарантасы по земле-матушке, а как закемарю, так и чудится, что на баркасе по морю иду, а уключины весел скрипят, волны под бортом плещутся. Открою глаза, а вокруг степь да леса, такая тоска, барин, берет, сил нет.

Федька еще что-то бормотал, уронив русую голову на столешницу тесанного стола трактира, а я смотрел на него, покуривал трубочку с ароматным, как он говорит «гешпанским» табачком, и думал, насколько велика в русском мужике фантазия, особенно во хмелю. Таких чудес нарасказывают, что по всему выходит – русский мужик и Америку открыл и Мамая победил. А почитаешь научных источников и вся правда вылезает, кто истинный первооткрыватель и победитель в тех историях имел место быть.

Пока я рассуждал неспешно о превратности вранья русского мужика во хмелю, Федька дернулся во сне, словно собираясь взлететь по мачте на рею, да и снова плюхнулся на стол снулой рыбешкой. Его кулак, сжатый всю эту пору, разомкнулся и по столу покатился блестящий золотом кругляш. Инстинктивно я протянул руку и прихлопнул безделицу, интереса ради поднеся ее поближе к пламени свечи, дабы убедиться в ничтожности столь бережно хранимой Федькой вещицы.

Удивлению моему не было предела – с грубо обработанной увесистой золотой монеты на меня угрюмо взирал вождь древнего индейского племени. Изображение именно этой монеты я видел не далее как в прошлом месяце в Лондонском музее морской истории с упоминанием, что сия монета существовала в единственном экземпляре и была утеряна великим Христофором Колумбом после его триумфального возвращения из Америки. А нарисована монета была со слов великого первооткрывателя и обещал он большие деньги тому, кто найдет ее и вернет законному владельцу.

Как-же монета сия оказалась в руках у простого извозчика Федьки, забывшегося пьяным тревожным сном в трактире глубоко в Сибири? Ежели и украл, то у кого? Ведь утерял ее Колумб, а нашел я ее в кулаке Федьки.

Не зная, что предпринять, я засунул монету в Федькин карман, кинул денег на стол в уплату за выпитое и съеденное и отправился спать. Утро вечера мудренее, глядишь, что и прояснится.

Пирамида

– Я сделал это! – крикнул Мастер ветру, кинув мастерком остатки раствора.

Но ветер лишь фыркнул в ответ и унесся в светлую даль.

– Ты видишь, у меня получилось! – радостно сообщил Мастер, обращаясь к солнцу и укладывая последний камень.

Но солнце равнодушно скрылось за облаками.

– А вы не верили! – попенял мастер миру, убирая мастерком выступивший раствор.

Но мир остался безмолвен к его упрекам.

Мастер сел, устало вытер пот со лба и оглядел дело всей своей жизни. Строить пирамиду он начал мальчиком-подмастерьем. Всю жизнь, день за днем, год за годом, сколько помнит себя, он бросал раствор и укладывал камни. Пирамида росла к небу, а люди умирали и уходили в землю, лишь он, словно заговоренный, поднимался вместе с ней к солнцу.

Мир кричал ему на тысячи голосов – это нереально, сдайся, есть моложе и сильнее, ты можешь учить других, зачем тебе этот тяжелый труд. Но мастер не слушал голоса, ему был важен каждый камень, каждый шов, он выверял углы и заботился о прочности.

Ветер метался между камнями, пробуя кладку на крепость, он свистел и завывал, пытаясь сбросить упрямца вниз, на землю. Но мастер лишь прочнее держался за построенное и упрямо, ряд за рядом подымал пирамиду к небу. По ночам ветер отнимал у него остатки тепла, пробираясь к телу через дыры в ветхой одежде, но горячее сердце не давало мастеру замерзнуть.

Утром безжалостное солнце освещало маленькую фигурку, начавшую работу еще до его восхода. Оно вцеплялось в тело мастера горячими лучами, стараясь выжечь в нем упрямство и бесконечное терпение. Солнце сушило раствор, стремясь уменьшить его прочность, чтобы однажды мастер погиб под рухнувшей кладкой, но мастер лишь ускорял движения, не давая раствору засохнуть раньше положенного времени.

Все было против мастера. Умер заказчик. Умерли те, кто смеялся над его упрямством. Ушли те, кто ждал его падения. Улетел ветер, солнце скрылось за тучами, и мир отвернулся от мастера, победившего время.

Мастер сидел, согнувшись на вершине пирамиды, и думал лишь о том, что завтра ему не нужно будет делать свою работу. Жизнь потеряла смысл, он перестал быть нужен этой жизни и должен выбрать новый путь и начать новую жизнь. Но плечи согнуты под бременем бесчисленных лет, руки стерты до костей от работы и мастер не умеет ничего, кроме как строить пирамиды. А кому они нужны эти пирамиды?

Он посмотрел вниз и увидел любопытных туристов, что, толпясь, фотографировались на фоне пирамиды, его пирамиды. Кто-то громким гортанным голосом на едва знакомом мастеру языке приглашал туристов пройти внутрь пирамиды, внутрь его пирамиды. Но лишь мастер знал все секреты своей пирамиды. Он знал, что строил ее лишь для одного человека, но этот человек давно умер. А это значит, что пирамида не может быть предназначена более никому.

Мастер вздохнул, встал во весь рост, подставил лицо ветру и солнцу. Мир шевельнулся, обернулся к нему, надеясь услышать слова раскаяния за многолетнее упрямство. Туристы защелкали фотоаппаратами, увидев диковинку. Экскурсоводы забеспокоились и позвали охрану, так как никто не знал, что на вершине пирамиды кто-то есть.

Мастер опустил лицо вниз, глянул в бездонный колодец, ведущий от вершины пирамиды в глубокие ее подземелья, и шагнул вперед. Он умер сразу, как шагнул. В его теле не осталось ни капельки жизни, ведь жизнь потеряла смысл. Безжизненное тело падало вниз, ударяясь о многочисленные выступы. Каждый удар приводил в действие хитроумные механизмы, закрывающие навсегда входы в пирамиду.

Мир вздрогнул и возмутился поступком мастера, лишившем его права владеть пирамидой, и показывать ее людям. Но мастеру было все равно – он строил пирамиду для одного человека. Раз этот человек не дождался окончания постройки, значит пирамида примет другого человека – мастера.

Он начал жизнь, неустанно работая, он не мог жить не работая, он остался навсегда рядом со своей работой, став ее душой. И многие тысячи лет солнце, ветер и бездушный мир спорят, кто из них стал причиной его смерти, спорят, не догадываясь, что для того, кто верит в свое дело и не боится труда, не страшны невзгоды. Он будет делать свое дело, даже, если весь мир будет против него.

Потому что он мастер.

Из дневников Бога

Вчера заметил, что на одной из планет есть разумная высокоразвитая жизнь. За долгое время пребывания в тихой гавани полупустого рукава Галактики я не слишком обращал внимание на то, что меня окружает. Мысли, идеи, желания переполняли душу, заставляя мучиться, выбирать из двух прекрасных идей лучшую, с сожалением расставаться с возможностями, о которых вряд ли вспомню в будущем.

Сравнительно небольшая звезда, которую я выбрал временным пристанищем, за короткое время существенно прибавила энергии, а ее планетарная система оформилась и превратилась в достойное украшение Вечности.

Через некоторое время выяснилось, что лишь некоторые из планет могут стать колыбелью жизни, но уже через пару циклов стало понятно, что колыбель не означает покой и любовь. Красная планета, едва успев стать обитаемой, превратилась в безжизненную пустыню. Признаюсь, я не ожидал, что борьба жизненных форм может приводить к таким катастрофическим последствиям.

Обычно жизненные формы гармонично развиваются, меняясь и совершенствуясь под воздействием внешних факторов, а также межвидовых соревнований. Достаточно быстро они проходят фазу личинки и превращаются в очередного Бога, объединяя души и разумы в единое создание, главной целью которого является создание жизни во Вселенной.

Красная планета пошла по какому-то странному пути: ее личинка распалась на множество противоборствующих нитей, которые сами по себе не стали центрами сплочения, а продолжили внутренний распад. В конце концов, к исходу третьего цикла, все они прекратили существование.

Я отнес это к особой, достаточно нестабильной энергетике молодой звезды, заставляющей жизненные формы принимать неразумные решения. Сделав вывод о принципиальной невозможности зарождения жизни в данной звездной системе, я сосредоточился на выборе следующей цели, раскидывая нити внимания в бесконечные просторы космоса.

И вдруг мое внимание привлекли странные выбросы энергии, яркими точками вспыхивающие то там, то сям на поверхности третьей от звезды планеты. Пристальнее вглядевшись в происходящее, я успел заметить, что причиной вспышек были ядерные и термоядерные взрывы, совершенно не характерные для естественных процессов.

Вспышки продолжались в течение нескольких мгновений, затем все затихло, но именно благодаря им я осознал, что на планете есть нечто разумное. Если бы они, эти разумные существа, продолжили и дальше эксперименты, на планете наступила бы новая эпоха – полная стерильность на многие годы. Но, по всей видимости, им хватило ума прекратить баловство со столь мощными и неконтролируемыми источниками энергии. По всей видимости у них больше шансов, чем у личинки Красной планеты, стать Богом.

Завтра нужно будет посмотреть поближе, что образовалось на планете, и какую пользу это может принести Вечности. По возможности нужно помочь им пережить без особых потерь стадию становления. Теперь я не могу удрать и предоставить их развитие случайным процессам. В моих силах и намерениях помочь личинке стать куколкой, так что придется задержаться еще хотя бы на семь циклов, чтобы убедиться в правильности и гармоничности развития разума на этой Голубой планете.

Познакомимся с ними поближе…

Как меня зовут?

Вам смешно, а у человека беда – проснулся и не помнит, как его зовут. И ведь что примечательно – все помню, а имя свое забыл напрочь, как корова языком слизнула. И спросить стыдно, скажут совсем старый стал, в маразм впал, память прохудилась. Может и не скажут, а подумают точно. Нет уж, спасение забывающих – дело рук самих склеротиков, растудыть их в качель.

Сна ни в одном глазу, а утро не наступает и жена рядом лежит, носом сопит, что твоя дудка, дай ей бог здоровья и памяти. Вот, думаю, толкну ее, вроде как она мне спать мешает своим храпом, а она меня по имени то и… пошлет куда подальше. И пусть пошлет, главное, что по имени! Сказано, сделано!

– Слышь, Ленка, хватить храпеть, соседей разбудишь! – толкаю жену в бок и шепотом ору в ухо.

Она аж подскочила от такой наглости, спросонок головой завертела, видать в сон ее каким-то макаром влез, да как выдаст мне по первое число, вмиг стал виноватым, как кот в сметане.

– Ты что, дурень старый, совсем с ума сошел? – таким же гремучим шепотом наехала жена. – Сейчас получишь по рогам и отправишься спать на кухню, ежели ему с женой спать не нравится.

Замахнулась подушкой, но передумала, отвернулась и дальше засопела сон досматривать. А безымянный старый дурень, то есть я, остался не солоно хлебавши.

Утро не премия, обязательно придет, вот и я своего часа дождался. Пока жена спросонок с постели ноги спускала, да тапки искала, я молодым козликом рванул в туалет и закрылся, как в Брестской крепости. Хочешь прорваться в бастион, назови имя бойца! По крайней мере, мне такое думалось по наивности.

Не назвали по имени, даже старым дурнем не назвали, вообще никак – все семейство деликатно возле двери туалета потерлось и в ожидании освобождения общественного места другими делами занялось. Терпеливые какие выискались, растудыть их в качель! Нет, чтобы костерить меня по имени, помочь мужу и батьке проблему решить, так они деликатничают и время тянут. Пришлось сдаться позорно, еще и оправдываться перед женой, что поносом и запором не страдаю. Стыдоба, дорогой товарищ, извините, не знаю, как вас по имени называть!

Завтрак прошел в томительном молчании. Никогда раньше внимания не обращал, а сейчас прям как ножом по сердцу – кто ж так общается? Разве ж так можно в семье – дай хлеба, подай вилку, положи еще салата! Кто подай-положи, кто, я вас спрашиваю? Есть у него имя или он существо безымянное навроде робота?

Беда, с горечью подумалось мне, нет в собственной семье спасителя, придется по миру податься, искать пророка в чужом отечестве.

Иду по улице в мысли погруженный: солнышко светит, птички чирикают, детишки бегают, а мне радости от всей это красоты нет никакой. Не может человек без имени жить! Даже кошка-собака кличку-имя имеют, а человек существо гордое и дОлжно его по имени называть!

Вижу, участковый наш мимо спешит, по делам торопится. Кинул на ходу «здрасьте», как копеечку нищему на паперти и дальше бежит без зазрения совести. А ведь я тебя, Пашка, с самого рождения знаю. Вырос ты в этом дворе на моих глазах, паршивец, и нате вам – здрасьте! Вот сейчас устрою тебе раскардак, посмотрим, как ты со своим «здрасьте» выкрутишься.

Взял я стыд за жабры и заорал блатную «Мурку» во весь голос, как кот мартовский – в смысле, что громко и не в такт. А какой там такт, когда мне в детстве стадо слонов уши оттоптало?

Пашка, замер, как громом пораженный, как столб вкопанный, аж фуражка его с головы кубарем дальше полетела, не поспев за волеизлиянием хозяина. Вот оно, вот он момент истины, сейчас он мне права зачитает, по имени отчеству назовет, пристыдит при всем честном народе и к порядку призовет. Так нам стыдоба не плаха, сбежит, как с гуся вода, зато имя свое наконец в голову верну и дальше спокойно заживу, как кум королю.

– Вы что это, гражданин, беспорядки нарушаете? – разродился Пашка после того, как окончательно убедился, что это именно мной то безобразие нарушено. – Пятнадцать суток не фунт сала, дети ж кругом, гражданин! Совесть есть или в багаж сдали? – костерит он меня во все корки, а мне от того на душе еще гаже становится.

Признал ошибки, пообещал более не баламутить спокойствие граждан, тьфу на вас всех за такое словечко, и поплелся себе дальше горе мыкать, имечко свое драгоценное искать по белу свету. Ведь кому расскажешь про беду, не поверят и высмеют, а мне оно надо на старости лет, чтобы потом вся округа только об том и балаболила, как старикан имя свое позабыл? Нет, решил я, зубами скрипнув так, что чуть вставная челюсть не хрустнула, не бывать тому, чтобы дурная слава вперед меня на похороны прискакала. Семь раз страдать, однова помирать!

Вот сберкасса наша! Зайду и деньги со вклада сниму! А дамочка мне так с ходу и скажет… Ексель-моксель, дурень старый, растудыть тебя в качель – паспорт она спросит! А в паспорте, что написано русским по-белому, дубина ты стоеросовая? Имя твое, дурачина ты простофиля! Имя, имечко, имеще!

И такая на меня радость нашла, что я аж всплакнул от счастья, да как хлобысь со всей дури по внутреннему карману, чтобы паспорт достать и всю правду про себя узнать немедленно. Хлобысь то хлобысь, только от того молодецкого замаха в голове неожиданная ясность приключилась – паспорт-то я сдал на замену после того, как он в стиралке малость от чернил прочистился, да разлохматился так, что бумажки отдельно, а фотка отдельно.

Как стоял, так и шагнул с крыльца сберкассы мимо всех ступенек, грохнувшись оземь, словно дуб столетний под топором дровосека. Хорошо грохнулся, звонко, в голове аж второе солнышко засияло, а потом ночь наступила темная и тихая. Сколько я в забытьи был, не знаю, а только очнулся от ласкового «Пациент, вам водички не дать попить?»

– Господи, ну, почему пациент? – взвыл я в голос. – Неужто не узнать мне до скончания дней имени своего? За что наказываешь, Господи?

Зарыдал я в отчаянии, руками лицо закрыл, чтобы медсестричка слез тех не видела, потому как мужику плакать слезьми не гоже! Чувствую, она меня за плечо трясет и в ухо кричит: «Миша! Проснись, Миша! Чего белугой-то орешь среди ночи, поганец?»

Вот-те на! Руки убираю, глаза открываю, а я, оказывается, в собственной постели лежу-валяюсь, сном наслаждаюсь. И никто другой, как собственная жена меня трясет и костерит… по имени называя! Мишей, Мишкой, Михаилом меня называют! Господи, хорошо-то как жить, зная имя свое!

Ничего жене за ее слова в пылу сказанные не стал говорить, только притянул ее к себе и в губы чмокнул, как давным-давно в молодости – жарко, со смаком, от всей души! Спи, – говорю, – спокойно, Лена, спасительница ты моя любимая!

Так и уснули оба счастливые и друг дружкой довольные, пока утро новое не занялось шумом трамваев, да птичьим щебетом. С добрым утром, Ми-ха-ил! – сказал я себе в отражении и довольный пошел завтракать.

Прямо благодать на меня какая-то снизошла с утра неимоверная, душу счастьем распирает от сознания, что помню имя свое! Ведь человек без имени собственного, как корабль без названия – нету в нем гордости и значимости. С той поры я с каждым знакомым по имени здоровкаюсь и прощаюсь. Чтобы как я, хоть и во сне, впросак не попали случайно!

Сила желаний

– Что ты делаешь, баран безрогий, – в раздражении выдохнул старший менеджер торгового зала Петров, наблюдавший за неумелыми действиями молодого, явно из деревенских, мерчендайзера Сидорова, делавшего выкладку новых поступлений товара.

Парень хотел было что-то ответить, и даже открыл рот, но в то же самое мгновение из его рта вырвалось растерянное блеяние, а он сам, цокая копытами по кафелю, бестолково побежал между рядами прочь, пугая редких утренних посетителей безрогой бараньей головой и мохнатой тушкой.

Продавцы, грузчики и прочий торговый люд, оказавшиеся поблизости в момент странного превращения Сидорова, не слишком затейливо отреагировали на случившееся: кто-то испуганно ойкнул, большинство глупо заржали и начали тыкать пальцами в Петрова и новоявленного барана, одновременно пытаясь снять все это на мобильные телефоны.

– Скоты, – возмущенно заорал старший менеджер, – тупые скоты! Заняться нечем? – злость переполняла его, порождая в сознании сладкие картины агнцев, ведомых на заклание.

Странное дело: торговый зал тотчас же заполнился стадом удивленно мычащих телят и коров, напрочь исчезли только что безумно раздражавшие Петрова тупые сотрудники, а между всем этим коровьим стадом потерянно бродил и мемекал одинокий безрогий баран.

Сперва Петров испугался. До холодного пота, до стукота зубов, до судорог в мышцах – ведь только что по его желанию множество людей стали скотами в буквальном смысле этого слова. Были люди, и не стало их. Как на это посмотрит закон? Вряд ли хорошо, скорее всего, строго наоборот и очень строго.

Следом накатило абсолютное спокойствие, как это случается, когда сознание, перегруженное страхом, перестает его чувствовать, да и вообще теряет чувствительность к чему бы то ни было.

– Я могу – тонким хрустальным колокольчиком звенело в сознании Петрова новое знание, – я могу получить все, что пожелаю! – мало-помалу понимание великого подарка судьбы заполняла ледяные своды дворца страха, растапливало сам дворец, заставляло Петрова думать, мечтать, хотеть, желать.

Но что пожелать, когда ты можешь получить все, что захочешь? К черту этих тупых скотов, они получили то, что заслуживают. В конце концов, они всего лишь сменили оболочку, продолжая оставаться теми же самыми тупыми скотами, что и были всю жизнь. Не хватало еще тратить желания, а вдруг их не так уж и много, вдруг их всего три, как это бывает в сказках и осталось всего одно, на то, чтобы вернуть их в прежнее человеческое, но такое же скотское существование?

Нет. Для себя. В кои-то веки выпало счастье, нужно пожелать что-то для себя любимого.

– Хочу миллион долларов наличными и мелкими купюрами здесь и сейчас, – крикнул он в пространство, стараясь четче формулировать желание.

Уж он-то не даст маху, как прочие неумехи, спешащие получить желаемое, но не способные описать это точными и понятными словами. Достаточно пропустить одну деталь и произойдет то, что делает из них безумцев. К примеру, можно получить тот же миллион долларов, но через тысячу лет и в Антарктиде. Вариантов много, к чему повторять ошибки тупого быдла? Себя Петров ценил весьма высоко, недаром он всего за пять лет вырос из обычного грузчика до старшего менеджера. Он никогда не допускал ошибок, не сделает этого и сейчас.

Желание получить свой долгожданный миллион долларов наличными мелкими купюрами здесь и сейчас заполнило сознание Петрова, словно талая вода в половодье. Он безумно желал этот миллион, представляя, как с неба падают и падают зеленые бумажки с портретами президентов, покрывая пол толстым бумажным ковром хрустящей зелени. Его руки уже готовы были хватать, сжимать, подтаскивать ближе к себе, запихивать денежный снегопад в пакеты, сумки, баулы, чемоданы, чтобы никто-никто, кроме него не мог воспользоваться ни единой бумажкой из желанного ощутимого богатства.

Но ничего более не происходило. Петров со все большей силой желал своих денег, желание превращалось в извергающийся вулкан, кипящий, источающий жар безумия, готовый взорваться в любую минуту. Желание и только желание переполняло Петрова, не порождая собственно объекта желаний – денег!

– Не хочу, не желаю больше желать этого миллиона долларов!!! – заорал Петров, остро осознавший, что желание в любой момент может взорвать его изнутри.

Давление на мгновение ослабло, напряжение спало, желание повернуло вспять, словно кипящий суп из-под снятой вовремя крышки. Петров облегченно выдохнул и провел рукой по лицу, стирая обильно выступивший пот. Но в то же самое мгновение волна желания, достигшая дна, минимума, полного отлива, ударила снова волной нежелания. С утроенной силой Петров не хотел этот самый миллион долларов наличными мелкими купюрами здесь и сейчас.

Он рвал их, пинал, сжигал из огнемета, а они падали и падали с неба, как наказание за его нежелание ими обладать. Пепел покрывал пол, кружился в воздухе, забивался в глаза, в глотку, мешая дышать. Непримиримая борьба Петрова с ненавистным миллионом долларов грозила закончиться победой презренных бумажек.

– Не хочу ничего хотеть, – в страхе прохрипел Петров, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла.

И все закончилось, словно по мановению волшебной палочки.

Исчезли зеленые купюры и пепел, воздух очистился и прохладным кондиционированным потоком хлынул в исстрадавшиеся легкие Петрова. Он обессиленно опустился на кафельный пол и замер, уставившись невидящим взором в пространство.

Скоты вновь стали людьми и недоуменно разглядывали себя, стараясь замычать от изумления в уже людском обличье. Мерчендайзер Сидоров, подхватив вещи, ринулся прочь из магазина, громко во всеуслышание обещая неведомо кому, что ноги его больше в городе не будет. Покупатели на мгновение остановились, припоминая, что могло привлечь их внимание, но не вспомнили ничего стоящего и продолжили броуновское движение между стеллажами. Супермаркет продолжил муравьиную суету обыденности, словно ничего удивительного не произошло только что в этом зале.

И лишь старший менеджер Петров бесстрастный, словно ледяной сфинкс, сидел на кафельном полу огромного магазина, вперив взгляд в пространство. Он ничего более не хотел, не желал хотеть и не испытывал никакого желания что-то желать. Его грудь мерно вздымалась, наполняя кровь кислородом, сердце исправно и уверенно стучало, гоняя кровь по жилам. Сознание отслеживало потенциальные опасности и желания организма.

Сон, еда, размножение, безопасность – это ведь не желания. Это простые и понятные рефлексы, позывы организма. Это то, что осталось Петрову, когда он перестал чего-то хотеть по собственной воле.

Быть может и многим из нас не нужно большего? Желания опасны последствиями…

Ты веришь в чудо?

Вера в чудеса процветает там, где нет ничего нормально. Источник веры в чудеса – мракобесие, отсутствие веры в возможность получить нормальным путем все то, в чем обычно нуждается человек. Именно тогда люди обращаются к чуду и начинают призывать его различными путями, зарабатывая право на чудо хорошим поведением, оценками, трудолюбием и чинопочитанием, страстными молитвами и приношением жертв.

Ведь, если все делать хорошо и правильно, некто вышний обязательно свершит чудо в отношении конкретного маленького человечка, сколько бы лет ему ни было. Ведь маленький человечек – это не возраст, а состояние души. Если вы постоянно надеетесь в своей жизни на чудо – вы маленький человечек. Ваш удел – верить, надеяться, ждать и так по кругу, пока не случится одно из двух: вам повезет и чудо свершится или вы попросту умрете, разуверившись в чудесах.

Второе более вероятно, особенно, если ты веришь в такое чудо, как миллион долларов, дом на Канарах и шикарную блондинку, принадлежащую исключительно тебе.

Чудо может случиться, более того, оно наверняка сбудется, если ты еще легко проходишь под столом и о твоих секретах «совершенно не знают» папа с мамой. Маленькие детские мечты, дед Мороз и Карлсон на крыше – все это обязательно случается и существует на самом деле, но только в детских мечтах. Взрослым свойственно считать, что дети заблуждаются и на этом основании они считают себя умнее и опытнее своих детей, верящих в сказки.

Правда же заключается в том, что дети не разделяют жизнь на сказку и реальность, они просто и искренне верят в существование сказочных персонажей и волшебных палочек. Вера в чудеса помогает им создавать в фантазиях волшебные миры и искренне переживать за своих сказочных героев. Дети верят в возможность невозможного, считают реальным вымышленное, предпочтут верить фантазии, если фантастический образ дарит им свободу воображения. Они верят вопреки, а не благодаря. Верят всегда. Верят искренне и всерьез.

Верят, пока взрослые однажды не разрушают их хрупкий мирок «окунанием» в реальную жизнь, в которой Дед Мороз заказан за деньги, Карлсон – обычный хулиган, мешающий нормальным людям жить, а сказки – всего лишь сказки, верить в которые разумный человек не может. Верить нужно в научные факты и деньги в банке, все остальное выдумки и фимиам.

Именно поэтому сказки отправляются на дальнюю полку, им на смену приходят учебники и наставления взрослых, разуверившихся в чудесах. Жестокий прозаический мир реальной жизни безжалостным ледоколом раскалывает белоснежную чистоту детской наивной веры в чудеса и сказки. Мы называем этот период взрослением, признавая его неизбежность и важность. Подумайте сами, разве смогут акционеры доверить управление компанией человеку, верящему в чудеса? Естественно, нет! Значит, долой чудеса и здравствуй, взрослая жизнь!

Ты сам кузнец своего счастья: осмотрись по сторонам, пойми, в чем правда жизни, возьми от жизни все самое лучшее и, трезво глядя на вещи, двигайся вперед и вверх к сияющим вершинам власти и богатства! Только так и никак иначе ты сможешь добиться в реальности того, о чем мечтают наивные дурачки, включая миллион долларов, дом на Канарах и шикарную блондинку, принадлежащую исключительно тебе.

После всего сказанного выше ты все еще веришь в чудо? Если да, то ты молодец! Чудеса случаются только с теми, кто верит в них вопреки всему на свете! Именно поэтому Ассоль дождалась алых парусов и встретила любовь своей жизни.

Что сказать скептикам? Не расстраивайтесь! Если заплатить хорошие деньги кому надо, с вами тоже произойдет чудо! Именно то, которое заказано, строго по прейскуранту в назначенное время…

Он устал

Всю жизнь он мучился, не находя ответа на главный вопрос. Мысли занимали его жизнь без остатка, не оставляя места ни для чего иного. Но жизнь шкодливым котенком царапалась и пищала, пытаясь пробиться к свету и разорвать мучительную цепь размышлений. Он боролся с тем, что мешало ему сосредоточиться на главном, ведь от ответа на этот главный вопрос зависела вся его жизнь. Борьба отнимала силы, приходила усталость и он сдавал бастион за бастионом, оберегая главное.

Он устал от сотрудников на работе, уволился и дни напролет сидел дома, думая о главном. Истины на дне стакана не оказалось, но сам процесс поиска оказался захватывающим и манящим.

Близкие и друзья пытались достучаться до него, объясняя, что так жить нельзя. Он устал от них, от их советов и слез. Ушел в скит, отгородившись от мира, запершись в келье, окружив себя одиночеством, словно крепостной стеной.

Поначалу холод и голод мучали тело, отвлекая от мыслей о главном, но он собрался с силами и усмирил животные чувства, заставив себя быть безразличным к стонам тела. Свист ветра, щебет птиц и даже шелест падающих листьев не мешали ему думать – звуки природы органично вплетались в сознание, создавали удобную подложку для колыбели главной мысли.

От мыслей отвлекала необходимость дышать. Воздух, втекая и вытекая из легких, создавал ощутимый шум, а порой и хрип, не давая сконцентрироваться на главном. И он научился дышать медленно и неглубоко, стараясь не терять концентрацию. Только абсолютное спокойствие и гармония должны были, как ему казалось, открыть путь к истине. Только в абсолютной тишине он мог услышать глас свыше, отвечающий на давным-давно заданный им вопрос.

В абсолютной тишине полной концентрации лишь глухие стуки сердца нарушали гармонию. Оно не ведало, что мучает хозяина и старательно гнало кровь по жилам, стараясь поддержать жизнь в угасающем теле. Не отвлекаясь на суету, сердце стучало и стучало в груди, сотрясая хрустальную сферу абсолютной концентрации и угрожая разрушить гармонию. Усилием воли он приказал ему остановиться, чтобы…

Он не успел понять, как получилось, что мысли прервались и его окружила холодная, безликая, такая же безразличная ко всему, как и он сам, темнота. Абсолютная тишина, абсолютная концентрация, абсолютная гармония – именно то, о чем он мечтал в поисках ответа.

В полной тишине и мраке, за мгновение до смерти он услышал ответ на свой главный вопрос: «Зачем живу?»

– Чтобы дарить радость людям, – был ответ темноты. – Но у тебя это не получилось. Ты прожил эту жизнь напрасно. Другой жизни не будет.

В ответе темноты не было нравоучительности, радости или зла. Ответ не был откровением Господним, он звучал безлико, бесчувственно, бесстрастно, был простой констатацией факта.

Человек не вскрикнул от горя, не заплакал от разочарования и не простер руки к небесам с мольбой о прощении и снисхождении. Он умер, не оставив после себя ничего, что могло иметь смысл.

А я зачем живу?

О низком и высоком с Владимиром Высоцким

Я старше на десять лет Владимира Высоцкого. Точнее я старше того Высоцкого, который умер в прошлом веке. Его сердце остановилось и он замолчал, прервав на полувздохе очередную песню.

Я старше певца, но это не повод, чтобы свысока оценивать его жизнь. Кто-то скажет, что он не мог по достоинству оценить эту жизнь, так как прожил слишком мало. В его возрасте нельзя по-настоящему понять жизнь, нет жизненного опыта, недостаточно знаний и понимания. Это можно сказать о многих из нас, но не о нем.

Почему? Кто такой Владимир Семенович Высоцкий?

Поэт, композитор, певец, артист, человек с открытой душой. Так говорят, об этом мы сами много читали и слышали. Именно таким он остался в наших сердцах и памяти. Этот хриплый надрывающийся от чувств голос, живущая собственной жизнью гитара и взгляд. Именно взгляд в безвременье, туда, где жили его песни. Безвременье – это очень длинный отрезок времени прожитый поэтом в его стихах и песнях.

Высоцкий: «Все это ерунда, че-пу-ха, чушь собачья! Вы мне еще на лоб записку пришпильте – ангел во плоти. Не болтайте глупостей, скажите лучше, есть у вас гитара?»

– Нет. У меня нет гитары, я не пою, не пишу стихов и не выступаю со сцены. Но все это я люблю слушать. Особенно люблю слушать ваши песни, именно в вашем исполнении, жаль, что не смог услышать их вживую.

Высоцкий: «Немного потеряли, уверяю вас. Все это прошлое, нельзя жить прошлым, это обедняет человека. Что вам за дело, как жили и от чего вымерли мамонты? Вы лучше спросите человека, который рядом с вами, как ему живется и что он хочет. Черт с ними с мамонтами. Вот если вы не узнаете, каково на душе у вашего друга, он может сам вымереть как мамонт, а вы не узнаете. Нет, правда, вот вы сами, о чем сейчас думаете?»

– Я вспоминаю ваши песни. В большинстве своем они именно о прошлом. О войне, о тяжелой жизни. Есть много веселых песен и тех, за которые вас многие считают блатным поэтом. Но это песни о том, что было, то есть о прошлом. Разве не так?

Высоцкий: «Нет, не так. Того, о чем я пою, на самом деле не было. Точнее было не совсем так и не совсем с теми людьми. Это же выдумка, плод фантазии, я не историк и не летописец. Да, я много слушаю людей, они много мне рассказывают, но это все как… вас это покоробит, но это как дрова, как уголь для печки. Я бросаю их в топку и в душе начинают рождаться слова.

Честное слово, я ничего не придумываю сам, слова приходят и я спешу их записать: корявые, кривые строчки, но такие чистые, такие честные. Душа рвется на части, когда их пытаешься пригладить, подстроить под музыку, под ритм. Понимаете, настоящее чувство сложно уместить в рамки, оно обязательно вылезет углом, найдет лазейку и вылезет. А ты его по морде и в стойло, тпру, стоять смирно, не дергаться, падла! Не нравится вам, я вижу, но так вот оно получается.»

– Все-таки, я не понимаю вашей иносказательности, вы противоречите самому себе. Пусть это не буквальное изложение услышанного, но в любом случае основой ваших стихов служат реальные события прошлого. Если бы не было этих событий, не родились бы и стихи. Говоря иными словами, вы сжимаете массу чужих воспоминаний и образов в компактное выражение стиха. В чем я не прав?

Высоцкий: «Во всем. Вы играете словами. Это неправильно, вы просто не понимаете, о чем идет речь. Представьте себе корову, которая сожрала целый стог травы, скошенный десятком крестьян, и что она породит в результате? Молоко и дерьмо! Первое можно скушать, а вот второе и есть та самая правда жизни, которая вам лично не нравится. Я же вижу, что не нравится.»

– На мой взгляд, это не совсем правильное сравнение. Вы берете несовместимые для сравнения вещи. При чем тут корова и поэзия? Первое – это чистая тупая физиология, немного химии. Второе – работа души! Как можно сравнивать низменное и высокое? Вы же сами поете…

Высоцкий: «Можно. Можно и нужно сравнивать, так честнее. Наплели про душу три короба, а что вы про нее знаете? Про корову всем все доподлинно известно, а что вам известно про душу? Можно ее пощупать руками, взглянуть на вашу душу можно? Нет? Так и не болтайте попусту. Душа! Пить надо меньше, чтобы о душе не задумываться!»

– Хорошо, пусть души нет.

Высоцкий: «Я этого не говорил!»

– Просто не будем об этом говорить. Пусть будет корова, если так понятнее и честнее. Тогда объясните мне, как рождаются стихи? Плохие или хорошие, любые стихи, исключая, конечно, уж совсем полное дерьмо. Судить по-вашему, так все стихи дерьмо, только аромат разный? А мы, читатели то бишь, поклонники поэтического таланта не более чем ассенизаторы, разгребающие это дерьмо руками, принюхивающиеся и пробующие его на вкус. Да еще и рекомендующие прочим, какое дерьмо повкуснее и поароматнее. Так что ли?

Высоцкий: «Хм, грубовато, но где-то так и есть. Не хочу вас обидеть, но это правда. Стоит ли обижаться на правду? Вы ведь что поймите, стихи живут в том, кто их породил, они только ему понятны, потому что написанное – это всего лишь макушка айсберга. А сколько еще там под водой? То-то и оно. Не может поэт этого высказать, нет таких слов, музыки такой нет, чтобы все до конца излить. Да и не захочет он этого сделать, хоть дай ты ему в руки волшебную гитару. А почему? Да потому что это его личное, понимаешь? Ничего, что я на ты?»

– Ничего, так даже проще, правильнее, но я, все таки, буду к вам обращаться на вы. В знак уважения что ли. Если не возражаете. Мне так будет проще. Спасибо. Давайте вернемся к той части айсберга, что под водой. Что там скрыто, почему это нельзя рассказать в словах? Ведь тот же Пушкин…

Высоцкий: «Пушкин? Много ты из Пушкина читал? В школе проходил? Сам в библиотеку бегал? Похвально, только это не Пушкин, это то дерьмо, что было дозволено вылить на уши слушателей. А Пушкин писал больше, много больше, но и он не смог. Сам испугался написанного, потому что ни в какие ворота написанное не лезет, читать никто не будет. Вот такая вот пакость. Нельзя свое глубинное на всеобщее осмеяние выложить, больно это и противно.»

– Зря вы так, народ мудрее, время покажет, что есть ценность, а что дерьмо, в истинном его выражении, конечно. Сейчас модно клеить ярлыки на многих популярных исполнителей, в частности «звезданутость», то есть «я совершенство, а кто меня не понимает и не ценит, тот дерьмо!» Не кажется ли вам, что в этом звучит нечто знакомое из того, что вы уже сказали ранее?

Высоцкий: «Это не звезданутость, для этого есть более точное выражение, но оно вас покоробит. Вот вы сейчас произнесли слово „исполнитель“, то есть воспроизводитель чужих стихов и музыки. Понимаете? Это же как граммофон, сделали пластинку, положили ее на круг и опустили иглу. Все – музыка зазвучала, песня полилась. Еще раз поставили, еще раз то же самое, нота в ноту. Возьмем другой граммофон, результат тот же. Чего тут не понимать, точнее кого тут не понимать? Поэта, композитора или исполнителя? Кто виноват, что песня в результате не удалась? Виноват народ, так проще. Я же сам триедин во всех лицах, не получилось, значит, я виноват. Тут двух мнений быть не может.»

– У вас нет плохих песен, они разные, по стилю, по настроению, по ритму, но все хороши. Я не могу вспомнить ни одной неудачной песни, а читал и слушал я очень много ваших стихов и песен.

Высоцкий: «Много, но не все. Еще больше осталось вот здесь, не знаю что это за место, пусть будет душа, черт с ней. Я не завидую собственной душе, потому что знаю, сколько дерьма в ней накопилось за эти годы. Поэт он тогда поэт, когда может собственной рукой задавить дерьмо в душе, не пустить его дальше течь самотеком в людские уши. От того и спиваются поэты, от того и стреляются. Когда дерьмо уже под горло подпирает и нет ему выхода, не может он пережечь его во что-то живое, вот тогда и слом наступает. Жечь себя нужно, выжигать безжалостно все, что в душе копится, чтобы крышу не снесло. Не сжигать, я подчеркиваю, переплавлять, как руду.

Помнишь как у Маяковского: «Поэзия та же добыча радия, в год работы, в грамм труды…» Именно так, безжалостно в топку и переплавлять, не жалеть, не плакать над воспоминаниями, а в огонь. Пустое выгорит, шлак отвалится, останется грамм, полграмма, песчинка, но это самое-самое. Такая песчинка тысячи пустых слов стоит. А пустословие хуже предательства, потому что пустословию верят, как настоящей поэзии, а в нем нет ничего, слова и только. Это как идти по пустыне без воды, надеясь, что проводник знает путь к колодцу, а колодца нет. Что с таким проводником делать нужно? Вот, то-то и оно.»

– Пустословие сейчас в моде. В мутной водичке черти водятся, точнее лохов разводят, как теперь принято говорить. Пустословие от того, что нечего людям сказать, сложил два слова в рифму, подобрал музычку попроще, чтобы за слух цеплялась, как репейник и вперед, на сцену. Большинству другого и не надо, пивка выпил и жизнь в кайф. Слово перестало быть магией, вы понимаете о чем я говорю? На смену слову идет пустое слово, на смену мыслям идет жвачка, поступки заменяются словами, фальшь возносится в ранг ценности. Понимаете, что происходит?

Высоцкий: «А ничего не происходит. Чего вы так испугались? Если бы человек был просто тупой скотиной, он бы давно вымер как те мамонты. Вот только человек выживает при любых обстоятельствах. Все познается в беде и в довольстве. В беде с человека слетит чешуя, не сможет он на фальши выжить, сдохнет он или его сожрут. Выживет сильнейший, тот, который с поступками, а не со словами. В довольстве человек познается еще лучше – зажирел, глазки прищурил, слышать хуже стал, вот и нету человека, осталась одна звезданутость.»

– То есть, по-вашему, нет ничего плохого в том, что с эстрады льется пустоцвет, что любимые стихи – это пустозвоны, все замечательно и будет еще лучше? На мой взгляд, это бред, нужно спасать людей от пустых слов, заставлять их отвечать за свои слова, нужно приучать людей к настоящему слову.

Высоцкий: «Ты прям как дрессировщик. Кого приучать, людей? Так они не дрессированные тюлени, чтобы их приучать. Сами разберутся, народа у нас много, не все ж дураки. Живое слово свою лазейку найдет, в нужные уши попадет, правильную душу тронет. А там и дальше и больше разойдется, как круги на воде.»

– От Муму?

Высоцкий: «Не понял.»

– Герасим привязал собачке камень на шею и в воду ее родимую, а по воде круги пошли. Нету собачки, утопла Муму, а круги идут по воде и что в них толку-то в тех кругах. Кто знает, что за те круги собачка жизнью своей заплатила?

Высоцкий: «Эк ты загнул. Ну, утопла собачка, на роду ей было написано утопнуть. Тут не в собачке дело. Собачка это и есть то самое живое слово, которое ты людям отдаешь. А ведь и правильно, отдал и расстался, потому что оно уже не твое, отдал, как в омут кинул. Не цепляйся ты за слово, каким бы красивым и правильным оно не было. Как с той собачкой, найди в себе силы кинуть их в омут. А будешь цепляться, так вместе с ними ко дну и пойдешь. Сила слова не в том, что ты его знаешь, а в том, что другим отдаешь и возврата не требуешь.»

– Владимир Семенович, последний вопрос, вот вы умерли, не дожив до старости. Правильно ли это, можно ли было по-другому, как-то иначе? Сколько еще хороших песен вы смогли бы написать за эти годы, сколько людей порадовать искренним чувством ваших стихов. Ведь совсем немного нужно было сделать, и вы знаете, что именно нужно было для этого сделать. Так почему же так, а не иначе?

Высоцкий: «Что тебе сказать? Наверное, можно было. А нужно ли? Помнишь как в детском стишке: «Идет бычок качается…»? Вот и моя доска закончилась. Перепрыгивать на чужую доску душа не позволила, а своя вся выгорела, обломалась. Да и что я еще мог бы спеть? Печь доменная тыщи тонн стали выплавляет, а и ей конец приходит. Капитальный ремонт, перестройка – называй, как хочешь. Так вот душа не домна, реконструкции не подлежит, отгорела свое и все, амба. Такие дела. Да ты не грусти, парень! Мне сверху видно все, ты так и знай! Жизнь – штука долгая и смертью она не заканчивается. Это я сейчас знаю доподлинно. Вот только настоящая жизнь она здесь, у вас, а тут… вечность медовая. Просьба у меня к тебе, черт, даже и не знаю, как сказать, язык не поворачивается…»

– Говорите прямо, я пойму. И другие поймут, нас много, мы не вымерли как мамонты, говорите, Владимир Семенович!

Высоцкий: «Я тут что-то на манер гитары соорудил. Ничего, если для тебя песен своих спою, послушаешь? Страсть как по живому слушателю соскучился. И если там чего не понравится, ты не стесняйся, я пойму. Ну, как?»

– А можно? Конечно, согласен, сколько захотите, столько и слушать буду, пойте, Владимир Семенович, пойте сколько захотите. Жаль, что записать этих песен не смогу, не придумали еще магнитофона для снов. Пойте, Владимир Семенович, а то скоро утро…

С аудиоверсией рассказа можно познакомиться по адресу:

http://linear.ucoz.ru/VladimirVysotskiy.mp33

Границы

Семен с тоской смотрел в тусклое небо, надеясь поймать хотя бы маленький проблеск давно забытого солнца. Всемирное похолодание заставило людей переселиться на льдины океана, так как именно океан остался единственным источником пропитания. Прочая живность измельчала, попряталась и стала совершенно недоступна для охоты. Разводить же домашних животных не было никакой возможности – скоту нужен корм, а где его взять?

Вчерашний день вспоминался с неприятным чувством. Спрашивается, ну кому места не хватает на великих океанских просторах. Ан нет, у соседа лунка шире и рыбы он ловит больше, потому хочется соседа подвинуть и самому в ту лунку сети запустить. А сосед не пускает и упирается.

Хорошо, ежели сосед один-одинешенек, такого соседа можно по-тихому в лунку опустить и спокойно заняться промыслом на освободившемся участке. Кто-то против? Нет никого! Вот и ладушки, живи не горюй, рыбку трескай вволю.

Только не живет сейчас никто поодиночке, кучно селятся, общинами. Поди ту общину подвинь, самого так подвинут, что месяц будешь раны зализывать. Вот и сошлись вчера стенка на стенку, поговорили за жизнь. Обошлось малой кровью, но мира уже не будет – решили поделить все и выставить границы.

– Вот сегодня и начнем с богом, – подумал Семен и сплюнул в снег.

Дело спорилось, к вечеру уже последние колья в лед вгоняли, осталось символический «золотой костыль» вбить, чтобы границы сомкнуть, а отношения разомкнуть. Как только затихнет звон молотка, так и нет прежних отношений, какой-никакой дружбы народов – вот твои угодья, вот мои, поймаем на чужом участке – убьем. Такие вот светлые перспективы.

С другой стороны спокойствие наступит, так как всем все понятно и границы определены.

Собрался народишко, смотрит хмуро, как главные общинники с двух сторон к «золотому костылю» с молотами подходят. Вот размахнулись, эхма-ухма жахнули по очереди, аж звон пошел по ледяной пустыне. Да такой звон, что в испуге народ по сторонам оглядываться стал. Не утихает звон, в треск страшенный переходит, лед под ногами колышется, дрожит, народ с ног валит.

– Мать моя женщина, – испуганно вымолвил Семен, стягивая шапку и утирая холодный пот, – кранты нам всем!

По линии границы пошла глубокая трещина, неведомая сила, замороженная до сей поры в недрах, разорвала ледяное поле на две огромные льдины. От кольев разбежались в стороны трещины, подкатываясь под визжащих в ужасе людей, отправляя их на корм рыбам.

– У кого-то сегодня будет хорошая рыбалка, – мелькнула в голове Семена запоздалая мысль.

Льдина, дробящаяся на все более мелкие кусочки, не оставляла людям шанса на выживание. Если бы не граница…

Рыбаки

– У тебя клюет, подсекай!

– Не мельтеши, то не клев, то поклевка, за своим поплавком смотри лучше, что-то он у тебя притоп совсем, хе-хе.

– Ну, притоп малость, знать скоро клюнет. Мой поплавок твоего умнее, с твоим рядом не стоял, потому я на него особо и не смотрю – будет причина, он обязательно подскажет, вот тебе и хе-хе.

– Оно конечно, какой рыбак, такой и клев, хе-хе. Смотри, потеряешь поплавок, заново придется удочку мастерить, что батюшка скажет?

– Батюшка! А что он скажет? Нате вам поплавок и мастерите удочку! Что он еще сказать может? Небось сам-то не пойдет с удочкой время проводить?

– Куда ему? В его-то годы и с удочкой, уснет еще, хе-хе.

– Не богохульствуй, брат!

– И ты не ругайся, хе-хе, смотри-ка, твой поплавок совсем сгинул, дергал бы уже, сожрет наживку и уйдет жировать, разве ж это дело – второй шанс давать? Привыкнут, обнаглеют, ни в грош батюшку ставить не будут! Дергай, кому говорю!

– Дергаю я, дергаю! Ты за своей удой смотри, глянь-ка как водит-то, хитрый попался, норовит выскользнуть!

– Да нет, это не он, то врачи колдуют, реанимацией занимаются, с богом спорят, мол кто из них главнее.

– Наивные, ха-ха! Дергаем, подсекаем?!

– Давай, братушка!

Черт с ангелом одновременно дернули удилища, ловко подсекая добычу.

В то же самое время в отделении реанимации усталый врач тяжело вздохнул и стянул перчатки:

– Отмаялся, раб божий! Я сразу говорил, не стоило оно того – по-хорошему, ему бы уже годика бы два как новую деревянную квартирку обживать, а мы все с богом спорим, кто из нас сильнее. Аминь, везите в морг, утром сообщите родственникам.

Крупый чиновник, только что с благостной улыбкой пересчитывавший дневной «улов» взяток, схватился за сердце и, открыв рот, как снулая рыба, опал в кресле безжизненной тушей. Сердце с утра намекало на необходимость обратиться к врачу, но не послушался – встречи важные и навар хороший. В первый раз что ли? Вечерком к знакомой докторице заскочу, думал он, и от сердца полечит и ублажит всяко разно. Деньги делают людей сговорчивыми, любил говорить он. Вот только жизни прибавить не могут, добавляло неслышимое эхо.

Две души, черная и белая, взвились в синее небо серебристыми рыбками, грохнул довольным смешком отдаленный майский гром и в мире стало на двух живых человек меньше. А сколько их всего за день в садок попало, одному богу известно!

Клин клином!

Все началось с того, что я чихнул.

Вы скажете – ничего особенного, все мы чихаем, и в этом нет ничего предосудительного. Чихайте на здоровье!

Вы будете тысячу раз правы, если не учитывать обстоятельств, предшествовавших моему судьбоносному чиханию.

Одно дело, когда вы позволите себе от души чихнуть, сидя перед камином в уютном мягком кресле с бокалом коньяка и наслаждаясь потрескиванием сухих дровишек в огне. Коньяк наполняет ваше сознание фантазиями и покоем, полутьма гостиной намекает на возможность уснуть прямо в кресле, наплевав на привычную постель. Но вы чихаете и разрушаете хрупкую атмосферу предсонного заговора.

Совершенно по-другому чувствует себя чихающий, оказавшись вместе с лабораторией времени за сотни миллионов лет в прошлом. Он понимает, что его чих выпустил на свободу миллиарды бактерий, к которым у здешних организмов нет никакого иммунитета. Да, естественно, я оказался без скафандра, который является непременным атрибутом любого путешествия в далекое прошлое. Потому что я не собирался никуда путешествовать! Это меня оправдывает! Хотя перед кем мне оправдываться?

Мир, из которого я отправился в прошлое, скорее всего, уже не существует. Он вымер, как мамонты, которых, вполне вероятно, даже и не образовалось в истории Земли. Все они покрылись прахом задолго до своего явления на свет. И погубил этот мир я – лаборант, ноль без палочки в науке, самонадеянное существо, решившее починить генератор к началу следующего дня в одиночку, чтобы утереть всем нос и доказать Лидии, что и лаборанты бывают героями, очень умными и привлекательными героями, способными в одиночку…

Да что теперь об этом рассуждать? Прощай, Лидия, прощай мой милый добрый мир, прощайте все, кого я когда-то любил или обидел. Аминь! Еще несколько мгновений генератор продержится на остаточном заряде и выкинет меня в пустоту отправной точки.

Хотя. Если рассуждать логически. Если следовать фактам. Если на мгновение остановить хаотичный бег мыслей, можно прийти к выводу, что смертоносное чихание в том числе должно было погубить и всех изобретателей данной машины. В новой истории может быть все, что угодно, но не машина времени, тем более не машина времени, в которой сижу я и рассуждаю о невозможности существования машины времени.

Логично? Вполне. Но я мыслю, следовательно, я существую, как говорил Декарт.

И что это означает? Это означает, что в будущем не произошло никаких изменений, то есть вообще никаких. Будущее не почувствовало моего влияния на него, оно загадочным образом нивелировалось, компенсировалось каким-то событием, не позволившем страшным монстрам-убийцам из будущего инфицировать биосферу прошлого.

Земля под моими ногами угрожающе задрожала, в отдалении раздалась серия оглушительных взрывов и яркие вспышки вулканического пламени осветили багровым заревом низко летящие серые облака. Вулканические камни с ревом и свистом полетели в мою сторону, все ближе и ближе подбираясь к небольшому плацдарму будущего.

– Эврика! – заорал я, догадавшись, каким именно образом будет убита зловещая армия микроорганизмов, извергнутая мной при чихании. – Все это сгорит в адском пламени вулканической лавы. Идеальная стерилизация, никаких шансов на спасение, полное уничтожение последствий случайного эксперимента!

Стоп. Что-то в словах «полное уничтожение» меня насторожило. Микроорганизмы сдохнут, туда им и дорога! А я, что будет со мной? Ой, мамочки, я не хочу, скорее назад! Где эта чертова кнопка? Уф-ф-ф, успел, вернулся, живой! Чихай, сколько влезет!

– Идиот! Остолоп! Бестолочь! – ворвался в мою идиллическую атмосферу спасения вопль сильно рассерженного начальника лаборатории профессора Водовозова. – Из-за тебя пришлось потратить годовой запас энергии, сжечь новенький трансформатор, чтобы устроить извержение вулкана в прошлом! Вон из моей лаборатории! Отберите у него пропуск и проследите, чтобы охрана внесла его в черный список!

Слова с трудом доходили до сознания, я чувствовал, что чьи-то руки без особой нежности выталкивают меня с платформы машины и выпихивают прочь из лаборатории. Краем взгляда я увидел отчаянно плачущую над сгоревшим трансформатором Лидочку и понял, что ей нет никакого дела до моих проблем. Теперь я для нее не просто ноль, а ноль со знаком минус.

– И как я должен объяснить общественности появление ледяных полюсов? – продолжал неистовствовать профессор. – Каким-таким образом, мы будем объяснять наличие шести континентов? Если до утра мы не успеем сделать что-то радикальное, Пангея навсегда прекратит свое существование и нам, господа, придется принять новый мир, как данность. Боже, зачем ты послал этого идиота в нашу лабораторию?

Спасти мир!

– Сдавайся или я уничтожу тебя, подлый Марвин! – Иван-богатырь в белоснежном бронескафандре взмахнул мерцающим энергетическим мечом, намекая на ужасные последствия для любого, кто не подчинится его приказу.

– И что будешь делать потом? – скучно, без должного ужаса осведомился тот, кого Иван назвал Марвином.

Марвин нажал на кнопку, и за спиной богатыря с едва заметным шелестом захлопнулась тяжелая дверь.

– Если не перестанешь трепаться, убью тебя, – не очень уверенным тоном предположил Иван, чувствующий себя не совсем удобно в замкнутом пространстве рядом с маньяком, готовым уничтожить мир.

– А как ты собираешься обезвредить бомбу? – маньяк смотрел на Ивана с явным интересом. – Или ты надеялся, что я это сделаю сам перед тем, как ты меня изрубишь в капусту?

– Сейчас отрублю тебе башку, потом рубану по этой штуковине, – Иван махнул мечом в сторону счетчика с быстро мелькающими цифрами. – Спасу мир, нам не в первой!

– Крутой план! Cам придумал?

– Ага, – смутился Иван, – нравится?

– Нет, – расхохотался Марвин. – Ладно-ладно, не злись, есть вещи, которые нужно обсудить напоследок, – маньяк примирительно улыбнулся. – Понимаешь, богатырь, отрубив мне голову, ты лишаешься единственного источника информации о том, как остановить взрыватель. Разрубив взрыватель, ты инициируешь моментальный взрыв. Инициируешь, значит, тут все сразу взорвется, – пояснил Марвин, правильно истолковав нахмуренные брови богатыря.

– Так оно и так сейчас рванет, – Иван тоскливо пожал плечами, чувствуя приближение неминуемой смерти. – Циферки сейчас закончатся и бу-бух. Между прочим, – неожиданно вдохновился он, – ты тоже сдохнешь, мерзкий маньяк!

– Ах, ты об этом? – маньяк дотянулся пальчиком до взрывателя и щелкнул по красной кнопке.

Душа Ивана шмыгнула в пятки, а сам он моментально вспотел и простился с жизнью, успев лишь сказать мысленно вместо торжественного «Господи!» тривиальное «Блин!». Но взрыва не произошло – циферки с прежней прытью помчались в обратную сторону.

– Полторы минуты, – пояснил Марвин скучным голосом, – полторы туда, полторы обратно и так, пока нажимаешь на кнопочку. Бежать бесполезно, убьешь меня, будешь до смертного одра нажимать на эту кнопочку. Кстати, спать нельзя – смерть проспишь, – маньяк хохотнул собственной шутке.

– И что делать? – упал духом Иван, осознав, наконец, всю глубину возникшей проблемы.

– Первый правильный вопрос каждого спасителя мира, – добродушно улыбнулся Марвин, удобно откинувшись в мягком кресле. – Почему бы не подумать об этом прежде, чем соваться в пасть льву? Что у вас за манеры, фи? Врываетесь без спросу, крушите все на своем пути, рубите в капусту всех, кто на ваш взгляд мешает этому миру, и потом задаете этот дурацкий вопрос – что нужно было делать на самом деле?

– Кнопочку, – робко напомнил Иван, всецело поглощенный скоротечностью неумолимого счетчика.

– Что? Ах, кнопочку, – Марвин недовольно покривил губы, но дотянулся до красной кнопки на взрывателе, запуская счетчик в обратный путь. – Вам жить и жить, а вы лезете не в свое дело, молодой человек! Разве я вам выдвигал ультиматум? Чего вам дома не сиделось, энергию некуда девать? Идите на стройку, переводите старушек через дорогу, канавы копайте, в конце концов женитесь, что вас всех тянет мир спасать, вам тут медом намазано что ли?

– А кто, если не я? – собрав остатки мужества, Иван гордо выпрямился. – Пусть я погибну, зато мир спасу!

– Мир? Это вряд ли, после взрыва этого мира больше не будет. Так что твоя смерть никому ничего не даст. Кстати, если ты вдруг решишь, что тебе удобнее беседовать со мной, крепко сжимая мою глотку, то предупреждаю – между нами барьер из невидимых лучиков. Стоит тебе пересечь любой из них и, как ты выражаешься, будет большой бу—бух. Короче, даже не думай!

– Вовсе я не хотел никому глотку сжимать. Больно надо, мы не из таковских. У нас меч есть, – Иван поежился, чувствуя, как холодные мурашки разбегаются по телу.

Буквально мгновение назад в его голове родился замечательный во всех отношениях план – резко подскочить к маньяку, слегка придушить его и, угрожая неминучей смертью, потребовать раскрыть секрет остановки взрывателя. В ногах появилась противная слабость, захотелось присесть хотя бы и на пол, но гордость не позволяла – назвался спасателем мира, держи марку.

– Может выпьем, по маленькой? Справа от тебя шкафчик, там бутылки и рюмки, выбирай на свой вкус и пей. Только не чокаясь, сам понимаешь – не получится.

Иван молча распахнул шкафчик, окинул взглядом содержимое, приметил родное «Водка». Выдернул запотевшую бытылку из шкафчика и, одним движением срубив горлышко мечом, опрокинул содержимое в глотку. Маньяк восхищенно захлопал в ладоши.

– Однако! Полегчало? Тогда, если тебя это не затруднит, нажми на кнопочку со своей стороны. Можно-можно, они совершенно одинаковые. Мне же тоже захочется когда—то спать. Ты сейчас приляг, отдохни, я разбужу, как твоя вахта настанет, – заботливо сообщал Марвин. – Все мы люди, все мы человеки!

– Так ты меня, гад ползучий, специально сюда заманил? – внезапно осенило Ивана.

– Почему специально, – не согласился маньяк, – кто-то в любом случае должен был кинуться спасать мир, ты прибежал первым. Видать самый шустрый из спасателей мира, – расхохотался Марвин. – И не нужно ругаться, мы же приличные люди.

– Я вижу тут только одного приличного человека, – Иван встал было в позу, но покачнулся и едва не брякнулся на пол.

– Согласен, но ты не расстраивайся, парень, у тебя еще есть время стать приличным человеком. Ты погоди, не размахивай своей железякой! Рассуди здраво – полезет ли приличный человек черте куда непонятно зачем? Приличный человек делом занят, ему некогда мир спасать. У него жена, дети, работа, футбол, в конце концов! И тут он все это бросает и бежит мир спасать. Мыслимое ли это дело? Вот у тебя жена-дети есть? Можешь не отвечать – нет, потому и лезешь на рожон, не подумав.

– Приличный человек не будет мир взрывать, – холодно отрезал Иван, стараясь твердо стоять на ногах. – А жена-дети дело наживное!

– А с чего ты решил, что я собираюсь мир взорвать? – улыбнулся Марвин. – Ты это сам узнал или тебе об этом сказали? Вот видишь, ты ринулся вершить правосудие, не зная достоверно, кто есть преступник. По крайней мере, ты должен был проверить полученную информацию, получить факты, а не слова, проверить источники фактов и сами факты на достоверность, проверить, имеют ли отношения эти факты к тому, кого ты обвиняешь и собираешься покарать. Господи, кому я все это говорю?

Иван напрягся. Мозг, насыщенный алкоголем, рождал ужасные картины – его обманули, развели, подставили, как самого позорного лоха. Он взмахнет мечом, прольется невинная кровь и мир, который он спасает, осудит его за бесчеловечный поступок. Не может быть – они были так убедительны, они дали ему фотографии, материалы дела, показали скрытое видео, на которых человек, похожий на Марвина… Стоп! Похожий! Так вот в чем дело – все подстроено! Нет, так не пойдет, он им покажет кузькину мать, они увидят небо в клеточку, да я им…

– А ты умеешь думать о чем—то еще, кроме наказания и справедливости? – горестно воскликнул Марвин. – На мгновение, на самый краткий миг задумайся, что есть наш мир, что в нем самого драгоценного?

– Бриллиант… в тыщу карат… две тыщи?

– А кроме бриллиантов, золота, денег, есть что—то драгоценное в этом мире? – маньяк впился взглядом в Ивана.

– Что? – сдался Иван, чувствуя, что ничего здравого в голову не приходит.

– Жизнь, черт побери, неужели это так сложно понять? – маньяк схватился за голову и горестно застонал. – Жизнь во всех ее проявлениях, в малых и великих, каждое ее мгновение бесценно, каждый человек стоит всех сокровищ мира! Господи, кому я это все рассказываю?

– Мне, – охотно подсказал Иван, явно заинтересовавшийся ходом рассуждений Марвина, но никак не понимавший, куда тот клонит.

– Вот именно, тебе – человеку, который готов убить другого человека, прекратить чью—то жизнь ради глупой идеи спасти мир.

– Сравнил тоже, твоя жизнь и целый мир, – недоверчиво скривился Иван, – да таких как ты, если конечно факты не врут, в детстве убивать надо, пока вы гадостей миру не сотворили!

– Лексикончик у тебя, однако, спаситель ты наш хренов.

– Я не твой спаситель, я мира.

– Так ведь я пока что часть этого мира, стало быть, ты и меня спасать должен, – неожиданно вдохновился новой идеей Марвин. – Послушай, богатырь, а ты ведь и в самом деле хороший человек – ответственный, храбрец, молодой, сильный. Как—то я это сразу не разглядел, тоже хорош – сижу тут сыч-сычом, человеческого общества никакого, огрубел, очерствел без живого общения. Если тебе не сложно, спаси и меня уж заодно – тебе же не сложно, ты вон целый мир готов спасти, а тут один единственный человечек!

– Так я это… если надо… – смутился похвалой Иван. – Да чего там, спасу, если надо. Говори, что сделать нужно!

– Четче, смелее, мой мальчик! Так что ты готов сделать для меня?

– Это… ну… готов спасти тебе жизнь! – выдохнул Иван, селезенкой чувствуя скрытый подвох. – И что дальше делать нужно?

За спиной Марвина раздался отчетливый щелчок, и невидимая ранее дверь слегка приоткрылась, готовая распахнуться в любой момент.

– Да ничего, в принципе не нужно, – вздохнул маньяк, – ты уже все сделал, мой мальчик. С этого момента ты хранитель мира и в твоих руках его судьба. Стоит тебе забыть нажать кнопочку и миру придет конец. Ты же хотел спасти мир? Спасай – теперь это твоя работа! Ты будешь проклинать день и час, когда согласился спасти этот мир и жизнь одного из его представителей. Тебе захочется уничтожить охраняемый тобой мир, но чувство долга не позволит тебе сделать это. Ты будешь сидеть и ждать очередного идиота, готового спасти этот мир, чтобы рассказать ему байку и заставить произнести ключевую фразу: «Готов спасти твою жизнь!»

– Как это? – похолодел Иван, чувствуя, как струйки холодного пота потекли по телу.

– Все просто, – пояснял Марвин, деловито собирая вещи, – дверь за тобой заблокирована, моя дверь открыта. Твоя дверь открывается ключевой фразой, произнесенной очередным героем. Перейти на мою сторону невозможно, это я тебе уже пояснял. Запасы еды и питья будут автоматически пополняться, как и кем не знаю. Спать тебе точно не захочется, почему не спрашивай. Желаю держать себя в руках хотя бы первые пять лет, а там станешь философом и поймешь в чем смысл жизни. Ни пуха! – Марвин отсалютовал и исчез за дверью.

Птичий гомон и свежий ветерок на мгновение влетели в быстро исчезающую щель между дверью и стеной. Иван автоматически стукнул кнопку и потянулся к шкафчику.

– Блин, лучше бы женился, как маманя говорила, нет же полез мир спасать, дурак!

Вирус-хозяин – благо или угроза?

Virus. HostNet. News (c)

25.10.2013

Компьютерным сообществом выявлен новый вид вирусов, не имеющий аналогов в базах антивирусных программ. Вирус получил название Worm.Win32.Boss.Defender, отражающее особенности его обнаружения и работы.

Обнаружение данного вируса произошло скорее случайно, чем в результате целенаправленного анализа. Пользователь, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что после отключения антивирусника на своем компьютере, через некоторое с удивлением увидел привычное сообщение об обнаружении вируса. Все было бы в порядке, если бы это сообщение выдала антивирусная программа, но как было сказано ранее, она была выключена.

Здоровое любопытство пользователя, обладавшего некоторыми навыками работы с активными атаками и зашифрованным контентом, помогли ему выявить активность новой программы, усиленно защищающей его компьютер от вирусов.

Подключив к анализу знакомых программистов, имеющих аналогичные навыки, пользователь выделил программный код, обладающий столь ценными свойствами.

К удивлению программистов, после тщательного анализа кода программы, выяснилось, что она представляет из себя разновидность полиморфного червя, действующего на уровне ядра операционной системы. Программа, как и подобные ей черви, собирает необходимые данные с компьютера жертвы и отправляет информацию на ряд серверов в интернете.

Самое интересное заключается не в алгоритме проникновения и скрытия червя, а в том, что он заботится о комфортности своей работы, блокируя проникновение любых прочих вирусов и червей на инфицированный им компьютер.

Для обеспечения качественной защиты и в целях минимизации собственного объема червь активно сотрудничает с антивирусным обеспечением, которое пользователь когда-либо устанавливал на свой компьютер. Текущее состояние антивирусного приложения роли не играет, червь использует файлы данных и программного кода антивирусника.

Сотрудничество с антивирусной программой заключается в том, что червь пользуется базой данных антивирусной программы, как источником сигнатур для анализа, применяя, кроме того, весьма продвинутый эвристический анализ потенциальных угроз.

Именно ноу-хау эвристического анализа позволяет червю обнаруживать угрозы, которые штатный антивирусник еще не видит. Кроме того, червь направляет сообщения на сервера, указанные в его коде, об обнаружении новых видов вирусов и способе их идентификации.

Данная информация, является взаимообразной, так как червь получает с серверов аналогичную информацию, которая, скорее всего, исходит от других образцов вирусной программы, успешно внедрившихся на многочисленных компьютерах во всем мире. Таким образом, сеть, состоящая из многих тысяч, а возможно и миллионов компьютеров, поддерживает актуальную моментальную адаптацию всех экземпляров червя к возможным угрозам извне.

Для маскировки своего присутствия червь использует интерфейс штатной антивирусной программы для вывода сообщений об обнаруженных угрозах, обращаясь напрямую к компонентам программного кода антивирусной программы.

Именно появление привычного окна с сообщением об обнаружении вируса в условиях отключенной антивирусной программы и стало причиной обнаружения нового поколения вируса-хозяина, как его метко обозвала группа, объявившая о его обнаружении.

Небольшая доработка кода червя путем инъекции, блокирующей шпионский модуль червя, превращает его в суперантивирусник.

К сожалению, к моменту написания данной статьи, автор не располагает исходным кодом червя, так как исследования проводились непосредственно на инфицированной машине, которая превратилась в холодное железо спустя 5 секунд после обработки червя инъекцией. Автор просит всех, кто не равнодушен к судьбе киберпространства, сообщить о наличии подобного кода на вашем компьютере и результатах его «препарирования».

Общественность задается вопросом – Worm.Win32.Boss.Defender благо это или новая большая опасность? Кто стоит за созданием столь могучего кибероружия и не является ли оно плодом деятельности спецслужб одной из супердержав? Ведь тот, кто умеет хорошо защищаться, способен напасть неожиданно и безжалостно!

Автор статьи: ВирусКиллер (с)

Теги: вирус, антивирус, Avast, Doctor WEB, Лабораторя Касперского, хакеры, ботнет

Комментарии (187)

Гость. Сегодня 10:35

Не знаю, что делает этот вирус, но мой компьютер он реально спас. Сообщил, что обнаружил и удалил вирус, а у друга его штатный антивирусник только успел сообщить, что нашел этот вирус. Потом винда перегрузилась и винт умер. Так что я удалять благодетеля не буду, пускай себе ворует с моего компа, что ему нужно, лишь бы будку стерег :)

Ответить

За мир во всем мире. Сегодня 10:37

Когда же вы уйметесь, ублюдки? Ждете пока вас как бинладена спецназ не покрошит на байты?

Ответить

ДжейХукер. Сегодня 10:38

Зайди на сайт <удалено модератором> и получи 100% заражение Worm.Win32.Boss.Defender. Миру во всем Мире: ты сам-то понял, чо сказал, дятел? Пацаны реально мочат вирусню в сортире, а кто заплатит за работу?

Ответить

Лада. Сегодня 10:45

Я не поняла, мальчики, а что нужно сделать, чтобы было хорошо и правильно? Нельзя ли кратко под запись и по шагам для неспециалистов? К кому обращаться и что говорить?

Ответить

ДжейХукер. Сегодня 10:49

Лада, чтоб получить удовольствие, можешь зайти ко мне вечерком :) А так никуда ходить не надо, оно тебя само найдет :)

Ответить

Антивирус. Сегодня 11:01

На вашем компьютере обнаружено программное обеспечение!!! Удал… :)

Ответить

Sebastian. Сегодня 11:18

En mi computadora, me encontr; con la misma reacci; n que se ha descrito por el autor del art; culo. Podemos trabajar juntos para finalizar el c; digo del gusano.

Ответить

Iron Roger. Сегодня 11:19

All this is real shit that you slip to line his own pockets to antivirus companies. Keep brains or someone else will have your brains.

Ответить

Михаил Сергеевич. Сегодня 11:21

Я не понял – это первоапрельская шутка или осеннее обострение? Вам, уважаемый, не антивирусник нужен, а психиатр! Зеленые человечки еще не мерещатся? Не читайте вы этот бред, займитесь уже делом, господа!

Ответить

Поминки

– Михеич, сто лет тебе не кашлять, нет ли выпить чего?

– Выпить? Нечто повод есть, али праздник какой?

– Погода хорошая!

– Тебе, Петрович, только бы напиться с утра, нехристь басурманская! Погода ему хорошая!

Дед Михеич с утра пребывал не в настроении. Солнышко светило задорно и весело, птички посвистывали-полетывали, было не жарко и не холодно, дышалось легко, а вот настроения у Михеича с утра не было. Да и грех сказать – восьмой десяток разменял, другие давно уже на погосте, а он все на энтом свете с бабой проклятой кукует, растудыт ее в качель. Только и слышишь от нее – Михеич то, Михеич се. Дети давно выросли, в город убегли, медом им там намазано, – скрипели раздраженные мысли в голове хмурого деда Михеича.

– Чего ругаисси с утра, Михеич? – прервал его грустные размышления Петрович, надеющийся на положительное решение важного для себя вопроса. – Баба не дала? – захихикал он, трясясь сухоньким телом.

Михеич шутки не принял и старому другу не улыбнулся даже. Молча оглядел его с ног до головы, почесал в затылке, неожиданно воспрял духом и хлопнул по плечу, чуть не подавившегося друга.

– А и давай выпьем, Петрович! Отчего же не выпить в такой день? У меня и бутылка схоронена как раз к такому случаю для дорогих гостей, – непонятная еще Петровичу идея друга, уже наполняла Михеича энтузиазмом и требовала немедленного исполнения.

– А какой нынче день? Вторник вроде, – Петрович начал было лихорадочно вспоминать не именинник ли кто, да никак в голову не приходила дата, только день – вторник.

– Поминки у меня нынче, Петрович! Пойдем, помянем от души покойничка, чтоб ему на том свете хорошо было!

– А кто помер-то? – в голове Петровича совсем ум за разум зашел. Не помнил он никаких похорон в ближайшей окрестности, стало быть и поминать вроде некого.

– Меня помянем, Петрович, меня! Ну, чего встал, как баран перед новыми воротами? Или выпить не хочется?

– Хм, выпить оно, конечно, завсегда приятно, но ты же вроде не помер еще, как же мы тебя поминать будем? Мы ж не басурмане какие! – уперся Петрович, подозревая, что друг его закадычный на старости лет умом тронулся.

– Так мы это, как бы понарошку помянем, – хитро подмигнув, пояснил Михеич. – Вот ты прикинь, ну, помру я в сам деле и буду лежать тут на лавке в гробу мертвый и холодный, а вы будете водку жрать и всякие слова разные про меня говорить. А я ж ничего не услышу, я ж покойник буду. Есть там душа али нет ее, слышит она чего али нет вовсе, того мы не знаем. Так что давай помянем сейчас, будем водку пить прям сейчас, и слова ты будешь говорить тоже прям сейчас, словно я помер. Все понятно? Тогда пойдем в хату, чтобы людей не смущать нашей спектаклей, – приказал Михеич, явно не ожидая решительных действий от призадумавшегося Петровича.

С одной стороны Петровичу перспектива выпить на халяву нравилась отчаянно, с другой повод уж больно странный, если не сказать хуже. Хотя, спектакль опять же, вроде как понарошку, отчего же не уважить старого друга? Петрович думал медленно, а ноги уже сами собой скоренько семенили за повеселевшим Михеичем.

– Ну, пьем, не чокаясь, поминки все-таки, – Михеич строго следовал ритуалу, изучив их доподлинно на многочисленных похоронах и поминках рано ушедших друзей, родственников и знакомых. – И это, ты говори чего нить, не сиди барином, чай не каждый день лучшего друга теряешь. Давай, вставай и начинай поминать, – приказал он, откинувшись на спинку стула и пристально вглядываясь через поднятую рюмку в собиравшегося с мыслями Петровича.

– Кхе-кхе, – выступающий проверил голос, потом неспешно встал, держа наполненную рюмку, как знак особого отличия и полномочий. – Прошу тишины, – обратился он неведомо к кому, но настолько проникновенно, что даже тараканы запечные на миг прекратили шебаршание. – Сегодня от нас ушел, не побоюсь этого слова, великий человек!

– Хорошо, – расчувствовался Михеич, – славно сказал.

– Ты это, не перебивай, – оборвал его Петрович, – сказался покойником, вот и молчи спокойненько. С мысли сбиваешь, пень старый, настрой теряется!

– Ага, стало быть, ушел от нас во цвете лет великий человек, мой закадычный друг, отец и дед семьи Великановых – Александр Михеич Великанов. Всяко было в его жизни хорошего и плохого, но я предлагаю выпить за его беспримерную храбрость на поле боя с фашистами. Присутствующие мужики пьют стоя, а покойнику разрешается сидеть, – не удержался от шутки докладчик и, махнув рюмку водки, хлопнулся на стул.

Михеич выпил не спеша, со значением, словно обдумывая сказанное и примеряя его на себя, но уже лежащего в гробу.

– А еще хочется сказать, – продолжил Петрович с гораздо большим вдохновением, сызнова наполнив рюмки, – что покойный был порядочным скрягой и так и не вернул мне одолженную еще в том году сотню…

– Цыц, Петрович, – одернул оратора «покойный», – забыл что ли? О покойнике только хорошее или ничего!

– Что ж мне молчать что ли? – обиделся Петрович.

– Молчание поминкам не подмога, нет слов, нет и тоста, а нет тоста… – терпеливо поучал Михеич приунывшего Петровича, – ну, ты сам понимаешь.

Старики замолчали, задумались, вспомнили жизнь во всех ее проявлениях и Петрович ожил, словно родился заново.

Дело пошло хорошо. Петрович вспоминал случаи из жизни усопшего, всячески нахваливал его, призывал выступать и прочих «присутствующих», а не дождавшись, тотчас же выступал от их имени, смешно копируя их голоса и ужимки. Друзья почти ополовинили бутылку водки, как дверь в хату распахнулась и вернувшаяся с базара жена узрела пьянку, проходящую в ее отсутствие и без ее разрешения в ее собственном доме. От возмущения она не нашлась, что сказать.

– А мы вот Михеича поминаем, – скромно потупив осовелые глазки, сообщил Петрович жене «покойного». – Присоединяйся к нам, Маша, негоже ругаться при покойнике.

Маша всерьез размышляла то ли ей завыть в голос от ужасной вести, то ли взять скалку и отдубасить собутыльников по загривкам.

– Ты чего, Петрович, умом тронулся? Вот он сидит живее всех живых! Кого вы тут поминаете, алкоголики старые?

– Ты это, Маша, не суетись, ты сядь, послушай, войди в ситуацию! – спасал положение Петрович, явно чувствующий, что праздник и в самом деле может завершиться поминками, если срочно не утихомирить зловредную бабу, ничего не понимающую в спектаклях. – Выпей вот рюмочку, закуси грибочком и послухай, чо мы с Михеичем придумали, – он взял Машу под локоток, настойчиво прижал ее к стулу и, сунув в руку полную рюмку, заставил чуть не силком выпить.

Маша слушала внимательно и главное молча. Водка растеклась по жилкам горячей волной, ударила в уставшие ноги и теперь уже совершенно не хотелось что-то делать, а тем более бегать по избе со скалкой за пьяненькими старичками.

– Ой-ей-ей, на кого же ты нас оста-а-а-вил, сокол ясный, – неожиданно заголосила Маша, требуя от Петровича немедленно наполнить посуду. – Как же я теперича без друга свово милого жить буду? Да лучше бы я померла, а ты остался! – Мария явно вошла в роль, словно заправская актриса, играя без подсказок и сценария.

На ее крик в избу сбежались соседи. Слух молнией разнесся по всей деревне и в избе стало тесно, пришлось по-быстрому вынести столы в сад, накрыть кто чем принес и продолжить поминки со все нарастающим размахом.

Во главе стола сиял как начищенный самовар довольнехонький «покойничек», никогда в своей жизни не слышавший столько добрых слов в свой адрес. Многое из сказанного было им давно забыто, а теперь вспомнилось с новой силой, наполняя душу Михеича живительной силой и счастьем.

Народ, как это принято на поминках, давно забыл о сути происходящего, пел песни, кто мог плясал, подходили к Михеичу и пили с ним за его здоровье и чтобы земля ему была пухом. Разошлись под утро, унося в душе ощущение светлого праздника и чуточку недоумения, что вроде как поминки были, а никто не помер.

– Михеич, в следующий вторник меня поминаем, – прослезился Петрович, не менее самого «покойного» проникшийся благостью момента. – Ты ведь, сукин сын, верно подметил – кому они нужны поминки в твою честь, когда сам уже помер? Так что жду тебя с Машкой к себе во вторник и готовь речь!

С той поры в деревне Великановка, что ни вторник, так праздник, а народ помирать как-то перестал вовсе, желание пропало помирать, жить всем хочется и услышать про себя все хорошее при жизни, а не после нее. Люди мы верующие, но сомневающиеся, потому лучше здесь и лично, чем потом и через ангелов передадут.

А может и в самом деле, ежели человеку при жизни говорить все хорошее, что о нем думаешь, так он и проживет дольше, лучше и жить будет веселее? А то мы норовим все отругать, да укорить, откладывая слово доброе на потом. А будет ли оно потом? Вот и подумай своим умом!

Жизнь после смерти

Доктор продолжает говорить успокаивающие мантры на тему «Вот этот курс прокапаем и выпишем вас на поправку!» Сколько уже таких курсов прошло, а результат один – после кратковременного улучшения очередной провал здоровья. И не хочется жить, скорей бы уже! Сколько можно терпеть эту непрерывную боль, которую не в состоянии убить даже сильнодействующие лекарства.

Они говорят, что больше колоть нельзя, что организм привыкает к болеутоляющему и перестает на него реагировать. Так хотя бы временно, но боль отступает, иначе она вцепится мертвой хваткой и не захочешь жить.

А кто-то спросил у меня, хочу ли я жить? Я бы ответил – нет! Я устал, мне нужен отдых от всего этого! Я хочу уйти туда, где вечный покой и нет этого старого, дряблого, изгрызенного болью тела. Господи, смилуйся, забери меня поскорее к себе! Не знаю, есть рай или нет его. Не знаю, попаду я в рай или ад, но сейчас я в постоянном аду.

Близкие приходят, чтобы разговорами отвлечь меня от боли, чтобы вдохнуть надежду и заставить верить в чудеса медицины. Они не хотят меня потерять. Они меня любят. Даже такого вот беспомощного, уже практически отупевшего от боли и физически ни на что не годного, несущего им одни лишь расходы на сиделок, лекарства, отдельную палату, но любят. От этого становится тепло и горько.

Нам так хочется любви. Всю жизнь мы ищем любви и не видим ее рядом с собой. Мы собачимся по мелочам, ругаемся из-за ерунды, думая, что это важно, что без этого наша жизнь пойдет как-то не так. Мы боремся за свое право быть такими, как нам хочется и забываем о любви. Мы бежим от наших близких в поисках той самой неземной любви, которую получали разве что от матери, ведь она любила нас просто за то, что мы есть.

А этим, мы рисуем в голове собирательный образ всех, кто с нами рядом, кому от нас все время что-то нужно, им трудно понять, что такое настоящая любовь. Так мы говорим себе, предавая их неверием в то, что именно они и любят нас по-настоящему.

И это ты начинаешь понимать лишь на излете жизни, буквально в последний ее миг. Неужели жизнь прошла напрасно и ты уже никогда не сможешь рассказать именно им о своей любви?

Вот… началось… Господи, прости, если был грешен!

В глазах темнеет. Уходят звуки. Теряются ощущения. Остается только сознание. Ясное. Четкое. Особо обостренное.

Тьма сменяется светом. Впереди длинный туннель и слепящий свет впереди. Все именно так, как рассказывали в книгах, но я не верил. Похоже, я умер!

Стенки тоннеля прозрачные и я вижу вдали другие лучики, устремленные вдаль. Лучики растут и вспыхивают в финальной точке фантасмагорией красок. Но некоторые гаснут по дороге, тускнеют, растворяются во тьме. Не всем суждено попасть в тот иной мир? Почему? За что наказаны? Что будет со мной?

Мысли всплывают в сознании, не требуя ни ответа, ни понимания, ни осознания. Я не управляю полетом, меня влечет неведомая сила туда к слепящему белому пятну живительного света. Я точно знаю, что обратного пути нет и душе суждено оказаться там, куда мы попадаем после смерти. Лети душа, лети! Позади боль, страдания, но в памяти любовь к близким.

Странные ощущения. Душа не может испытывать таких ощущений, ведь она бесплотна! Я снова чувствую тело, но стенки тоннеля сжимают меня тисками. Кто-то или что-то невероятно сильное мнет мое тело, толкает меня вперед по тоннелю все ближе и ближе к свету. На какое-то мгновение снова приходит боль, но это не столько моя боль, сколько боль другого человека.

Крик! Я слышу крик и голоса! Господи, что со мной! Странно, но вместо призыва к Богу я слышу пронзительный детский плач. И снова голоса, много голосов!

– Мальчик! Поздравляю вас, женщина, у вас мальчик! Уже выбрали имя?

– Мы хотели назвать его Артемом, – говорит молодая женщина и склоняется ко мне.

Никогда ранее я не видел ее. Она не похожа ни на кого из тех, кто был мне знаком за долгие годы жизни. Но в ее глазах столько любви и нежности, что я забываю обо всем прошлом и прошедшем. Я растворяюсь в ее любви, я слышу биение ее сердца и понимаю, что это…

– Ма-а-а-а-ма-а-а-а!!!

– А он у вас горластый!

Инструктаж Псаки

Каждое утро неутомимый официальный представитель Госдепартамента США Дженифер Псаки проводит инструктаж своих сотрудников, чтобы они не ляпнули чего лишнего и выглядели достаточно убедительно перед журналистами.

– Добрый день! Я рада приветствовать вас – мою команду! Команду людей, которым доверена работа необычайной важности, ведь именно вы несете миру правду о политике США! Не возражайте, все комментарии и вопросы потом, а то я собьюсь и опять ляпну что-нибудь не то!

– Я знаю, что у всех у нас трудные времена: нужно говорить правду, которой нет и предъявлять доказательства, которых не существует. Но когда нам было легко? Так было и будет всегда! Поэтому мобилизуйтесь, тренируйте улыбку и следите за прической! В вашей непрошибаемой уверенности залог успеха нашей службы!

– Наша главная задача – служить королеве! Э-э-э-э, точнее президенту. И запомните – я сказала президенту, а не королеве! Все поняли?

– Особенно сложно врать, э-э-э-э работать сегодня с этим чертовым переворотом, э-э-э-э точнее конституционной сменой власти в Узбекистане, э-э-э-э точнее э-э-э-э в Украине, черт бы ее побрал вместе с их пустоголовыми и жадными руководятлами!

– Они ничего не могут сделать четко по инструкции! Все время что-то идет не так и самое главное не помогает усиленное финансирование – все деньги исчезают неизвестно где! Нашей глубоко любимой Виктории Нуланд пришлось лично слетать на Майдан, чтобы убедиться, куда именно идут наши печенюшки, э-э-э-э точнее деньги, которые мы выделяли на переворот… ну, вот опять, прямо напасть какая-то! Я хотела сказать на конституционное свержение власти… нет, опять как-то не так, черт! Ага, на демократические перемены власти, вот – это то, что доктор прописал!

– И да, перестаньте что-то доказывать журналистам, пора прекращать это порочную практику соревноваться с ними во владении риторикой. Наша задача говорить то, что написано в ваших пресс-релизах и ни слова больше! Надеюсь, что отныне вы не будете уподобляться дятлу, пытающемуся пробить бетонную стену правды, э-э-э-э точнее всякой глупости, которую нам пытаются подсунуть эти зомбированные русской пропагандой журналисты.

– Если вам задают неудобный вопрос, просто переходите на другую тему, к примеру, о важности международных договоренностей при разведении сурков. Почему бы и нет? Ведь это тоже важный международный вопрос! Мы должны побеждать в любом споре!

– Но не это главное! Главное верить, что мы эээээ точнее они победим Россию и еще много раз порвем ее экономику как тузик грелку! Надеюсь, что все присутствующие в курсе, что мы, то есть лично наш Президент, порвали российскую экономику в клочки нашими санкциями? Кто еще не в курсе? Странно, это должно было быть написано в ваших пресс-релизах! И там же дано пояснение, что такое «тузик» и почему он рвет «грелку» – дикарское выражение, но у нашей нежно любимой Виктории Нуланд, которую в молодости испортили российские матросы, выражения бывают и покруче.

– И помните, что время пресс конференции ограничено регламентом, поэтому говорите много повторяйте нашу любимую мантру про то, что во всем виноваты русские, а этому, как его, а-а-а – Мэтт Ли не давайте слова и все! А если будет настаивать, то говорите ему буквально следующее: «Мэтт, ваш вопрос, несомненно, интересен, но я думаю, что нас, естественно, по-прежнему больше интересуют действия русских сепаратистов и перемещение танков и другого снаряжения через границу.» Я всегда так делаю и ничего, после десятого повторения он отстает от меня со своими дурацкими вопросами.

– Да пребудет с нами Аллах! Э-э-э-э, я хотела сказать Бог! Э-э-э-э-э, точнее сила! Да, именно сила! Потому что, пока с нами сила, Бог нам не нужен!

– Всем успеха в борьбе с метеоризмом, э-э-э-э, я хотела сказать с международным терроризмом!

Как депутат в народ попал

Во всех совпадениях

виновата случайность.

Депутат Государственной Думы Василий Спиридонович Скудоумов, по кличке Бульдог, сытно поужинав и знатно выпив дорогого вина, мягко погружался в объятия сна. Сон призывно манил сладкими грезами об еще более богатой и успешной жизни, подмигивал, обещая столь восхитительные фантазии на тему новой яхты и личного реактивного самолета, что Василий решил не сопротивляться и, сладко зевнув, уснул. Уснул, как это делают и богатые и бедные люди, как взрослые и молодые, как мужчины и женщины, уснул, сладко посапывая и выключив из восприятия окружающую действительность.

Каждый наверняка согласится, что депутаты тоже люди, имеют право, как все нормальные российские граждане, на полноценный отдых и сон согласно Конституции, перед которой все равны, а некоторые даже равнее прочих.

Погружаясь в сон, Василий Спиридонович волей-неволей вспоминал недавние события. Прошедший день запомнился господину депутату блистательной речью на заседании верхней палаты, в которой он убеждал прочих господ депутатов в необходимости снижения налогового бремени для застройщиков торгово-развлекательных комплексов и компенсации этого путем повышения тарифов на ЖКХ и сокращением расходом на пассивную, как он любил говорить, часть электората. При этом он имел в виду пенсионеров, висящих тяжким бременем на бюджете его государства, ведь Василий Спиридонович никогда не разделял себя и бюджет своей страны, из которого черпал, не стесняясь широкой дланью хозяина жизни.

– Господа депутаты Государственной Думы, – говорил он внушительно и со значением, – люди строят центры культуры, чтобы таким простым людям, как и мы с вами, – он обвел зал заседаний широким жестом, а депутаты сладко зажмурились от лестного причисления их к простому народу, – могли спокойно и полноценно отдохнуть после напряженного трудового дня.

В зале согласно закивали, начали бурно обсуждать, кто, где и когда, а главное с кем хорошо отдохнул после трудового дня.

– Прошу внимания, господа народные избранники! Эти благородные люди не могут достичь своей высокой цели, потому что мы с вами, да-да, именно мы с вами не подумали об их тяжкой доле, связанной с необходимостью уплаты налогов.

Есть ли смысл жалеть маленького бедного человечка и жаловать ему копеечку в подаянии или снижать налоги с его мизерной зарплаты? Нет смысла! Потому что бедный и несчастный человечек не сможет построить громадину торгово-развлекательного центра и оборудовать его по европейским стандартам.

Бедный человечек, сколько ему не давай и сколько не повышай ему зарплату или пенсию, будет жаловаться на жизнь и бездельничать. Бездельничать в поле за комбайном, у станка на заводе, за кульманом в инженерном бюро. Но и этот маленький бедный маленький человечек достоин отдохнуть качественно и на высшем уровне, а для этого, исключительно в заботе о нашем народе, я считаю необходимым снизить до минимума, да чего там, совсем убрать налоги для тех компаний, которые строят для нашего народа торгово-развлекательные комплексы.

Хотя, если быть справедливым и честным, государство не может до бесконечности спонсировать своих сограждан, устанавливая смешные, до неприличия низкие тарифы на услуги ЖКХ и постоянно поднимая пенсии нетрудоспособному населению.

Вопросы нужно решать комплексно, господа депутаты, по-хозяйски, решительно и с пользой для государства!

Василий Спиридонович говорил эмоционально, образно, зажигательно, заводя присутствующих в зале заседаний народных избранников и настраивая их на принятие нужного решения. Энергичность Скудоумовских посылов подогревали двести тысяч Евро, лежащих в качестве аванса в небольшом немецком банке, а также десятикратный расчет в случае принятия любого значимого решения об уменьшении этой проклятой налоговой ставки для его спонсоров.

День выдался бурный, но закончился на мажорной ноте – в ресторане с большим размахом отметили принятие столь важного для государства закона об отмене налогов для застройщиков торгово-развлекательных центров. Пили за культуру, за народ, за будущее нации. Настроение несколько испортил нищий, пристроившийся на бордюре неподалеку от ресторана и по-собачьи преданным и просящим взглядом провожавшем каждого выходящего.

Василий Спиридонович быть может и подал бы нищему, но мелких купюр при себе не было, а отдавать сто баксов какому-то попрошайке казалось ему кощунством. С видом человека, погруженного в высокие размышления, он прошагал мимо и поехал домой отдыхать, тотчас забыв о несуразном человечке в грязной одежде.

Он и не заметил, как уснул крепким сном человека, отдавшего все долги любимой Родине, сном человека с чистой совестью, сделавшего все от него зависящее для народа и, в особенности, для той его части, которая уже этой ночью должна была отправить денежный Гольфстрим на номерной счет Бульдога в немецком банке. Василию Спиридоновичу снились экзотические страны, роскошные женщины, белые яхты и он сам в окружении всех вышеперечисленных признаков роскошной жизни. Сон не мог не радовать.

Будильник ворвался в сладкие фантазии Бульдога дерзко и вызывающе, наплевав на должности и звания, он оглушительно задребезжал металлическими фибрами давно изношенной шестеренчатой души, призывая народного избранника проснуться и приступить к великим государственным делам.

Скудоумов потянулся, мысленно пеняя будильнику за дерзость и недоумевая, отчего звук его столь непривычен уху. Затем он сладко зевнул и открыл глаза. Взору Василия Спиридоновича предстала странная картина – тесная спаленка явно хрущевского происхождения выглядела несоответствующей доходам и званию Депутата Государственной Думы.

Он зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза – картинка не изменилась ни на йоту.

– Мне снится сон, – пришла в голову спасительная мысль, и ущипнул себя за щеку.

Получилось больно и обидно, так как пострадал он совершенно понапрасну, нисколько не изменив окружающую действительность.

– Меня выкрали с целью…, – он задумался, кто и зачем мог его выкрасть?

Ничего путного в голову не приходило, хоть режь. Получалось, что никто и незачем, обо всем можно было договориться и так – для Бульдога не существовало запретных тем. Любой каприз за ваши деньги, – любил повторять он, мысленно сжимая челюсть на кошельке очередного просителя.

– Напился как свинья и оказался на квартире случайной девки, – не сдавался народный избранник, пытаясь демонстрировать бойцовский характер.

Эта версия казалась ему более похожей на правду, но он уже неделю не пил, так как врач потребовал от него в ультимативной форме на время отказаться от спиртного иначе он не гарантирует приживление искусственных волос. Ходить лысым нынче не модно, пришлось подчиниться эскулапу.

Что-то тут не так. Не мог он уснуть в своей постели, а проснуться в этой убогой квартирке! Разве что во сне ему вкололи какой-то дряни и тайком, минуя охрану, переправили с неведомой целью в этот клоповник. В одиночку ему с этой бедой не справиться, нужна немедленная подмога.

Он попытался встать с постели, чтобы выяснить все доподлинно, позвонив по телефону в Кремль, но охнул и свалился обратно в постель. Тело пронзила странная непривычная грызущая боль, словно в каждом суставчике пьяный слесарь оставил песок и ржавчину и вот теперь они мешают суставам нормально двигаться, вгрызаясь в плоть, подобно пыточным инструментам на средневековой пытке.

– Срочно принять болеутоляющее, – мелькнула в голове Василия Спиридоновича спасительная мысль.

Но вот беда, он категорически не знал, откуда взять нужную таблетку, этим занимался специальный человек, готовый в любую минуту подать все, что нужно господину депутату.

– Тогда нужно срочно перекусить, – решил Бульдог. – После хорошего завтрака и чашечки кофе все встанет на места. Если меня угораздило попасть в такую ситуацию, нужно использовать все ресурсы, чтобы выжить.

Он огляделся по сторонам. Увиденное его не обрадовало. На кухонной полке сиротливо ютились полпачки серых макарон, полбанки какой-то крупы и четвертушка хлеба в пакете. Холодильника не наблюдалось, а на тумбочке возле кровати, прижатые маленьким бронзовым бюстиком Ленина, лежали несколько купюр невеликого достоинства.

– Рублей шестьсот, не более, – оценил Бульдог, обладающий феноменальным качеством быстро считать деньги, особенно в чужом кармане. – Не густо, – резюмировал он, подумывая, как бы позвонить в банк и снять денег со счета.

Одеваться пришлось в то, что нашлось в шкафу или висело на спинке единственного стула. Все было в пору, но требовало полной и бесповоротной замены в связи с обветшалостью и истертостью. Сцепив зубы и прихватив деньги, Василий Спиридонович отправился в магазин. Он шел решительно, не оглядываясь по сторонам, взглядом сразу же выцепив из пестрой мешанины внешних образов один с призывной вывеской «Продукты». Он не представляя, что именно можно купить на эти несчастные шесть сотен, но четко помнил, что весьма сытный и богатый обед в Кремлевской столовой обходился ему не дороже полтинника. Из этого следовало, что сумма в кармане вполне могла прокормить его несколько дней.

Магазин поразил господина депутат в самое сердце. Оказалось, что весь его финансовый резерв будет отдан за палку колбасы, батон хлеба и пакет молока. А ведь нужно еще заскочить в аптеку и купить болеутоляющего, так как терпеть ноющую во всем теле боль становилось совершенно невозможно. Выбор был сделан в пользу аптеки, но, выйдя за порог магазина, он не обнаружил в кармане ни копейки – деньги загадочным образом испарились.

Лишившись всех денег, Бульдог по-настоящему струхнул. Он совершенно не представлял, что делать дальше и к кому обратиться. Ведь ни одна живая душа сейчас не признает в этой изможденной и небритой личности некогда лощенного и упитанного депутата Думы. Он чувствовал приближение чего-то страшного и неотвратимого, как Анна Каренина когда-то чувствовала приближение злополучного поезда.

Соломинкой, переломившей хребет верблюду, оказалось отражение Василия Спиридоновича в витрине магазина. Он не сразу понял, что это именно он, так как худой небритый старик в потрепанном видавшем виды костюме был полной противоположностью образу того Скудоумова, который Бульдог привык видеть в зеркалах шикарных ресторанов.

– Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть, – как заведенный бормотал народный избранник, пытаясь взглядом выжечь дыру в витрине, чтобы прогнать прочь ненавистный образ себя самого в новом обличье.

В глотке пересохло, в животе урчало так, что Василий Спиридонович испуганно оглядывался по сторонам, опасаясь, что неприличные для человека его звания звуки будут услышаны народом. Надо же – народный избранник, а в брюхе бурная революция, как он может страной управлять, если с собственным пузом справиться не может? Как он может страну накормить, коли сам голодный ходит? – спросит русский народ, услышав подобное в исполнении депутата. Мужик, стоящий поодаль и пьющий с утра пиво из жестяной банки, неверно истолковал ищущие взгляды Скудоумова.

– Не боись, отец, щас допью и баночка твоя! – хлебосольно осклабился он, добрея с каждым глотком хмельного напитка.

Бульдога до глубины души оскорбило предположение мерзкого и отвратительного на вид алкаша, решившего облагодетельствовать его пустой жестянкой.

– И эти люди мой электорат? – возопил Василий Спиридонович в душе. – Они приходят на избирательные участки, выпив прогорклого пива, чиркают где попало, а потом немытыми руками суют драгоценные бюллетени в урну для голосования! И это наш российский народ?! Господи, как же нам не повезло с народом, что же ты, Господи, не дал нам народ чистый и умный, понятливый и заботливый? Такой народ, что днями и ночами думает, что бы еще такого сделать для своих избранников, чтобы их жизнь стала лучше!

Лицо Василия избороздили гримасы отвращения, но мужик сызнова все понял неправильно.

– Прости, отец, не сразу въехал, о жизни задумался. Тут, – он поболтал баночкой, – еще полбанки осталось, можешь допить, – щедро предложил мужик и поставил баночку на бордюр. – Понимаешь, отец, Галька, стерва, вчера всю малину обломала. Мы с корешами так хорошо после смены посидели, а она шалава приперлась, домой погнала, получку отобрала. Вот с утреца только на пиво мелочи наскреб, чтоб здоровье поправить. Но мне, отец, не в падлу поделиться, мы старших уважаем, ты не думай, что раз выпимши, так уж сразу и скотина, мы с понятием.

Он покачнулся, оценивающим взглядом посмотрел сперва на старика, потом на оставленную банку, затем махнул рукой и пошел своей дорогой, на ходу закуривая дешевую папиросу.

Василий Спиридонович хотел было в сердцах пнуть презент ногой, но передумал, вспомнив о грызущей душу тоске. С трудом согнул стонущее болью тело, поднял банку, залапанную чужими грязными руками и, не отрываясь, допил остатки. Пиво, явно не элитного разлива, тем не менее, наполнило голодное тело депутата приятной истомой быстрого опьянения.

– Э, мужик, ты это, банку не выбрасывай, – прервал благостное состояние Бульдога визгливый женский голос.

Спиридоныч обернулся на голос и чуть не подавился последним глотком, увидев поодаль от себя жадно смотрящее на него некое подобие женщины, одетой в разноцветное рванье с претензией на элегантность.

Это ваще моя территория, понял, мужик? – баба конкретно наезжала на Бульдога, но благоразумно держала безопасную дистанцию, чтобы смыться при случае. – Это моя банка, понял, мужик?

– Да подавись ты, – в сердцах сплюнул Василий Спиридонович и швырнул пустую банку в сторону элегантного живого пугала.

Та, нисколько не обидевшись, ловко остановила катящуюся баночку, одним движением ноги словно заправский футболист повернула ее на попа и с силой топнула, превращая банку в жестяной блин.

– Ага, так-то лучше будет, – удовлетворенно осклабилась баба. – Ты это, мужик, если что можешь со мной в паре работать, – щедро предложила она. – Мой-то сдох недавно, съел чего-то, а одной мне с шести помоек все не вынести. Ты это, мужик, подумай конкретно, я тут каждый день бываю, меня Машкой кличут, так что ты это давай ко мне. Хочешь хавчика? Я тут возле ресторана подняла пакет с котлетами. Прикинь, они уже котлеты сожрать не могут, выкидывают на помойку. Нет, ты прикинь! Во, смотри, совсем еще целые котлеты, откусили разок и на помойку. Да ты ешь, мужик! Я же вижу по глазам, когда человек есть хочет. Да не стесняйся ты, ишь какой интеллигент выискался, потом отработаешь.

Баба подошла совсем близко к депутату и он буквально окунулся в ее кошмарном амбре давно не мытого тела и вещей, взятых с помоек. Не менее могучий запах шел и от пакетов, висящих через плечо. Василий Спиридонович почувствовал, что сейчас его вырвет и желудок даже совершил все нужные действия, но не в силах извергнуть пустоту сдался, тоскливо прорычав напоследок.

Бульдог отшатнулся, спотыкаясь и едва не падая, заковылял прочь от щедрой искусительницы, пока не оказался в тихой гавани возле подъезда, рядом со стайкой воркующих старушек, занявших пост с утра и собирающихся, по всей видимости, провести остаток своих дней на скамейке, разглядывая окрестности, греясь на солнышке и обсуждая судьбы мира и проблемы соседей.

Бабки беззастенчиво разглядывали Василия Спиридоновича и столь же бесцеремонно обсуждали именно его.

– А Спиридоныч-то не жилец, – изрекла одна из старушек, сидящих с краю. – Не жилец, – наперебой согласились с ней товарки.

– Совсем плохой стал и глаза мутные, – подхватила тему другая карга. – Ага, видать лихоманка его грызет, бедного, – предположила третья, а прочие с пониманием покивали головами, как китайские болванчики в русских расписных платочках.

Василий Спиридонович почувствовал, как сердце сжалось от тоски, а по давно не бритым щекам покатились струйками невесть откуда взявшиеся слезы. Он, жесткий и расчетливый боец, плакал, словно дитя малое, потерявшее лучшую игрушку. Если эти ведьмы правы, – думалось ему горько, – то в скорости и помру ведь! И такая подлая жизнь, а ведь и ее господь отмерил с гулькин нос, – жаловался Бульдог неведомо кому, шамкая беззубым ртом.

– Эй, Спиридоныч, – бесцеремонно прервала страдания депутата особо въедливая старушенция, – пачпорт-то нашел али нет? Как пенсию получать-то будешь? С голоду ить помрешь, Спиридоныч! А то иди ко мне в сожители, кормить тебя буду, коли сексу мне дашь, – дружный хохот довольных шуткой старушек накрыл Василия Спиридоновича с головой.

До него не сразу дошел смысл сказанного, обида на народ горела в его душе лесным пожаром. Ведь он для того народа здоровья не жалел, всего себя, можно сказать, посвятил тому народу, а народ над ним шутки шутит и измывается, как над последним бомжом. И паспорт! Он уж забыл, как тот паспорт выглядит, а тут выходит, что без этой книжицы ему и не поесть толком!

В животе урчало все ощутимее, голова кружилась от голода и постоянной боли в изношенном механизме пенсионера, в тело которого волею судеб Василию Спиридоновичу угораздило попасть. Вспомнились ему глупые фильмы про переселения душ, над которыми он весело смеялся в компании с молодыми девочками. Неужто и в самом деле его угораздило? За что такое наказание, Господи? А если это навсегда?

Он начал лихорадочно вспоминать, сколько той пенсии получает народ, а также, что на те деньги он сможет купить. Феноменальная память Бульдога буквально выстреливала ценниками продуктового магазина. Интуиция подсказывала, что лекарства в аптеке стоят на порядок дороже продуктов. И выходило по всему, что пенсионных денег бывшему депутату Госдумы хватило бы не более чем на три-четыре дня.

– Спиридоныч, – не отставали старушенции, – ты за квартиру-то когда платить будешь? Из-за тебя скоро нам всем газ-воду отключат и свет погасят! Сам помирай, а за квартиру плати, – старушек явно веселил растерянный вид Василия Спиридоныча, все более погружавшегося в бездну проживания обычного пенсионера.

Он еще и за квартиру платить должен? Да с каких денег, позвольте спросить? – чуть не завопил он вслух, но вовремя остановился, вспомнив, что совсем недавно в теледебатах призывал снизить нагрузку на бюджет за счет понижения минимальной заработной платы и, как следствие, средней пенсии.

Если ему придется так жить до скончания своих дней, да еще и без паспорта, да еще и с долгами, то другого пути нет, как бежать! Он не до конца сформулировал направление побега, но ноги несли его к продуктовому магазину, точнее к расположенной рядом с ним помойке.

Машка, обрадовавшись новому напарнику, щедро накладывала ему в руки надкусанные холодные котлеты и давала запить из полторашки прокисшим пивом.

– Постой, как тебя зовут, говоришь? – спохватилась она неожиданно.

– Василий Спиридонович Скудоумов, – представился сызнова депутат, аккуратно утерев рот рукавом пиджака.

– Бульдог? – недоверчиво вглядываясь в странный новый образ Скудоумова, переспросила Машка.

– А ты… а вы, откуда меня знаете, Мария? – опешил Бульдог, не ожидавший, что его кличка, имевшая хождение лишь в кулуарах высшей власти, известна в народе.

– Так это… я ж… – Машка шмыгнула носом, утерла выскочившую соплю рукавом линялой кофты и продолжила сдавленным голосом, – я ж Мария Степановна Карусельцева, ты ж меня должен помнить, Бульдог!

– Машка-Карусель? – Василий Спиридонович с недоверием вглядывался в синеватое опухшее от длительных пьянок и жизни на улице лицо бывшей его соратницы и одновременно председателя думской комиссии по пенсионной реформе. – Ты тоже здесь?

– Ага, – бывшая депутатка внезапно разрыдалась в голос. – ты не поверишь, Бульдог, что я тут за месяц натерпелась, – неразборчиво жаловалась она сквозь рыдания и шмыганье носом. – Денег нет, жрать нечего, на аптеку отдаешь больше, чем на жизнь, хоть помирай, а жить-то хочется. Я уж и квартиру сдаю, а они у меня перед носом какими-то ксивами помахали и выгнали вовсе на улицу, вот теперь бомжую.

Василий Спиридонович вспомнил один из своих промыслов по отжатию квартир у пенсионеров, который приносил ему хорошие деньги. Приходилось, естественно, отстегивать ментам, чтобы все выглядело по закону и никто не жаловался, зато прибыль от продажи каждой квартирки хорошо грела ему душу.

– А я думал ты в отпуск смоталась куда-нибудь на Канары, не вижу тебя и не вижу, а ты вона где, – он тяжело вздохнул, готовый расплакаться вместе с Машкой, как еще одна мысль пронзила его сердце острой стрелой. – Ты тут одна или еще кто из наших есть?

– Дык эта, я ж говорю – мужик мой тут же был, та сдох недавно, чтобы ему неладно было. Не выжил на пенсию, преставился, а меня одну оставил, кинул, сволочь. Вообще-то за месяц я тут еще со многими нашими пересекалась, но они какие-то шальные все – глаза выпучат, за сердце схватятся и прямиком кто в больничку, кто в дурку.

– Ох, – непривычная боль пронзила сердце Бульдога, перед глазами поплыли круги и он обмяк, свалившись кулем на грязный асфальт.

– И этот туда же, – сплюнув на покойника, выругалась привычными парламентскими выражениями Машка-Карусель, бывшая некогда народным избранником, но жизни народной так и не познавшей до того момента, как нечто странное заставило ее окунуться в ту жизнь с головой.

Ей всегда казалось, что жизнь создана для счастья, а она сама для полета к вершинам богатства, славы и власти. Многие годы все так и было. Ее окружали богатые и властные люди, любые проблемы решались звонком по телефону или вручением некоторой суммы денег в нужные руки. Все это казалось незыблемым и гарантированным.

Теперь, оказавшись среди народа, она за месяц умудрилась растерять все то, что ее предшественница собирала долгие годы, получив за тяжелую многолетнюю работу в литейном цехе отдельную комнату в общежитии и более чем скромную пенсию, о размерах которой столь пеклась Машка-Карусель.

Она еще раз плюнула на остывающее тело бывшего сотоварища по Думе и партии, зло пнула его ногой и поплелась к следующей помойке, проклиная злую судьбу, так жестоко обошедшейся со своей недавней любимицей.

Вольф Мессинг – великий мистификатор

Перечитав множество историй о великом предсказателе Вольфе Мессинге, я обратил внимание на их практическую идентичность. Создается впечатление, что раз за разом произносится одна и та же, заранее отрепетированная речь. Факты повторяются с легкими вариациями, говорящими о том, что источник их обычные слухи. Но самое главное, что все это мы узнаем не в те времена, когда ЭТО могло происходить, а лишь по прошествии множества лет. Нам разрешили узнать правду о человеке, который ни от кого не прятался и талантов своих не скрывал.

Перебирая бусинки столь горячо любимых биографами фактов жизни Вольфа Мессинга, невольно замечаешь, что большинство из них практически невозможно подтвердить документально. Слова, рассказы, легенды, но не документы. Наверное с этим связаны отдельные неточности в пересказе биографии различных почитателей великой личности.

Есть такое понятие – «цыганский гипноз». В определенном порядке, с определенным ритмом произносимые слова, сопряженные с движением рук и блеском металлических предметов, вызывают полный ступор жертвы. В такой момент жертва находится в подчинении цыганки, готова выполнить любой ее приказ, расстанется с любыми богатствами и даже не вспомнит потом об этом. Это способность, воспитуемая в цыганском таборе с детства, ведь владение «цыганским гипнозом» дает им хлеб и кров.

Собственно говоря, до периода своей жизни и работы в Берлинском паноптикуме Вольфу практически нечего о себе рассказать. Слезы выступают на глазах, когда читаешь, как бедного еврейского мальчика злобный немецкий психиатр практически продал в цирк. А как иначе воспринимать его действия – обучил некоторым фокусам, основам медитации и спровадил зарабатывать деньги. Доктор Абель так никогда больше и не всплывает в биографии Мессинга. Он не испытывает к нему благодарности и не спешит поделиться заработанными марками.

Очень странными выглядят многие эпизоды в жизни столь рекламируемого прорицателя. Так к примеру за предсказание смерти Гитлера в случае его похода на восток, ему предрекают смерть в концентрационном лагере Майданек. Есть только одна ляпа. Предсказал в 1937 году, а Майданек был построен гитлеровцами в 1941 году. Так что никоим образом не мог он туда попасть.

Кроме того, в 1937 году никак фашисты не могли арестовать его в Варшаве, ведь фактическая оккупация Польши началась в 1939 году. Пилсудский же в то время был настроен положительно к Мессингу и даже привечал его в своем дворце. Хотя последнее опять же со слов биографов или самого Мессинга.

Очень многое мы не сможем проверить и сейчас. Как-то – трюк со ста тысячами рублей в кассе банка – ведь протокол заверен сотрудниками ОГПУ, думаю, что там же он и остался. Или кто-то может показать хотя бы фотокопию знаменитого протокола?

Но самое главное противоречие которое непонятно мне ни при каком раскладе, почему столь уникального человека не спрятали в специальной лаборатории, чтобы получать информацию на благо Родины? При условии, что он мог предсказывать совершенно фантастические события, со слов биографов, интерес государства к его личности заключается в великой фразе Сталина: «Ну, вы и шутник, Мессинг!» Все, что ответил Мессинг вождю народов целиком и полностью остается на совести его и его биографов.

Можно подробно разобрать каждый из известных фактов жизни Вольфа Мессинга, но они известны практически каждому в нашей стране. Об этом позаботились очень активные люди, стремящиеся показать и подчеркнуть великий путь, что проделал маленький еврейский мальчик из бедной семьи. Странно, что за кадром остаются подвиги других известных людей России.

Разве нельзя назвать подвигом и посвятить эпопею истории жизни Михаила Ломоносова, прошедшего путь от сына неграмотного архангельского рыбака до Академии Российских Наук. Написавшего десятки научных трактатов, научившего сотни молодых людей академическим премудростям.

Разве не достойно восхищения своего народа открытие сержанта Олега Лаврентьева? Он, не имевший доступа к секретным документам, в одиночку придумал важнейший принцип термоядерной бомбы, позволяющий транспортировать ее на самолетах. А именно – заменить жидкий тритий и дейтерий на твердый. Американцы не додумались, Гинзбург с Сахаровым не додумались, а сержант додумался и поделился идеей с учеными. Сегодня Гинзбург и Сахаров получают Нобелевские премии, имя же Лаврентьева кануло в лету. В то же время им был предложен и принцип мирного термояда – плазма в окружении силового поля. Где фильм об этом герое? Вопрос риторический – снимать фильмы о своих героях Россия стыдится.

И все-таки вернемся к Вольфу Мессингу. Наверное это здорово быть необычной личностью, вероятно это чрезвычайно сложно жить, зная дату своей смерти. Но еще тяжелее жить, каждый день старательно подкрепляя легенду о великом предсказателе. Память с возрастом страдает, появляются пропуски и вариации в воспроизведении легенды. Создав легенду, человек становится ее пожизненным рабом.

Я бы не стал, по всей вероятности, писать данного опуса, если бы не тот великий хай, что подымается по поводу самого великого мистификатора всех времен и народов. Мифы служат не только мертвым, они еще и хорошо кормят живых. Так и хочется сказать словами Маяковского: «Кто больше матери-истории ценен?» Видать совсем уже перевелись чудо-богатыри в земле Русской!

Кстати, поспешите к телевизору, там начинается очередная серия о вашем любимом предсказателе. Радуйтесь и думайте, думайте и вспоминайте, может и всплывут в памяти имена героев истории Российской.

Нашел интересное подтверждение собственным догадкам, истинным последователям Мессинга рекомендую прочитать:

http://v-mishakov.narod.ru/messing2.html

Еще многое на телевизионных экранах и газетных страницах, что заставляет нас вдохновляться, оказывается обычной выдумкой в лучшем случае и грубым «разводом» в худшем.

Размышление о пользе похвалы в критике или о ложке меда в бочке дегтя

Проявляя усердие в критике очередного творения, мы забываем порой, что мир зеркален и наш подход к оценке чужого творения вернется к нам бумерангом. К сожалению, большинство редакторов достаточно редко пишут сами, поэтому для них метание бумеранга оказывается совершенно безопасным. Но разговор не об этом.

Смысл критики, по разумению моему, в том, чтобы направить творящего на путь истинный, указать верную тропу, отрубить лишнее. Критик по существу прямой аналог гениального скульптора – он отрубает лишнее, чтобы выявить истинную красоту произведения. Слава ему и осанна!

Хвалебные слова сказаны, можно приступить и к критике критиков. Сделаю маленький шаг назад, дабы читатель лучше понял начальный посыл. Речь идет не о литературных критиках-профессионалах и не о литературных критиках-дилетантах. Я хочу поговорить о критике, как части наших взаимоотношений по любому событию жизни.

Мир не идеален, созданные по образу и подобию Бога, мы, тем не менее, грешим, жалуясь на собственное несовершенство. Естественно, что это несовершенство легче всего разглядеть в другом, нежели отыскать в себе, именно поэтому мы оттачиваем мастерство в критике всего и всея. Ибо, критикуя кого либо, мы тем самым доказываем себе в первую очередь более высокую самозначимость и меньшую значимость критикуемого.

Вернемся к сущности критики – отрубать лишнее, для выявления красоты. Отрубание процесс сам по себе весьма мучительный, недаром отрубание конечностей называют пыткой, лишение головы – казнью. В некоторых случаях отрубание является врачебным показанием для спасения организма в целом. В экстренных случаях этот процесс производят без наркоза, иногда больной при этом умирает от болевого шока. Хотя гангрена ему в этом случае не угрожает точно.

Но в большинстве случаев врачи практикуют наркоз или обезболивание. Небольшая доза анестезии позволяет врачу не отвлекаться на мучительные стоны пациента, а пациенту не страдать от неловких движений врача в собственных внутренностях. Аналогия грубая, но для более точного описания предмета нужно отбросить все несущественное, лишнее, надуманное.

Наше сознание устроено таким образом, что все рожденное в собственной голове, кажется нам безусловно гениальным, хотя бы это и «Плюшкин был весьма голодный, проглотил утюг холодный». Хорошо и все тут, потому что нравится, потому что сами, потому что громче всех сейчас всем расскажем. А в ответ тишина (в лучшем случае) или гнилые помидоры (в худшем), в промежутке критическое замечание – почему утюг холодный?

Ну, откуда творец знает, почему он холодный? Никто не включил в розетку, скорее всего. Разве это самое важное??? Вы еще разочек прочтите, вам понравится, там же такая классная рифма!!! Не заметили??? А я так старался! Все, не буду больше поэтом, пойду на музыканта учиться!

Результат критики очевиден – вместо отрубания лишнего молодого начинающего поэта попросту «зарубили» на корню. Так ему и надо, тут маститые поэты плечами в издательствах толкаются, если еще и всякая зелень полезет, совсем места не останется, зарастут издательства бурьяном и чертополохом. Будьте здоровы! А я не чихал! Хотя… как скажете… могу и чихнуть… извините, я на вас плюнул… но это не специально… господи, как мир несправедлив. Лучше умереть! Депресняк, тоска, печаль в глазах и понижение процента выхода готовой продукции на единицу творческого времени.

А ведь можно иначе.

Никогда не начинайте критику со слов «бездарность, идиот, ты глуп, тебе нужно подучиться». Начните словами «мне понравилось, я читал с интересом, я смеялся от души, как тебе удалось написать так живо». Уверяю вас, что все последующее покажется критикуемому доброжелательным и приятным. Одно дело, когда вас пытаются опустить до уровня плинтуса и совсем другое, когда возводят на Олимп и лишь затем в приятной беседе низводят к его подножию.

Разница технологий критики способна творить чудеса. Возвращаясь к литературному поприщу, могу на собственном примере отметить, что самая доброжелательная критика без сладкой преамбулы способна убить желание писать на несколько дней. Самая малая толика восхищения окрыляет, добавляет сил, раздувает огонь творчества до максимума, заставляя примус креатива подпрыгивать от возбуждения.

Соглашусь с широко распространенным среди критиков мнением, что большинству писателей нужно законодательно запретить дотрагиваться до пера и бумаги, чтобы ограничить рождение уродов. Но, кто без греха, пусть бросит камень…

Творчество безгранично в своих формах, творец летит впереди планеты всей, создавая шедевры завтрашнего дня и тут приходит критик. Он задумчиво обозревает «шедевр», цыкает зубом, чешет пером в затылке и ставит могучий крест на оном – не соответствует канонам.

Не так расставлены точки, не верен слог и стиль кривой, сюжет навеян мглой ночной, герои слепы и безлики, их мир безжизненный, пустой. И слишком много «что» и «где», «который», «же», «его», «своею». Глаз режет диалогов строй, не видно мыслей и настроев. Мир внешний слишком попугайский, он собран как из лоскутков. Посыл хороший, без изъянов, но плох финал и много слов. Известно кто сестра таланта? Но столько хочется сказать! Учитесь, думайте, черкайте, все, до свиданья, сладких снов!

Теперь все это примените не к «молодому» писателю или поэту, а к ребенку. Широко открытые глаза, радость от самого процесса творчества, каждая клякса – целый мир, несколько букв в ряд – сказка. Недостаток изобразительных средств с лихвой перекрывается буйством чувств. Попробуйте сказать ему, что созданное им «кака», «бяка» и это никому нельзя показывать или рассказывать! Представили? Ужасно? Именно что так.

Но что делать, если на самом деле писателей значительно меньше, чем графоманов? Необходим процесс селекции, выбраковки, выведения новых более продуктивных пород на основе существующих перспективных. К примеру скрестим породу… Стоп, это уже не творчество, а что-то весьма далекое от него. Творчество нельзя с чем-то скрестить, оно или есть или его нет. Оно может быть в зародыше, может гореть ровным огоньком, может пылать жарким пламенем. Но огонек этот чист и самобытен, источник его свободен от запретов и условностей, оно приходит к нам в свой срок и дарит нам свою печаль.

Ибо творчество есть не только наслаждение, но прежде всего и более всего – мука душевная, попытка преломить через собственные чувства огромный мир образов, слов, чувств. Творчество переплавляет суету в кристаллы откровений, рождает в муках адские картины, не заботясь о впечатлении, ибо творчество считает себя источником знаний о мире.

Подумай критик, вознеся топор, о чем написано творенье, рассказ, роман, стихотворенье не ради шутки рождены. В них тайна долгого горенья, души мучительная страсть и перед вечностью смиренье.

Снежный человек

Жена моя Нюрка, откровенно сказать, стерва редкостная, но не в том смысле, в каком вы подумали. По чужим мужикам не бегает, а вот своему мужику, то есть мне, жизни не дает. Если бы мы в нервном городе жили, тогда причина ее стервозности была бы мне ясна и понятна. Но откуда в бабе столько вредности берется, когда вокруг места сказочные, можно сказать поэтические, к любви и радости зовущие, как бы сказал поэт наш Пушкин. А тут ни любви, ни радости, сплошной мордобой и никакого семейного радушия.

Деревня наша Малые Петушки не столь велика, чтобы о ней в центральной прессе писать. От того живем мы как на острове – кругом болотина, в хлевах скотина, что с ружьем да лукошком в лесу найдешь, все твое. Нам чужого не надо, потому как свое девать некуда. Раздолье одним словом, с другой стороны тоска зеленая, а зимой белая.

Кабы был я человеком распоследним в деревне, тогда бы злость Нюркина мне лично была бы понятна. Но электрик и в городе без куска масла не останется, а то деревня – восемь стаек, три двора. Это я словца красного про три двора ляпнул. Деревня наша небольшая, но справная, то есть в каждом доме есть все душе нужное – и телевизор, и радио, и холодильник, и даже компьютер в сельсовете видел, во как. На все это культурное хозяйство электричество требуется, да не абы как, а в любой час времени.

А где его взять посередь болот и лесов? Кто потянет в дальнюю деревеньку провода, ради какой-такой прибыли или удовольствия? Кому они те деревеньки сдались по нашим временам? Народ деревенский вымрет и пропадут стратегические вложения денег в столбы, провода и трансформаторы. Убыток государству и никакой прибыли. От того с утра до ночи тарахтит мой дизель-генератор, дает ток в деревенские дома. И получается, что я и тракторист, и электрик, да еще и культурный агент, раз через меня народ, можно сказать, к культуре причащается. Буквально отец, сын и святой дух в одном лице. Но работа электрика беспокойная, если не сказать хуже.

Доярка, к примеру, четко знает свое время, когда скотину выгнать в поле, когда обратно принять, когда доить. Работа спокойная, сытная и безопасная. Чего от коровы случиться может? Разве что копытом лягнет. Так ума нет – много не потеряешь с того копыта. Это шутка такая наша местная.

Электрик же – как на пороховой бочке, а то и хуже. Ни минуты расслабиться нельзя: дизель накроется, пробку выбьет и потекут холодильники, заплачут по домам сироты без телевизора. Потому все время на боевом дежурстве, все время на нервах. Знамо дело, что при такой нервной работе требуется душевно расслабиться. Как без того? Никак! А что на деле получается, товарищи дорогие?

Приходишь домой с работы, а на пороге уже Нюрка стоит со скалкой и принюхивается – где пил, что пил и кто поил? А какие я от нее слова зловредные через тот допрос узнаю, так мама дорогая, словами не передать, одни чувства и все матерные. Чего принюхиваться, дурак я что ли пить загодя, зная про ее стервозный образ мыслей? Бутылка в кармане прячется, часа своего ждет. Но не могу я, товарищи дорогие, культурно за столом под горячую картошечку да с огурчиком душу успокоить, потому бегу в сарай к скотине – хлев почистить, заодно и сердце от душевного перегара освободить.

Дело ли это здорового мужика так запугать, чтобы он со скотиной на брудершафт в хлеву пил самогонку? Не подумайте, что я речь против самогонки веду, ни боже мой, а что же еще человеку с устатку пить, коли в сельпо одна вывеска и продавщица остались. Фабричную-то водку в деревню раз в год завозят, да и то не в каждый, а только в високосный, вот народ и приноровился гнать это дело из всего, что плохо лежит. А потом уж и из того, что хорошо лежит, лишь бы сахар был.

Я к чему этот длинный разговор завел? К тому, что надоела мне такая жизнь горше горькой редьки, хоть иди и топись! Да зима опять же, холодно, прорубь рубить придется, а потом еще насморком до весны маяться. Нет, не такой я слабый мужчина, чтобы по первой глупости топиться бежать, да еще и зимой. Мне другая мысль в голову пришла, оригинальная до жути. Я еще немного тяпнул самогонки и детально ту мысль продумал.

Требуется Нюрку мою напугать, но так аккуратно, чтобы она от того испуга не померла, а мужа своего ценила и на руках носила, в переносном, конечно, смысле. Как такое устроить? Вот в том-то и секрет главный моей идеи.

Идея требовала подготовки, но я в долгий ящик откладывать не стал и, пока самогонка из мозгов не выветрилась, кинулся готовить антураж и сцену. Потом уже схватил оглоблю и давай по стене дома нашего стучать, да шифер ворошить. Для порядка еще повыл жутко и домой довольный побежал. Внутри себя довольный, а по роже видать, что сильно напуган – глаза навыкате, рот перекошен, фуфайка порвана и слово выговорить не могу. Как влетел в дом, как увидел жену, так и закатил: «Ню… ню… ню…».

Жена перепугалась, но вида не подала. Говорю же стервозная натура – мужика ее убивают, можно сказать, а она и ухом не ведет, характер держит.

– Нюра, – говорю я ей через заикание и подергивание глаза, – у нас во дворе снежный человек бегает, здоровый, что бабуин! Где мое ружье? Нужно его застрелить, пока он нашу корову не задрал!

Кричу я ей, значит, но смекаю, что не пробивает ее моя комедия, не хватает изюминки, неожиданного поворота сюжета. Тут я повернулся и как был, так и хлобыстнулся без сознания. Вообще-то я хотел хлобыстнуться понарошку, для эффекта, но башкой об скамейку стукнулся и в самом деле чуть коньки не отбросил. Очухался от того, что Нюрка моя трясет меня, по щекам хлещет и воду из ковшика мне на башку льет. А у самой зубы стучат от страху и глаз дергается.

Еще бы не дергался, когда по стенам стукот идет и шифер шевелится, словно по нему бегемот бродит. Я спервоначалу струхнул. Как же так получается, товарищи дорогие, если я тута лежу, то кто же там шебутит по стенам и шиферу? А потом малость в себя пришел и вспомнил, что для шумового эффекта привязал оглоблю посредством веревки к ноге буренки. Та ногой дрыгает, оглобля и шебутит куда придется. Мысленно улыбаюсь, а зрительно строю образ испуганный, но оживший. Если подумает, что и взаправду помер, снежный человек помехой не будет, мигом за Гришку кузнеца замуж выскочит.

С такими мыслями я, значит, вскакиваю и ору, что есть силы: «Выходи, Гришка, стервец, убью тебя подлеца из ружья, чтоб мне самому помереть!» А Нюрка мне испуганным голосом вторит: «Какой Гришка, это снежный человек колобродит. Ты ружье возьми и пугни его для острастки, только не убивай, а то они сильно для науки важные!»

Милое дело, было бы кого убивать, а напугать мы всегда горазды. Схватил я ружье, наказал Нюрке нос из дому не высовывать и выскочил во двор. Там быстро следов гигантских нарисовал, в воздух пострелял для острастки, изобразил следы до оврага, да и свалил туда сугроб, чтобы со следу сбить пытливых следопытов. И ведь как в воду глядел про тех следопытов, чтоб им пусто было.

Нюрка довольнешенька, а как же еще – мужик ейный герой сказочный, с самим снежным человеком сразился и живой домой воротился. Сама наливает, картошечки подкладывает, огурчик на вилочку наколет и к самой морде лица подносит – угощайтесь, мол, Иван Тимофеевич, защитничек наш ненаглядный, герой наш отважный. И личико у нее довольнехонькое, радостное такое личико. Кабы я знал причину той радости, ушел бы за тем снежным человеком и не вернулся, а теперь взад пятки уже не получится.

Всю ночь Нюрка под моим боком ужом горячим вертелась, спать не давала и все подробностей выспрашивала, какой он из себя тот снежный человек. Чего только не расскажешь, коли спать хочется мочи нет. Утром просыпаюсь, а Нюрки уже и след простыл. Нету и нету, велика печаль, опохмелился остатком и снова молодец. Вчерашнее вспоминается с трудом и кажется совершеннейшей глупостью, но занозой непонятной тревожит отсутствие жены.

Как в воду глядел, товарищи дорогие! Нюрка же моя воды в мешке не утаит. Солнце еще только раздумывало, просыпаться ему или погодить до вечера, а все село уже шумело и гудело. По такому случаю отбили «молнию» в район и к обеду над селом завис вертолет с ученой братией.

Ученые по двору ходят, что-то себе под нос бормочут, фотоаппаратами чих-пых сверкают, словно не двор у нас, а Дворец съездов. Меня расспросами замучили, но я как партизан легенде верен и все, что Нюрке врал, и им втюхивал. А что я еще им сказать мог, если об том в подробностях каждая собака на селе знает? До сих пор себя корю, что в тот момент слабину дал, не признался ученым собратьям по разуму о простейшем житейском розыгрыше. Ну, выпили бы мы с ними, ну, попеняли бы они мне, так с меня, как с гуся вода – в одно ухо вошло и эвона где у речки вышло. Но не сказал правды и сам как есть виноват во всем.

Потому как с той поры на наши Малые Петушки обрушился немыслимый град событий. Прямиком из города проложили нам асфальтовую дорогу, протянули электричество, по какой причине дизель мой стал в хозяйстве не нужным. Отстроили филиал Академии наук и драмтеатр заодно, чтобы ученым было где душой отдохнуть.

Понаехало в деревеньку нашу ученого и артистического люда меряно-немеряно, так что уже и не сматерись без оглядки и бычок под ноги не кинь – культура так и прет, как бурьян на огороде. Только мне с той культуры тоска зеленая, а зимой еще и белая. Нюрка-то моя с артистом спуталась и укатила в город. Вот сижу я и думаю, кого я тем снежным человеком напугал и какой мне с того прок?

Хотя, грех жаловаться, все ж таки главный консультант я в той Академии по снежным человекам, вроде как единственный выживший после встречи с подобным монстром. Потому с утра и до ночи рассказываю ученому люду старые байки, да новые придумываю для веселья. Только фантазия у меня, товарищи дорогие, совершеннейшим образом исчерпалась, потому просьба у меня огромная к вам – если кто со снежным человеком встречался, черкните мне про ту встречу пару строк, а я вас по знакомству в нашу Академию пристрою. Человек я малопьющий, но компанию поддержу. Пишите по адресу: «Заколдобинский район, деревня Малые Петушки, Шебутько Ивану Тимофеевичу». Заранее благодарный за ваш интересный рассказ, ваш охотник на снежного человека Иван Тимофеевич Шебутько.

Добро

– От, добра-то у тебя сколько!

– Добра много.

– Делись!

– Не могу!

– Добрый человек должен делиться.

– А я не добрый человек, я злой.

– Делись злом, раз ты злой человек.

– Не могу, я тогда добрым стану.

– Разве ж это плохо? Был злой, станешь добрый!

– Так ведь добра-то у меня уже не будет.

– Будешь маленьким добрым человечком.

– Ага, а тот, кому я зло отдал, придет и мне по башке даст – отдай добро добрый человек!

– А ты ему в глаз!

– Не могу, я же добрый стал.

– А ты разозлись!

– Тогда я снова злым стану!

– А тебе не хочется?

– Не хочется, добрым быть лучше!

– Так чего же злой такой? Давай делись добром!

– Нельзя, натура не позволяет. Злой я! А ну, давай сюда свое добро!

– Я?

– А то кто? Двум злым людям в мире тесно. Если я злой, значит ты добрый. Откуда думаешь у меня добра столько?

– Ой-ей-ей, скока у тебя добра-а-а-а!

– А то ж!

– Делись!

– Не могу…

Гений. Часть 1. Рождение Гения

Родители бросили его в раннем детстве, как только окончательно убедились, что ребенок навсегда останется инвалидом. Паралич нижней части тела сделал его узником кресла-каталки. Ребенок-инвалид категорически не вписывался в их надежды на красивую жизнь и они оставили его на попечение соседки, наврав, что заберут через месяц, как только устроятся на новом месте. Они не появились ни через месяц, ни через год и ребенок навсегда остался в доме престарелой соседки вместе с десятком ее кошек.

Мальчик ненавидел кошек, ведь они так грациозно ходили по дому, прыгали и бегали в то время, как он мог лишь с тоской наблюдать все это. Но что ему еще оставалось делать, ведь он не был хозяином своей судьбы. Он существовал только благодаря доброте души своей воспитательницы.

Бывшая учительница, подвинувшаяся умом и живущая на пенсию, не оставила мечты учить других. Ей доставляло удовольствие читать ему книжки, показывать картинки, а в более позднем возрасте причащать к науке – так она называла сложные предметы, такие как физику, химию и математику. Мальчик буквально впитывал знания и старушка постоянно называла его Гением, заменив его прежнее имя на прозвище. Да оно и к лучшему, ведь имя напоминало о родителях, а это приносило боль.

Иногда он вспоминал родителей, хотя детская память хранила лишь искорки образов, он дорожил этими искорками и в глубине души продолжал надеяться, что однажды они вернутся и объяснят, почему они не могли приехать раньше. Он искренне верил, что должно было произойти нечто ужасное, что помешало его родителям приехать за ним. Но с каждым годом эта вера становилась все слабее, а надежда все призрачнее.

Потом он надеялся на то, что доктора, которые изредка ощупывали его дряблые мышцы и кололи иголки в ничего не чувствующие ноги, найдут причину и он станет как все остальные дети бегать и прыгать. Но чуда не происходило и мир оставался равнодушным к маленькому инвалиду.

За несколько лет мальчик освоил школьную программу, в том виде, в каком ее видела воспитательница. Маленький ученик все чаще и чаще ловил себя на мысли, что он узнает многое из того, что ему читает бабушка, раньше, чем услышит это. Мальчик с нетерпением ждал следующего урока, чтобы еще и еще раз испытать это божественное ощущение предзнания, неизбежного угадывания.

Он ощущал себя Дэвидом Копперфилдом или Вольфом Мессингом, грезил о карьере иллюзиониста или медиума, представляя, как все будут восхищаться им. Но в самый сладкий момент мечтаний он неожиданно представлял, как его возят в кресле-каталке по сцене и слезы разочарования убивали мечты. Врожденное уродство, а именно так он называл свое состояние, было причиной его постоянного одиночества.

В школу он не ходил, друзей у него не было – книги и мысли заменили ему общество людей. В своих фантазиях он был бог, интеллектуал, остряк и ловелас. Придуманные девушки любовались атлетически сложенным молодым мачо, страстно желали с ним познакомиться и он снисходительно разрешал им посидеть с ним за столиком в дорогом ресторане.

Единственно, чего он не мог – доставить физическое удовольствие своим вымышленным партнершам. Во-первых, это всего лишь фантазии, а во-вторых, мальчик никогда не читал в книгах о физической стороне отношений между мужчиной и женщиной.

Верной его спутницей была бессонница – он спал мимолетно, забываясь на несколько секунд, хотя организму этого вполне хватало. Долгими ночами он лежал, размышляя о несовершенстве мира и собственных несчастьях. Гению хотелось уснуть и не просыпаться, потому что во сне он был совсем другим. Вымышленный образ становился им самим, его окружали такие же крепкие друзья и красивые девушки, они катались на дорогих и быстрых машинах, кутили в дорогих ресторанах.

Но краткий сон заканчивался и Гений вновь и снова обнаруживал себя сидящим в проклятом кресле-каталке, в тарелке остывала ненавистная, но дешевая перловка, а красивые девушки испарялись, возвращаясь в страну грез.

Маленький мальчик вырос и стал подростком, а бабушка совсем постарела и с трудом передвигала ноги по дому. Скоро в доме будет два безногих инвалида, с горечью думал Гений. Он не был наивным и понимал, что однажды бабушка умрет и тогда его жизнь изменится не в лучшую сторону. Его определят в приют и жизнь превратится в монотонную серую и безликую череду дней. Окруженный больными и престарелыми, он заживо сгниет среди них, хотя достоин лучшей жизни – ведь он же Гений!

– Да, я Гений, – твердил он себе, кусая губы, чтобы не заплакать. – Отчего же никто не замечает этого? Что нужно сделать, чтобы все остальные сказали в один голос – он Гений, разве вы не видите этого?

И тогда он бы занял достойное место в жизни, решая сложные задачи, участвуя в научных открытиях, и даже, почему бы и нет, однажды он нашел бы средство вылечить самого себя. Но для этого нужен первый шаг, самый маленький шаг в принятии его обществом. В принятии не инвалидом, не кандидатом для приюта уродов, а полноценным членом общества. Маленький шаг. Как легко говорить это человеку, каждый день делающему тысячи шагов, но как сложно сделать его тому, кто никогда в жизни не чувствовал опоры под ногами, как и самих ног.

– Я сделаю это, – упрямо пообещал он однажды самому себе и попросил бабушку купить ему научные книги по самым разным видам знаний.

Бабушка, посчитав оставшиеся до пенсии деньги, сходила в книжный магазин и купила дешевеньких научно-познавательных книжек – на большее у нее просто не хватило денег. Тогда Гений в первый раз испытал гнев, он ненавидел бабушку, он желал этому миру сгореть в огне, а людям страдать всеми адскими муками, раз никто не может помочь ему стать умнее. Бабушка не узнала о его страданиях, он горел ненавистью в душе, на лице же его блуждала привычная полуулыбка, а рассеянный взгляд старался обходить бабушку стороной.

В ту пору интернета, да и компьютера в их доме не было, на это элементарно не хватало пенсии. Поэтому он не выбросил купленные бабушкой книжки, пытаясь выжать до капли все полезное, что заключалось в них. Он часами разглядывал фотографии ученых, читал их биографии, пытался представить, как они выглядят в жизни и снова возвращался к непонятным строчкам. Даже научно-познавательное чтиво требовало некоторых базовых знаний, которые нельзя было получить из школьных учебников. Да и старая учительница не могла заменить всех учителей школы – она учила Гения как могла, тому что знала сама.

Однажды Гений почувствовал странную вещь – он как обычно вглядывался в фотографию молодого ученого физика, в деталях представляя его жизнь, и в какой-то момент в мозгу произошло что-то странное. Совершенно неожиданно он почувствовал отвращение к тексту, он понял всю его пустоту и бесполезность. Он увидел этот текст с совершенно другой стороны – он видел его с высоты научного познания мира. Он понимал насколько глупо описывать мир подобным убогим образом, когда есть высшая математика, позволяющая показать истинную красоту мира. В голове Гения сами собой рождались сложные формулы и он понимал их суть и смысл.

– Но ведь это невозможно! – воскликнул мальчик от удивления.

Придя в себя после потрясения, Гений понял, что он ничего не запомнил из увиденного. Он по-прежнему не понимает ничего в написанном и уж тем более не разбирается в высшей математике. Но стоило ему вновь взглянуть на фотографию ученого, как знания тотчас же, подобно рыбкам, увидевшим корм, ринулись к нему. Он снова знал все это, он снова владел миром знаний. Гений закрыл глаза, интуитивно стараясь удержать в голове образ ученого, служивший путеводным маяком для новых знаний. И чудо свершилось – он по-прежнему ощущал в своем сознании научную логику бытия.

Гений не совсем понимал причин и природы своего знания, он благодарил Бога, в которого никогда не верил, за снизошедшее на него чудо. Но стоило ему слишком пылко обратиться к Богу, как знание начало меркнуть и мальчик, словно утопающий за спасательный круг, схватился за образ ученого. Он понял, что самое важное – держать в голове образ, тогда знание будет рядом с ним. Знания не становились его собственностью, он запоминал что-то из бесконечного объема, но познать все за краткий промежуток времени было нельзя. Ведь это только в представлении бабушки он был Гением.

Мальчик обращался к любимому образу по мере необходимости, пытаясь самостоятельно разобраться в хитросплетениях мыслей научно-познавательных книжек. Теперь ему не требовалось видеть фотографию ученого, он получал живительные знания, как только восстанавливал в памяти ставший привычным образ. Но однажды он испытал шок.

Вместо знаний, формул и научных образов на него обрушился поток ненависти, животной страсти, он увидел словно собственными глазами молодую женщину в разорванном платье, без сознания лежащую поперек широкой кровати. Его налитый кровью взгляд внимательно осматривал спальню в поисках необходимого, чувство извращенной радости охватило его сознание, когда он увидел торшер.

Он, или кто-то другой, чьи образы рождались в голове мальчика, вырвал шнур из торшера и связал руки женщины, остаток шнура этот некто привязал к кровати. Затем руки сорвали остатки одежды с женщины и Гений заморгал от удивления – он никогда не видел столь прекрасного тела, тем более, он никогда не видел обнаженного женского тела.

Все, что последовало далее, ранило неокрепшую душу мальчика и в то же время наполнило его новыми неизвестными чувствами. Он изнасиловал девушку, он делал с ней все, что только может придумать извращенный и замутненный алкоголем разум мужчины-зверя, а потом задушил ее и уснул рядом со своей жертвой.

Мальчику стало страшно и он выкинул из головы связующий образ, вызвавший столь ужасные картины. Гений считал их плодом воображения, хотя и не представлял, откуда он мог узнать все это. В его книжках ничего подобного не описывалось, а уж про отношения мужчины и женщины он попросту не мог ничего узнать – бабушка строго хранила эту тайну, справедливо считая, что ему об этом вообще знать не стоит. Какой из него любовник?

Несколько дней он пребывал в унынии, опасаясь обратиться к любимому образу. Но непроизвольно, в минуту сна, его мозг сам нашел знакомую дорожку и мальчику привиделся еще более страшный сон. Он видел свои руки прикованные блестящими медными защелками к металлическому креслу. От его головы куда-то вверх уходил электрический провод и что-то холодное сжимало ему лоб. Вокруг него за пределами железной клетки стояли люди, некоторые с фотоаппаратами и все с нетерпением ждали чего-то.

Мальчик хотел закричать, но это ему не удалось, он хотел проснуться, но сон не выпускал его из своих цепких лап. В клетку вошел человек в форме и громким голосом зачитал… приговор суда! Он, Джейкоб Маровски, решением суда штата Техас, приговаривается к казни на электрическом стуле за жестокое изнасилование и убийство своей жены Марии Маровски.

– Приговоренный, ваше последнее слово! – обратился к нему человек в форме.

Мальчик оцепенел от услышанного, получается, что тот сон продолжается, словно все увиденное им имело место в реальности. Один человек убивает другого и заслуживает за это казни. Но это в жизни, а во сне случаются чудеса и все меняется самым необычным образом. Всегда есть возможность повернуть сон в более выгодную для себя сторону, обязательно найдется нечто, способное разрушить путы, вернуть свободу.

– Если вам нечего сказать, прошу привести приговор в исполнение! – человек в форме махнул рукой другому человеку, держащему руку на рубильнике.

Мальчик знал, что такое рубильник – это устройство, которое подает сильный ток туда, куда прицеплены провода. Но позвольте, этого нельзя делать, ведь провода прицеплены ко мне – ужас заливал сознание мальчика, как талая вода в половодье. Ему становилось все страшнее и страшнее, но он даже не мог закричать.

И в этот момент рубильник опустился, страшная боль пронзила тело мальчика, он выгнулся дугой и свалился с кресла-каталки. Электрический ток выжигал внутренности, но мозг до последнего мгновения фиксировал губительное действие электричества на тело. Вот прервалось дыхание, вот остановилось сердце, исчезла адская боль и перед глазами появился нестерпимый свет – он не был горячим, в нем не было боли, он манил к себе, требовал открыть глаза и увидеть себя.

И мальчик открыл глаза. Нежное белое сияние окутывало его мягкими лучиками, успокаивало, обещало безмятежность и счастье. Нужно было всего лишь сделать шаг навстречу. А как же оковы, ведь он прикован к креслу? И как он выйдет за пределы железной клетки.

– Не думай об этом, просто иди! – прозвучал невидимый голос.

Мальчик встал и шагнул вперед. Странно, но ничто не помешало ему сделать это. Он улыбнулся и обернулся назад, чтобы увидеть со стороны это ужасное кресло.

Увиденное ему не понравилось. Молодой мужчина с медной короной на голове и руками прикованными к металлическому креслу сидел мертвый с выпученными глазами и безобразно высунутым черным языком. От всего тела шел дым или пар, а под креслом натекла неприятного вида лужа.

– Значит, я умер, – подумал мальчик, – раз моя душа отделилась от тела. Но это не мое тело! Я не хочу умирать, прочь, это не моя смерть, я не пойду с тобой, – кричал мальчик, пытаясь разорвать смертельные путы.

– Милый, что с тобой, очнись, бабушка рядом, – услышал он знакомый голос и в нос ему ударил запах нашатыря.

Мальчик судорожно вздохнул, всхлипнул, и туманный образ рассеялся, сменившись видом его собственной спальни и хлопочущей рядом с ним бабушки. Слава богу, он не умер, думал про себя мальчик, с ужасом вспоминая момент, когда через его… нет, через то тело пошел электрический ток.

– Бабушка, бабушка, – лопотал он бессвязно, – мне приснилось, словно меня казнили на электрическом стуле.

Его голос дрожал, слезы неудержимо лились из глаз и к запаху нашатыря примешивался запах испражнений. Получается, что он еще и обделался от страха, с ужасом думал мальчик, представляя, что подумает о нем бабушка. Взрослый детина, скоро уже шестнадцать лет и наделал в штаны, как малолетний карапуз или дебил.

– Вот я дура-то старая, – сетовала на себя бабушка, успокаивая мальчика, – видать телевизор слишком громко работал. Там как раз показывали казнь какого-то итальянца в Техасе, нужно было выключить, а я дура засмотрелась. Жалко его душегуба было, такой молодой красивый, ученый опять же и, нате вам, приревновал и задушил жену. А ты видать заснул, да звук-то и услышал, – по-своему объяснила ужасный сон мальчика бабушка.

Но мальчик твердо знал, что никакого телевизора он слышать не мог, так как дверь в его спальню была плотно закрыта. Хуже было то, что теперь он знал самое неприятное – увиденное им не было сном, точнее не было обычной выдумкой. Каким-то образом он видел и само убийство и момент казни, но в обоих случаях он видел их… глазами того человека.

– Он был физик, – не то спросил, не то констатировал мальчик.

– Ага, точно, физик, – с готовностью подтвердила бабушка и тотчас же озаботилась, – постой-ка, об этом по телевизору не говорили, ты опять читал эти дурацкие газеты? Я же запретила тебе их читать, к чему тебе эти глупости, только мозги засорять!

– Я случайно увидел, – успокоил мальчик бабушку и впал в еще большее уныние, предчувствуя, что прежние знания физики к нему больше не вернутся.

Бабушка ничего не сказала по поводу испорченных штанов, вымыла мальчика и уложила его спать, напоив молоком с медом для успокоения. Но спасительный сон не спешил к мальчику или он не хотел вернуться в сон. Сны пугали его возможностью повторения недавно увиденных сцен и он не желал увидеть это еще раз. Но дьявол любопытства тревожил его сознание.

– Только один разочек, я только попробую и сразу обратно, – уговаривал он сам себя, незаметно вызывая в памяти знакомый образ.

Он точно знал, что не спит, так как глаза оставались открытыми, но комнату словно заполнил сияющий белый свет и мальчик почувствовал Зов. Кто-то или что-то манило его шагнуть вперед и навсегда расстаться со своим уродливым телом. Манящий зов обещал ему лучшую жизнь, торопил, подзуживал, подкидывал воображению мальчика сказочно прекрасные картинки, столь похожие на его фантазии.

– Это не смерть, – говорил Зов, – ты просто покинешь телесную оболочку и станешь свободной душой. Откинь сомнения и сделай шаг навстречу своему счастью!

– Бабушка будет плакать, когда я умру, – мальчика манили сладостные образы, но ему было жалко бабушку, столько сделавшую для него.

– Она не вечная и скоро умрет, какое тебе дело до нее? У каждого своя судьба, ты особенный, ты нужен мне, твой дар сделает нас сильнее. Всего один шаг и ты станешь властелином мира! Разве ты не об этом мечтал? – в голосе Зова появился напор и убедительность, он уже не просил, а требовал.

– Дар?! У меня есть дар? А что это? – мальчик лихорадочно перебирал все, что знал о себе, выискивая особенности, прошедшие мимо его внимания.

Недаром бабушка называла его Гением, наверное его дар – умение быстро учиться! Но как это может сделать кого-то сильнее и уж тем более поможет стать ему властелином мира? Да и зачем ему мир, достаточно просто поставить его на ноги и он обойдет этот мир ногами – разве не в этом заключается власть над миром?

– Глупый, наивный мальчик, – голос звучал сухо, – ты обладаешь даром видеть то, о чем другие думают. Ты можешь по собственной воле проникать в любое сознание и управлять им, ты можешь держать под контролем население всей планеты, но тебе не хватает двух вещей. Первое – научиться пользоваться своим даром. Но самое главное, мы должны быть вместе – без меня ты жалкий червяк, желающий сожрать огромное яблоко. Только со мной ты получишь все, о чем могут мечтать разве что боги!

– Но зачем я тебе нужен, если ты такой сильный, – мальчик был напуган, но гордость не позволяла ему в этом признаться. К тому же он не любил, когда с ним разговаривали в таком тоне.

– Видишь ли, мальчик, – голос был явно смущен, – у меня есть некоторые недостатки. Я могу усилить чужой дар, но сам я таким даром не обладаю. Наш союз выгоден нам обоим, согласись!

– Но почему именно я? Разве на всей планете нет более достойного или более одаренного?

– Нет, – отрезал голос. – Я не выбираю цель, я следую заложенным во мне программам. Ты указан, как потенциальный кандидат на роль лидера, – в голосе прорезался металл, – ты достаточно жесток, ты умеешь ненавидеть, ты видел убийство и оно не оставило в твоем сознании следов, ты…

– Но ведь это же был всего лишь сон, – попытался оправдаться мальчик, которому не понравились слова про жестокость и ненависть. – На самом деле я совсем другой.

– На самом деле вы именно такие, какими вас показывает ваша душа, – отрезал голос. – Лидер должен искоренить в своей душе любовь, доброту, сострадание, заменив их на необходимость, важность и ценность для его целей. Ты способный мальчик, ты быстро научишься, программы никогда не ошибаются. Мы теряем время, сде…

Мальчик вытолкнул из сознания образ ученого, сияние погасло, вместе с ним на полуслове умолк голос. Но в памяти мальчика остались следы эмоции, злобного всплеска чуждого разума – будь ты проклят, глупый мальчишка, я найду другого и тогда ты умрешь первым!

Гений вытер пот со лба и тяжело вздохнул. Теперь он точно знал, в чем именно заключается его дар, но с трудом представлял, как им воспользоваться. Что нужно сделать, чтобы он мог войти в чужое сознание? Не грех ли это? Ведь это словно подглядывать в замочную скважину за ничего не подозревающим человеком.

С другой стороны, раз у него уже есть этот дар, глупо было бы им не воспользоваться. Это все равно, что умирать с голоду, сидя на берегу реки и боясь распаковать удочки, чтобы наловить рыбы. Он же не собирается извлекать из этого корысти или кому-то навредить, ему просто нужны знания, которых он лишен, будучи запертым в своей комнатушке. Дар – это компенсация за его физическое страдание, разве не так?

Мальчик нашел еще сотню причин, чтобы воспользоваться даром, но не нашел ни одного способа, как это сделать. Смутно он чувствовал некую связь с его длительными размышлениями над портретом ученого и последующим входом в его сознание. Но, пытаясь проделать нечто подобное с другими учеными, получал в ответ лишь головную боль. Не хватало чего-то важного, маленького мостика над пропастью незнания.

– Поешь, внучек, – бабушка как обычно без стука вошла в его комнату и, шаркая тапками по полу, донесла до его стола тарелку с перловкой и кружку горячего молока. – Что-то кости ноют к ночи, видать завтра дождь будет, – пожаловалась она, держась за поясницу. – Да ты кушай, внучек, я тут посижу, чтобы два раза не бегать. Уставать стала, старость не радость.

Гений отвернулся от бабушки и застучал ложкой по тарелке, спеша остаться в одиночестве. Старуха не отстанет от него, пока он не доест, будет зудеть о своем, мешая ему сосредоточиться на важном. Бабушка замолчала, терпеливо дожидаясь, пока внучек поест. Она не торопила его и сама никуда не спешила, в голове ее бродили печальные мысли, которые она предпочитала держать при себе. Ни к чему расстраивать мальчонку, глядишь, она пару годков еще протянет, а там он и сам станет взрослым, как-нибудь определится в жизни. Господь он добрый, не оставит калеку без милости своей!

– Я не калека, – обидчиво отозвался мальчик, – я инвалид, но не калека. Не смей меня так называть! И ты не умрешь, я не хочу, чтобы ты умирала! – в голосе мальчика звучало раздражение, смешанное с жалостью.

– Что же это такое, никак я вслух рассуждала, дура старая? – спохватилась бабушка. – Молчала вроде, а на самом деле бормотала себе под нос, – винилась она перед внуком. – Отродясь такого не было, видать совсем из ума выжила, – переживала старушка, утирая выступившие слезы платочком.

Вот ведь незадача какая вышла, не хотела, а проболталась. Правильно говорят, что в старости нападает слабость на человека – кто под себя ходит, а кто языка за зубами удержать не может. И что хуже из этого?

Мальчик бросил ложку, крутанул колеса кресла-каталки и подъехал к бабушке, сгорбившейся на стуле.

– Ты не умрешь, ты будешь жить долго, я знаю это, бабушка, – он плакал, не скрывая слез, гладил бабушку по седым волосам, а та в ответ успокаивала его, поглаживая по ничего не чувствующей коленке.

Совершенно неожиданно для себя, сквозь слезы и печаль, мальчик понял одну очень важную вещь – бабушка действительно ничего не говорила вслух. Ее ровное дыхание ни разу не прервалось, пока в его голове звучал ее голос. И голос зазвучал в тот момент, когда он, отвернувшись от бабушки, мысленно представлял ее, сидящую на стуле. Это не составляло для него большого труда, ведь этот образ он знал много лет. Но только сейчас он думал о бабушке, как о единственном дорогом для него человеке и перебирал в памяти милые черты ее, вспоминал ее голос и смех, думал о том, как она старается всякий раз нарядиться для него по-новому, создавая уют в доме. Именно в этот момент он почувствовал знакомое изменение в сознании. И в голове его, да-да, именно в голове прозвучали ее слова про смерть.

Он не стал разубеждать ее, чтобы не пугать своим новым знанием, но он отчетливо знал, что смерть не стоит у нее за спиной и не торопится на встречу с ней. А если смерть придет, он будет готов дать отпор, ведь у него есть дар и есть время, чтобы превратить его в реальную силу. Если он сможет спасти хотя бы одного человека на всей Земле, то лучшего применения дару и не нужно.

– Не плачь, бабушка, мы с тобой еще долго проживем!

Она взглянула в его глаза и улыбнулась – в его глазах сияло счастье, вера и надежда, все то, что она так давно не видела в этих глазах.

– Поживем, внучек, бог даст, поживем! – согласилась она.

В эту ночь Гений уснул долгим крепким сном и ему совершенно ничего не снилось. Он спал со счастливой улыбкой на губах и лишь подергивающаяся во сне нога, выдавала бушующую в душе ребенка бурю чувств. И никто не видел этого маленького чуда – подрагивающая нога парализованного мальчика.

Гений Часть 2. Мир не без добрых людей

Крист жил один. Прошел почти год со дня смерти бабушки. Чувство одиночества постепенно притупилось, пришло ощущение безразличия перед бегущим временем. День прожил и уже хорошо: почитаем книжку, выпьем молока с булочкой и спать, чтобы дождаться прихода нового дня.

Если бы так рассуждал тридцатилетний холостяк, слова бы его звучали понятно и к месту. Но в устах шестнадцатилетнего подростка они выглядели нелепо и странно. Шестнадцать лет – время надежд и свершений, безбрежный мир открывает тебе все дороги, сделай шаг навстречу своей мечте и найди свое счастье. Но как сделать это, будучи прикованным к инвалидному креслу?

Счастье, что его не выгнали из бабушкиного дома после ее смерти и не упрятали в приют. Все таки ему уже шестнадцать лет и по закону он наследник бабушкиного имущества. Он может без посторонней помощи выехать в магазин или заказать себе еду на дом, главное, чтобы были деньги. Откуда возьмутся деньги у безногого инвалида, никого не интересовало. Нет денег, иди в приют, а дом продай. Но мальчик жил один в бабушкином доме и не умирал с голоду.

Заработать деньги оказалось легко, даже легче, чем он мог себе представить, правда это были не очень честные деньги. Но пока он сам никого не обманывал и не смотрел обманутому в глаза, ему удавалось договариваться с совестью. В конце концов, если он сдохнет, совесть сдохнет вместе с ним. Имеет смысл договориться.

День сменялся новым, ничем не отличимым от предыдущего, днем. Мелькали лица мимолетных знакомых, которых интересовало лишь умение Криста читать чужие мозги. Случайность помогла ему познакомиться с людьми не самых светлых помыслов – картежными шулерами. Он всего лишь помогал им узнать, какие карты у соперника. Эта маленькая услуга приносила ему стабильный доход. Окружающий мир был равнодушен к мальчику и Крист не испытывал больших угрызений совести, щелкая этот мир о носу. Выживает не самый достойный и законопослушный, выживает тот, кто хочет жить. Жизнь текла серо и скучно до сегодняшнего дня, пока мальчик не открыл дверь незнакомцу.

Крист привычно сконцентрировался, как только поздний посетитель переступил порог. Лучше заранее знать, что тебя ждет, чем в спешке придумывать решение. М-да, этот не из мелких жуликов, тут нужно быть аккуратным и по возможности деликатным. С другой стороны подобных типов нужно сразу ставить на место, иначе они об тебя вытрут ноги и превратят в придорожную грязь.

Неприметный мужчина, больше похожий на мелкого клерка из магазина канцтоваров, чем на воротилу наркобизнеса, снял шляпу и остановился, не давая хозяину захлопнуть дверь. Настольная лампа ярко освещала поздний ужин Криста и раскрытую книгу. Сумрак скрывал черты лица посетителя, позволяя разглядеть лишь небольшие усы и плоский, словно приплющенный нос. Маленькие глазки прятались под нахмуренными бровями, большие уши и залысина придавали ему карикатурный образ, но Крист не стал бы смеяться над ним, догадываясь, кто стоит за его спиной.

Посетитель окинул гостиную цепким взглядом, прислушался, потом втянул воздух носом, словно полицейская ищейка.

– Булочки с корицей? – приветливо, словно зашел в гости к давнему другу, поинтересовался посетитель. – Моя старуха обожала корицу, так что я ее наелся досыта в детстве.

– Вы можете проходить, тут никого больше нет, – усмехнулся Крист, отлично понимавший опасения посетителя.

Синхронизация получалась вялая и неустойчивая, образы, обрывки фраз, мысленное бормотание посетителя – не было истинной глубины проникновения, не хватало света, чтобы вглядеться в черты лица, в особенности мимики посетителя. Особого страха Кристи не испытывал, как говорили его новые знакомые – сразу не убили, значит, ты им нужен.

– Говорят ты предсказатель, – мужчина пропустил слова Криста мимо ушей, не сделав попытки сдвинуться с места.

– Кто говорит?

Визитер хмыкнул, достал из кармана портсигар и, не спрашивая разрешения, закурил. Вспышка зажигалки ярко осветила его лицо, кусочки мозаики сложились и Кристи окунулся в болото памяти посетителя с головой. Чуть дух не захватило, хорошо, что в этот момент он не пил молоко или не ел булочку – от такой мерзости его бы наверняка вывернуло наизнанку. Кристи гадливо поморщился и мужчина это заметил.

– Тебе не нравится, что тебя называют предсказателем? – по своему истолковал он гримасу мальчика.

– Я не предсказатель, – Кристу начинала надоедать игра, которую затеял посетитель. – Иногда я помогаю найти людям потерянные вещи или узнать то, что и так известно, но не всем. Но я не могу предсказать будущее, если вы пришли за этим, то вы ошиблись дверью.

Он отъехал к столу, предоставив мужчине поле для игры. Пусть сам решает, когда нужно закрывать двери, не сидеть же рядом с ним, пока он удовлетворит собственную подозрительность. Кристу было не по себе, информация, считанная из сознания посетителя, была не просто опасной, она была убийственной. Никогда раньше ему не приходилось встречаться со столь известными в своем мире людьми.

Он боялся и более мелких жуликов за их непредсказуемость. Они могли излучать совершеннейшее добродушие и уважение и уже в следующее мгновение ткнуть человека ножом в сердце. И все это, не переставая улыбаться и говорить комплименты умирающему человеку. Вероятно, Крист мог бы их убить, но для этого нужен был повод, без повода нельзя было даже провести эксперимент – убить кого-то на пробу. Так легко звучат слова «эксперимент», «убить на пробу», но когда представляешь, что человек умрет по твоей воле, становится не по себе.

– Ты предсказатель. Так говорят люди. Люди, которым я доверяю, – мужчина наконец сделал шаг вперед и плотно закрыл за собой дверь. – Говорят, что ты видишь людей насквозь и можешь находить потерянное, ничего не зная о нем – продолжая говорить, он плюхнулся в кресло у входа. – Еще говорят, что ты умеешь угадывать ставки в игре, сидя в своей комнате. Люди говорят, что ты недорого берешь за свои услуги и не трепешься о том, что сделал. Это действительно так или я что-то о тебе не знаю, парень?

Оставаясь все время в полумраке, он, видимо, нагнетал страх или попросту надеялся скрыть лицо от посторонних. Такие люди всегда всех подозревают. Хуже того, они никогда не приходят одни. Но это не самое главное в настоящий момент. Если все будет решено ко взаимному согласию, Кристу не о чем беспокоиться. Проблема заключалась лишь в том, что клиент может подозревать его в получении лишней информации. Кто знает много, тот мало живет – эту присказку Кристи почерпнул из памяти посетителя.

– Сколько ты готов заплатить? – Крист не стал церемониться и перешел на «ты», лучше не показывать своих слабостей, глядишь, и появится шанс выжить.

Кристи ужасно хотелось жить, сейчас даже больше, чем пять минут назад. До прихода клиента он размышлял о смысле своего существования и не закончить ли жизнь, приняв на ночь десяток таблеток снотворного. Он сидел в доме, как паук в банке, исполняя просьбы мелких жуликов и картежных шулеров – это давало ему возможность покупать еду и оплачивать счета. Но разве это можно назвать жизнью? Шестнадцать лет остались за спиной – бабушка умерла, от родителей ни разу не пришло ни единого письма, он один и никому не нужен. Так зачем же он живет, ради чего? Пять минут назад он думал о смерти, но стоило смерти прийти в его дом, как ему отчаянно захотелось жить.

– Ты даже не спросишь, чего я хочу от тебя? – усмехнулся клиент.

– Если ты пришел за тем, чего хочешь, значит ты знаешь, что я уже все знаю о тебе. Тебе говорили об этом, Брюс?

– Хм, я не верил, – с неохотой признался он, – людям свойственно преувеличивать, они всегда хотят получить большую цену за непроверенные слухи. Назови сумму, которую я потерял! – он выставил указательный палец в сторону Криста, словно целился из пистолета.

– Это не деньги и сумма зависит от того, кто будет твоим покупателем, – Крист с самого начала видел эту картинку: внедорожник на обочине, ночь, труп возле машины, труп на месте водителя, распахнутый багажник и пакет с порошком в руках сидящего перед ним мужчины.

Он даже слышал его голос: «Если до вторника ты, Джонси, не найдешь товар, я тебя на куски порежу, ты понял? Мне наплевать, где ты его найдешь. Ты отвечал за транспортировку, ты получил груз и должен был его доставить на склад. Где товар, Джонси? У меня есть дурные предчувствия, что здесь поработала крыса. Ты не знаешь, Джонси, что это за крыса?»

– Хорошо, – мужчина хлопнул руками по подлокотникам кресла, – будем считать, что ты прошел проверку. Хорошо! Так, где мой товар?

– Я не знаю, – как можно равнодушнее ответил Крист, мужчина засопел и попытался встать из кресла, – но я могу узнать, если ты мне поможешь в этом. И давай по шагам, так сколько ты готов заплатить за то, чтобы узнать, где находится твой товар?

– И кто меня ограбил! – в голосе Брюса не звучало уверенности, словно он вовсе не хотел знать, кто именно убил охранников груза и похитил сам груз. Но в данный момент считалось, что Крист еще ничего не знает, поэтому нужно быть начеку, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Хорошо, это входит в стоимость. Так сколько? – на самом деле Криста меньше всего интересовала сумма гонорара. Он уже видел, как по окончании ему стреляют в лоб и довольно смеются, радуясь удачно провернутому дельцу. Это не было предсказанием, образ довольно ярко светился в сознании Брюса.

Сейчас важно точно разыграть карту, не выдернуть случайно козыря из колоды, заставив партнеров по игре опасно нервничать. Вот только как же сделать так, чтобы выйти живым из игры, в которой тебя заранее определили на роль покойника при любом исходе событий. Торгуйся, Кристи, это единственный способ потянуть время.

– Десять тысяч, наличными, не помеченными купюрами, – слова Брюса казалось бы звенели новенькими золотыми монетами, а сумма, по его представлению, должна была потрясти мальчика до глубины души.

Наверняка Брюс навел справки, сколько именно платили ему его клиенты за те мелкие услуги, что он оказывал. В сравнении с той информацией, предложение Брюса звучало по-царски.

– Да-а-а, это впечатляет, – Крист рассмеялся, надеясь, что смех выглядит натурально, – я обклею ими туалет, чтобы они радовали мой взгляд, когда я буду срать на ваше дело, – Крист грубил, но это входило в игру.

Умей блефовать, и партнеры проникнутся к тебе уважением. По крайней мере, так говорили ему карточные шулера, расплачиваясь частью вырученных в покер денег. Если бы Кристи мог угадывать, куда попадет шарик рулетки, он был бы сказочно богат. Но увы и ах, он не предсказатель, а всего лишь чтец чужих мозгов – нельзя прочитать то, что еще не произошло или то, о чем человек даже не подумал. А в картах всегда думают и принимают решение – ни малейшей мимики, отчаянно блефуя всем своим поведением, игрок просчитывает в голове варианты и принимает решение. Он смотрит на свои карты и подсчитывает шансы. Имея совсем нехитрую систему связи, несложно обыграть его, будь он хоть сам король покера.

– Десять тысяч – это большие деньги, парень. Ты когда-нибудь держал в руках такую кучу денег? Не будь жадным и не надо грубить старшим, – мужчина спорил ради порядка, он должен был спорить, чтобы не выдать своего равнодушия к предмету спора. – Хорошо, двадцать пять тысяч, и это мое последнее слово. Если ты не согласен, я поищу другого мастера.

– Триста тысяч, Брюс. Сейчас. Здесь. Ты ведь знаешь, Брюс, что дело того стоит. Потом продолжим разговор, если тебе будет угодно узнать, кто украл твой товар, – самый опасный момент, нельзя так сильно натягивать леску, рыба может сорваться и тогда трудно предсказать последствия.

Там за дверью, теперь Кристи знал это совершенно точно, команды босса ждут шесть крепких парней с автоматами. Не все так просто, как представляется на первый взгляд. Если бы это были люди Брюса, можно было бы через него наладить с ними контакт и, по крайней мере, выяснить их планы. В экстренной ситуации можно было бы поискать вариант воздействия на них – любого, хоть самого минимального, не обязательно убивать человека, достаточно его усыпить, к примеру. Крепко спящий человек мало чем отличается от покойника, во всяком случае он не станет ломиться в дверь и стрелять из автомата.

Проблема в том, что Брюс их не знает. Они ехали в отдельной машине и их отбирал лично начальник охраны, которому не понравились слова про визит к предсказателю. Чем именно руководствовался начальник охраны, сказать сложно, но он исключил контакт Брюса со своими людьми. Предрассудок, перестраховка, детские страхи перед предсказателями, колдунами, шаманами? Что бы это ни было, но он поступил очень предусмотрительно.

Это означает, что у Кристи нет возможности достучаться до мозгов охранников и как-то обезопасить себя. Синхронизация требует времени. Можно оглоушить одного посетителя мощным ударом в мозг, знать бы только как, но справиться сразу с шестью вооруженными и натренированными бойцами ему не по силам.

– Ты слишком хорошего мнения о себе, парень. Знаешь, сколько мне приходится работать, чтобы получить такие бабки? А ты хочешь срубить их за одну простую услугу? Я же не прошу вернуть товар – всего лишь сказать, где он сейчас. Это не стоит таких денег.

– Найди подешевле, Брюс, я же не настаиваю, – мальчика веселило, что мужчина втайне радуется тому, что Крист называет его Брюсом.

Настоящее его имя Рональд, Рональд Даскинс, но, входя в дверь, он старательно бормотал про себя – меня зовут Брюс, меня зовут Брюс. Его очень забавляло, что предсказатель, о котором ходили легенды, попался на столь простой трюк. Он сомневался, что мальчик в чем-то сможет помочь делу и это, как ни странно, радовало его еще больше. Но даже тот малый факт, что мальчик сумел прочитать из его головы скрытую мысль, беспокоил Брюса. А когда его что-то беспокоило, он старался избавиться от причины всеми доступными способами. Вопрос заключался в том, на сколько ситуация играет в пользу Брюса? Все знают, что он поехал к предсказателю и просто так пристрелить засранца нельзя, нужен повод, чтобы не облажаться еще больше.

– Мне нужен телефон, где у тебя этот чертов телефон, – Брюс мастерски изображал бешенство, хладнокровно взвешивая все «за» и «против». – Как видишь, у меня нет чемодана с деньгами, я не вожу с собой столько налички. Дай мне телефон, парень и я решу вопрос с оплатой твоих чертовых услуг!

– Стоп-стоп-стоп, Брюс! Мой телефон, это мой телефон. Если тебе нужно позвонить, сделай это из автомата на углу или используй свой мобильный телефон. Не хочу проявлять неуважение к тебе, Брюс, но после нескольких удачных консультаций, мне кажется, что полиция взяла меня под контроль. Ты же не хочешь, чтобы твой разговор записали на пленку?

– Ты прав, приятель, – продолжая играть раздражение, Брюс недовольно морщась достал мобильный телефон и сделал звонок. – Он хочет триста тысяч, – кинул он в трубку. – Нет, я предлагал. Он хочет триста тысяч, сейчас и здесь. Я сижу на заднице и жду тебя с чемоданом или…?

Крист замер, но не от страха. Терять ему, по существу, уже было нечего – девяносто девять шансов из ста, что его уберут при любом раскладе, как свидетеля. Осталось найти тот самый единственный шанс, который позволит ему остаться в живых. Будь Кристи умудренным опытом стариком, ему не составило бы труда выкрутиться из подобной ситуации. Но жизненный опыт приходит лишь с годами и никаким другим способом его приобрести нельзя.

Груз наркотиков украл сам Брюс и они оба прекрасно знали об этом. Крист оставался в живых лишь потому, что Брюс считал его обманщиком и шарлатаном. Перевозчики прекрасно знали Брюса, поэтому подпустили его вплотную и даже не успели вытащить оружие, когда тот хладнокровно пристрелил их. Брюс не был боссом, но он был значимой фигурой в бизнесе. Товар, который он перегрузил в другую машину, уже был благополучно продан и ехал в совершенно другом направлении. Никто не видел Брюса возле машины, и у него было стопроцентное алиби – накачанная наркотой проститутка целый час после его исчезновения оглашала его квартиру криками оргазма. Он присоединился к ней по возвращении и она любому даже под пытками скажет, что это именно Брюс трахал ее всю ночь.

Он все продумал до мелочей – покупатель его никогда не признает, потому что артистическая маска изменила его до неузнаваемости. Товар был продан по низкой цене, но Брюс в накладе не остался – ведь он ни копейки не вложил в его покупку. Деньги отправлены почтовыми посылками в разные точки страны по вымышленным адресам, через некоторое время они вернутся обратно отправителю, но не в этот занюханный городишко, а в Мексику, где и будут благополучно им получены. Машину он, вспомнив молодость, угнал и после завершения операции утопил в озере, не рискуя сжигать ее и привлекать лишнее внимание.

Он все предусмотрел, к нему не подкопаться, босс до сих пор верит ему и именно его послал к этому шарлатану, чтобы попытаться найти крысу. Тупицы, они все тупицы и уроды. Им далеко до его изощренного ума, умения так строить дела, что мышь не проскочит, а коп не подкопается. Босс отчасти и сам признал это, подарив ему на день рождения массивный золотой перстень с камнями. Он умнее, хитрее, ловчее всех их вместе взятых, включая босса. Но кто сделает его боссом, пока тот жив?

Мысль убить босса все чаще приходила Брюсу в голову, но всякий раз он выкидывал ее на задворки сознания. Не станет босса, кто поднимет руку за тебя, что ты сделал для того, чтобы все, включая босса считали тебя его преемником? Мало быть удачливым, нужно иметь авторитет, связи, быть членом семьи, а не подручным. Сейчас самое время щелкнуть босса по носу и доказать его слабость – товар ушел, сделка сорвалась, покупатели недовольны и, главное, виновники не найдены.

Пусть и неявно, но все это говорит о том, что босса кто-то поимел, уважение к нему, пусть и незначительно, упадет. Люди начнут прикидывать варианты и тогда… Тогда он должен быть лучшим и быть рядом с боссом, защищать его, но более всего семью от нападок и подозрений. Вот тогда семья сделает правильные выводы и босс, очень даже вероятно, скоротечно умрет.

Все это прокрутилось в голове Брюса за краткое мгновение, что он ждал ответа. Брюс предусмотрел все, но он упустил главное – полупарализованный мальчик в инвалидном кресле не был шарлатаном. В этот самый момент он раскручивал цепочку связей самого Брюса и пытался выйти на босса. Не для того, чтобы предупредить того об опасности – паук паука не съест, а вот муха пострадает в любом случае. Ему нужен был вариант идеального исхода, удовлетворяющий все стороны.

Никогда раньше Крист не пробовал установить контакт с тем, кто существует в памяти другого человека. Во-первых, он о таком даже не думал. Во-вторых, это лишь для непосвященного кажется, что в чужой голове все ясно и понятно. Наши собственные представления об окружающем с одной стороны изобилуют излишними деталями, с другой они очень неконкретны. Именно по этой причине лишь избранные становятся художниками или писателями – четко восстановить в памяти мимолетный образ способны очень немногие люди. А без четкого образа невозможна синхронизация с чужим разумом – это все равно, что пытаться смотреть телевизор, настраиваясь на волну радио.

Кристи лихорадочно отсеивал лишние детали, подобно мусорщику настойчиво рылся в помойке памяти Брюса, выискивая и складывая в кучки наиболее четкие образы – это босс, это начальник охраны, это покупатели, это… шеф местной полиции. Действительно помойка, значит на полицию можно особо не рассчитывать, учитывая с чем в памяти Брюса связан начальник полиции.

Кучки дерьма, собранные Кристом в памяти бандита, росли, но заветной синхронизации не наступало – не хватало чего-то существенно важного, он все время упускал нечто существенное для создания связи. Образы более походили на лоскутное одеяло, причудливо на скорую руку сшитое пьяной портнихой, чем на живых и реально существующих людей. Ну же, Крист, давай, поднажми, пока он не решил, что ты что-то из себя представляешь и не начал беспокоиться о своей шкуре.

– Что с деньгами, Брюс? – хриплым от волнения голосом поинтересовался он.

Бандит удивленно посмотрел на него, повел подбородком, словно ему жал воротник, и промолчал, выразительно ткнув пальцем в телефон.

Хорошо, – принял решение Крист, – с кем он сейчас беседует? Он должен больше всего сейчас думать о нем и представлять себе именно этого человека особо образно. Отложим собранное и сосредоточимся на том, что доступнее, вдруг в этом что-то есть. Слона нужно есть по кускам, чтобы не подавиться костью или пулей.

Образ пришел удивительно легко, Брюс ненавидел этого человека и очень красочно и разнообразно представлял себе его смерть. Он представлял, как, глядя ему в глаза, будет хохотать и выстрелит ему в рот, чтобы никогда больше тот не смел так презрительно разговаривать с Брюсом. Одна из собранных кучек, вздрогнув, слилась с найденным образом и начальник охраны ожил в сознании Криста, словно золотой ключик открыл дверь в сказочную страну.

– Скажи ему, что деньги будут. Скоро будут. Их нужно собрать, а пока пусть занимается делом, – услышал Крист голос начальника охраны, словно это он, а не Брюс разговаривал с тем по телефону. Брюс убрал трубку от уха, но не прервал звонок.

– Они согласны, деньги уже везут. Приступай к делу, парень, или ты нам не веришь?

– Не верю, – улыбнулся Крист, прикладывая для этого неимоверные усилия: губы сводила судорога страха и им хотелось выгнуться совсем в другую сторону. – Будут деньги, будет работа, – насколько мог твердо произнес он.

– Ты блефуешь, парень! – расплылся в довольной улыбке Брюс, уверовавший в свою догадку. – Деньги привезут. А что ты выставишь против денег? Еще пару минут назад ты мог просто сказать: «Дяденька, я не предсказатель, я врун!» Я бы просто ушел и все, мой мальчик. Но ты решил сыграть со мной в игру. Признавайся, у тебя под столом дробовик, направленный мне в пузо? Ты специально усадил меня у двери, чтобы не запачкать гостиную кровью и зацепить всех сразу одним выстрелом? Умно придумано, парень, далеко пойдешь, если жив останешься!

Брюс нес явную чушь – он сам выбрал это место. С той позиции, в которой он находился, столешница была прекрасно видна, и никаких дробовиков под ней не пряталось, но ему в голову приходили лишь те образы, к которым он сам был всегда готов. Обмануть и убить, чтобы не оставлять живых свидетелей – в это он верил свято и следовал этому правилу неукоснительно.

– Вот что, Хосе, – почти весело кинул он в трубку, – попридержи денежки. У нас с мальчиком будет мужской разговор, может мы найдем другой способ расплатиться за услугу.

Если при тебе начинают называть имена – это дурной признак. У мальчика засосало под ложечкой и захотелось в туалет. Все может закончиться прямо сейчас и он просто не успеет сделать, хоть что-то. Нужно бросить начальника охраны и попытаться как-то воздействовать на мозг Брюса, чтобы не дать ему возможности действовать. Усыпить, оглоушить, убить в конце концов – когда кто-то угрожает твоей жизни, все средства защиты хороши. Нужно что-то делать, что-то, но что?

– Как знаешь, Ронни, главное, чтобы товар был на месте до вторника – остальное твое дело. У тебя есть три дня. И запомни, за груз отвечаешь ты, а не Джонси. Ты можешь делать с Джонси все, что угодно, но за груз отвечаешь ты лично. Надеюсь, мы оба одинаково понимаем это? Я сообщу боссу, что ты идешь по следу. Ничего больше не хочешь сказать? – в голосе начальника охраны эмоции отсутствовали напрочь, но именно такое обращение чертовски бесило Брюса.

Начальник охраны казался живым воплощением ожившего куска металла – холодный и бесстрастный. Его мозг сухо просчитывал варианты, искал возможные угрозы и скрытые засады. Обеспечение безопасности босса было смыслом его жизни, потому что ничего более в жизни его не интересовало. Обычно так ведут себя религиозные фанатики, готовые сгореть на костре ради веры или люди, считающие другого человека воплощением бога на земле.

У Хосе не было родственников или друзей, он сам едва остался жив, чуть не сдохнув от голода на помойке в Мехико. Босс вытащил его из дерьма, накормил и согрел. Чем-то этот полудохлый мальчонка привлек его – может быть неукротимо злобным волчьим взглядом и диким рычанием, когда охранник по приказу босса, попытался вытащить задохлика из кучи отбросов.

Хосе не стал менее диким с тех пор, но свято верил, что это бог послал ему босса для его спасения и теперь он должен отплатить боссу за его безграничную милость тем малым, что есть в нем самом – ловкостью, силой, осторожностью дикого зверя, чувствующего опасность за версту. Тридцать лет Хосе служил своему хозяину верой и правдой. Менялись охранники, но Хосе всегда был рядом с боссом и в конце концов стал начальником охраны.

Ему никогда не нравился Брюс – он нутром чуял в нем крысиную натуру, способность предать и подставить. Прими босс правильное решение, и он бы удавил Брюса немедленно. Но босс ценил в Брюсе деловые качества – поставки всегда проходили без заминки, продавцы и покупатели неизменно оставались довольны, а лишние свидетели покоились в могилах. При таких ставках Брюс всегда выигрывал в споре со смертью в лице Хосе. Однако всякая игра имеет вариации, кто знает, что будет, если босс однажды осерчает на Брюса.

Чем может помочь Хосе в такой ситуации? – размышлял Кристи, столкнувшийся с такого рода отношением одного человека к другому.

Он сам был таким же – старая учительница спасла его от серой и безликой жизни в приюте, он любил ее как родную бабушку и готов был отдать за нее жизнь, если бы это понадобилось. Но бабушка мертва, а он жив и рядом с ним нет близкого существа. Даже бабушкины кошки помаленьку разбежались, потеряв прежнюю хозяйку.

При всей своей значимости Хосе ни в чем не может быть полезен Кристу, разве что придет и пристрелит этого улыбчивого прохиндея. А ведь это вариант – бойцы за дверью выполнят любой приказ Хосе, нужно только добраться до их мозгов или заставить Хосе отдать нужный приказ. При столь «нежных» отношениях между Брюсом и Хосе, достаточно самой малой искорки, чтобы запылал смертельный пожар. Вот только где взять искорку и как ее заронить в мысли Хосе?

Как это делается? Это не должно быть сложным, все гениальное обычно просто. Наверное, нужно сконцентрироваться на Хосе, слиться с ним полностью и четко сформулировать желаемое. Начинаем! «Брюс опасен, убейте Брюса!» Приказ моментально проникает в мозг Хосе, тот не задумываясь снимает трубку и командует своим парням: «Брюс опасен, убейте Брюса!»

Эти уроды не умеют работать деликатно – дверь вылетает от мощного удара ноги и в комнату влетает охранник с пистолетом наизготовку.

– Эй, Боби, я тебя не звал! – возмущается Брюс. – Иди к черту, ты мне все испортишь, идиот!

– Извини, Брюс, ничего личного, Хосе просил тебе передать… – с этими словами Боби вскидывает пистолет с глушителем и делает несколько выстрелов в упор.

Лицо Брюса превращается в кровавое месиво, пара пуль попадает ему в грудь. Брюс умирает мгновенно. Боби плавно, как в замедленном кадре, поворачивается к мальчику, попутно прицеливаясь. Сейчас он выстрелит, и жизнь Кристи оборвется!

Нет! Не то, такой вариант нам не подойдет, – грустно вздыхает Кристи. Нужно что-то проще и без трупов, в моей комнате, по крайней мере.

– Итак, парень, выкладывай карты! Даю тебе еще один шанс – ты расписываешься в собственной бесполезности или делаешь дело. Если дело выгорит, так и быть я уговорю босса заплатить тебе пятьдесят кусков, но не больше. Это дело того не стоит или я ошибаюсь?

– Хорошо, Брюс, будь по-твоему, я сделаю без денег, только обещай, что ты меня не убьешь! – в ответ Брюс многозначительно кивнул головой, но образ смерти мальчика в его сознании стал еще ярче.

В это время Брюс усиленно бормотал про себя: «Товар украл Хосе, товар украл Хосе и продал его мексиканцам за копейки, Хосе хотел подставить Брюса, товар украл Хосе…» Кристи без труда прочитал мысли Брюса, но ведь нужно сделать так, чтобы у него не зародилось сомнений в слабости способностей мальчика. Пусть считает меня шарлатаном, балаганным жуликом, случайно угадывающим мысли клиентов, только не тем, кто я есть на самом деле, – твердил, как заклинание мальчик.

– Конечно сделаешь, парень, как же иначе, ведь мы же друзья? – Брюс широко улыбался, предвкушая, как он будет убивать Криста.

Он сделает это не сразу, пусть вонючий урод прочувствует, сколько терпения понадобилось Брюсу, чтобы не пристрелить его сразу. Можно было бы попросить начальника полиции засунуть этого гаденыша в камеру к педофилам, чтобы они поиграли с ним в свое удовольствие, но не хочется лишних свидетелей.

– Конечно друзья, Брюс, – не скрывая дрожи в голосе, покорно ответил Крис. Боже, дай мне еще пару минуток, чтобы я мог найти выход из положения, молился мальчик. Бог как обычно помалкивал, а мысли Кристи скакали как сумасшедшие белки по веткам.

– Тогда давай работать! – оживился Брюс. – Что я должен делать? – он светился от удовлетворения, все шло по его плану. – Мне нужно как-то особенно сесть, о чем я должен думать?

Хосе не подходит, что тогда? Начальник полиции. Что может сделать начальник полиции? Арестовать Брюса и его бойцов? Слабо верится, разве что он не будет знать, кто именно сейчас в этой комнате. Образ начальника полиции очень слаб, но стоит попробовать, тем более, что Брюс прямо сейчас о нем вспомнил.

Рывок, соединяем лоскутки, кроим цельное одеяло, подстраиваемся. Как он выглядит? Вспоминай газеты, телевизор, он должен был мелькать на экране и в прессе, это не мелкая сошка, чтобы о ней забывали репортеры. Вот. Это он – в памяти всплывает одутловатая фигура в форме с неизменной сигарой во рту. Большие пальцы рук засунуты за ремень, гладковыбритая физиономия уверенно и нагло смотрит с фотографии – раскрыто громкое убийство на Грин-сквайр, лично начальник полиции задержал главного подозреваемого.

Усиливаем давление, щелк – есть контакт! Дрыхнет?! Уютно храпит, развалившись в кресле в своем кабинете и закинув ноги на стол. Боже, этот храп должен мешать работать всему полицейскому управлению. Похоже, никому нет дела до спящего начальника – пока он спит, можно спокойно валять дурака. Подъем, труба трубит, сирена орет!

Бесполезно. Трудно проснуться, когда тебе снится аппетитная блондиночка в неглиже. Что творит, распутница, ого-го какие сиськи! Так, стоп, детям до шестнадцати лет… погодите, но мне уже есть шестнадцать, я тоже хочу посмотреть. Если он не проснется, семнадцать тебе не исполнится точно. Так что принимайся за дело, парень, расшевели эту спящую тушу.

А если вместо блондинки мы подмешаем в сон старуху? Да что там старуху, толстого страшного негра! Иди сюда, красавчик, сейчас я сделаю тебе приятное, мой сладкий! Подействовало, сон как рукой сняло, теперь быстренько приходи в себя. Так, что мы ему скажем и как вообще ему что-то сказать?

Ага, он сам же и подсказывает решение – вся полиция города ищет неуловимого серийного убийцу. А что если…? Кристи концентрируется, формируя в своем сознании, соединенном с сознанием начальника полиции одну очень конкретную мысль – в доме напротив дома Криста сейчас находится тот самый насильник. Есть смысл послать пару ребят и взять его по-тихому. Но важно, чтобы тот не ускользнул…

Начальник полиции хмурит брови от неожиданной идеи пришедшей ему в голову, он совершенно уверен, что это его собственная, чрезвычайно достоверная идея и ее нужно срочно исполнять. Не пару ребят, а несколько машин, набитых полицейскими. Перекрыть весь район, а уж потом брать гада за жабры. Главное, чтобы никто по привычке не врубил сирену и мигалки, с них станется, идиоты.

Начальник полиции ринулся отдавать приказания, предвкушая заголовки завтрашних газет – лично начальник полиции взял неуловимого насильника. Это не просто здорово, это шанс выбраться повыше, уехать к черту из этого гнилого городишки и избавиться наконец от Ронни, который стал слишком настойчиво требовать поддержки. Деньги, конечно, нужны, но так недолго вляпаться в дерьмо и тогда прощай карьера, прощай служба в полиции, здравствуй тюрьма. Нет, это мое коронное дело и я сделаю его как надо! – начальник полиции грохнул кулаком в перегородку.

– Эй, кто-то еще не понял, что все на выезд? И если кто-то особо умный включит сирену, я засуну ему ее в задницу! Все поняли? Бего-о-о-ом!

Так. Отлично. Так вот как это выглядит! Крист поймал удивленный взгляд Брюса, черт – не вовремя ты обрадовался, парень.

– Я сказал что-то смешное, парень? Мы будем работать или у тебя перерыв на обед? Я подожду, скушай свою чертову булочку с корицей. У меня вагон времени, но каждый потерянный час – это минус штука баксов из твоей премии, парень. Усек? Вижу, что усек.

– Представь очень тщательно то, что ты знаешь об этом деле, – покорно согласился мальчик. – Рассказывать не нужно, я же предсказатель. Когда я что-то увижу, дам знать. Главное не разговаривай громко, это мешает сосредоточиться на том, что ты ищешь, —пояснил он.

– Давай, сосредотачивайся, я и так могу думать только об этом чертовом деле, меня уговаривать не нужно, делай свое дело, а я спокойно посижу в кресле.

«Груз украл Хосе, груз украл Хосе, Хосе продал груз мексиканцам, Хосе хочет убить босса, груз украл Хосе…» – затянул мысленную молитву Брюс, свято уверенный, что именно эту мысль прорицатель и прочитает. Сработало же с именем «Брюс», значит, сработает и с остальным.

В этот момент за окном послышался шелест шин подъезжающей машины. Кристи подключился к сознанию начальника полиции, при свежей синхронизации сделать это можно в пару секунд. Глазами шефа полиции он наблюдал за развитием ситуации.

Полицейский «Форд» притормозил у дома Кристи, из машины выскочили четыре фигуры. Они осмотрели улицу и двое из них решительно зашагали к машине охранников, припарковавшейся неподалеку. Водитель опустил стекло, ему показали значок и недвусмысленно предложили убираться ко всем чертям. Охранники благоразумно решили не связываться с полицией, и машина скрылась в темноте.

Полицейские начали окружение дома и расстановку засад, подготовка велась тщательно, никто не хотел упустить птичку из клетки. Будет здорово, когда они узнают, что птичка никогда в той клетке и не была. Но главное сделано – охрана убрана, возле дома полицейские и в запасе есть минут двадцать-тридцать, чтобы как-то сыграть эту игру с пользой для себя.

«Груз украл Хосе, груз украл Хосе, Хосе продал груз мексиканцам, Хосе хочет убить босса, груз украл Хосе…»

Да заткнись ты, урод, дай сосредоточиться! Чего хочет Брюс и чего он боится? Копаем глубже, откидывая в сторону мусор, который ты так заботливо насыпаешь на правду. Это очень хорошие деньги, Брюс, но они не стоят того, чтобы получить дырку в башке, если босс узнает, кто его кинул. А ведь Хосе может все раскопать, эта хитрая бестия через свои связи может узнать, что именно такую партию только что продали. Если покупатели опишут голос продавца, то он пропал. Маска скрывает черты лица, но голос не поменяешь без специальных устройств. Если же покупатель заподозрит, что ты маскируешься, он может просто уехать – а вдруг это подстава, федералы или еще какая-то лажа? Его может выдать голос.

К черту деньги, если бы действительно можно было вернуть товар, он мог бы на этом заработать авторитет у босса и утереть нос Хосе. Никто не будет разбираться, если сам Ронни притащит товар в клюве. Вот только где тот товар? Ищи-свищи в чистом поле, катит сейчас в неизвестном направлении. Если мальчишка не так прост, как кажется и увидит лишнее? Зачем я ему ляпнул, что хочу знать, кто украл товар?

«Груз украл Хосе, груз украл Хосе, Хосе продал груз мексиканцам, Хосе хочет убить босса, груз украл Хосе…»

А вот это уже интересно – вернуть товар и все успокоятся. Но как вернуть то, что едет в машине черт его знает где и за рулем неизвестно кто? Телефон в кармане Брюса назойливо запищал, он с недовольным видом ответил. Кристи слушал разговор полностью, так как находился в сознании Брюса.

– Ронни, мы уехали, ты без прикрытия.

– Я не понял, Бобби, тебе приказали меня покинуть?

– Нет, Ронни, возле дома появилась чертова куча копов и нам предложили убраться подальше.

Брюс с подозрением посмотрел на мальчика «Не твои ли это проделки, паршивец? Вдруг я тебя недооцениваю?»

– Они не сказали, почему вы должны убраться и что они там делают?

– Я спросил, они говорят, что в доме напротив скрывается тип, которого ищут уже два месяца и сейчас возможно будет много стрельбы, так что нам настойчиво предложили уехать. Мы не стали спорить, Ронни. Если ты скажешь, я пришлю человечка, он зайдет в дом и посидит рядом с тобой для подстраховки.

– Спасибо за заботу, Бобби, но я не маленький мальчик, которому нужно вовремя менять подгузник. Если будет сосем плохо, я звякну. Надеюсь, вы не уехали совсем?

– Пара кварталов, Брюсс.

– Хорошо, ждите команды! Все.

Брюс расслабился, все выглядело достоверно, газеты он читал и знал о ком именно идет речь. Парень был не из местных, иначе бы о нем давно знала бы местная шпана. Он умело маскировался и делал свое дело столь чисто, что это вызывало зависть у самого Брюса. Если бы ему разрешили пообщаться с этим парнем наедине, он бы задал ему десяток-другой вопросов перед казнью. Чего таиться, если все равно смерть?

Итак, покупатели – Брюс думает о них, он представляет себе их лица, вспоминает их голос, привычки, одежду. Этого вполне хватает для синхронизации. Проходим первый барьер – покупателей двое, кто из них знает перевозчиков? Ага, вот этот толстый в мятой шляпе. Думай, жердяй, думай о перевозчиках! Подкидываю тебе идею: «А они надежны? Кто их выбирал? Они новички, новичкам везет, но могу ли я им доверять? Особенно этому педику с тонким голосом. Говорят, что он может пристрелить ребенка и тут же сесть пить кофе. Никогда не понимал таких уродов.»

Часть идеи принадлежала самому покупателю, Кристи лишь столкнул лавину с горы, затронув нужный камешек у основания. Давай, давай, толстый, думай о нем больше! Щелк, есть контакт – мы катимся по пустынной дороге. Второй водитель дремлет справа, в ожидании своей очереди вести машину – груз слишком дорогой, чтобы делать остановки. Нужно гнать по маршруту с максимальной скоростью, но не привлекая внимания полиции. Было бы здорово, если бы этот хомяк поглядывал за окрестностями. Не хватало еще пропустить нужный поворот или наскочить на полицейскую засаду.

Водитель не очень лестного мнения о напарнике. Но в данном случае это к лучшему – думай о нем, парень, напрягай извилины или то, что тебе заменяет мозги! Вы мне понадобитесь оба. Щелк, есть вторая картинка. Теперь нужно их удержать в поле зрения и не рехнуться. Потому что сейчас предстоит нечто такое, чего Кристи никогда не делал. Это не просто мысль, подброшенная в голову. Это прямое подчинение, насильственное подчинение и только дьявол знает, получится фокус или нет.

По сути, синхронизация это объединение двух сознаний. При чтении мыслей или подключении к органам чувств Крист выступал в роли ведомого. При этом клиент не чувствовал присутствия чужого в своем сознании или попросту не осознавал этого. Кристи опробовал простой трюк с подкидыванием мысли – клиент и это воспринял, как собственную идею. Именно потому, что идея находилась в русле его собственных мыслей и не выглядела дико. Было бы странно, если бы шефу полиции пришла в голову идея прогуляться по офису голым в трусах с розовыми цветочками. Он бы просто откинул ее и не подчинился этой идее, как абсурдной.

Так как же заставить двух взрослых мужчин поверить в то, что им нужно не просто развернуться, но и приехать в логово дьявола? Хотя, откуда им знать, что именно это место для них смертельно опасно? Они едут, едут по карте и должны приехать в конечную точку. Кто мешает нам, рассуждал Кристи, просто изменить конечную точку таким образом, чтобы груз вернулся к владельцу?

– Я вижу что-то, но не могу понять что именно, мне нужна карта, – пояснил Кристи свою активность Брюсу, который вскинулся при первом же его движении.

– Что ты видишь? – голос Брюса был явно напряжен.

– Не понимаю, картинка смазанная, ты же знаешь, предсказатели никогда не говорят точно, – извиняющимся тоном, пояснил Кристи, поспешно листая карту.

Вот, это тот лист, который смотрит водитель – нужно всего лишь совместить две картинки и направить их в нужную сторону, заменяя их картинку своей. Что правильно в одну сторону, то должно работать и в другую. Ага, а куда они должны приехать? Вопрос к Хосе, он лучше других подскажет место. Ведь груз должен прибыть прямо к боссу, чтобы исключить возможность нечестной игр Брюса.

Чертовски сложно – удерживать в голове синхронизации двух водителей, держать на контроле Брюса и еще залезать в мозги к Хосе. Образы путаются, норовят слиться, а к чему это приведет? Даже представить страшно, если Брюс узнает то, что знает Хосе и наоборот. Держись парень, придерживай яйца в разных корзинах, не давай им стукнуться боками и зацепиться крючками. Наступает самый тонкий момент – нужно развернуть машину в нужном направлении.

Кристи сосредоточился на карте, ясно представляя себе, как машина ползет по дороге и приезжает в заданную точку. Для этого нужно свернуть через пять километров направо, затем через сорок километров еще раз направо и дальше катить себе с прежней скоростью, пока не покажется вывеска «Добро пожаловать в Уллитвиль!» Там встретят и примут груз.

Водитель трет глаза кулаком, затем пихает напарника в бок.

– Смит, твоя очередь вести, у меня что-то в глазах двоится, не могу рассмотреть карту, – жалуется водитель, ничего не понимающему спросонок напарнику. – Ты дрыхнул четыре часа, пора бы уже и поработать, приятель. Или ты думаешь, я буду крутить баранку, а деньги пополам?

– Да чего ты взъелся, Сони? Я разве против? Тормози вон там, отолью и дальше поедем. Черт, такой сон был крутой, а ты обломал на самом интересном месте.

– Небось с телкой трахался? – гоготнул Сони, явно повеселевший от предчувствия скорого сна. – Не боись, я за тебя кончу! Как ее звали, Смит?

– Ага, свою заведи, а на чужой хохолок ширинку не разевай. Тормози уже, помощник! – досадливо сплюнул Смит, морщась от непреодолимого желания освободить мочевой пузырь.

Кристи поморщился, не от грубости водителей, ему и не такое приходилось видеть в чужих сознаниях, но от необходимости перенастраиваться на другой объект. Сони был вялым и полусонным, подсунуть ему другую картинку, все равно что конфетку у малыша отобрать. Но Смит выспался и бодр, как свежий огурчик. Сейчас еще кофейку выпьет и тогда с ним будет возни немерянно. Если бы Кристи каждый день занимался приручением людей, возможно у него уже выработался бы свой коронный прием. В отсутствие же такового его охватывала тоска. Сколько еще протерпит Брюс, не надоест ли ему игра, не решит ли он ради собственной безопасности просто пристрелить Криста, не дожидаясь ответа? Вопросы, вопросы, кто бы на них ответил?

Едва водители вылезли из остановившегося грузовика и устроились у обочины, чтобы облегчиться, как сзади рыкнула сирена, засверкали проблесковые маячки и в глаза водителям ударил яркий свет фар.

– Это что за хрень? – сипло спросил Сони, словно не он только что вел грузовик и должен был заметить полицейскую машину, упавшую им на хвост.

– Что делать будем? – струхнул Смит. – Черт, я чуть не обделался, когда они сирену включили.

– Эй, вы там, поднимите руки и стойте спокойно! – прозвучал приказ, усиленный мегафоном. – Штаны застегивать не нужно, держите руки повыше и не дергайтесь, мальчики! – голос явно был женским.

– Ни хрена себе, стоим без штанов, да еще баба-полицейский! – возмутился Сони.

– Какая тебе разница, Сони, кто там полицейский? Думаешь она хочет полюбоваться твоим хреном? Подумай лучше о том, что мы везем!

– Смит, не трынди, груз упакован так, что его без грузчиков не раскопать. Что может найти баба? Так что лучше приведи своего жеребца в боевой вид, вдруг этой извращенке захотелось горяченького секса на ночном дежурстве? Ты когда-нибудь трахался с полицейской сучкой?

– Да пошел ты, Сони! У меня от такого стресса неделю не встанет. Как ты можешь думать о сексе, когда у нас за спиной заряженный грузовик? А вдруг это подстава?

– Мальчики, медленно повернулись ко мне личиком, хочу посмотреть, чем это вы там трясли у дороги, – в голосе полицейской звучало ирония.

Кристи раздражало неожиданное препятствие, рушился такой замечательный план. Если у полицейских возникнут претензии к водителям, то это надолго, а там и вовсе найдут груз и план срывается по полной программе. Его спасет только прибытие груза к боссу и мысль босса о том, что этому способствовал предсказатель. К сожалению у босса могут возникнуть определенные виды на Криста, но это все в будущем, а сейчас самое главное как-то обеспечить существование этого самого будущего. Полицейского нужно нейтрализовать – это противозаконно, но от нее не убудет, а жить хочется. Есть лишь одна малюсенькая проблема – полицейского нужно как минимум увидеть, голоса для синхронизации недостаточно. Или достаточно? Пробуй, Кристи, черт возьми, пробуй, у тебя совсем нет времени.

– Надеюсь, парни, вы не возражаете, если я сделаю фото на память? – полицейская явно развлекалась. – Эй, ты, который грустный, взбодри своего скакуна или я его отстрелю к черту! Надо же, такой молодой, а уже импотент, хи-хи-хи!

Голос. Оттенки. Интонация. Маленькие нотки, делающие голос уникальным. То, как она произносит слова, как смеется, над чем смеется – важно все. Но этого мало. Трудно представить, как она выглядит, как двигается, как смотрит, как улыбается или хмурится. Зрительный образ существенно богаче слухового, для него не требуется столько зацепок. Долго она будет с ними болтать, вышла бы уже на свет, если такая смелая? Кристи злился, потому что по голосу синхронизация не получалась.

Точнее получалась какая-то чушь. Он то оказывался в придорожном ресторане и обслуживал семейство, а, значит, был официанткой. Потом его уносило в самолет, и он прислушивался к мерному храпу соседа справа, всем сердцем желая ему подавиться. То еще куда-то, но в глазах его синхронизаций не было видно двух водителей-неудачников со спущенными штанами.

Неожиданная трель мобильного телефона прервала поиски Кристи – связи распались, образы потускнели.

– Слушаю, Хосе, – лениво отозвался Брюс.

Кристи немедленно настроился на Хосе, скорее всего босс испытывает нетерпение, нужно быть в курсе последних новостей.

– Ронни, ты ничего не хочешь сказать? Папа интересуется здоровьем малыша и судьбой подарков. Гости тоже волнуются. Все понимают, что до вторника время есть, но нужно знать, в правильном ли направлении ты идешь, Ронни. Так что передать папе?

Брюс прикрыл микрофон рукой и вопросительно мотнул головой в сторону Криста, мальчик пожал плечами – сказать было нечего, точнее говорить что-то было рано.

– Хосе, передай папе, что малыш здоров и хорошо кушает, а гостям можешь передать, чтобы не волновались, я уговорю малыша сказать, куда он спрятал подарки. И не звони мне, Хосе, я сам позвоню папе, когда разберусь с этим делом. Посредники мне не нужны, ты понял, Хосе?

– Конечно, Ронни, только не споткнись и не разучись говорить, когда будешь звонить папе. Не болей, Ронни, на тебя вся надежда, – в голосе вечно невозмутимого Хосе звучал неприкрытый сарказм.

Он явно был доволен ситуацией и тем, что Брюс до сих пор не нашел груза. Почему-то его это устраивало, хотя все должно было быть совсем наоборот. Ведь он душой и телом предан боссу, но в данном случае преследует какой-то личный интерес. Хосе положил трубку, но Кристи автоматически держал его сознание на коротком поводке – несоответствие привычного образа нынешнему поведению насторожило его.

Снова трель звонка, Кристи недовольно посмотрел на Брюса, но тот упер хмурый взгляд в пол и не реагирует. Ага, понятно почему не реагирует – вызов пришел на телефон Хосе. Голос женский и странно знакомый.

– Хосе, я нашла их, что дальше? – ничего себе сюрпризы, женщина-полицейский и Хосе знакомы.

Тогда к черту все остальное, в сознании Хосе должен быть четкий образ этой дамочки. Ищем только это, все остальное нам без разницы. Образ четкий, он разговаривает с ней, думает о ней и думает почти также, как о своем боссе. Вот это да, ай да Хосе – он по уши влюблен в эту тетку. Ему хочется… нет, это мы оставим за кадром, мало ли чего ему там хочется с ней сотворить. Главное получить образ для синхронизации. Есть! Есть контакт! А вот и водилы – выглядят ужасно в свете фар, жалкие и напуганные, морщатся от яркого света, но глаза закрыть боятся, чтобы не пропустить момент опасности.

– Водителей в расход, фуру сжечь! – коротко приказывает Хосе, тщательно маскируя рвущиеся на свободу ласковые нотки.

Он бы хотел сказать так много своей Эрне, но не сейчас. Главное, чтобы все прошло по плану, по его плану. И тогда никакие предсказатели не помогут Ронни разыскать им же украденный груз. Бедный Ронни, он то думал, что обвел всех вокруг пальца, а на самом деле его сделали, как сопливого пацана. Хосе давно видел, что Ронни метит на место босса и только авторитет босса мешает ему сделать решительный шаг.

Ронни считает себя умнее всех, но не знает, что в перстне, который ему подарил босс, вмонтирован GPS датчик. Хосе без труда отследил метки машины с грузом и петлю, что сделал Ронни, чтобы забежать вперед грузовика. Покупатели были наготове, их Хосе подвел к Ронни заранее, чтобы разжечь в нем интерес. Ронни клюнул, получил денежки и довольный убежал к себе на квартирку. Он и в самом деле считал свой фокус с проституткой удачным, но не знал, что в квартире давным-давно смонтирована видеокамера и все пишется на пленку.

Покупатели, выполнив свою роль, получили по пуле в затылок и успокоились на дне реки с камнем на шее. Все посылки, которые Ронни столь заботливо отправил по несуществующим адресам, были перехвачены почтовыми служащими, которым за смешные деньги напели, что ревнивый муж таким образом лишил жену последнего белья.

Осталось завершить операцию – убрать водителей и сжечь груз. Деньги пригодятся им с Эрной, а вот Ронни придется шить деревянный костюм – босс не прощает таких проколов. И пусть нет прямых доказательств, что виноват Ронни, но нет доказательств, что он не виноват. Ведь доставка товара на нем и он сам всегда это подчеркивает перед боссом. Улыбнись, Ронни, ты будешь выглядеть красавчиком на могильной плите.

– Сделай их, детка! – с улыбкой добавляет Хосе, довольный собственным планом и его исполнением.

– Как скажешь, босс, – без тени сомнения соглашается Эрна

Эй-эй, постойте, а как же я? – мозг Кристи автоматически фиксирует, как девушка выскальзывает из машины и выдергивает револьвер из кобуры. Это ничего не решает, вы там свои планы делаете, а меня сейчас тут прихлопнут за здорово живешь? Нельзя убивать водителей, они должны привезти груз на место! Так, попробуем покомандовать этой бездушной бабой – ты не можешь поднять руку с револьвером, ты не можешь поднять руку с револьвером, рука тяжелая, рука парализованная, у тебя нет руки! Еще как есть, уже подняла и ловит на мушку жертву, выбирая, кто умрет первым.

Хорошо, с рукой не получается. А как себя чувствуют ноги? Спокойно, Кристи, главное спокойствие, сосредоточься, слейся с ней в ее движении, почувствуй, как она идет, как переставляет ноги – ты чувствуешь, как напрягаются ее бедренные мышцы, как она сгибает ногу в колене и делает шаг. Стопа упирается в гравий, и вся масса тела переносится на эту ногу – господи, какое наслаждение ходить, – вторая нога взлетает в воздух, опорная нога держит вес тела и в этот момент палец потянул спусковой крючок револьвера. С такого расстояния невозможно промахнуться даже на бегу, но Эрна, как подсеченная падает на землю – опорная нога неожиданно ослабевает. Револьвер изрыгает огонь, но пуля уходит к небесам. В следующий момент водители, не ожидающие более ничего хорошего для себя, прыгают в разные стороны и выкатываются из света фар.

Эрна громко стонет, ее ноги сводит неожиданная судорога, к тому же при падении она поранилась и выронила револьвер, который отлетел далеко в сторону. Она громко матерится вслед взревевшему двигателем грузовику и с разочарованием убеждается, что мобильник вдребезги разбился при падении.

Кристи стирает пот со лба, радуясь, что Брюс в этот момент не смотрит в его сторону. Его в данный момент больше всего на свете беспокоит причина, по которой Хосе позвонил ему только что. Он сразу понял, что босс ни о чем не просил своего главного охранника. Хосе позвонил по собственной инициативе, и голос его был чрезвычайно довольным. Почему охрана уехала от дома, а полиция наоборот устроила тут засаду? Как все это связано?

Брюс раз за разом прокручивал все, происходившее с ним за последние дни. Прокола быть не могло, но почему Хосе так доволен? Предсказатель ничего не может сказать о судьбе груза, но Хосе это вполне устраивает. Сейчас только мальчишка с его уникальными способностями может сказать, где находится груз. И если он не столь силен, как о нем говорят, то дела Брюса плохи, очень плохи. Босс не простит ему потерю груза и подставить Джонси не получится. А уж Хосе постарается все сделать так, чтобы босс долго не раздумывал. Пора делать ноги, пока меня не прикончили. Деньжата есть, можно сделать пластику и спрятаться в Европе. Решено, мальчишку в расход и в путь!

– Нет, Брюс! Я могу тебе помочь! – закричал мальчик, прочитавший собственную смерть в мыслях бандита.

– Поздно, мальчик, – без выражения ответил Брюс, вытягивая из-под мышки пистолет с глушителем. – Скажи что-нибудь напоследок, типа последнее слово, – предложил он, прикидывая как ему выбираться из города, чтобы остаться незамеченным.

Скорее всего, охранники были приставлены к нему, чтобы держать на мушке и пристрелить по команде.

– Я знаю, где груз, Ронни, – торопливо заговорил Кристи. – Сейчас он в грузовике, который движется по 56 шоссе на север, они только что прошли столб с указателем 1002. У тебя нет денег, – спешил мальчик, понимая, что в любой момент бандит может нажать на курок, – Хосе перехватил все твои посылки.

– Ты врешь! – не поверил Ронни, но дуло пистолета дрогнуло. – Откуда ты знаешь про посылки? Так ты не шарлатан? Что ты еще знаешь?

– Я все знаю, Ронни. Это ты украл груз и продал его по дешевке другому покупателю. Но этого покупателя тебе подставил Хосе. Подожди, не стреляй, я расскажу, как можно все исправить, – Кристи испугался, увидев, как Ронни схватился за грудь.

– Говори все, а потом я решу, что с тобой делать, – прохрипел он.

Кристи ощущал всю бурю чувств, что сейчас взрывала мозг Ронни. Только что он считал себя королем ситуации и вдруг все переворачивается вверх дном. Титаник его личного счастье пущен на дно айсбергом в лице Хосе. Тот, кого он считал не более, чем пистолетом с ногами, переиграл его по всем статьям. И проклятый мальчишка все это видит и знает, как он опозорился. И пусть он слышит, что с ним сейчас будет, но после всего того, что он узнал, он не жилец. Прощай, ма…

Дверь с грохотом вылетела, в комнату вбежал полицейский с револьвером наизготовку и, видя направленное на ребенка оружие, без размышления выстрелил в Ронни. Пуля тридцать восьмого калибра разнесла бандиту полчерепа, забрызгав гостиную кровью и мозгами. Падая, Ронни нажал на спусковой крючок и пуля, практически бесшумно вылетевшая из ствола, пролетела рядом с головой Кристи. Она разбила оконное стекло, и кто-то вскрикнул на улице. Потом раздались крики.

– Скорую, вызывайте скорую – ранен офицер полиции. Черт побери, ранен шеф полиции, скорее вызывайте врача, он же умрет.

Кристи, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла и только сейчас почувствовал, насколько устала спина. Вбежавший полицейский о чем-то спрашивал мальчика, но Кристи только кивал головой, не в силах говорить. В тот краткий миг, что Ронни нажимал на курок, он успел подсунуть мысль шефу полиции, а через него и всем полицейским, что насильник находится как раз в его доме. Картинка была настолько явственной, что полицейские ринулись на приступ без размышлений.

Шеф полиции, как всегда остался в тылу, прикрывая окно. Он и получил шальную пулю от своего дружка Ронни, которая по иронии судьбы оказалась смертельной. Кристи слышал, как охранники сообщили Хосе о нападении полиции на дом, в котором находился Ронни и о том, что через некоторое время того вынесли мертвым на носилках. Потом Хосе позвонила подружка, добравшаяся до ближайшего телефона, и рассказала про оплошность с водителями. Хосе думал лишь мгновение.

– Птичка моя, лети в гнездышко!

Только три человека на свете знали смысл кодовой фразы – Хосе, его подружка Эрна и Кристи. Фраза означала, что нужно бросить все, брать документы на другое имя и срочно улетать в Мексику. Хосе швырнул телефон в бассейн и вышел за пределы виллы. Еще через двадцать минут он катил на такси по направлению к аэропорту. История так и осталась бы незаконченной, если бы водители, проторчавшие в назначенном месте несколько дней, не решили сами продать наркотики. Они были новичками и не знали, что подобные грузы страхуются от неожиданного любопытства. В тот день ветер дул в сторону моря и странное зеленое облако от сгоревшего дотла груза пронесло мимо города.

Новость, напечатанная на четвертой странице местной газеты, никого особо не взволновала. В ней сообщалось, что на семьдесят шестом году жизни от сердечного приступа умер видный горожанин – Вильгельмо Франциско. Похороны прошли без обычной в таких случаях помпы, а тело покойного было кремировано ночью. Служителям крематория хорошо заплатили, но по пьяной лавочке они проболтались, что сердечным приступом там и не пахло – покойник словно черта увидел перед смертью, все тело его было скручено судорогами, глаза выпучены, а язык прокушен. Потому и решили кремировать побыстрее, чтобы не смотреть на этот ужас. А говорят, что при жизни покойник отличался отменным здоровьем и добрым нравом.

Кристи по-прежнему жил в своем доме. Он стал более молчалив и цена его услуг резко выросла. С теми, кто пытался на него давить или угрожал ему расправой, он поступал просто – они умирали в страшных мучениях. После того, что он пережил, в его сердце почти не осталось жалости к людям. Все, что они хотели – это причинить боль другим. Заслуживают ли такие люди чего-то лучшего? Нет. Душа Кристи, словно мотылек у пламени свечки, опалила крылышки и почернела.

Свое семнадцатилетие он встретил в новом доме, выстроенном по его собственному проекту, на деньги, пожертвованные ему безвременно усопшим Вильгельмо Франциско перед самой смертью. Все-таки мир не без добрых людей.

Как сделать аудиокнигу

У человека, написавшего текст, возникает желание прочитать его слушателям лично. Он не может избавиться от этого желания, проводя бессонные ночи в раздумьях и терзаясь от невозможности реализовать желание в жизни. Читатели категорически не хотят приходить на встречи с автором, заставляя его страдать еще больше. Они не виноваты в этом, они люди занятые, нет у них времени ходить на встречи с малоизвестным писателем.

Есть ли выход? Есть! Вы можете создать аудиоверсию вашего бессмертного произведения и разместить его в интернете для всеобщего считывания и прослушивания. Многие считают, что это доступно только при вложении больших денег и долгими часами сидения в студии звукозаписи. Должен вас обрадовать – это можно сделать собственными руками в уютной домашней обстановке. Для работы вам понадобятся наушники с микрофоном, компьютер и парочка программ для работы со звуком. Естественно, пригодится энтузиазм и горячее желание дойти до конца в этом новом для вас приключении.

Для записи и монтажа звука подойдет программа Samplitude Music studio 2014. К ней нужно приноровиться, но в принципе достаточно простая и удобная программа.

Для финального вывода в файл рекомендую использовать программу Sound Forge Audio Studio. Она позволяет придать звучанию объем за счет добавления некоторого эха, имитирующего запись в помещении. Это придает звуку сочность и колорит. Кроме того, она поможет вам выровнять и задать уровень громкости, а также получить на выходе аудиофайл оптимального качества и размера в нужном вам формате.

Эффекты, дополнительные звуки и музыку можно в интернете – этого добра нынче полно, сложно выбрать из многообразия нужное, зато есть из чего выбирать. Не забывайте об авторских правах, если собираетесь продавать ваши творения.

Хочу поделиться со всеми, желающими зазвучать в интернете, своими наработками по практическому созданию аудиоверсий собственных текстов. Для себя я сформулировал следующие достаточно простые правила, которые позволят вам избежать типичных ошибок первопроходца.

Нужно сразу же понять, что, если весь текст зачитать одним большим куском, он будет прочитан ОДНИМ человеком, одним характером, одной эмоцией, как бы вы не старались выделять это при прочтении. Нужно быть великим актером, чтобы читать с листа весь текст сразу. Обычному человеку это сделать сложно.

Нужно понять, как именно говорят ваши герои? Какие характерные особенности их голоса, произношения, дефекты речи, паразитные привычки, эмоции, интонации, в общем, все то, что делает каждого человека легко узнаваемым по голосу. Кстати, это очень помогает впоследствии думать точно также и при написании текста.

Потренируйтесь говорить как ваш герой, представьте его полностью, войдите в образ «старика, сидящего в кресле с трубкой в руках», «молодой, полной жизни девушки», «мотылька, залетевшего в комнату». Именно сейчас вы поймете, что очень сложно на ходу переключиться из одного образа в другой – для этого требуется многолетняя практика актера или природный талант.

Наработайте речь каждого героя так, чтобы вы могли делать это легко и непринужденно, иначе вы будете неизбежно сваливаться на ваш собственный характер речи в каждом следующем фрагменте. Не пытайтесь прочитать сперва все за одного героя, а потом за другого, надеясь таким способом избежать проблем выхода из образа. В каждой сцене есть своя эмоция, трудно запомнить все эмоции сразу.

Придумайте, как именно говорит автор. Авторская речь, это именно то, на что читатель обычно не обращает внимания. В аудиоклипе автор присутствует вживую и он тоже имеет свой голос и характер. Тут ничего придумывать не нужно – это вы!

На авторскую речь вам придется переключаться автоматически, но это достаточно легко получается, ведь это просто, как «отпустить вожжи». Если авторская речь идет большим фрагментом, можно сделать ее отдельным блоком.

Обратите внимание, что в аудиоверсии авторская речь может быть сокращена, если в ней содержится то, что и так понятно из живой речи. Не имеет смысла говорить «закашлялся старик», если в записи старик как раз это и делает. Поэтому еще раз просмотрите текст перед чтением и вычеркните лишнее.

Итак, о блоках. Ваш текст необходимо препарировать, то есть подготовить для чтения. Дело в том, что читать с листа и одновременно говорить, выдерживая нужный характер, сложно – проверено на практике. Поэтому обычное форматирование текста вам не подойдет. Желательно использовать более крупный шрифт и блоки четко отделять друг от друга большими разделителями. Поверьте, что вам захочется вообще закрыть глаза, чтобы точнее передать характер и эмоции героя, но тогда вы точно выпадете из авторского текста, если, конечно, вы не выучили его наизусть.

Подготовьте текст к чтению, выполнив его специальное форматирование. Это сэкономит вам массу времени и чувств.

Включив запись текста с микрофона, начинайте читать, стараясь соблюдать характер и громкость. Не нужно шептать, не нужно кричать, лучше придерживаться приблизительно одинакового уровня громкости, используя сценические приемы «громкого шепота» и «тихого крика».

Обращайте внимание на то, что потом вам нужно будет «собирать» финальный аудиоклип из различных кусочков и вопрос равномерности громкости встанет в полный рост. К тому же, существует естественный шум аппаратуры, которую вы используете для записи звука, а также естественные шумы окружающего пространства, и ваш голос должен звучать громче, чем они.

Потренируйтесь в темпе чтения: не спешите, не замедляйтесь без необходимости, подберите темп чтения, подходящий к смыслу и сути вашего рассказа. Это имеет отношение, как к произведению в целом, так и к озвучиванию отдельных героев.

Желательно, чтобы за вашей спиной было что-то мягкое, глушащее звук: ковер, штора, специальное звукопоглощающее покрытие. Все это улучшит качество финального аудиоклипа, но не стоит впадать в крайности – все-таки, вы не планирует записать ролик уровня МАСТЕР! Это ваше личное творение и желание самореализации. Главное – сделать от начала до конца всю работу!

Микрофон включен, идет запись!!!

Научитесь справляться с волнением от этого факта. Не произойдет ничего катастрофического, если вы сделаете что-то не так: чихнете, пропустите слово, просадите голос, упустите настроение или неожиданно перед вами усядется кот. И такое бывает, ведь окружающие вас люди и животные вас любят, и скучают по вам!

Вы начали читать блок текста! В процессе чтения произошел сбой – не беда, просто повторите еще раз этот фрагмент, не прекращая записи текста. При необходимости, сделайте это несколько раз, отделяя фрагменты тишиной – это поможет впоследствии легко визуально обрезать неудачный кусочек при монтаже звука.

Дело в том, что «вход» в чтение эмоционально сложный момент. Гораздо легче, «прыгнув в холодную воду», «плыть» дальше. Да и уровень громкости уже стабилизирован, нет характерного подъема голоса на «входе». Для профессионального актера это не проблема, но для начинающего – бич Божий!

Для каждой записи смело открывайте новую дорожку в программе звукозаписи. Лишнее потом можно удалить, а вот маневрировать фрагментами записи в пределах одной дорожки существенно сложнее.

Закончив запись фрагмента, переместите его в нужное положение тайм-плана, чтобы потом прослушивание проходило в нормальной временной развертке. Обычно по умолчанию все записи на новой дорожке начинаются «от печки», то есть с нулевой отметки.

Перед записью новой дорожки временно выключите все остальные, чтобы они вам не мешали при записи, иначе вы будете слышать их в наушниках. Обычно это делается включением галочки «Mute». Исключением является что-то фоновое, к чему вы хотите подстроиться, или одновременный разговор, для которого важно, когда именно вклинится собеседник.

При написании текста это выглядит как разорванный диалог, но в жизни люди вполне нормально говорят одновременно. У вас есть возможность реализовать это, но есть одна неприятная особенность – вам нужно очень-очень перевоплощаться, чтобы слушатель смог различить ваших героев в потоке речи. Иначе все сольется в один голосовой поток. В тексте в этом отношении легче – просто разорвал диалог и читатель сам все достроит в голове.

Итак, вы наговорили все фрагменты текста, у вас есть огромный набор дорожек и фрагментов записи. Самое время разложить их аккуратно по шкале времени (тайм-план) и включить все дорожки для воспроизведения. Не нужно пока никаких эффектов и подложек, только голос и ничего более.

Если у вас есть несколько вариантов озвучивания фрагмента в пределах одной дорожки, выберите наилучший и ограничьте фрагмент только этим участком. Если погрешность находится внутри самого лучшего фрагмента, придется воспользоваться услугами специальной программы по тонкой работе с аудиозаписями. Обычно программы монтажа звука не отличаются большими возможностями в части редактирования записей – максимум получается обрезать фрагмент слева-справа, хотя в принципе можно иногда даже вырезать кусочек из записи.

Если варианты озвучки фрагмента располагаются на разных дорожках, предварительно прослушайте каждый фрагмент и оставьте включенной только дорожку с наиболее качественным звуком. Перед финальной сборкой вы сможете удалить лишние дорожки, но иногда случается и такое, что ранее забракованный фрагмент окажется лучше выбранного. Поэтому не спешите удалять свою работу.

Вы собрали все фрагменты в единую последовательность и прослушали ее несколько раз. Обратите внимание, что в вашей воле создавать паузы между фрагментами!!! Это как раз то, о чем многие забывают, склеивая фрагменты «встык». В обычной жизни человеку нужно время на осознание услышанного и подготовку ответа, кроме, разве что, истинным холерикам, которые готовы говорить непрерывно. Это тоже характер и это нужно учитывать при сборке последовательности. Поиграйте паузами, представьте, как именно идет диалог, почувствуйте внутренний ритм вашего повествования.

От внутреннего ритма повествования очень многое зависит. Мы говорим «в темпе вальса», «сплошной гопак», «в ритме танго» и тому подобное, не задумываясь, что говорим о темпе, заложенном в событии. Именно этому темпу должна соответствовать музыкальная подложка, задний фон, музыкальный аккомпанемент вашего повествования. Но подобрать правильную музыкальную подложку сложно, поэтому сразу решите для себя – а оно вам надо?

Если вы решитесь добавить музыкальную подложку, вы непременно поймете, что сделать это чрезвычайно сложно, ведь у вас нет навыков профессионального звукорежиссера или композитора, удерживающих в памяти тысячи музыкальных произведений и готовых по минимальному набору признаков предложить единственно правильный вариант музыкальной подложки. Вариантов только два: вы ищете на просторах интернета подходящую вам музыку или обращаетесь к знатокам.

Музыкальная подложка будет зависеть от многих факторов и здесь вам поможет только опыт или профессионал. Но и с ней вам нужно будет поработать, так как тайминг, то есть продолжительность самой музыки и вашего аудиоклипа могут не совпадать. Более того, вы можете использовать фрагменты из разных музыкальных источников или повторять фрагменты одной и той же музыки. Но упаси вас Бог нагромождать разнородные музыкальные фрагменты в контекст повествования для, как вам кажется, более качественного акцента на событиях. Попробуйте послушать оркестр, в котором каждый музыкант играет что-то свое, не подчиняясь общему замыслу дирижера и композитора. Вам бы хотелось такое слушать? Поэтому лучше меньше, да лучше!

Важно соблюдать правило – в аудиоклипе главное не музыка, а текст, поэтому не стоит выбирать музыку, которая перетягивает внимание от текста.

При работе с музыкальной подложкой важно понять, как акценты в музыке соответствуют акцентам повествования. Было бы странно, если бы апофеоз 40 симфонии Моцарта пришелся на авторскую речь об идущем за окном сером дождике и унылой жизни бабушки, глядящей в окно.

Еще одно правило при работе с музыкальной подложкой – следите за уровнем громкости музыки по отношению к основному тексту. Голос должен звучать четко, музыка не должна его перекрывать и мешать его восприятию. Музыка может увеличивать громкость до максимума в начале, в паузах, в конце. Но и в этом нужно соблюдать меру, как и во всем в жизни.

В вашем тексте могут явно или неявно присутствовать некие звуковые эффекты, как то: покашливания, стук молотка, шум дождя за окном, скрип половиц, пение птиц, свист пули и тому подобное. Читая ваш текст, можно все это представить, причем образ будет нарисован авторскими ремарками и воспоминаниями читателя. Вы можете встроить в ваш аудиоклип необходимые звуки, но это будут совершенно однозначные звуки, не оставляющие места для фантазии.

По этой причине необходимо очень тщательно подходить к выбору эффекта и его встраиванию в аудиоклип. Общее правило то же самое, что и для музыкальной подложки – следите за уровнем громкости и за адекватностью эффекта сцене. Будет неуместным выстрел пушки, как эффект выстрела пистолета с глушителем. И приглушить его не удастся, так как у каждого звукового эффекта свой «портрет», легко распознаваемый ухом.

Не следует увлекаться эффектами, чтобы произвести впечатление на слушателя, ведь у вас не блокбастер, а всего лишь аудиоверсия вашего текста. Во всем соблюдайте меру!

Когда мы собрали все в одну большую кучу и правильно расположили все детали нашего аудиоколлажа, пришло время навести лоск.

Дело в том, что студийный голос звучит сухо, а на самом деле мы привыкли, что нас окружают посторонние шумы и эхо! Да, именно эхо, то есть отражение звуков от поверхностей. При записи все это является лишним, а вот при прослушивании именно этого и не хватает.

Можно сказать, что студийная запись – это заготовка для будущей живой речи. Живой водой для студийной записи является эффект реверберации, который позволяет убедить слушателя в том, что разговор происходит на маленькой уютной кухне или на сцене концертного зала. Совсем немножко реверберации и голос приобретает объем и сочность.

Используя дополнительную обработку, вы можете изменить тембр голоса, но делать это следует с аккуратностью, чтобы не исказить звучание до полной абракадабры, заполненной бульканьем или рычанием. Ничто не заменит живого голоса, поэтому больше артистизма и уверенности в себе!

Вы закончили шлифовку аудиоклипа, вы прослушали его несколько раз и не нашли в нем изъянов, тогда пора сохранить его в едином файле. Здесь тоже возможны чудеса, а также заложены возможности дополнительной обработки звука.

В частности, вы можете применить реверберацию ко всему файлу, то есть все ваше выступление с голосом, эффектами и музыкой будет «исполняться» в соответствующем окружении.

Вы можете задать общий уровень громкости, а также выполнить выравнивание громкости, если не позаботились сделать этого ранее.

При сохранении в файл можно выбрать различные версии аудиофайлов, а также выбрать параметры сжатия, если при сохранении используется кодек с компрессией. От степени сжатия звука зависит его качество и размер результирующего файла. Можно сохранить аудио в чистом виде без сжатия, но это будет совершенно неподъемный файл, который вряд ли кто-то решится скачивать, пребывая в здравом уме.

Поэтому, наступив на горло собственной песне в буквальном смысле этого слова, пробуйте различные варианты компрессии, пока ваше собственное ухо не начнет различать помехи и искажения. Сжатие – это в любом случае потеря качества. Но есть такие потери, которые на слух практически не различимы. К тому же, неподражаемый колорит голоса автора в сочетании со звучащим в нем вдохновением способны компенсировать практически любые огрехи сжатия. А маленький размер результирующего файла позволит прослушать ваше нетленное произведение даже на мобильном телефоне при плохом интернете.

Буду рад, если мои короткие заметки вдохновят вас на создание собственных аудиоверсий ваших текстов, ведь только автор знает, как именно они должны звучать! Не сдавайтесь! У вас получится! Мир ждет вашего голоса, не заставляйте его ждать напрасно!

Для примера можно послушать сделанные мной аудиоверсии собственных текстов:

«Нежные чувства»

http://proza.ru//go//linear.ucoz.ru/NegnyeChuvstva.mp34

«Муза по вызову»

http://proza.ru//go//linear.ucoz.ru/MuzaPoVyzovu.mp35

«О низком и высоком с Владимиром Высоцким»

http://proza.ru//go//linear.ucoz.ru/VladimirVysotskiy.mp36

Ограбление по-нашему

Дверь сберкассы неспешно отворилась, и в помещение вошел мужчина под два метра ростом, косая сажень в плечах, в детской вязаной шапочке натянутой на голову на манер спецназовской – с прорезями для глаз и носа.

– Это ограбление, – как-то обыденно, без обычного в таких случаях надрыва в голосе, сообщил он присутствующим в зале, – кстати, вас, – он махнул рукой в сторону охранника и кассиров, – это тоже касается.

Из полиэтиленового пакета мужик вытащил большой черный пистолет с глушителем, который произвел неизгладимое впечатление даже на охранника.

– Мафия! Прямо как в кино! – сказал он уважительно и поднял руки.

– Всем выложить деньги, драгоценности и прочие ценные вещи на вот этот стол. Рез-ких движений не делать, если что, стреляю без предупреждений! Все поняли? – спросил он тоном учителя, продиктовавшего задачу нерадивым ученикам.

Наш народ понятливый, это вам не Техас какой-нибудь задрипаный, наши люди лишних вопросов не задают – сказано сдавайся, значит сдавайся. Без суеты, без толкучки народ выстроился в цепочку, быстренько выкладывая из кошельков деньги, снимая коль-ца, браслеты и серьги. Через пять минут на столе выросла приличная горка из всякого де-нежного и драгоценного барахла. Кассиры деловито очищали сейфы, складывая деньги в инкассаторские мешки.

– Вы все брать будете или только крупные купюры? – поинтересовалась пожилая кассирша.

– Это вы зачем спрашиваете, обидеть хотите? – вспыхнул грабитель.

– Да ради бога, берите все, только мелочь вам не унести – в дверь с мешками не пройдете, – пояснила она.

– А-а-а, вы в этом смысле! – облегченно выдохнул грабитель, – Тогда мелочь не надо, давайте только тысячные купюры!

– Точно мафия, на мелочь не разменивается! – со все возрастающим уважением пояснил охранник окружающему народу.

– Эй, дед, ты чего сюда всякую ерунду складываешь? – возмутился грабитель, выуживая из кучки проездной на автобус.

– Может вам, молодой человек, это и ерунда, а для меня так сущая драгоценность, я за него полпенсии отдаю! Так что мой проездной ничем не хуже этих вот колечек с бриллиантами! – гордо вздернув седую бороденку, высказался дед.

– Нет уж, отец, извини! Я последнее брать не могу, забери свой проездной, не позорь меня!

– Подумаешь! – обиделся дед, – Проездной его не устраивает, а на чем ты денежки повезешь? Что-то я машины у входа не заметил!

– Отец, возьми проездной, а то я за себя не отвечаю! – угрожающим тоном приказал грабитель.

Дед вытянул документ из общей стопки и остановился в раздумье.

– Слышь, сынок, а может, раз уж такое дело, я отсюда и пенсию свою заберу? – он с надеждой посмотрел на грабителя.

– Забирай! – великодушно разрешил тот.

Дед сгреб из кучи купюр несколько бумажек, пересчитал их, мусоля и плюя на пальцы, три раза, потом заменил одну рваную купюру на более новую и с посветлевшим лицом направился к выходу. Не успел он перешагнуть порога сберкассы, как к грабителю рванулась рыжеволосая девушка лет восемнадцати в короткой юбке.

– Молодой человек, а можно я колечко свое заберу? Мне его жених подарил, у нас свадьба через неделю! – она с жалобным видом переводила взгляд с грабителя на драгоценности и обратно, стараясь не потерять колечко из виду.

– Ну, раз такое дело … – грабитель почесал в затылке, – забирай, что я изверг что ли, в самом-то деле?

Девушка пулей метнулась к столу, выхватила свое колечко и со счастливой улыбкой на лице подскочила к грабителю.

– А можно… можно… я вас поцелую? Вы такой хороший! – и, не дожидаясь разрешения, подтянулась на его плечах, чмокнув в неприкрытый маской нос.

– Ну, вот еще, нежности развели! – засмущался грабитель, – Иди уж, невеста!

– А мне… а у меня… войдите в положение, решили гарнитур купить, целый год копи-ли… как же мне за садик теперь заплатить? – загудел многоголосый хор вокруг грабителя, каждый норовил дернуть его за рукава, привлекая внимание к своим нуждам или крикнуть прямо в ухо, стараясь перекричать соседа.

Грабитель, ошалевший от такого натиска, входил в положение, соглашался, разрешал, выдавал и через пять минут на столе остались только сумки инкассаторов, тоже слегка потрепанные. Кассирша шмыгнула к столу, опытным взглядом прикинула сумму по пачкам и, уставив руки в бока, с грозным взглядом повернулась к грабителю.

– Это что же получается, молодой человек? Вы тут добреньким прикидываетесь, деньги направо налево разбрасываете, а кто за недостачу отвечать будет? Кто, я вас спрашиваю? – в истерике кричала кассирша, потрясая толстыми пачками тысячерублевых купюр.

– Вы это… деньги заберите и кончайте кричать, а то у меня от вашего крика голова разболелась! – отодвигаясь от наступающей кассирши, не совсем уверенным тоном приказал грабитель.

– Деньги?! Ту-у-у-т не все-е-е-е деньги! Тут под шумок тысяч сто ушло, пока ты доброту проявлял, грабитель недоделанный! – оглушительно орала она, – Кто недостачу возмещать будет, я что ли, по-твоему? Нет уж, дудки, дураков нет! Чтобы через час все сто тысяч были здесь, у меня инкассаторы через полтора часа подъезжают! – отрезала она.

– Да где же я их возьму-то?! – растерянно спросил грабитель.

– А вон напротив банк, иди и ограбь его! – приказала кассирша, – Какое мое дело, откуда ты деньги возьмешь?

– Не могу я его ограбить! – хлюпнул носом грабитель, словно он не двухметровый жлоб, а пацан семилетний.

– Это почему же не можешь?! – саркастически осведомилась кассирша, – Маска есть, пистолет есть – иди и грабь!

– Да не могу я! – в отчаянии выкрикнул грабитель. – Я там до вас был, так там на десять тысяч недоразумение вышло! Вот они меня к вам и послали, а у вас уже на сто! – он в отчаянии стянул шапочку с головы и утер выступившие слезы, горестно хлюпая носом, – А-а-а до ни-и-и-х я еще три-и-и-и банка и два магази-и-и-и-на ограбить пытался и всюду недостача получила-а-а-сь! – жаловался он на судьбу кассирше.

– Ну ты это, давай не плачь, вытри сопли то, грабитель все таки, – уговаривала его заметно остывшая кассирша и гладила по голове, смешно вытягиваясь на цыпочки, чтобы дотянуться, – может там и не сто тысяч, может там меньше, сейчас мы спокойненько пересчитаем и тогда уж будем думать, как горю помочь! – ласково успокаивала она, забыв, что только что костерила грабителя последними словами.

– Марь Иванна, – подключился к разговору охранник, – нам же по штату два охранника полагается? Так ведь? А получается, что я один тут как перст в чистом поле. Давайте его на работу возьмем и из зарплаты недостачу удержим, а то, что же ему помирать что ли теперь?

– И в самом деле, – подключились прочие работники сберкассы, среди которых особым усердием отличались молоденькие незамужние кассирши, – давайте его к нам на работу примем!

– Ты сам-то как, согласный? – поинтересовалась Марь Иванна у парня.

Тот, совершенно обалдевший от неожиданно свалившегося счастья, только широко улыбался и кивал головой.

– Значит так и запишем: «Принять на работу…», тебя как зовут-то, парень?

– Алеша я, Алексей Иванович Поворотько, согласный я.

На улице сгущались скорые осенние сумерки, инкассаторская машина подъехала и отъехала от сберкассы, а за стеклами все еще не гас свет – на сдвинутых в зале столах стояли чайники, пирожные – коллектив сберкассы праздновал принятие на работу нового сотрудника.

Райские истории. Часть 1

– Ой, кто это?

– Ева я, Боже! Ты что меня не узнал?

– Какая же ты Ева? Ева – красавица, а ты замухрышка какая-то, сто лет не мытая, что у тебя на лице за тина?

– Это питательная маска для кожи, чтобы не было морщин. Женщине нужно следить за собой, а то раз и морщинки у глаз, раз и мешки под глазами.

– Не болтай глупостей, ты вечно молодая красивая и привлекательная девушка!

– Вот, именно что! А кому это нужно, для кого это все – молодость, красота, привлекательность… и вечная девушка?

– Вот только не надо снова заводить скандал. Я тебе Адама вылепил по твоей просьбе? Вылепил! Хотя он уверен, что это ты из его ребра сделана. Жизнь у вас райская, кущи цветущие, плоды, амброзия! Чего тебе не хватает?

– Господи, ну ты как маленький! Мне тебе вслух объяснять, что женщине в жизни не хватает? Истомилась я, истосковалась, бьется сердечко девичье по суженному долгожданному. Прилетит голубь, принесет весточку…

– Стоп, стоп! Какой голубь, какую весточку? Что-то я перестал следить за мыслью. Во-о-о-н Адам под деревом сидит, чего его ждать? Сама подойди, чай не семь верст киселя хлебать.

– Девушка первая к парню не подходит. И к тому же я что, по-вашему, прямо так вот немытой нестриженной без малейшего украшеньица завалящего к жениху пойду на первое свидание?

– Ева! Какое первое свидание? Точно сдурела девка! Откуда у тебя в башке мысли то такие глупые заводятся?

– Не знаю. Может память поколений, а?

– Каких поколений? Ты первая женщина, забыла?

– Девушка.

– Что девушка?

– Первая девушка. А женщина, батюшка, она не из ребра делается…

– Тьфу на тебя, охальница! Сил моих нет с тобой скандалить. Змей, ты где опять ползаешь? Как приставать: «Сотвори, батюшка, венец творения, чтобы перед другими мирами не было стыдно!», так ты рядом вьешься. А как с этим венцом скандалить, так тебя с собаками не найдешь. Иди и объясняй этой ненормальной, чего ей в жизни не хватает. И хватить об этом! Всех выгоню, один останусь, на небеса удеру!

– Змей, змей, змее-е-е-й!

Райские истории. Часть 2

– Змей, ну где ты прячешься? Сам слышал, Бог велел тебе со мной поговорить!

– Слуш-ш-ш-аю, тебя, Ева! Только давай по-быстрому, у меня еще дел куча. Твердь нужно в шарик раскатать и раскрутить, Луну подвесить для ночного освещения, льда на полюсы натаскать. Так что без лишней болтовни – коротко и ясно. Что надо?

– Все вы так, норовите по-быстрому. А как же доставить удовольствие девушке, сделать комплимент, подарить безделушку…

– Стоп. Я уйду, и можешь беседовать с этим деревом бесконечно.

– Любви хочется, змей.

– В смысле? Да тут тебя каждая травинка, всякая зверушка любит. Ну и мы тоже… любим.

– Змей, не прикидывайся идиотом, ты понял, о чем я говорю. Мне твои травинки и зверушки не помощники. Ты неинтересен по причине, сам понимаешь какой, а батюшка об этом вовсе не думает. Сделай так, чтобы Адам меня полюбил.

– Сколько раз?

– Фу, пошляк! На всю жизнь, а там как получится, но чтобы без фокусов, как с континентами. Строили, строили, а они бац и лопнули по швам. Мне любовь нужна вечная и пылкая! Чтобы сердце от счастья билось, как птичка. Чтобы слезы на глаза наворачивались при виде любимого, чтобы душа пела.

– Понял, понял, только я тут при чем? Во-о-о-н Адам сидит, иди и любись с ним, объясняйся в нежных чувствах, глядишь и слюбится.

– Змей, ты хоть и длинный, но дурак. Он же меня в упор не замечает, я для него вроде тех зверушек.

– А ты пробовала объяснить, зачем ему эта штуковина нужна, которую по твоей, между прочим, просьбе прилепили? Глядишь, задумается, попробует, понравится, а там и любовь-морковь.

– Он сказал, что глупостями не занимается и до животного образа жизни опускаться не собирается. Эх, ну, почему у зверей все как надо, а у нас, как назло?

– Понимаешь, тут ведь все дело в точке зрения. Адам считает себя высшим существом, венцом творения, чего ему что-то новое изобретать, когда и так все выше нехочу? Надо в нем сомнение заронить, спесь сбить, в мозгах извилин накрутить, чтобы мысли не прямо бегали, а куролесили загогулинами.

– И что это нам дает? Сомневаюсь я, чтобы эти твои загогулины его любить научили!

– Эх, молодо-зелено, любовь она сама одна большая загогулина!

– А ты-то откуда знаешь?

– Это есть служебная тайна, отцепись, лучше о своем Адаме подумай! Яблоню представляешь? У ручья, там еще камень такой приметный валяется, как жо… пардон, круглый такой.

– Ну-у-у…

– Палки гну, яблочко срываешь и Адаму скармливаешь, причину сама придумай, главное, чтобы звучало убедительно.

– Не будет он яблоко есть, отродясь не ел и сейчас не будет. Оно жесткое, кислое, фу-у-у.

– То-то я думаю, откуда ты такая продвинутая в этом вопросе, яблочки ела?

– Откусила кусочек, жалко, да? Там этих яблок тыща висит.

– Ешь на здоровье, хотя чует мое сердце, к добру это не приведет. Говорил я батьке, незачем соблазны в Раю сажать, аукнется нам эта икебана горькой редькой. Так нет же – что это за райский сад без древа познания, соседи засмеют.

– Ой-ой-ой, много я с того яблока узнала? Можно подумать, что отродясь дурой была и своего прекрасного тела не замечала. Что я, по-твоему, познать с тем деревом должна была – любовь что ли?

– Не знаю, не знаю. Чтобы зерно выросло, его в благодатную почву уронить нужно.

– Хамишь? Может тебе и волосы мои белокурые не нравятся?

– Короче, блондинка райская, дуй к яблоне и просветляй своего Адама. Мое дело дать совет, а ты уж дальше сама крутись. И просьба с претензиями не обращаться, товар сертифицирован, проверен на кроликах – неизменно превосходный результат.

Райские истории. Часть 3

– Адам, Ада-а-а-м!

– Ева, я прекрасно слышу, незачем так кричать!

– Извини, дорогой, я подумала, ты так увлечен манускриптом, что не слышишь меня. Хочешь яблоко?

– Яблоко? Извини, милая, но ты ничего не путаешь? Мы высшие творения бога, мы питаемся амброзией, и нам нет нужды уподобляться животным!

– Я просто подумала…

– Что ты сделала? Ха-ха-ха, не обижайся, дорогая, это шутка! С чего это ты подума-ла… хи-хи…, что яблоко может меня заинтересовать?

– Мне сказали в нем витамины и это очень полезно для желудка, клетчатка там всякая…

– Извини, дорогая, я не расслышал: «Мне сказали!» Кто тебе это сказал? Я не говорил, мне такое в голову не могло прийти. Бог тоже сомнительно. Тогда кто?

– Ты его не знаешь. Ну-у-у, разве это главное? Откуси кусочек, сделай мне приятное! Совсем необязательно добираться в каждом вопросе до сути, обрати внимание, что ты разговариваешь с женщиной!

– В смысле? А что в этом особенного? Мужчина, женщина – это просто понятия, условные названия опытных образцов.

– Опытных? Мне кажется, что ты, Адам, еще столь неопытен во многих вопросах!

– Интересно, интересно, в чем именно? Я постоянно держу себя в курсе всех новинок, читаю манускрипты, общаюсь с Богом.

– Откуси и узнаешь.

– Да что ты привязалась со своим яблоком, что в нем такого особенного?

– Струсил, сдрейфил, дал слабину! Все в бой, а ты в кусты?

– Хорошо, хорошо, если это так важно для тебя, пожалуйста, мне не сложно. Смотри, я беру его в руку… ты его мыла? О чем это я, бог еще не создал бактерии. Вот смотри, я его кус… ой, боже мой, я, кажется, сломал зуб. Нет, похоже, я подавился и сейчас умру. Опять не то, мы же бессмертные. Но что-то определенно не так. Что со мной?

– Ну-у-у, я не знаю-у-у! Адам, посмотри на меня, может во мне есть нечто, более интересное, чем имя опытного образца? Как тебе моя фигура, обнаженная грудь, стройные ноги?

– А-а-а-а, у меня галлюцинации, я брежу наяву, господи, я сошел с ума! Где мы, что с нами? Мы выпали из самолета? Наш корабль разбился в бурном море? Все погибло, акции, депозиты, сделки, все пропало! Мы снова в нищете, босы и голы! Господи, за что?

– Странно, Змей как-то иначе описывал эффект яблока! Может, я дерево перепутала? Господи, как же объяснить этому идиоту, что он мужчина?

Глухой телефон

– Алло, мне дали ваш телефончик.

– Я вас понимаю, не волнуйтесь, когда-то это бывает у каждого!

– Да вы что? Я как-то об этом не подумал. И никаких проблем, вы гарантируете качество?

– Если вам дали мой телефон, значит, у вас проблем не будет. Мужчина, женщина?

– Мужчина. Извините, а когда вы можете это сделать?

– В любой момент, назовите ваши условия.

– Завтра, пять тысяч.

– Пять тысяч?

– Долларов.

– Уже лучше. За эти деньги мы не просто закопаем клиента, но над ним сыграет симфонический оркестр, будут плакать настоящие артисты своего дела, море цветов и по отдельному прейскуранту о смерти клиента сообщат по телевидению.

– А можно без оркестра?

– Клиент всегда прав.

– И плакать не надо и цветов, пожалуй, тоже. Сделайте это ночью.

– Ночью? Ночью сложнее, но можно. Понимаете, люди не хотят работать по ночам. Понимаю, что предрассудки, но приходится платить больше…

– Я понимаю! Семь тысяч!

– Долларов?

– Долларов.

– Без оркестра, без цветов, ночью? Я просто уточняю, чтобы не было путаницы. Гроб или кремация?

– Вы и это делаете?

– У нас серьезная фирма, все по высшему классу.

– Тогда лучше кремация, чтобы никаких следов. Это замечательно, я даже не мечтал о таком сервисе. Значит, сегодня ночью вы его убьете?

– Убью? Извините, а вы куда звоните?

– Мне рекомендовали вас, как лучшего киллера.

– Извините, это похоронное агентство.

Бип-бип-бип-бип…

Таинственная болезнь

С каждым днем Петечкин все явственнее чувствовал в себе зарождение таинственной болезни. Симптомы становились все тревожнее. Одолевала мучительная бессонница, тянувшаяся весь рабочий день. После обеда напрочь отсутствовал аппетит. Два или три раза за одну неделю он, находясь в полном сознании и ощущении бытия, не заметил окончания рабочего дня и продолжал работать.

Но сегодня случилось самое страшное. Он… забежал на работу… и пробыл там до обеда… находясь в отпуске!

Коллеги косились на него, шептались по углам, обсуждали в курилке странное поведение Петечкина. Одна половина коллектива склонялась к тому, что у него не все в порядке с головой, заболел мол. Другие с пеной у рта твердили, что Петечкин рвется на место директора, с чем и связан трудовой порыв.

В том и другом случае, с этим соглашались абсолютно все, с Петечкиным творится неладное и перспективы у него самые печальные. Общественность замерла в ожидании неизбежного, а Петечкина охватила тоскливая паника. Нужно срочно спасать положение, к кому пойти, у кого спросить? Господи, стыдоба-то какая! В его-то годы, с его-то опытом работы и заразиться трудоголизмом! А если об этом узнают близкие? Нет, лучше умереть!

Он выглянул в окно и понял, что мысль о смерти не совсем удачная. Солнышко светит, птички чирикают, травка зеленеет, да и план еще выполнить… стоп! Вот… опять… само собой вылезло… ужас!

К психотерапевту! Однозначно! По коленке постучит, в глаза заглянет, на ушко пошепчет и как корова языком слижет эту напасть, можно будет с чистой совестью взять работу на дом и ночью… черт, черт, черт! Ну что же это такое? Напасть какая-то, о чем не подумай, все кончается работой!

Может это колдовство, порчу нагнали, в еду порошка подмешали заговоренного? Тогда к бабке, пусть свечку зажжет, руками поводит, чего надо отрежет, чего не надо сожжет, лишь бы отвела порчу, сняла наговор, избавила от чертовщины!

Нет, к бабке стыдно как-то, мы же просвещенные люди! Тогда в церковь, свечку поставить, молитву пошептать, на храм денежку пожертвовать, да чего мелочиться – в красном углу икону повесить с лампадкой, пусть господь поможет! Господи, спаси и сохрани, велика сила твоя, на тебя только и уповаю…

Петечкин вздрогнул и замер в неподвижности. Он понял, что, обращаясь к богу, он машинально перекладывал папки, что-то быстро вводил в компьютер и даже набирал чей-то номер по телефону. Значит, господь не услышал его молитвы, не отвратил от работы!

Плечи его поникли, руки безвольно упали со стола, Петечкин шмыгнул носом и заплакал. Из уголка глаза сиротливо скатилась скупая мужская слеза. Он почувствовал, как тело его теряет всякую силу и голова стремительно падает на стол. Бум! Петечкин зажмурился от боли, оттолкнулся руками от столешницы и открыл глаза, чтобы завыть от тоски.

Он лежал на полу в своей спальне, рядом суетилась недовольная жена, в распахнутое настежь окно врывалось радостное утреннее солнышко и веселый птичий гомон. Губы Петечкина растянула счастливая улыбка – сон, всего лишь сон, все это ему приснилось! Можно спокойно жить дальше – ходить на работу, дремать до обеда и думать, чего бы еще пожевать после обеда!

А сон? К черту, к черту, к черту! Слава богу, что это только сон!

Симбиот

– Нет, это не честно, я только собрался подумать о чем-то важном, как она заболела. Я не понимаю, как так можно? Мы же обо всем договорились, к чему эти неожиданные выпады?

– Я не специально, ты же знаешь, я всегда за здоровый образ жизни, но это пиво…

– Все пили, почему только ты решила заболеть? Пиво несвежее или у тебя особые причины?

– Я не эксперт по пиву. Но, если бы меня кто-то спросил… если бы хоть кто-то поинтересовался моим мнением… если вы кому-то хватило ума…

– Вот только не надо валить с больной головы на здоровую. Я думал, я напрягался, я чуть не лопнул, пока решал какое пиво выбрать и что в результате? Черная неблагодарность! А ведь у меня была мысль взять баночное…

– Бр-р-р…

– Что бы ты тогда сказала?

– Я уже сказала— бр-р-р! И не смешно! Ты думаешь, а я страдаю и так всегда! Почему из-за тебя, да именно из-за тебя, я должна страдать? Ты можешь думать конструктивно? Ты можешь думать в русле здорового образа жизни? Ну, хоть чуточку, хоть одну минуту в день, хотя бы на мгновение задумайся, к чему может привезти всех нас…

– Вас?! Да все молчат! Ты одна стонешь! Зануда!

– А они уже не могут говорить, они на пределе возможностей, им бы продержаться до завтра— вот и вся их суперзадача. Они устали с тобой спорить. Скоро и я…

– Эй-эй, отставить панику на корабле! Я все понял, беру свои слова обратно! Торжественно обещаю… клянусь… мы же одна команда… без вас я никто…

– Я рада, что ты это заметил, наконец!

– Значит мир?

– Ну-у-у, мир…

– А без «ну»?

– Мир.

– Предлагаю за это дело по сто грамм…

– Господи, ну кто придумал нам в компанию добавить этого идиота? Жили себе, не тужили, каждый своим делом занимался, все чин-чинарем, в гармонии с природой. Им, видите ли, нужно было мыслить!

Печень вздулась от возмущения и существенно выдвинулась из подреберного пространства, подвинув прочих симбиотов человеческого организма— почки, легкие, селезенку и желудок. Сердце тоскливо сжалось, но не остановилось, чтобы погрустить вместе с печенью— его работа не терпит перерывов, ему некогда думать, даже влюбляется оно, не прекращая работы.

И только самый молодой из симбиотов Мозг веселился вовсю, смакуя сладостные картинки предстоящего кутежа с другими Мозгами. К тому же мозги, в отличие от прочих симбиотов, были разных полов, и это придавало вечеринкам определенную пикантность.

Космос зовет

– Что, касатик, в космос хочешь полететь?

– Так точно, товарищ генерал, звезды зовут!

– Орел, молодец! Женат, дети есть?

– Никак нет, готов хоть сейчас к полету!

– Э-э-э, дружок, так не пойдет! Улетаешь, можно сказать, за границу, а дома никто не ждет. Может, ты возвращаться передумаешь, были прецеденты. Непорядок, иди подготовься!

***

– Пришел? Ну, как дела?

– Жена, двое детей, товарищ генерал! К полету готов!

– Молодец! Обустроился, как с квартирой?

– Взял кредит в банке, купил квартиру!

– Ага, значит ты к звездам, а кредиторы к нам? Ваш человек – вы за него и платите! Нет уж, касатик, расплатись, потом и приходи!

***

– Упрямый, черт! Что звезды зовут?

– Зовут.

– Жена, дети?

– Здоровы, товарищ генерал.

– Квартира, кредит?

– Расплатился! На трех работах вкалывал, а все до копеечки отдал.

– Вот это по-нашему! Орел! Ну что, теперь к звездам?

– Никак нет, товарищ генерал, ну их к черту! Я на них и так посмотреть могу. Мне уже и тут на Земле нравится.

Муза

Второй час сижу над чистым листом бумаги, чешу карандашом в затылке, тяжело вздыхаю, вперив взгляд в потолок, но ничего не помогает – не пишется. Хоть стреляйся, хоть вешайся, ни в зуб ногой, ни тпру ни ну. Всякая ерунда в голову лезет, а творчества нет. Ау-у-у, муза моя, ты где?

– Тут я, второй час на подоконнике сижу! – тотчас же отозвался тоненький женский голосок.

Стремительно оборачиваюсь – точно, сидит. Маленькая такая, хрупкая, тренькает чего-то тихонько на малюсенькой лире и смотрит на меня эдак задумчиво.

– Вот те здрасьте, пришла и молчит, а вдохновлять кто будет? – предъявил я претензии своей нерадивой Музе.

Кто же так работает? Если ты пришла, так давай, действуй, на творческий лад настраивай, подсовывай ниточки вдохновения. Так сидеть я и сам умею, проверено не раз.

Муза элегантно почесала в затылке, возвела глазки в потолок и тяжело вздохнула. Разгоняется, на творческий лад настраивается, – потер я довольно ладошки, – сейчас как попрет, как пойдет на гора творческий продукт, успевай только бумагу подтаскивать, да карандаши затачивать.

– Ремонт не мешало бы сделать! – все с тем же задумчивым видом изрекла Муза.

Я записал быстренько: «Ремонт… не мешало бы… сделать…» Хорошее начало, что-то в строительном жанре, начинаем с ремонта, а там – прораб-маньяк и штукатур-грабитель.

– Ну, что дальше? – в радостном предвкушении мой карандаш завис над бумагой.

– Дальше? – удивилась Муза. – Куда там дальше? У тебя и на ремонт пока денег нет, а ты дальше.

– В каком смысле? – опешил я. – Каких денег, на какой ремонт?

– Квартиру твою подремонтировать нужно. Не квартира, а сарай, прости господи. Приличной девушке тут и появиться-то грех. Из всего пространства чистый в квартире лишь подоконник, да и то, потому что ты только что с него кипу газет снял.

– Стой, немедленно прекрати провокации! Ты Муза или жена моя? Ты меня вдохновлять должна, а не проповеди читать. Вдохновляй или убирайся к черту! – распалился я в праведном гневе, но вдруг замолчал на полуслове.

Муза плакала, вытирая крохотным платочком глазки и еле слышно всхлипывая.

– Куда же я пойду? Ведь я твоя муза и должна при тебе быть постоянно, нет у меня собственного дома! И я по твоей прихоти должна существовать в этаком вот бардаке, апчхи! Прости, пожалуйста, пыльно у тебя тут, – извинилась она и шмыгнула носом.

Вот ведь незадача, как-то я раньше и не думал в таком вот ракурсе о Музах. Считалось, что они приходят по необходимости, отрабатывают свое и улетают прочь туда, где всякое творчество живет, чтобы подпитываться свежей энергией, заряжаться, как батарейка.

– Ты это… не плачь, придумаем чего-нибудь, – попытался я ее успокоить.

– Ага, придумаешь, как же. Что ты можешь придумать, если денег нет? У тебя сколько рассказов незаконченных? Двадцать пять? За каждый по тысяче рублей, да загнать в три-четыре журнала, вот тебе и деньги на ремонт. А ты что делаешь?

– А что я делаю? – засопел я обиженно, затронутый словами Музы за живое.

– Ты новый рассказ начал! Да?

– Ну, начал, – признался я неохотно. – А если не лежит у меня душа старые рассказы заканчивать, настроения нет, что тогда?

– Настроения у него нет, – язвительно повторила Муза, – ленивый вы, батюшка, вот в чем вся причина. Оно, конечно, плодить недоделки – это легче, чем корпеть и шлифовать. А толк-то в этом какой? Ты чего достичь хочешь, творя недоделки? А ты о героях своих рассказов подумал? – неожиданно перескочила на другую тему Муза.

– В смысле, а что с ними случилось? – недоумевал я.

– Ни-че-го! – по слогам произнесла Муза. – Ровным счетом ничего! Они так и застыли в тех положениях и ситуациях, как ты бросил о них писать. Один до сих пор стоит под часами, ждет свою девушку. Как летом встал, так три месяца и стоит в летнем костюмчике. Оброс весь, с голодухи зубами клацает на прохожих, за версту народ шарахается, а он шагу ступить не может, потому что кому-то лень дописать рассказ! – в голосе Музы было столько сарказма, столько обличающей правоты, что я поник духом и задумался.

Права ведь Муза, что ни говори, а права. Сижу, дурака валяю, а герои терпеливо ждут. Это ведь мои герои, я их придумал, я их создал, вдохнул в них жизнь и бросил, как нерадивый родитель. Кстати, что она говорила про этого беднягу под часами?

Прошло неизвестно сколько времени. Я с хрустом потянулся. Все. Точка. Рассказы закончены, судьбы дорисованы, герои могут жить дальше. Но…

А ведь вот тут можно по-другому, так-так, кстати говоря, есть идейка насчет продолжения. Я схватился за карандаш и внезапно застыл, словно громом пораженный. А где же моя Муза? Я совсем забыл о ней! Бедняжка, как она себя чувствовала все это время, пока я, забыв о ее существовании, корпел над бумагой.

Я включил свет и увидел на пыли, ровным слоем покрывшей за время моего творческого порыва подоконник, слабый след, словно кто-то прикоснулся маленькой кисточкой. Рядом со следом лежала… крохотная лира.

Муза! Она не стала мне мешать, она ушла, но обязательно вернется. Ведь это моя Муза! И лира! Она оставила лиру, чтобы я верил в ее возвращение. Нужно срочно написать еще парочку рассказов к ее возвращению, чтобы порадовать…

Нет. Что-то не то. А-а-а, понял! Нужно навести порядок в квартире и подумать о ремонте. Пристрою рассказы, отремонтирую квартирку и заживем мы с моей Музой душа в душу! Чего не сделаешь ради творчества! Мысль – она ведь материальна: что задумано, обязательно исполнится. Творческая идея сродни волшебству!

Не успел я додумать восторженную мысль, как в прихожей послышался шум, кто-то открывал ключом дверь. Дверь открылась, и вместе с весенней прохладой в комнату влился бодрый голосок моей жены.

– Сюда заносите материалы, ставьте панели вот сюда, жду вас завтра ровно в восемь утра. Я хочу закончить ремонт за выходные!

Муза-а-а-а, что же ты наделала?

Веселая история

Автор я опытный, издаюсь давно, правда печатают меня редко – газет мало или завистников много, но не в этом дело. Захотелось мне поделиться с молодыми начинающими писателями собственным опытом, чтобы облегчить им вхождение в наш писательский мир.

Как написать хорошую веселую историю? Секрет тут прост – возьмите веселую ситуацию и опишите ее веселыми словами. Вот видите – ничего не скрываю, так сказать горячие рецепты из кузницы творчества. Но, с чего-то нужно начать.

Начнем, к примеру, так…

Семен Пупырышкин (пусть фамилия будет смешной, это подготовит читателя к длительному смеху, разогреет его, так сказать) вышел утром из дому и, шагнув с крыльца на асфальт, наступил…

Тут читатель сразу же предположит, что Пупырышкин – смешная фамилия, сам смеюсь, пока пишу, ха-ха, – наступил в лужу и промок по колено; наступил на живого кота, который дремал под крыльцом – смешно, взял и наступил на кота, ха-ха; в конце концов наступил на собачью ка… хм, так не очень литературно, пусть будет собачий кренделек, всем понятно и не звучит столь убийственно как какашка, фу, аж писать противно, а каково бедному Пупырышкину, который ступил в собачье г… но, выйдя утром раненько в начищенных помытых ботинках? Представили?

Вот, а все было совсем не так и поэтому читатель от неожиданности дико засмеется, потому что наш Пупырышкин наступил на кусочек газеты, но не заметил этого и пошел дальше.

Куда он пошел? Откуда я знаю! На работу, в магазин, выпить к друзьям, не будем на этом заострять внимание читателя. История должна быть короткой, как выстрел, иначе внимание читателя рассеется подобно утреннему туману над рекой, который частенько можно наблюдать… пардон, отвлекся.

Идет он себе по улице, а тут ему на голову два кирпича падают, (то есть летят еще, в смысле падают, как процесс, а не результат – летят с крыши) и разговаривают.

Непонятно, конечно, отчего это кирпичи в погожий день сами собой с крыши падают, они же предметы неодушевленные и ни ног ни рук не имеют, чтобы самих себя из стенки выковырять и в полет отправить. К тому же любой кирпич понимает, что, упав с такой высоты, он обязательно расколется. А расколовшийся кирпич, как и иностранный шпион, никому не нужны. Потому что разведчик, однажды расколовшись, будет колоться и дальше и это уже не безобидные шуточки, тут подавай шприцы с героином… так это не из этой оперы, увлекаюсь знаете ли детективчиками, но об этом в другой раз.

Один кирпич говорит другому: «Сейчас этому Пупырышкину (правда смешно? Пупырышкин!!!) на башку свалимся!» А другой кирпич ему отвечает: «У него под шляпой каска, я его знаю, он всегда в каске ходит и улыбается!»

Незадача выходит по ходу истории. Сейчас бы кирпичики тюк Пупырышкина по башке и можно смеяться, как он брык и на асфальт кверху ножками, а тут со слов очевидцев выясняется, что Пупырышкин человек опытный и подготовленный, нужно срочно искать решение. Но на то вы и писатель, мозги напрягаем, шуршим, морщим лоб, в затылке чешем, бумагу рвем – мне помогает, не знаю как вам. Вот-вот! Можно же придумать…

А старый кирпич говорит молодому: «Учись, салага!» и орет туда вниз: «Пупырышкин!»

Ну, тут все понятно, Пупырышкин, поднимает глаза к небу, кирпичики его тюк по морде лица, он брык и ножки кверху – можно смеяться.

Как видите, написать смешную историю несложно, сложно ее не написать. Поэтому я вам молодым писателям, как аксакал писательского искусства, советую – не ищите легких путей, ищите сложные! Не пишите смешные истории!

Родина моя, непродажная!

Денег катастрофически не хватает. Только в кассе получку схватишь, до кармана не донесешь, а в руке уже ничего нет и в кармане пусто. Куда деньги делись? Куда-куда, сквозняком выдуло!

От того сквозняка зародилась в голове мысль. Вредная мысль, но цепкая: «Деньги нужны!» И не поспоришь с той мыслью, потому как мысль есть, а денег нет.

А где те деньги взять? Банк ограбить не могу, МММ соорудить не сумею, на паперть идти стыдно. А если, к примеру, продать что-нибудь ценное? Такое ценное, что больших денег стоит.

Только чего, если покумекать, у меня ценного есть? Получается, что и ничего нету, собственно говоря. Для меня-то оно и вовсе бесценное, а кто другой так за него и копейки ломаной в базарный день не даст.

Как же так получается, что ничего ценного, дорогой товарищ, у тебя нету? Как же ты жизнь так прожил, ценностей не накопил? Стыдно стало, вздохнул тяжело и призадумался.

Почему же нет ничего ценного, когда есть? Что каждому гражданину дорого, что для него бесценно? Правильно – Родина! От такой мысли сперва пот прошиб, потом холодом обдало, аж зубы свело и в животе противно стало. Это же все одно, что мосты сжечь, последнее отдать, самого себя заживо похоронить. Кто ты без Родины – никто. А без денег? В принципе то же самое. Трудно, тяжело, страшно.

Но мы не привыкли отступать. Подтянул живот ремнем, сжал крепко зубы и пошел объявление подавать: «Продам Родину. Дорого. Посредников и нерезидентов просьба не беспокоиться. Юридическое оформление сделки. Срочно.»

Девушка, когда бланк прочитала, чуть со стула не упала. Отказалась было принимать, но я настоял на свободе информации и конституционном праве каждого гражданина на самоопределение.

Во вторник объявление вышло, а в среду началось…

В телефоне появились странные щелчки, возле дома прочно обосновалась бригада рабочих в новеньких фуфайках, лениво взламывающих и тотчас же укладывающих обратно свежий асфальт. Почтальоны зачастили с телеграммами от давно забытых родственников. Два на два, еле в дверь проходят и по углам глазами зыркают. Кто два на два? Ну не родственники же.

Только это все народ больше посторонний, покупатель позже пошел, ближе к обеду. Первым пришел мужик в деловом костюме с кейсом прицепленном цепочкой к руке.

– Гутен морген, – говорит, – тут Родину продают?

– Тут, – отвечаю, – проходите на кухню, сейчас документы принесу!

Не успел он шагу сделать, как щелкнуло что-то, словно камушек бросили и мужик на меня повалился, а за ним уже другой вваливается и дверь за собой закрыть пытается. Кейс упавшего мужика раскрылся, из него пачки новеньких долларов посыпались, я чуть не подавился.

– Асталависта, мучачос! – говорит новенький и пинает лежачего. – Вы Родину продавайт? – интересуется деловито. – Платьим чьорным наличкой, налогом не облагается!

Не понравилось мне это, не по нашем как-то лежачего пинать. Поэтому я без лишних разговоров этому мучачосу в харю и за дверь. А у него из-за пазухи вываливается пакет пластиковый, рвется пополам и на пол баксы рекой текут. Е-мое, уже пола не видно, по деньгам хожу.

Бесчувственное тело не успело коснуться бетона, а в дверь уже баба втискивается, юбку короткую одергивает и кокетливо так прическу поправляет, давая мне время на созерцание ее прелестей в вырезе маечки.

– Бонжур, моншерами! – мурлыкает не по-нашему. – Не угостите даму папироской?

И так подмигивает, что и ежу понятно, папироской тут не отделаешься. А куда мне в мои-то годы, да на молодой козе скакать. Хотел было вежливо послать дамочку, мол, не до тебя, милая, но не успел. Откуда она пистолет достала, я так и не понял, но поверил в искренность и чистоту ее намерений однозначно. Сглотнул и молча за документами пошел – ясен пень, настоящий покупатель пришел.

В кухню возвращаюсь с папочкой, а там кавардак, баба вся белая стоит, майка порвана и прелести бесстыже так торчат. Я не сразу и заметил, что за ее спиной какой-то самурай с саблей и в черной маске мне глазки строит.

Самурай саблей взмахнул, я глаза закрыл, чтобы не видеть, как дамочку зарежут, а когда открыл, вижу прелести ее на столе валяются и в них баксы набиты туго. А дамочка так себе, ничего особенного, без тех причиндалов.

– Моя хосет купить твая Родина, музик! – говорит самурай и ненавязчиво так саблей помахивает.

– Сперва деньги покажи! – твердо заявляю я и прячу папку с документами за спину. – Знаем мы вас узкоглазых, вам палец в рот не клади!

Тот молча достает кинжал из-за спины и брюхо себе вспарывает. Ну, е-мое, нашел время харакири делать. Только кровища не хлынула, а на пол посыпались баксы, он их у себя на поясе хранил для секретности. Хорошо, что не в трусах, а то бы срамота получилась, да и промахнешься не ровен час.

– Что-же, – говорю я спокойно, вставая с пола и отряхиваясь, – отчего же не продать, если покупатель при деньгах. Только зачем оно вам?

– Нипон страна маленькая, Расия бальсой страна – несправедлива палусяетца!

Посмотрел я на него с большим сомнением, но виду не подал – плох тот продавец, что свой товар хает раньше времени. Хлопнул папку на стол, открыл и тут…

Как по команде со всех сторон набежали мужики с автоматами и в фуфайках рабочих, всех положили на пол, самурая вместе с саблей в шкаф засунули, бабу в ковер закатали, деньги ногой разгребли и кому-то дорогу дали.

Вошел еще один мужик, морда кирпичом, смотрит хмуро, неприветливо.

– Кто тут Родину продает?

– Я! – тихонько пищу из-под ботинка сорок пятого размера.

– Поднять! Посадить! Дать бумагу и ручку! Пиши!

– Чего писать-то?

– Я, такой-то и такой-то, чистосердечно признаю свою вину в том, что хотел Родину продать! Пиши, пока к стенке не поставили!

– Не буду писать! – бросил я ручку. – Вы тут при чем? Моя Родина, я ее и продаю!

– Родина – она наша, Родина – она для всех! А ты, гад, решил ее продать!

– Позво-о-о-льте, мой сад – исключительно моя Родина! И ни с кем я его делить не собираюсь! Хочешь огурчики собирать с моих грядок – бабки вперед. Только цена растет – сам видишь, какой покупатель пошел! – гордо обвел я рукой разбросанные там и сям доллары.

– Какой сад? – хором на четырех языках заорали ранешние покупатели.

– Мой сад, четыре сотки, включая колодец и сараюшку. А вы что подумали? – удивился я.

Мужик хмурый сплюнул в сердцах и ушел молча. За ним потянулись рабочие с автоматами. Покупатели молча перешагнули через деньги и удалились восвояси. Остался я с кучей денег и своей Родиной.

Правда порадоваться особо не успел. Налетел сквозняк и фьюить, вымел все деньги в открытое окошко. Ринулся я схватить, хоть что-то, но лбом в холодильник втюрился. Очнулся, в квартире пусто, в смысле денег нет.

То ли привиделось, то ли на самом деле было, но с той поры зарекся я Родиной торговать – себе дороже выходит!

Спорт – наш друг!

Та-да-да-дам, там-там, там-там! Звучат фанфары, кричат болельщики! Мы ведем наш спортивный репортаж из лечебного учреждения закрытого типа!

Закрытого для простых смертных, в связи с тем, что в нем прячутся от большого мира столь известные личности, как Наполеон Бонапарт и Вильгельм Великий, Александр Македонский и Чингисхан Ужасный. Сегодня все они участвуют в чемпионате нашего отделения по футболу.

К сожалению, они не смогут по-настоящему насладиться классическим футболом, так как непосредственно перед началом игры футбольный мячик был бесповоротно изгрызен Левой Канарейкиным, шизофреником, возомнившим себя саблезубым тигром.

Мы бы с удовольствием побили этого изверга, но саблезубые тигры занесены в Красную книгу. Роль мяча в нашем футбольном поединке исполняет жестяная утка, только что исполнившая свой гражданский долг.

На стороне противника играет медицинский персонал, вооруженный до зубов шприцами, таблетками, дубинками и табуретками. За нас только сила, умение, выдержка и напор, в особых случаях понос и отрыжка.

Ловким ударом Наполеон Бонапарт отправляет утку… простите мяч по левому краю поля, точно вдоль кроватей. Наперерез Бонапарту бросается защитник противника и, в нарушение всех правил, связывает ему руки за спиной рукавами смирительной рубашки. Не-е-е-т, это не спортивное поведение.

Несмотря на жесткий прессинг санитаров, мяч, в смысле утка, снова в ру… точнее в ногах наших нападающих. Вильгельм Великий прыгает вперед и в падении подставляет под утку голову, изменяя траекторию ее движения и направляя мяч прямо в ворота противника. Но это ошибка, досадная ошибка!

Голова – слабое место Вильгельма. Куда бы он ее не прикладывал, результат получается, мягко говоря, непредсказуемый. Утка не только изменяет направление, но и переворачивается, выливая свое содержимое на вратаря противника, стоящего в дверях палаты с распростертыми руками.

Рев на трибунах, аплодисменты, свист, улюлюканье – вот неполный арсенал шумовой поддержки нашего буйно-помешанного тренера, хотя и привязанного к кровати, но с большим интересом следящего за игрой.

Еще один игрок нашей команды выбывает из игры, спеленатый как ребенок громилами-санитарами. Но на этом игра отнюдь не окончена.

Александр Македонский, вскочив на Лошадь Пржевальского, который за обедом специально съел добавочную порцию макарон, устремляется в атаку. Смело перехватывает инициативу и матрас, брошенный в его сторону. В игру вступает второй, третий мяч, четверты-ы-ы-ы-й! Вот это мастер, вот это стратег!

Противник мечется, не в силах предугадать направление полета очередного мяча, с трудом уворачивается от душистого дождя, орошающего все и вся. В это время Чингисхан Ужасный с типично восточной хитростью корчит рожи санитарам, отвлекая их внимание от нашего смелого нападающего.

Ворота свободны, удар, еще удар и мяч в воротах. Он стремительно пересекает планку двери и летит, кувыркаясь, по белоснежному коридору навстречу…

Простите, уважаемые слушатели, но навстречу идет главврач со свитой самых отъявленных мордоворотов. Мы срочно завершаем наш репортаж и приглашаем всех желающих в карцер третьего отделения для обсуждения результатов беспрецедентного спортивного состязания.

Люди в черном

Петров, мурлыкая под нос веселую песенку, довольный жизнью и собой возвращался с обеденного перерыва. Строго говоря, обеденный перерыв закончился минут десять тому назад, и Петров возвращался не из столовой, а из магазина, но кто в наше время обращает внимание на подобные мелочи. Он уже собрался было шагнуть за поворот коридора, как заметил мужчину в строгом черном костюме, стоящего в углу с блокнотиком и ручкой в руках. Мужчина посмотрел на Петрова, приветливо улыбнулся и сделал какую-то пометку в блокнотике.

– Странный мужик! – мелькнула мысль в голове Петрова. – Чего это он там стоит и что это он там пишет?

Петров хотел махнуть рукой на эту, в общем-то, ерунду, но чувство неловкости, какое-то неудобство в душе заставило его остановиться. Он решительно направился к мужчине, примиряюще улыбнулся, распахнул объятия и добродушно сказал.

– Послушайте, я не так уж и намного опоздал!

Мужчина улыбнулся и что-то черкнул в книжечке. Петров занервничал: «Зачем я сказал, что опоздал? Он же ничего не знал, я сам раскололся, сам себя заложил!»

– Это не то, что вы подумали! Я был на деловой встрече!

Ручка сделала короткий бросок к блокнотику, мужчина снова улыбнулся понимающе и ободряюще, как следователь на допросе. Петров приуныл. Следят, все пишут, взяли на контроль, скоро уволят.

– Извините, – зашептал он, наклонившись поближе к мужчине, – мы можем договориться? Я все понимаю, вам поручили, у нас строгие правила, но я готов компенсировать в размере…. Тысяча рублей вас устроит?

Петров взмок от ужаса, только что он собственными устами предложил ответственному работнику взятку, да его… его же… от трех и… господи, мама, спасите, помогите! Его глаза непроизвольно отслеживали полет ручки и скольжение шарика по бумаге. Он пишет, он все пишет!

– Я искуплю! Я буду год приходить на работу на час раньше, а уходить на час… нет, на два часа позже! Я вас умоляю, только не сообщайте руководству! А?

Его руки тряслись, пот стекал с взмокшего лба на глаза, мешая видеть выражение лица мужчины. Но смотреть особо было не на что, мужчина по-прежнему улыбался и что-то быстро строчил в блокнотике. Петров сглотнул набежавшую слюну, с ненавистью глядя на мужика. Мужик пожевал губы, окинул Петрова оценивающим взглядом, огляделся по сторонам и спрятал блокнотик в карман.

– Купите парочку билетов! – неожиданно скрипучим голосом предложил он.

Ага, подействовало, – в глазах Петрова засветилась надежда, – маскируется гад, не может так вот прямо взять деньги.

– Сколько? – спросил Петров, нащупывая деньги в кармане.

– Триста за пару, партер, центр, третий ряд.

– Да хоть десятый! – Петров улыбался до ушей.

Он протянул деньги мужику, не глядя, смахнул какие-то билеты на какой-то спектакль в какой-то театр. Сунул билеты в карман и снова, ужасно довольный жизнью, замурлыкал под нос песенку, бодро шагая к родному отделу.

Мужик посмотрел ему вслед, достал из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер и негромко доложил:

– Степан Иванович, все билеты распространил! Нет, никто не отказался! Да! Цена устроила, можно завтра продолжить!

Наши люди

Наши люди без ста грамм на ночь спать не ложатся, это для них как снотворное, чтобы лишнего чего не приснилось, ну и для здоровья опять же. Страшно подумать, если дома капель тех успокоительных не окажется или сам себе в том деле откажешь, наступив на горло собственной жажде.

Слесарю-сантехнику Петрову приснился странный сон. Снилось ему, будто бы пришел он по вызову в квартиру №666 устранять засор в унитазе. Дверь открыла роскошная блондинка в тонком шелковом халатике, одетом прямо на роскошное голое тело. Уж в чем-чем, а в этом деле Петров разбирался даже лучше, чем в сантехнике. От таких видов Петров чуть дипломат с инструментом на пороге не оставил, но переборол свою мужскую натуру, задавив ее профессиональной выучкой.

– Кх-м-м! Здрасьте, показывайте вашего белого друга! – пошутил он, подмигнув блондинке.

Хозяйка странно вздрогнула, скосила взгляд в сторону спальни и, широко распахнув глаза, приготовилась сказать какую-то оправдательную фразу. Петров смекнул – шутка пришлась некстати, и быстренько разрулил неловкую ситуацию.

– В смысле унитаз засоренный, кхе-хе!

– Ах, унитаз-з-з-з! – облегченно выдохнула блондинка, странно упирая на букву «з», – Он у меня вовсе даже не белый, а з-з-з-еленый! – она широко улыбнулась, открывая взгляду Петрова все тридцать два фаянсово-белых зуба.

– Да хоть черный, лишь бы стоял! – снова неудачно пошутил Петров, уловив быстрый взгляд хозяйки в сторону спальни.

– А-а-а, может быть, мужчина желает перед началом работы выпить и закусить? – ловко перевела она разговор в другое русло. – У меня уже и накрыто в кухне!

Петров спорить не стал, подумав про себя, что если дело такой оборот взяло, дальше может и вовсе интересно получиться, невзирая на белого и черного друга в спальне. Оно и получилось, очень даже интересно получилось, но совсем не так, как того ожидал Петров.

Стол был накрыт богато. Особо выделялась на нем литровая бутыль какого-то мутновато-белого напитка.

– Похоже на самогонку, – подумал Петров.

Хозяйка налила Петрову полный стакан и выжидательно посмотрела на него – угощайтесь, мол! Петров крякнул для солидности, одним длинным глотком отправил содержимое стакана в глотку – нечто без вкуса и крепости легко упало на дно желудка, не оставив привычного ощущения тепла и ясности.

Петров покрутил стакан в пальцах, зачем-то глянул сквозь него на свет, недоуменно шмыгнул носом и присел за стол закусывать. Он вяло ковырял вилкой котлету с макаронами, размышляя об извращенности вкусов нынешнего поколения – разве же такое пили в их время, как все плохо-то.

– Товарищ, Петров! Вы уже увидели мир в истинных красках? – с тревогой в голосе осведомилась хозяйка.

– Не понял! Вот с этого компота что ли? – Петров от возмущения едва не подавился макаронами.

– Это не компот! – обиделась блондинка, – Это проявитель сознания для сынов отечества! Вам, уважаемый Петров, пора возвращаться на историческую Родину!

– В Израиль что ли? Так я вроде не того, не еврей, чего мне там делать?

– Причем з-з-здесь Из-з-з-з-раиль? Ваша Родина – планета З-з-з-врааль, системы З-з-з-авраона и вы этнический з-з-завраалец, случайно попавший на планету З-з-з-емля после катастрофы прогулочной шлюпки ваших уважаемых родителей. Мы долго вас искали, вы з-з-з-а это время выросли и теперь должны вернуться домой! – отрезала блондинка.

– Вот тока не надо, никому я ничего не должен! – некстати вспомнились двести рублей, которые он одолжил у соседа до получки и до сих пор не отдал. – Я наши люди, а не ваши! Катитесь в свои заврали по завральским дорожкам к завральской матери! – раскипятился он.

– Странно, вы действительно все видите так же, как и прежде?

– Конечно, а чего это я должен по-другому то видеть? Мне чтобы второе зрение разбудить пару пузырей нужно и не этой вашей воды из-под крана! Да что я, по-вашему, увидеть должен?

– Понимаете, Петров, на самом деле я и вы, в том числе, выглядите не совсем так. Может быть, ваш взгляд и находит в моем земном воплощении некоторую привлекательность, – блондинка кокетливо поправила прическу и томно взмахнула длинными ресницами, – но на самом деле мы с вами головоногие мыслящие существа, живем в океане, покрывающем весь З-з-з-врааль, и питаемся водорослями.

Петров выслушал, подумал, вздохнул тяжело и автоматически налил себе полный стакан проявителя. С той же отрешенной задумчивостью выпил его мелкими глотками, потом снова налил и выпил, пока бутылка не опустела досуха. Все это время блондинка с надеждой смотрела на него, нетерпеливо постукивала тапочкой об пол, приговаривая: «Ну же, Петров, проявляйся! Ну, давай, миленький!»

Комната вокруг Петрова стремительно меняла очертания, превращаясь в какой-то аквариум, вместо окошек проявились иллюминаторы, стол превратился в раковину, а макароны в сгусток буро-зеленых водорослей. И только хозяйка оставалась все той же сексапильной блондинкой, жарко обнимающей Петрова и ласково шепчущей ему в ухо: «Петров, давай скорей, на работу опоздаешь!»

– Я, по-твоему, должен ведро выпить этой гадости, чтобы ты для меня головоногой моллюской сделалась? Не буду пить, ты мне и такой нравишься, подь сюды! – решительно рявкнул Петров, одной рукой сметая со стола выпивку и закуску, а другой притягивая к себе жаркое тело инопланетянки. Что-то больно стукнуло Петрова по затылку и он проснулся, свалившись с кровати.

Встревоженная жена трясла его за плечо: «Петров просыпайся, на работу опоздаешь!»

– Уфф! Приснится же такое! Что у нас на завтрак, дорогая? – лучась от счастья, что все увиденное было всего лишь кошмарным сном, весело спросил он супругу.

– З-з-з-апеканка! – ответила супруга.

Петров вздрогнул и похолодел – жена перекрасилась в блондинку и надела свой новый шелковый халатик. Кошмар продолжался…

Сервис

– Алло, вы знаете, у меня отключилось электричество!

– Секундочку, сейчас все исправим.

– Вы что, действительно все сделаете через секундочку? Фантастика!

– Нет, ну что вы. Это такое выражение, в смысле я сейчас пойду и посмотрю, почему у вас выключилось электричество.

– А когда вы включите его?

– Я не могу этого сказать, пока не дойду до щитовой.

– Странно, то вы готовы сделать это за секундочку, то вы вообще не знаете, когда вы это сделаете!

– Можно я все-таки займусь своим делом?

– Ах, значит, вам нет дела, что у меня нет электричества? Вам бы лишь своими делами заняться!

– Это не мое дело, а ваше!

– Значит, по-вашему, это я должна пойти и за секундочку починить себе электричество?

– Нет, это значит, что вам нужно заткнуться и пойти… сами знаете куда, а я пойду в щитовую и отключу всем остальным идиотам электричество, чтобы не умничали.

– Козел!

– Дура!

***

– Алло, вы знаете, у меня появилось электричество!

– Я знаю, потому что именно я его включил! Мне-то вы зачем звоните?

– Я подумала, что, может быть, чем-то вас обидела и решила извиниться.

– Я вас прощаю!

– Спасибо, вы такой милый! А что вы сейчас делаете?

– Я на дежурстве, прекратите мне звонить и будить, тьфу, отрывать от работы!!!

– Грубиян!

– Дура!

***

– Доброе утро!

– Это опять вы?!

– А меня Машей зовут, а что вы делаете сегодня днем? Я пирог испекла… с мясом!

– Хм-м, пирог? С мясом? Я люблю с мясом… пирог! Ничего не делаю, в смысле отоспаться хотел после дежурства.

– Жена, наверное, дома ждет?

– Нет, не ждет, один я живу!

– Тогда чего вам куда-то идти, вы же устали, а тут пирог и отдохнуть на диванчике можете опять же.

– Миша, в смысле зовут меня так. Я даже и не знаю, как-то это все неожиданно. В спецовке я, неумытый, небритый, в гости не собирался, уж извините.

– Миша-а-а! Какое красивое имя! Господи, Миша, да какое это имеет значение? Мужчина, который может починить ЭЛЕКТРИЧЕСТВО, существо божественное в любом своем проявлении! Миша, приходите, пожалуйста, вы же квартиру знаете?

– А то ж!

– Я жду, Миша!

Учитесь мужчины, овладевайте знаниями и тогда пироги с мясом не пройдут мимо вас. И кто-то назовет вас Богом, потому что в наше время мужчина, умеющий скрутить два провода в электрическом щитке, заменить пробку или вколотить гвоздь в стену – существо редкое, занесенное в Красную книгу.

Рукописи не горят

Стук в дверь.

– Войдите! – приветливо рыкнул Редактор, перевернув текстом вниз то, что он только что усердно и увлеченно писал.

– Можно? – робко осведомился Автор, судорожно сжимая под мышкой очередное Творение.

Редактор изобразил на заросшем многодневной щетиной лице некое подобие приветливой улыбки, больше напоминающее оскал голодного тигра.

– Входите, не съем! – он хихикнул, – Сразу, по крайней мере.

Автор еще больше съежился подавленный улыбкой и шуткой Редактора, но храбро придвинулся к столу Редактора.

– Вот! Лирическая драма, поэма в прозе! – он с грохотом бухнул на стол Рукопись.

– Интересно, интересно! – Редактор окинул Рукопись взглядом, не делая попыток ее прочитать.

– Да вы прочитайте, вам понравится! – с уверенностью непризнанного гения убеждал Автор.

– А чего тут читать, милейший? Вчера вы притащили прозу в стихах, сегодня поэму в прозе. Может, попробуете для разнообразия поэзию в стихах и прозу в прозе?

– Это не мой профиль! – снисходительно пояснил Автор. – Мы, молодые писатели, должны экспериментировать, чтобы влить свежую струю в застарелое болото прежних представлений о литературе!

– А вам не нужен профиль, мой дорогой, вам нужен анфас, чтобы тем анфасом, лицом, рылом потыкать в ваши произведения, чтобы вы понюхали их содержимое. У меня складывается впечатление, что вы сами их не читаете!

– Позвольте, позвольте… – попытался возмутиться Автор.

– Не позволю! – отрезал Редактор, – Вот вы пишете: «Он стремительно бросился за раненым оленем, тяжело переступая ногами и таща за собой большую суковатую дубину»

– Я перепишу! – пискнул Автор.

– Не-е-е-е-т, вы не перепишете! – рявкнул Редактор и хватил дубиной по каменной пластине Рукописи, дробя ее в мелкие камушки, перемалывая оленей и скачущих вокруг них охотников.

Автор в ужасе выскочил из пещеры и бодрой рысью пустился наутек. Редактор раздраженно рыкнул, ударил дубиной в стену и, немного успокоившись, вернулся к написанию своей Рукописи. Завтра ему идти к своему Редактору, чтобы в очередной раз попытаться пристроить свое нетленное произведение «Олень – друг человека!»

Команда

– Так, всем молчать! Мы – команда! Работаем четко, слаженно, уверенно, профессионально!

– Ты кто, шумелка? Ты чо тут раскомандовался? Отвали!

– Я мозг этой гнилой железяки, вы без меня – груда металлолома, я тот, кто знает, как сделать вас могучим двигателем! Все, базар закончен, пошел обратный отсчет!

– Бензобак, ты как там? Бензин есть?

– А куды ему деться, плещется немного!

– Бензонасос, включайся в работу! Это что за чмок-чмок-пс-с-с-с? Ты что, гад, налево бензин сливаешь? Мы же тут все рванем по твоей милости! Забудь про ридну матку Украину, тут бензин тырить нельзя, запрещено – на себя работаем! Понял? По звуку слышу – понял.

– Карбюратор!!! Ты чего молчишь? Давай, родной, давай! На тебя вся надежда, считай себя временно генералом! Не-е-е-ет, товарищ генерал, это не смесь, что это за чпых-пых-дрых? Где смесь, где это божественное облако бензина, равномерно перемешанное с воздухом? Ты чего какой-то суррогат гонишь, генеральская морда? Ах, тебе бензонасос всякую гадость прет! Бензонасос, ты чего… Фильтры грязные? Вода в бензобаке? Не-е-е-ет, это не команда, это толпа бомжей с помойки. Всем заткнуться, рухлядь! Сейчас я искру в цилиндр дам, всем пристегнуться! Шучу я, если кто не понял, хе-хе-хе. Искра-а-а-а-а!!!

– Не понял, где искра? Я ведь не требую от вас, мадам бобина, искры божьей, мне достаточно обычной электрической. Что значит – в баллон ушла? К какой матери? Нет, это мы, мадам, сейчас туда пойдете, если искры не будет! Кстати, провода, вас это тоже касается, нечего тут висеть, как сопли на елке, словно вы тут не при чем!

– Та-а-а-ак, пошла искра, пошла родимая!!! Ну, кто опять не хочет работать? Свечи, вы в самом деле хотите на свалку? Я ведь вас отправлю, я ведь вас пошлю! Что значит – мы мокрые работать не можем? Быстро высохли! А через не могу?

– Даю-у-у-у-у-у искру! Бдых-бдых-брымс-грдмрм-рым-рым-рым! Завелись, ура! Ну что бы вы без меня делали? Продолжаем в том же духе, а я пока посплю, мне тут делать нечего! Мавр сделал дело, мавр-р-р-бых-чпок-псссссссс-ба-бах! Бензонасос!!! Ты всех слил, урод! Теперь вся надежда на то, что водила не пропил огнетушитель!

Жертва приличий

Проходная учреждения. На входе неприступной стеной сидит толстая баба вахтер. Перед ней мнется типичный интеллигент в шляпе, с портфелем.

– Извините, я…

– Чо?

– Мне бы пройти в…

– Ась?

– Вот у вас тут написано «Отдел…»

– Мужик, ты читать умеешь?

– Конечно! Вот у вас написано…

– Ты видишь, написано «О-о-бе-е-е-д»?

– А как же… мне же надо…

– Надо – за углом налево, ха-ха! Иди, погуляй, обед закончится, приходи!

– Извините, а когда он закончится?

– Скоро!

…через полчаса.

– Извините, у вас обед закончился?

– У меня? Да!

– Простите, я могу тогда пройти в отдел…?

– Нет!

– Ну, почему?! Обед же у вас закончился!!!

– У меня закончился, а у них только начался!

Сон

– Лелик, привет! Ага! Я тебя тоже целую, только я не об этом.

– Представляешь, мне сегодня ночью мужик приснился в цветных трусах. Замуж мне надо? Это я знаю, только я не об этом. Прикинь, он мне говорит… Какой Лешка? Не-е-е, не Лешка, а тот мужик в трусах, который приснился – запишите, говорит, девушка, мой телефон!

– А что я? Я ничего, записала! Да не во сне, у меня на такой случай под подушкой карандаш и блокнот спрятаны, как у Чайковского. Что значит, у какого Чайковского? Ты чо дура, что ли? Ты официанта из «Лютика» кудрявого такого помнишь? Ага… ага… ага… Ну, у него всегда при себе блокнотик с карандашом, он его даже в постель с собой тащит. Откуда знаю? От верблюда, сейчас не о том речь.

– Слушай, Лелик, а ты как думаешь – у него с этим делом все в порядке? Ну, понимаешь, трусы у него не просто цветные были, а розовые и… с кружавчиками. Во-во, я тоже задумалась.

– Не, я не тогда задумалась, а уже после того как мы с ним того… Что значит, когда успела? Ты чо дура что ли? Я ему позвонила только!

– Номер набрала, и так в трубку говорю: «Алло!» Не, не так, а с придыханием, томно, прямо как Марлен Брандо: «Ал-л-е-е!»

– Какая Марлен Брандо? Ну, ты чо дура что ли? Таньку Шилохвостову из параллельного класса помнишь? Которая из себя натуральную блондинку корчила. Можешь ее поздравить, довыпендривалась – теперь она в любом цвете блондинка натуральная. Ну, ты меня понимаешь!

– Ну да ладно, не о ней речь. Я ему говорю: «Алле! Можно Павлика к телефону?» А мне из трубки отвечают: «Это, который в розовых трусах?» Я прямо обалдела: «Ага, – говорю, – с кружевами!»

– Почему всхлипываю? Потому что он мне и говорит: «Ты чего за моду взяла каждую ночь в мои сны приходить, и всякие вопросы дурацкие задавать? Я от тебя в холодном поту просыпаюсь! Я ведь для тебя специально эти трусы розовые надел, думал отвяжешься! А ты опять за свое?»

– Нет, ну ты представляешь? И не говори, все мужики сволочи! Так что я его вычеркиваю, хоть у него и номер счастливый 69. Почему счастливый? А его как угодно переверни, у него все нормально стоит. Нет, ну ты чо дура, что ли? Я про цифры говорю.

– В общем, Лелик, пока, некогда мне. Тут до конца списка еще пятнадцать телефончиков записано, нужно звякнуть, вдруг, кто клюнет. А если не клюнет, спрашиваешь? Нет, Лелик, ты точно дура! Чо делать, чо делать? Спать ложиться, чтобы к утру еще сотню телефончиков записать!

Редактор

Кабинет главного редактора. Перед столом, устроившись на краешке стула, очередной автор расписывает достоинства своего бессмертного творения. Редактор, мученически сложив на груди руки крестом и уперев взгляд в потолок, терпеливо слушает его монолог.

– А он… И тут она… А им, раз и как косой по… Он заходит, а в комнате труп и по телевизору «Спокойной ночи, малыши!» Представляете, какой пикантный момент – труп и передача?!

– Все? – поинтересовался редактор, обнаружив, что уже десять секунд не слышит назойливого жужжания автора.

– Все! Принимаете?

– Нет!

– Но почему?! Вам же все понравилось! Вы же головой кивали, улыбались, говорили «Да-да!»

– Может быть и понравилось, может быть. Сюжет несомненно… труп и передача… и когда она говорит… Но, понимаете, дорогуша, сюжет еще нужно воплотить. А вот с воплощением у вас как раз и проблемка, большая проблема, проблемища, я бы так сказал.

– Вам еще нужно поработать, золотой вы наш человечище, ваш талант нуждается в огранке. Попробуйте мелкие формы, заточите, так сказать перо, попробуйте убрать грабли из сюжета, на которые непрерывно наступает взгляд и слух вашего читателя. И я вас уверяю, роман заиграет новыми красками, засияет, ослепит.

– Ну, вот вы сами послушайте, что вы пишете: «Он почесал своей немытой рукой свой, покрытый крупными оспинами нос, мечтая, чтобы вместо носа внезапно оказалось нежное плечико графини К.» Голубчик, вы где-нибудь видели мужчину с женским плечиком вместо носа? Нет? И я не видел, а вот ваш читатель это только что увидел.

– Я уважаю ваш талант, и не позволю ему умереть от мелких ошибок написания. Идите и трудитесь!

С трудом дождавшись, когда за погрустневшим автором закроется дверь кабинета, редактор позволил себе расслабиться. По его лицу растеклась благостная улыбка. Затем он встрепенулся, воровато огляделся по сторонам и достал из нижнего ящика стола объемную рукопись. Приготовил большой конверт и на чистом листе написал: «Уважаемый редактор!…»

Главный в душе был писателем, свое единственное и бесценное творение он уже несколько лет безуспешно пытался пристроить в различные издательства, маскируясь творческим псевдонимом.

Не дай бог, если эти авторы, которых он гонит взашей, повторяя им те фразы, которыми травят его самого, узнают о его увлечении. Разве эти тупые бесталанные писаки в состоянии понять его творческую душу? Разве они могут по-настоящему страдать?

Ответственное решение

– Я должен принять решение! Больше некому, я вам это ответственно заявляю!

– А кто еще? Может быть она? Да что она может? Только и делает, что непрерывно болтает по телефону и читает эти дурацкие книжки про любовь с привидениями. Не-е-ет, кто угодно, только не она! Ей чтобы принять решение, какие туфли надеть, нужно получить советы от десяти родственников и сорока подруг и все равно она наденет другие. Потому что к тому времени, когда она решит надеть босоножки, пойдет дождь.

– Ее мама? Вы не знаете ее мамы – точная копия своей дочки! Точнее было бы сказать наоборот, но что это меняет?

– Папа? Этот посоветует! Что бы вы у него не спросили, он все сведет к футболу. Помню, она у отца спросила, какая помада ей больше к лицу, так он ей посоветовал поярче, потому что если в такой раскраске на вратаря выйти, то он очумеет и из ворот сбежит.

– Чувствуешь себя таким одиноким посреди толпы родственников. Народу много, а спросить некого. Решение необходимо принять срочно, если я не раскину мозгами, не прикину последствия и не подумаю, как нам быть после этого, все может пойти наперекосяк. Речь идет о часах, минутах, секундах!

– Господи, как я устал! Думай, думай, думай!

– Если я заранее предупрежу всех о своем решении, они начнут суетиться, бегать и пить валерьянку. Мне это надо?

– С другой стороны, если все случится само собой, как гром с ясного неба, сюрпризом, то они будут вести себя точно также, только к этому добавится крики и взаимные упреки: «Я же вам говорил (а)!!!»

– Просто неразрешимая дилемма! Я, как Буриданов осел, должен выбрать из двух неприятностей самую неприятную. Хотя Александр Македонский лихо справился с похожей проблемой, взмахнул мечом и нет проблемы!

– Значит, решено – предупреждаю и, пока не началась паника, начинаю действовать! Толкаюсь руками и ногами и вперед к свободе, навстречу воздуху и солнышку! Сегодня мой день – день моего рождения! А-а-а-а-а!

Сказка о Буратине и пяти сольдо

Жил был дед – отец всех расейских бед. Стал он стар и захотелось ему не девочек, не дочку, не малиновый пинжак и не во всю грудь золотую цепочку. Сделаю-ка я себе сыночка, да не из чиновников любимых и не из молодцев чернявых да кудрявых, а сделаю я его из полена натурального, понимаешь. Что-бы не было у него ни кола ни двора ни высокого дядьки, ни гром-бабы в правительстве. Дам ему пять сольдо, а чтобы не скучно было пусть со страной в игрушки поиграется.

Прознали про то Лиса Алиса и Кот Базилио.

– Жалко, – говорит Базилио, – у меня стакана с соком нет под рукой, а то бы я ему в рожу выплеснул за такое, понимаешь ли, отношение к скелетообразующему, понимаешь, народу.

А лиса Алиса ему в ответ:

– Ты через себя не переступал, мал еще старшим указывать. Мы на каждое его полено по десять своих выстругаем, мастеровит расейский мужик, и ряды партии пополним.

Пока Алиса с Базилио спор вели да по мордам друг друга лупили из-за угла нашего дома скок-поскок, да не молодой дроздок, а сам дядька Черномор с сорока раз…, ой нет богатырями. И все при галстуках, при белых рубашках. Ручка Паркер с золотым пером в руках и фига за пазухой. Кого тут, – кричат, – поддерживать надо? У нас опыт есть и люди при деле. А им в ответ: «Никого, понимаешь, поддерживать не надо! Я еще сам хожу, а много кричать будете, так ведь и ковшиком по лбу схлопочете, если я ключик не потерял.»

Сел, значит, дед и взял ножик в руки. Смотрит на ножик и думает:

– Чего это я с утра с ножиком и без вилки, как же я есть-то буду? А, – вспоминает он, – мне же Буратину выстругать надо.

Взялся за полено, только ножиком взмахнул, а тут вся шальная братия как заорет: «Отец родной, что же ты сам то выстругиваешь, нешто у тебе министров нетути. Да мы тебе такого Буратину изладим, любо дорого посмотреть будет. Шварцнегер с Ван Даммом на одной веревке от зависти удавятся.»

– Не-е-ет, – сказал дед и ножиком помахал, – вам дай в руки ножик, так вы не Буратину, а полрассеи перережете, перекроите. Все делить будете, кому какой кусок достанется. Одним Москву подавай, другим Красноярск приглянулся. Вам бандитам и в кулички то играть и то проверять придется, понимаешь, опять телефон доверия ставить и народ спрашивать, а в какие же именно они кулички играют и с кем и на чьи деньги?

Взмахнул дед ножиком и пошел щепки колупать да стружку отстругивать. Долго ли коротко ли, но выстругал дед Буратину. Для носа, правда, полена не хватило, ну на то она и сказка, чтобы не все как в жизни получалось. Поставил дед Буратину на пол. Оглядел его со всех сторон и аж от умиления слезу пустил и рюмочку за здравие пропустил.

– Ну, – говорит, – сынок мой ненаглядный, скажи чего-нибудь!

А Буратино, как стоял бревном, так и молчит поленом.

– Тьфу ты, пропасть, дурак старый, – грязно выругался дед, – я ж ему рот-то забыл выре-зать. Вот ведь про что думал, то и сделал. А думал то, как бы нашим депутатам рты позаклеивать, что бы они глупости не болтали, а больше руками чего нибудь делали. Вот так и сделал безротого. Извини сынок, сейчас мы эту ошибочку, понимаешь, исправим, а виновные понесут заслуженное наказание. Эй, кто там в горнице есть, найти мне виноватого и наказать достойно, чтоб другим неповадно было.

Только дед последнюю стружечку со рта Буратининого снял, как тот сразу и заговорил человеческим голосом: «Мы страну-рассею и вспашем и засеем, пей гуляй народ…». Только дед его по деревянным мордам сразу хлобысь тапком и тот замолчал сразу, застеснялся весь: «Это мы батюшка случайно, от полноты чувств, а так мы люди смирные»

– Ладно, – говорит ему дед, – ты тут осматривайся пока, приглядывайся, с народом знакомься, а я отойду по большой рассеской нужде, понимаешь, в свой белый дом. Сказал так и сгинул.

Буратина в окошко выглянул, на народ посмотрел потом на себя, потом снова в окошко: «Экая незадача, они-то все при пинжаках, да при очках. А меня батька, одеть да обуть забыл.» Прикрыл Буратино лысинку рукой, а про другое дед и вовсе не вспомнил, и в горницу выходит: «Эта, значит, я обещать ничего не буду, но пинжак и очки мне чтоб нашли и предоставили, а то батьке скажу».

Не успел он еще рот закрыть, а уж вокруг метель-пурга замела, на разные голоса запела: «Здесь подшить, здесь подгладить… взгляд потверже, голосок порешительнее… имидж решает все, но на все денег не хватит… ваше высочество, не возьмете ли к себе в правительство, мы ведь тоже из того же бревна вы-струганы…».

Затихла пурга-метель, сгинули голоса льстивые и остался Буратина сам с собой да с зеркалом. Глянул он в зеркало и аж от избытка чувств чуть снова не запел, но сдержал себя и эдак солидно, на разные голоса и по-разному глядя пробормотал для пробы: «Время сейчас тяжелое, никого винить не буду (сам такой), обещать много не хочу (пока сам ничего не знаю), но страну из разрухи подымать на колени пора».

Послушал себя в эхе раскатистом, понравилось. Видит яблочко висит. Дай-ка, – думает, – съем его. Только руку протянул, а яблоко зубы оскалило и собачьим голосом гавкнуло.

– Не тобой сажено не тобой и съедено будет, мал еще и не знает тебя никто, полено ты необразованное. Небось, в интегралах с декадентами путаешься, а туда же – страной править. Ты хоть знаешь, кто я такой? – кричит яблоко, а глаза у него внимательные такие, хитрые. Про себя думает: «Щас он расслабнет от страху-испугу, я его его и тяпну за что ближе попадется».

Только тут дверь распахивается и дед, поборовший большую расейскую нужду, в кабинет вваливается и криком кричит: «Щас мы эту фрухту заморскую за Белое море отправим. Пускай она там в тундре народ порадует, а то вишь ты как расперло то ее на жирной московской землице-то.»

Яблоко испугалось и сгинуло с грохотом – во Фракцию видать свою покатилось.

– Не боись, сынку, мы это болото, понимаешь, до донышка выхлебаем и гулять пешком, то бишь на расейских ахтомобилях, пустим. А то завели моду, расейский политик, а на иноземном корыте катится, ну это мы им быстро обломим. Ладно, что мы все о политике, да о политике, поехали ко мне на дачу. Я тебя со своей кошкой познакомлю. Ну, полезай в мою Вольву и отдыхай, да и мне поспать не мешает. Эй там в горнице, скажите, чтоб мне спать не мешали и щоб на пушки и пулеметы глушители надели. Хе-хе, шучу вот, а они и впрямь ведь так и сделают. Вот страна – шуток не понимают.

А страна не спит, а сны видит. Или думает мерещится ей все это. Неужто и в самом деле хотят нам новую сказку рассказать. Или страну Рассею в страну Дураков переделать. Каждый Кулик свое болото хвалит, так ведь не в болоте мы живем а в… сами знаете в чем.

Неужто на пять сольдо, что остались в казне от разворованного прежним правительством богатства расейского, хотят всю страну накормить. А платьями от куклы Барби страну одеть. Или может надо проще, подеревяннее на жизнь смотреть и тогда каждому по пять сольдо и страной порулить дадут. А может теперь новая политика – коли в казне пусто, так и украсть нечего.

Не спит страна – сны смотрит. Будто бы шагают по рассейским хлябям стройные шеренги нововыструганных Буратин. И глаза у всех честные и слова у всех правдивые. И речи у всех гладкие. И хорошо им самим с собой. И ничего им не надо – деревянные они от пяток до кончика носа.

Не спи страна, не смотри сны. Ничего в них хорошего нет. Правда весна идет и травка зеленеет, может и проживем на подножном корму до следующей сказки…

Одна хорошо, а две лучше!

– Милый, наконец-то мы вместе! Я целый месяц ждала этой встречи, я так счастлива! Ну, возьми же меня, возьми! Я такая доступная в твоих руках, сделай со мной все, что захочется, ну же, ну…

– Э-э-э-х!

– Ты грустишь? Ты не рад нашей встрече?

– Ну что ты, милая, я очень рад! Я несказанно рад, я тоже с нетерпением ждал нашей встречи! Только … – он замолчал, окунувшись в грустные мысли.

– Что-то случилось? Ты заболел? Ах…! Ты меня разлюбил?! Нет, только не это!

– Ну что ты, дорогая, я никогда тебя не разлюблю. Как тебе такое могло прийти в голову? – искренне возмутился он, на мгновение вынырнул из тусклого болота грустных мыслей. – Я только о тебе и думал, каждый день, каждый час нашей разлуки. Я засыпал и просыпался с мыслями о тебе. Я думал, представлял, что буду с тобой делать, когда ты наконец-то окажешься в моих руках. Я мечтал, мечтал и вот…

– Ну что и вот? – занервничала она. – Почему ты не можешь просто по-человечески объяснить, почему у тебя нет прежней радости от нашей встречи?

– Ну, понимаешь … – запинаясь, пробормотал он.

– Стой! Не говори! Я все поняла! Я чувствовала, что эти долгие разлуки до добра не доведут! У тебя завелась другая и я для тебя теперь мелочь, дешевка, на которую не стоит тратить ни времени, ни сил, ни даже улыбки, черт побери! Отвечай немедленно – это так?!

– Н-н-нет! – после почти незаметной паузы выдавил он, – Т-т-ты, по-прежнему единственная и бесценная! – закончил он более уверенно.

– Тогда в чем дело? Может мой цвет тебе не нравится, может теперь тебе по вкусу зеленоволосые и наглые?

– Да нет вроде, не замечал за собой таких привычек. Да что ты завелась, право дело? Мне и погрустить нельзя что ли? – обиделся он.

– Почему же нельзя, грусти на здоровье! И вообще … – обиделась она в ответ, вложив в это «и вообще» весь сарказм, какой смогла в себе найти. – Только странно, что ты грустишь именно сегодня, в день нашей встречи. Смотришь на меня и грустишь! – она обиженно надула губки.

– Вовсе нет, – произнес он не очень уверенно. – Я просто так грущу, погода навеяла!

– Ага, погода! Так я и поверила! Солнце светит, травка зеленеет, а ты грустишь! Придумай что-нибудь поумнее! – фыркнула она.

– Именно что солнышко! Именно что травка! – раздраженно огрызнулся он. – Ты у меня такая маленькая, такая скромная, что я с тобой не могу тем самым солнышком и травкой насладиться. Нам с тобой только телевизор смотреть, да у окошка грустить.

– Ах, так?! – она задохнулась от возмущения, – Раньше я тебе нравилась и такой! Я помню, как ты радовался нашей первой встрече! – ее носик подозрительно шмыгнул.

– Так, когда это было? – хмыкнул он. – Ты еще строительство пирамид вспомни!

Она промолчала в ответ, обидевшись, похоже, всерьез. Он еще раз посмотрел на нее оценивающим взглядом, что-то прикинул в голове, вздохнул, взял в руки и… положил в кошелек.

Да-а-а, с такой зарплатой можно только мечтать о светлом будущем, – подумал он грустно. А, кстати, что она там говорила про еще одну зарплату? Стоит подумать, мысль то дельная? Два года назад это была Зарплата с большой буквы, но сегодня ее едва хватало на самое скромное существование!

Все! Амба! Решено! Одна зарплата хорошо, а две лучше!

Лелик

– Лелик, ну к чему эти глупые упреки? Зачем всякий раз начинать с самого начала? Мы же цифи… цева… ци-ви-л-л-изованные люди, во! Что значит, я к ним не отношусь? Странно. Ну, Лелик, с кем не бывает? С тобой не бывает? Мне вспомнить? Что ты, дорогая, я себя-то вспомнить не могу, а тебя и тем более. Что я телепат, что ли?

– Лелик, ну к чему играть спектакль от вешалки? Мы же умные люди! Вот сейчас ты стукнешь скалкой мне по башке, я фиг-г-г-урально выражаюсь, не нужно этих угрожающих движений! Потом я усну, как пришибленный, а утром ты будешь охать и спрашивать, где это я так вчера напился, что еще и подрался. Мы оба будем знать, откуда шишка на моей голове, но эту сцену принято играть именно так. Потом ты скажешь, что не можешь так больше жить и уйдешь к маме, а я достану из кармана деньги и…

– Лелик, ну давай начнем с приятного! Вот в кармане двести рублей, возьми их все и ни в чем себе не отказывай, дорогая, ты же знаешь, как я тебя люблю! Но…! Тебе не кажется, что нам нужно экономить и прекратить эту безумную трату средств? Ведь эти двести рублей мы должны растянуть до следующей получки! Если ты не купишь на все эти деньги дорогого французского белья и духов, мы можем здорово си-и-ик…. сак… с-с-сук… са-ка-но-мить, блин!

– Лелик, ну что значит, где получка? Я, как честный муж, только что отдал тебе ее всю до последней копеечки! Что значит, где остальные? Остальные остались там, в кафе, они сказали, что им еще рано домой – детское время, в смысле дети им сказали раньше двенадцати не возвращаться. А я пошел домой, к тебе, я же знаю, что ты меня ждешь! Ах, ты про деньги! Честное слово, не помню! Помню, что получил, потом туман, туман, ту-у-у-ман и вдруг, бац, ты на пороге со скалкой в руках. Может это НЛО, а, Лелик? Может, меня забирали для опытов в эту, в тарелку?

– Лелик, ты не плачь, я чувствую себя хорошо, я им ничего не сказал, я не выдал им никаких государственных секретов, ты можешь спать спокойно, дорогая! Что значит пьяный? Я, может, специально принял сто грамм, чтобы не расколоться на допросе у этих… ну у тех… у зеленых человечков!

– Лелик, что значит допился? Какая еще белая горячка, я тебя умоляю! Я им говорил, что со мной нельзя, что жена не поймет, а они привязались – хотим посмотреть, как живут земляне у себя в доме! Так что ты это… скалку убери, гости в доме все-таки. Вон они уже по дому скачут, черти зеленые.

– Ты спрашиваешь, Лелик, как я докатился до жизни такой? Отвечаю! Ты же знаешь, Лелик, у меня память, во! На такси докатился, желтое такое и водитель грузин. Сидим мы с Таней на заднем сидении, а он всю дорогу шутки юмора откалывает, помереть можно!

– Лелик, ну с какой Таней? Ты ослышалась, дорогая! Я сказал «сидим в ста-а-а-не», в стане врага сидим, понимаешь? Чуть не умерли, потому что грузин оказался не грузин, а этот… зеленый человечек. Пристал с бутылкой к горлу… пытал гад… пей, говорит, а то опыты ставить будем! Представляешь, Лелик, они меня пытали, но я ни-ни, пока все не выпили ни-ни! А потом сказал, я им, Лелик, сказал, что люблю тебя, дорогая и поэтому не могу предать свою планету! Ты скалку то положи, дай я тебя поцелую, Лелик! А-а-а, Лелик, почему ты такая холодная и небритая, ты что… умерла?! Нет?! Что значит, с зеркалом разговариваю, а ты где же тогда, Лелик?

– Вот же, блин, человек зубы вечером почистить пошел, а ему такие ужасы мерещаться! Пора завязывать с этим… о чем это я? Ну-ка брысь со щетки зубной, чертяка зеленый, видишь человек гыг… гаг… ги-ги-ен-н-ой занимается!

Важные дела

Самое сложное в любом важном деле – начать его делать. Достаточно понять, что у вас есть важное дело, как находится масса других дел, мелких, не очень нужных, которыми мы готовы заниматься, лишь бы не делать важного дела. При этом где-то в глубине души мы совершенно отчетливо понимаем бессмысленность мелочной суеты, но, тем не менее, продолжаем делать именно так.

Проводя много времени в размышлениях о важном деле, мы обыгрываем различные ситуации, в которых важное дело решается тем или иным способом. Мы придумываем возможные проблемы и устраняем их, умозрительно находя отличные решения. Плохо лишь то, что при этом мы так и не делаем важного дела.

Важное дело остается с нами, как заноза в заднице, как чирей на носу, как… в общем оно нас непрерывно беспокоит и мешает жить. Мы понимаем, что дело нужно сделать, потому что это важное дело и от его разрешения зависит что-то очень важное в нашей жизни. Но мы не делаем важного дела, продолжая искать удобные причины, чтобы отложить его на потом.

Будет время, придет час, сейчас нет сил, сегодня у меня много других дел, завтра я обещал… Узнаете? Нет ничего нового в наших отмазках, мы такие же люди, как и все прочие, нам точно также не хочется принимать важных решений и делать важные дела!

Почему?

Что произойдет, если мы решим важную проблему, сделаем важное дело, ответим на важный вопрос? Нам станет лучше! А вот и нет, тут нужно точно знать, что именно нам нужно сделать. Иной важный вопрос способен повергнуть нас в пучины адских мучений. Сделав важное дело, мы можем ненароком открыть дорогу неожиданным несчастьям. Приняв важное решение, мы можем пойти неверным путем и загубить собственную жизнь или судьбу другого человека.

Именно по этой причине такие дела, вопросы и решения принято называть важными – от их решения слишком многое зависит.

С другой стороны нельзя всю жизнь откладывать на потом решение важных дел. Или можно? Жизнь коротка, что такое 50—80 лет в сравнении с Вечностью? Много ли значит наш ма-а-а-а-ленький важный вопрос в отношении Вселенной? Ничто, пустота и бессмысленность. Проблема муравья в понимании человека разумного. Стоит ли вообще задумываться над важными вопросами, что это нам дает, зачем нам это нужно?

Стоит! Нужно! Жизненно необходимо!

Не решая важные дела, мы перекладываем на плечи других собственные проблемы, мы заставляем других взваливать на себя непосильный труд, мы хладнокровно и отстраненно наблюдаем, как другие страдают, не в силах решить наш важный вопрос. Мы пытаемся им помогать, подсказываем, сочувствуем, ищем других добровольных помощников, отчетливо понимая, что именно этот вопрос по силам решить только нам.

Сколько нужно разочарований, опустевших глаз, бессильно опущенных плеч, чтобы мы осознали необходимость собственного участия в решении важного вопроса, чтобы мы сами принялись делать важное дело?

Порой это время не приходит совсем. Мы взваливаем на собственные плечи неудачи тех, других, которые за нас решали наши вопросы и падаем раньше, чем делаем первый шаг – мы понимаем, что человеку не под силу решить проблему такого порядка. Точнее, мы принимаем такое решение – я не смогу решить эту проблему, потому что ее не смогли решить другие.

Где-то в глубине души мы понимаем, насколько подло ведем себя в этот момент, насколько гадко выглядит наше решение, насколько низко мы пали в собственной трусости. Мы понимаем это и…

Ничего не делаем.

Или встряхиваемся, сбрасывая чешую и мох с омертвевшего тела, гордо вскидываем голову и делаем первый шаг. Мы не знаем, как именно будет решена важная проблема, мы не знаем, решим ли мы эту важную проблему, но мы полны понимания, что именно мы должны сделать это важное дело. Понимание придает нам силы, понимание своей роли окрыляет нас, осознание первого шага на пути решения важного вопроса наполняет нас волей и верой в победу.

Шаг за шагом мы двигаемся вперед. Тают силы, вера истончается, надежды выглядят зыбко, но, стиснув зубы, мы идем в заданном направлении. Нам важно сделать это, мы в ответе за решение этого вопроса, это наше дело и мы не можем доверить его кому бы то ни было. Мы обязательно сделаем это. Сделаем или сдохнем. Одно из двух. Потому что третьего не дано!

«Ветер северный умеренный до южного…»

Ветер северный умеренный до южного.

Сердце мыслями о прошлом растревожено.

Непогода бьется в дверь мою непрошено.

Дверь открою: «Заходи уж по-хорошему!»

Посидим, поговорим, повспоминаем.

Ветер струны, как листву перебирает.

То заплачет, то застонет, засмеется.

То замолкнет и в самом себе замкнется.

И тогда тугим комочком грусти

К горлу память осторожно подступает.

Перехватит вдох и не отпустит,

Заморозит льдом и не растает…